Роушин Мини

Два дня в апреле

© Красневская З., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

* * *

Книга посвящается всем хорошим людям, которые способны творить добро в любых обстоятельствах, всегда и везде.

Финн опускает защитные роллеты и слышит, как за спиной кто-то восхищенно присвистывает.

— Кончай свистеть, — говорит он, не поворачиваясь, и, слегка согнувшись, вставляет ключ в замочную скважину.

Но за спиной снова слышится свист. На сей раз более протяжный и эмоциональный.

Финн встряхивает головой и широко улыбается.

— Да хватит тебе прикалываться!

Выпрямляется и смотрит влево. Син Дейли маячит в дверях своей мясной лавки, скрестив руки на груди.

— Как раз для тебя вещица! Самое то! — восклицает он, окидывая взглядом новенький велосипед: рама — сиреневато-голубая, с красным отливом.

— Купил вот в подарок ко дню рождения Уны. — Финн перекидывает ногу, устраиваясь в седле. — Самый быстрый и удобный способ доставить подарок имениннице.

— Сколько же ей?

— Сегодня исполняется шестнадцать.

— Ничего себе! — снова восклицает Син удивленным голосом и тоже энергично трясет головой. — Давненько я не видел твою дочурку в наших краях.

— Это точно! — соглашается с ним Финн. — Она здесь больше не появляется.

Сказать по правде, лично ему очень не хватает этих ежедневных визитов дочери в магазинчик. Придёт и тихо-тихо так поскребётся в заднюю дверь. Дескать, папа, я пришла. Обычно Уна приходила к нему каждый день после обеда. Он открывал ей дверь, а она тем временем парковала свой велосипед у стены рядом с его велосипедом, после чего шла прямиком в торговый зал и со всего размаха швыряла на пол свой школьный ранец — и этого ему тоже не хватает сейчас! Потом наваливалась на прилавок и принималась во всех подробностях рассказывать ему, как прошёл день в школе. От нее всегда так приятно пахло яблочным шампунем, было в этом что-то детское и милое. А ведь получается, из яблочного шампуня она тоже уже выросла.

Финн с ностальгией вспоминает, как они вместе возвращались после закрытия магазина домой, каждый на своём велосипеде. Но прежде Уна успевала сделать домашнее задание, устроившись в маленькой подсобке и терпеливо ожидая, пока он наведет порядок в торговом зале после закрытия, посчитает выручку и упрячет её в сейф. Увы! Все эти милые мелочи в прошлом. В последнее время дочь предпочитает проводить время после школы в компании одноклассников. Все вместе шумной ватагой они шатаются по городу. Это ведь интереснее, чем коротать время в обществе старикана-отца. Всё правильно! Так и должно быть. И, однако, ему не хватает здесь Уны, и он скучает по тем временам, когда она регулярно навещала его.

— Вишь ты, как время летит, — задумчиво роняет Син. — Не успеешь оглянуться, и ухажёры в дом зачастят.

— Да уж! Впереди у нас сплошное веселье! — Финн отталкивается ногой от тротуара и делает прощальный взмах рукой. — Будь здоров! Увидимся завтра!

Не увидятся! Он вообще никогда больше не увидит Сина.

Солнечный день, лёгкий морозец. То, что надо! Такая погода ему всегда по душе. В этом он полная противоположность Дафнии, которая обожает тепло. Стоит только выглянуть солнышку, и она тотчас же начинает паковать корзинку для пикника и тащит его на природу. А на него жара действует угнетающе, высасывает все внутренние силы, лишает энергии, руки-ноги делаются вялыми, а тело покрывается липким потом. Вот сегодняшняя погода — именно то, что ему так нравится: достаточно холодно, вон даже пар валит изо рта, но при этом ясно и солнечно. Отличный день для велосипедной прогулки.

Финн легко скользит по дороге, умело лавируя между потоками транспорта, заполнившего до отказа проезжую часть. Ничего не поделаешь! Час пик! Да и велосипед явно мал ему. Но пока он лихо справляется со всеми препятствиями на своём пути: случайный пешеход, выскочивший на дорогу, бесхозный зонтик с торчащими наружу спицами, вот кто-то рассыпал прямо на дороге жареный картофель, а бумажный пакет выбросил в сточную канаву.

Финн минует ряд припаркованных машин, инстинктивно фиксируя боковым зрением, есть ли там люди, чтобы — не дай бог! — не наскочить ненароком на неожиданно открывшуюся дверцу. И почему-то сразу же вспомнил, что именно при подобных обстоятельствах и произошла его первая встреча с Дафнией. Он до сих пор помнит выражение испуга на её лице, словно это не он упал, а она должна была вот-вот выпасть из кабинки своей машины.

Интересно, будет ли ему прощение после утренней ссоры? Скорее всего — да. Дафния ведь не из тех женщин, которые могут надуться, а потом не разговаривать неделями. Хотя… хотя она так и не перезвонила ему в течение дня. А ведь наверняка прочитала его эсэмэску, и потом он звонил ей. Тоже ведь увидела по дисплею, что звонок от него. Наверное, заработалась и забыла перезвонить. Или просто хочет заставить его попереживать ещё немного. А что, если она сейчас колдует над приготовлением лимонного торта, его любимого? Впрочем, Уна больше любит шоколадный. Так что надеяться не на что.

Должно быть, со стороны он выглядит очень комично! Крутит педали на велике, который для него слишком мал. Это всё равно что втиснуть какого-нибудь здоровяка в кабину малолитражки. Вон как коленки разъехались в разные стороны, хотя вроде бы и есть место, можно держать ноги прямее, когда нажимаешь на педали. Да и раскраска у велосипеда… Явно не для мужчин! Ну и что? Кому какое дело? Скоро он будет дома. А пока пусть кто-нибудь и посмеётся при виде столь забавного велосипедиста. Большой беды в том нет.

Он на полной скорости проскакивает мимо туристического агентства и вдруг вспоминает о том сюрпризе, который собирается преподнести жене в конце месяца, и сердце быстрее бьётся в предвкушении всех тех радостных событий, которые готовит им недалёкое будущее. Наверняка к тому времени они уже успеют помириться и их размолвка окажется в прошлом. А если жена всё еще будет дуться, то от одной только новости, которую он сообщит ей, Дафния моментально забудет обо всех своих обидах. Здорово будет уехать прочь и провести вместе какое-то время, только он и она. Он уже договорился со своей матерью, и та пообещала на время переехать к ним, чтобы не оставлять Уну одну в пустом доме на те несколько дней и ночей, что они будут отсутствовать. Но до поры до времени она тоже пообещала молчать, дала клятву.

Финн сворачивает с шоссе и едет прямо по лужайке. Осеняет себя крестным знамением, слегка коснувшись лба, когда проезжает мимо церкви. Минут через пять он будет дома. Явно Уна еще не вернулась из школы. Скорее всего, развлекается вместе с одноклассниками в каком-нибудь боулинге. Что ж, тем лучше! У него будет время для того, чтобы навести окончательный блеск на свой подарок. Насухо протрет велосипед тряпочкой, потом отполирует кусочком замши. Уна должна увидеть подарок во всём его великолепии. Он специально поставит велик в холле на самом видном месте, чтобы дочь прямо с порога увидела его. Может, у Дафнии завалялась где-нибудь нарядная лента, тогда они ещё украсят руль красивым бантом. Так, ради смеха…

Он подъехал к магазинчику на углу улицы. На мгновение мелькает мысль остановиться и зайти, чтобы купить батончик шоколада «Восточные сладости». Жена очень любит такой. Своеобразный шаг к примирению, если в нём ещё будет нужда. Но нет! Не сейчас! И вдруг в голове всплыло — он забыл взять с собой замок-предохранитель для велосипеда. Не стоит рисковать в такое время дня и оставлять на улице новенький велосипед без страховки. В конце концов, если Дафния встретит его холодно, то что мешает ему прогуляться за шоколадкой и пешком? Но позже…

Финн сворачивает за угол, на дорогу, ведущую к дому.

Прямо навстречу с рёвом и грохотом мчится на всех парах мусоровоз.

Из палисадника возле дома Бакли выскакивает кот.

Громкий лай собаки, устремившейся вслед за котом, был последним, что он услышал.

2 апреля, пятница (год спустя)

Дафния дарлинг

В тот день, когда он погиб, утром, они повздорили из-за сливочного масла. Потом Дафния тысячу раз мысленно прокручивала в голове эту пустячную ссору. Кошмар какой-то! Такое ощущение, что кто-то просто забыл выключить кинопроектор в зале для просмотра и плёнка, забытая всеми, всё крутится и крутится в полной тишине. И эта её последняя реплика, дурацкая реплика: «Ну почему ты никогда ничего не помнишь?» Сейчас эти слова жгут её, словно калёное железо. Господи! Подумать только! Она ругалась с ним в тот самый день, когда он погиб.

Дафния наливает себе чай из жёлтого чайника и добавляет немного молока. Потом размешивает ложечкой и, поднеся чашку ко рту, делает глоток. Ещё нет восьми. Она вскочила до того, как зазвонил будильник. Вдруг почувствовала, как мерзнут ступни, хотя на ногах толстые шерстяные носки тёмно-синего цвета. Но она по жизни мерзлячка, страшно боится холода. Скоро в доме потеплеет. Пару минут тому назад она уже включила в подсобке бойлер и сейчас вслушивается в то, как он тарахтит.

«Ах, если бы это проклятое масло хоть что-то значило! Ну, забыл вечером достать масло из морозильника и забыл себе. Из-за чего было заводиться?» Именно пустячный повод для самой ссоры и угнетает её больше всего. Она ведь даже не поцеловала его в то утро, уходя на работу. Как обычно. Подойдёт, бывало, на цыпочках к нему, легко коснётся губами его губ, а потом обхватит его лицо руками и так замрёт на несколько мгновений. «Но это масло, будь оно неладно!» Из-за него она ушла в тот день без прощального поцелуя, только из-за него.

А потом оказалось, что в то утро, последнее утро их супружеской жизни, она в последний раз видела перед собой лицо мужа, живого. И у нее не нашлось даже тёплого слова для него или желания проявить какую-то нежность по отношению к мужу. Куда там! Она просто схватила со стола свою красивую кожаную сумочку (настоящая винтажная вещь!), которую Финн подарил ей на Рождество, и молча вышла из кухни. Сказала ли она ему хоть «до свидания» на прощание? Не помнит! И он тоже не сделал ни малейшей попытки последовать за ней, остановить, что-то объяснить…

Она даже не помнит, когда они целовались с ним в последний раз. «Эти провалы в памяти убивают. Просто убивают!»

Мо проявила полнейшее безучастие к её горю. Ну, мать Финна — это отдельный разговор. Она вообще скупа на проявление каких бы то ни было человеческих чувств. Разве что когда происходит нечто такое, что не укладывается ни в какие рамки. Конечно, она тоже горевала, но уж как-то слишком формально, что ли… Могла бы найти и более тёплые слова утешения. «Прекрати немедленно хныкать! — приказывает ей свекровь строгим тоном всякий раз, когда Дафния начинает плакать, снова и снова укоряя себя за ту глупую ссору. — Ну, повздорили и повздорили! С кем не бывает? В любой семье такие ссоры случаются что ни день. Думаешь, я никогда не ругалась с Лео? Включи, наконец, мозги. Посмотри на всё случившееся трезвым взглядом! Откуда тебе было знать, что всё так обернётся? Что случится такое?»

И голос свекрови в этот момент звучит беспристрастно и холодно. Ни капли теплоты или нежности. Но какой ей прок от того, что «в любой семье случаются такие ссоры» или «откуда ей было знать»? Однако… Хоть и с трудом, хоть и ценой титанических усилий, Дафния пытается как-то держать себя в руках, чтобы окончательно не погрузиться в пучину отчаяния.

Щёлкнул тостер, выдавая порцию поджаренных хлебцев, и от этого щелчка что-то ёкнуло в груди. Она не хочет завтракать. Она вообще утратила всякий интерес к еде. И тем не менее каждое утро она зажаривает себе тост, а потом съедает его. Потому что по утрам все люди завтракают. Значит, и она должна! После ухода мужа из жизни всё её нынешнее существование превратилось в сплошную цепь неких действий и поступков, которые она совершает по большей части бессознательно, словно во сне. Она берет тост, перекладывает его на тарелку, достает масло.

В день похорон пришло письмо на его имя. Почтальон просунул конверт в щель для корреспонденции, и он упал на коврик возле входной двери адресом вверх. Даже один вид фамилии мужа вызвал в Дафнии такую бурю чувств, что казалось, ещё немного, и сердце её разорвётся на части и она умрёт тут же, прямо в холле возле дверей. Помнится, она с трудом подняла конверт с пола и, совершенно обессилев, уселась прямо на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж. Обхватила озябшими руками колени и стала машинально растирать их, не обращая внимания на то, что мнёт своё траурное платье.

Когда приступ слабости немного отступил, она открыла конверт и обнаружила внутри квитанцию, подтверждающую получение оплаты на счёт какой-то туристической фирмы. Дафния принялась разглядывать её, ничего не соображая, увидела их с мужем имена, пункт назначения — Рим, указанный рейс самолёта и время вылета. Но какое это имело теперь значение? Они уже никогда и никуда не полетят вместе.

И тут взгляд её выхватил дату отправления: 29 апреля. И всё моментально сложилось воедино. Он готовил ей сюрприз! Подарок ко дню её рождения, который совпадал с третьей годовщиной их свадьбы. А ведь она никогда не была в Риме. «Я обязательно свожу тебя в Рим», — как-то раз пообещал он ей. И вот он, его прощальный подарок! Он сдержал-таки своё слово и выполнил обещание. Снова учащённо забилось сердце.

Банка с джемом почти пуста. Она поднимается из-за стола, пересекает комнату, подходит к грифельной доске, которая висит на стене рядом с полкой со всяческими кулинарными книгами. На доске уже помечено то, что надо не забыть купить: жидкость для мытья полов, зубная паста, кофе. Мармеладный джем, — дописывает она мелом неразборчивым почерком. Словно курица лапой нацарапала…

Потом снова возвращается к столу. Сверху доносится шум. Слышится негромкое шарканье ног над потолком в кухне, потом раздаётся звук раздвигаемых ночных штор, негромко хлопает дверь. Дафния загружает тостер новой порцией хлеба и нажимает на кнопку включения.

Свекровь переехала к ним с Уной на следующий день после похорон Финна. Она даже не удосужилась поставить их в известность о своём намерении, позвонить, предупредить, сообщить, и всё такое. Просто утром следующего дня возникла на пороге их дома с мокрым то ли от слёз, то ли от дождя лицом. Под мышкой сумочка — явно чья-то, передаренная ей за ненадобностью, у ног видавший виды потёртый чемодан голубого цвета, тоже наверняка позаимствованный у кого-то.

«Я тут подумала и решила, что поживу у вас какое-то время». Голос звучал ровно, несмотря на влажные щёки. Несмотря на то что лишь накануне в землю опустили её единственного сына, её единственного ребёнка. Дафния была слишком раздавлена собственным горем, чтобы отказать свекрови. Да у неё и слов-то не было подходящих, чтобы сказать ей «нет». А потому она молча подняла чемодан и переставила его в холл. Следом вошла свекровь.

Какое-то время они обитали в доме Финна втроём: его дочь, его мать и его жена. И всех их, сошедшихся под одной крышей, объединяло лишь одно: общая утрата, общее горе, та пропасть, которая образовалась в жизни каждой из них после его трагической гибели.

Спустя пять дней Мо уехала так же неожиданно и стремительно, как и появилась в их доме, без всяких объяснений или уведомлений. Однажды вечером вошла в гостиную, волоча за собой свой голубой чемодан.

«Поеду домой, — объявила она с порога. — Я перезвоню вам попозже, узнаю, как вы тут справляетесь без меня».

Помнится, от неожиданности Дафния даже перестала выгребать пепел из камина. Она повернулась к свекрови. В дверях застыла маленькая упрямая фигурка. Плотно замотанный вокруг шеи шарф синего цвета, чёрный стёганый жакет, из-под колёсиков чемодана выглядывали ярко-оранжевые теннисные туфли.

«Вам никуда не надо ехать», — сказала она тогда. В самом деле! Какая сейчас разница, кто где живёт? Но Мо всё равно уехала.

Первые недели и месяцы были самыми страшными. Каждый вечер, укладываясь в кровать, Дафния думала об одном и том же. «Как я очутилась в этом доме? Почему моя жизнь завершилась таким крахом?» Она представляла себе унылую вереницу дней впереди и каждый новый день, который станет встречать с тем же ощущением полнейшего провала и собственной никчёмности. Самой себе она напоминала воздушный шарик, который совершенно неожиданно лопнул. И всё вокруг пусто, и внутри тоже одна пустота. «Интересно, — размышляла она, — какие еще испытания приготовила жизнь в будущем?»

Но время… это такая странная штуковина. Бывает, что один час тянется целую вечность, а месяц пролетает как одно мгновение. Неожиданно для себя самой она вдруг оказывалась в супермаркете. И совершенно не помнила, как она туда попала! Иногда, стоя в пробке на дороге, Дафния вообще забывала о времени. Куда и зачем она едет, подпираемая вереницей машин спереди и сзади? Понятия не имеет! А порой замирала как вкопанная на перекрёстке перед светофором и простаивала там бог знает сколько времени, погружённая в свои невесёлые мысли. И какое ей было дело до призывно мигающего зелёного света? Пусть себе мигает, сколько ему заблагорассудится.

Горечь утраты близкого человека сопровождалась массой других больно ранящих душу хлопот, связанных со смертью Финна. Но все эти дела надо было решать, причём безотлагательно. Закрыть его банковский счёт, получить официальное свидетельство о его гибели, перевести на своё имя оплату всех счетов и выплат по медицинской страховке, аннулировать его заказы, членство в клубе велосипедистов, подписку на профессиональные журналы.

Сгрести всё, что осталось от его прежней жизни, в одну кучу и выбросить вон за ненадобностью, словно этой жизни и не было вовсе. И каждый её очередной поход по инстанциям казался Дафнии еще одним гвоздём, который она вколачивает в крышку его гроба. Каждая новая анкета, заполняя которую она в графе «Семейное положение» писала уже не «Замужем», а «Вдова», тоже ранила её сердце и даже оскорбляла своей несправедливостью. Ведь ей так нравился статус замужней дамы! Она просто обожала быть замужем. И вот вам, пожалуйста! Она — ничто и никто, и звать её — никак!

Нет, она не просила Мо помочь ей справиться со своим горем, а сама свекровь тоже не удосужилась предложить такую помощь. Правда, через какое-то время они стали видеться регулярно. Дафния возобновила прежнюю традицию, существовавшую при жизни Финна: каждые выходные Мо приезжала к ним на ужин. Но, сидя за столом, они почти не упоминали его имени. Говорили о чем угодно, только не о нём.

В феврале, десять месяцев спустя после гибели мужа, Дафния наконец вскрыла конверт с письмом, присланным ей из городского муниципалитета. Внутри был чек на внушительную сумму и короткое сопроводительное письмо, напечатанное на машинке, с выражением соболезнования, и всё такое. Почему-то дежурные слова сочувствия ранили её особенно больно, словно кто-то чужой неожиданно отвесил ей звонкую пощёчину.

Нет, её совершенно не тронула сумма компенсации. Она даже не обратила на неё внимания. Оскорбляла сама мысль о том, что все эти люди думают, будто деньги, количество нулей на чеке, способны облегчить её горе и ослабить её страдания.

«Выражаем свои соболезнования и сожалеем, что один из наших мусоровозов сбил Вашего мужа», — прочитала она и подумала, что было бы честнее, если бы они написали так: «Ступай в магазин, купи себе новую сумочку, потом отправляйся в путешествие. И всё у тебя будет распрекрасно!» Первым её желанием было порвать чек на кусочки, вложить их в конверт и отправить обратно чиновникам. Или просто сжечь и превратить их никчёмные деньги в пепел. Но рядом ведь была Мо, непреклонная, рассудительная, начисто лишённая всяческих сантиментов. Она запретила.

«Не глупи, — сказала она. — Положи деньги в банк и забудь о них. В один прекрасный день они тебе очень даже пригодятся. Или Уне». Итак, по наущению свекрови был открыт новый банковский счёт, и туда перевели всю сумму, указанную в чеке. Там они продолжали пока пылиться, не востребованные никем. Сама Дафния скорее прошлась бы по раскалённым углям, чем сняла хотя бы цент с этого счёта.

Магазин по продаже велосипедов, который принадлежал Финну, после его гибели так и не возобновил своей работы. За минувший год никто из них даже близко не подошёл к магазину. Иногда Дафния мысленно представляет себе крохотный торговый зал с рядами новеньких велосипедов, выстроившихся у стены. Наверняка все они тоже покрылись толстым слоем пыли и потеряли свой первоначальный блеск. Запчасти пылятся в ящиках и коробках, на полках разложены никому больше не нужные насосы, на крючках болтаются защитные шлемы, рядом лежат предохранители, лампы подсветки, инструментарий для починки проколотых шин. Этот товар сейчас никому не нужен, и никто за ним не торопится в магазинчик Финна. И никто и никогда больше не услышит мелодичный перезвон колокольчика над дверью. Сейчас колокольчик онемел и завис в молчании. Ведь больше ему не надо оповещать хозяина о приходе очередного покупателя.

Мысли о заброшенном бизнесе Финна выводят Дафнию из себя. Всякий раз, когда она думает о магазинчике мужа, у нее даже кожа покрывается пупырышками, как это бывает при соприкосновении с грубой шерстью. «С магазином надо что-то делать! Как-никак, а это — семейный бизнес, который учредил ещё его дед, Лео, более полувека тому назад» Но сейчас у неё нет ни сил, ни желания заниматься этим хлопотным делом. «Кстати, Мо тоже пока хранит молчание на сей счёт, что означает — у неё также пока нет готового решения, что нам делать с магазином».

И вот снова второе апреля. Уже ровно год они прожили без Финна. Триста шестьдесят пять дней… Дафния изо всех сил старается гнать от себя страшные воспоминания о том, что случилось в этот роковой для всех них день ровно год назад. Но пока, несмотря на все её усилия, ничего не получается.

Открывается дверь в кухню.

— Доброе утро! — Дафния пытается изобразить лучезарную улыбку на лице. — С днём рождения!

Уна бросает на нее мимолётный взгляд. По выражению её глаз трудно понять, о чём она думает. Потом бормочет в ответ что-то нечленораздельное, отбрасывает с лица пряди волос и направляется к столику, на котором стоят чайник и тостер. У неё красивые волосы. Кудри цвета старинной бронзы густой пеленой ниспадают, рассыпаясь по плечам в живописном беспорядке. Сейчас волосы еще влажные. Видно, она только что принимала душ.

— Я уже загрузила тостер, — сообщает ей Дафния, и в подтверждение её слов зарумянившийся ломтик хлеба тут же выскакивает наружу. Уна молча берёт тост и, зевая, включает чайник. Потом открывает холодильник и достаёт оттуда ореховое масло.

Сегодня ей исполняется семнадцать лет. Красивая дата! Но отныне все дни рождения Уны будут омрачены печальными воспоминаниями о том, что случилось в этот день. «Неудивительно, что она так вяло отреагировала на поздравление», — думает Дафния. Вот и у неё самой все дни рождения тоже теперь будут ассоциироваться с Финном. Только если у его дочери это связано с гибелью отца, то у неё — с очередной годовщиной их свадьбы. Они с Финном поженились в день её рождения, когда Дафнии исполнилось тридцать два года. Сколько ещё таких дат ей предстоит встретить без него. Годы ведь летят, стремительно мелькают, словно те нарядные лошадки на детской карусели. Но каждый очередной год, прожитый без него, будет напоминать о том, сколь велика, сколь невосполнима её утрата.

Уна кладёт себе в чашку несколько ложек растворимого кофе. А ведь пока Финн был жив, она даже не прикасалась к кофе. Зато сейчас каждый свой день начинает с этого напитка. Наверное, не в последнюю очередь потому, что именно так начинал свой день и сам Финн. Она садится за стол, и Дафния замечает подозрительную красноту её лица. И глаза припухшие. «Наверняка плакала», — понимает Дафния. Сама она успела выплакаться ещё до того, как спустилась падчерица. Инстинктивно она протягивает руку, чтобы погладить Уну по руке, но та успевает отдёрнуть свою и хватается за молочник. Рука Дафнии безвольно зависает в воздухе. Дурацкое положение! Она чувствует себя обиженной. «Впрочем, за что? Уна ведь ещё ребёнок. Разве можно на неё обижаться?»

Она тычет пальцем в свёрток, который лежит возле тарелки Уны.

— Это тебе небольшой подарок на память. На всякий случай я не выбрасывала чек. Вдруг ты захочешь обменять его на что-то другое…

Подарок был приобретён несколько дней тому назад в бутике, что находится рядом с агентством по недвижимости, где она работает. Подарок действительно небольшой по размеру, но зато цена, проставленная на ярлыке, довольно внушительная. Впрочем, он того стоит. Главное, чтобы понравилось Уне. Хотя… хотя, скорее всего, падчерица не станет возиться с обменом. И носить будет вряд ли. Еще один молчаливый выпад против Дафнии.

Уна бросает безразличный взгляд на подарок, запакованный в жёлтую оберточную бумагу.

— Спасибо, — нехотя роняет она, не делая ни малейшей попытки развернуть пакет и посмотреть, что там внутри. Вместо этого она откручивает крышку на банке с маслом, опускает туда нож и извлекает кусок масла, который начинает аккуратно размазывать по тосту. До получения школьного аттестата остаётся всего ничего, год с небольшим, но пока никаких внятных заявлений на предмет того, чем она хочет заниматься в будущем. Безусловно, у девочки есть определённые артистические способности, но, судя по всему, она не собирается развивать их или тем более превращать в свою профессию.

«Ты уже решила, в какой колледж будешь поступать после школы? — поинтересовалась у неё Дафния несколько месяцев тому назад. — И вообще, какие у тебя планы на будущее?» Тогда Уна лишь равнодушно пожала плечами в ответ и сказала, что она ещё ничего для себя не решила. Можно поспорить на что угодно, что решение не принято до сих пор.

Что же происходит? Что за кошка пробежала между ними? Такое ощущение, что всё вернулось на круги своя, в то далёкое время, когда они впервые увидели друг друга. Финн познакомил её с дочерью спустя месяц с небольшим после их встречи. Уне тогда было двенадцать лет, и к появлению чужой женщины в жизни отца она отнеслась со всей враждебностью ребёнка. Помнится, тогда это страшно напугало Дафнию. Ведь если они с Финном собираются сойтись, а он с некоторых пор стал очень нужен и важен для неё, то как же она справится со всеми теми сложностями, которыми грозит ей постоянное общение с Уной? Хватит ли у неё сил? Терпения, наконец… Что она знает о двенадцатилетних девочках-подростках? Или о том, каково это быть матерью таких девочек? Или мачехой…

Вскоре после того как Финн сделал ей предложение, Дафния поделилась своими страхами с ним. Однако он тут же отмёл их в сторону как безосновательные.

«Мы долго жили с Уной вдвоём, — пояснил он свою позицию. — Только она и я. И она привыкла к тому, что нас двое, и больше никого. В этом всё дело. Со временем она поймёт, и всё образуется. Нужно просто запастись терпением. Сама увидишь. Характер у неё, конечно, сложный, но и на то есть свои причины. Ведь она потеряла мать, когда была ещё совсем маленькой. Мы даже сразу не стали ей говорить об этом. И только когда она подросла немного, мне пришлось открыть ей всю ужасную правду. Бедное дитя! Для неё это было таким потрясением!»

Словом, они поженились. И всё произошло именно так, как и говорил Финн. Мало-помалу Уна впустила Дафнию в свою жизнь. И всё у них было просто замечательно. Супер! Конечно, это не были отношения матери и дочери. Но Дафния никогда и не стала бы претендовать на такую роль. Зато она старалась изо всех сил, и у неё даже кое-что получалось.

К своему большому облегчению, ей не пришлось обучать падчерицу некоторым интимным подробностям повседневного бытия, которые неизбежно возникают по мере взросления девочки. Когда, после нескольких недель тяжёлых раздумий, как лучше подступиться к столь щекотливой теме, Дафния наконец решилась и завела разговор, то Уна оборвала её на полуслове, пояснив, что им уже всё рассказали в школе. Дафнии осталось лишь следить за тем, чтобы в ванной появились специальные гигиенические полотенчики для падчерицы, когда в том возникла нужда. А когда у девочки стала оформляться грудь, она отправилась вместе с Уной в магазин и помогла выбрать бюстгальтер нужного размера. Она же убедила Финна в том, что ребёнку необходимо купить мобильный телефон, как только Уна стала приставать к отцу с подобными просьбами.

Конечно, никто не собирается спорить о том, что к отцу Уна была привязана гораздо сильнее, чем к ней. Но Дафнии всё же удалось подружиться с девочкой. Разве они не были самыми настоящими подружками? К тому же они обе беззаветно любили Финна, и это их тоже сближало. Словом, им было хорошо втроём. Сколько чудесного времени они провели вместе.

И вот, Финна больше нет, а Уна снова спряталась в своей комнате. Закрылась там, как в неприступной крепости, и никого не хочет видеть. В самые первые дни после гибели Финна Мо буквально силком стаскивала её вниз, чтобы она хоть поела чего-нибудь. А потом Мо собрала свои вещи и уехала к себе домой. Усилием воли Дафния заставила себя поддерживать прежний распорядок дня в их доме. Каждый вечер она накрывала ужин, как это бывало и раньше. Они сидели за столом с падчерицей друг против друга и… молчали. Слишком велика была утрата, слишком трудно было поверить в то, что Финна больше нет. Горе сломило каждую из них, и обе они замкнулись в себе, не желая или не умея поделиться своими переживаниями и таким образом поддержать друг друга.

И вот прошёл уже год, как с ними нет Финна, но в их отношениях с падчерицей мало что изменилось. Какое-то хрупкое равновесие восстановилось, но не более того. Обе они сейчас похожи на пациентов в приёмной врача в ожидании вызова. Какие-то пустячные разговоры ни о чём, но никакой близости и никаких откровений о личном.

Дафния старалась изо всех сил и делала то, что могла. Она исправно посещала родительские собрания, каждую пятницу выдавала Уне деньги на карманные расходы, кормила и одевала этого ребёнка, волей судьбы оказавшегося всецело на её попечении. Да что там ребёнка! Уна уже почти взрослая женщина. Но под внешне безукоризненно вежливым общением друг с другом скрывается вся голая и неприглядная правда, и обе они хорошо знают это. Они не выбирали друг друга по жизни. Вот в чем беда! Их связывал только Финн, только он один. А сейчас его больше нет. И хотя в глубине своего сердца Дафния чувствовала искреннюю привязанность к Уне (А как же иначе? Ведь её так любил Финн!), открыто демонстрировать свою любовь к девочке она не решалась. Кто знает, как отреагирует на подобные проявления чувств её норовистая падчерица?

На сегодня жизнь Уны остаётся для неё закрытой книгой. После гибели Финна прежние друзья девочки — Эмма, Дженнифер, Кьяра, которые раньше бывали у них в доме что ни день, — перестали появляться вовсе. Сама Уна регулярно наведывается к подружкам. Хотя бы раз в неделю обязательно обедает у кого-нибудь из них, но на все предложения Дафнии пригласить девочек к себе на воскресный обед или ужин отвечает категорическим отказом. Никаких внешних проявлений того, что у неё завёлся парень, тоже нет. Но это вовсе не значит, что у Уны никого нет по мужской части.

«Нет! Всё же нам надо сесть и поговорить по душам! Давно пора. Надо излить друг другу все свои горести, разрушить ту стену непонимания и отчуждения, которая выросла между нами за минувший год. Легко сказать! Да только как это сделать?» Дафния даже понятия не имела, с какой стороны подступиться к девочке. Вдруг её благой порыв будет воспринят в штыки? И она снова — в который уже раз? — почувствует себя обиженной и униженной.

А потому всё пока в их отношениях остаётся на прежнем уровне, и Дафния всё ещё не рискует переступать ту грань, за которой уже не будет чувствовать себя в полной безопасности.

— Как настроение? Всё в порядке?

Она обязана спросить об этом. Ведь Уна плакала у себя в комнате. И потом, сегодня — день её рождения.

— Всё нормально.

В комнате зависает хрупкая тишина, нарушаемая лишь приглушённым тиканьем часов над раковиной. Слышно даже, как Уна медленно жуёт свой бутерброд и проглатывает очередной кусок.

— Сегодня у тебя тяжёлый день, — с трудом выдавливает из себя Дафния. — Постарайся продержаться.

Что-то неуловимое — тревога, испуг, сомнение? — проскальзывает на лице Уны.

— Со мной всё будет в порядке! — роняет она коротко и рывком поднимается из-за стола, словно хочет отшвырнуть Дафнию прочь, чтобы та не путалась у неё под ногами.

— Ты же ведь ещё не допила свой кофе!

Чашка полна на три четверти, на тарелке лежит добрая половина тоста.

— Я не голодна.

— Ты забыла подарок.

Уна молча сгребает пакет со стола. «Что ж, хорошо, что хоть взяла».

Слышится быстрый звук шагов по лестнице. На прямом ходу громко стучат школьные форменные туфли без каблука. Дафния тоже встаёт и начинает убирать посуду со стола. На часах — двадцать пять девятого. Пора ехать.

Они никогда не затрагивают эту тему. Никаких комментариев! И так каждое утро. Ибо каждое утро они проезжают мимо того самого места, где оборвалась жизнь Финна. В каких-то пятидесяти ярдах от дома, всего лишь за несколько секунд до встречи с ней. Какая нелепая смерть! Но, как говорится, дальнейшее — молчание. Вот и сегодня ни Дафния, ни Уна не проронили ни слова, минуя роковое место.

И тем не менее каждое утро Дафния сжимается от ужаса, проезжая мимо. Всякий раз, когда они подъезжают к дому Бакли (Да! Вот здесь! Оно, то самое место!), память её снова и снова возвращается в тот страшный день. Образы сменяются в голове с калейдоскопической быстротой, мелькают, словно карты в руках опытного фокусника, демонстрирующего свое искусство перед зачарованным зрителем.

Вот она открывает парадную дверь и видит на пороге Энни и Хью Моулони. У обоих совершенно раздавленный вид. Она ещё в кухонном фартуке, радостно улыбается, но улыбка тотчас же сбегает с её лица, как только Хью начинает говорить…

Искорёженные велосипедные колёса, сломанный руль, вывернутая наружу велосипедная рама какого-то непривычного цвета — лаванды. Весь этот металлолом свален в кучу возле стены дома Бакли. Чуть поодаль валяются помятые крылья…

Прямо на дорожке, ведущей к дому, сидит водитель мусоровоза, низко опустив голову, отчётливо видна его лысая макушка. Он нервно вертит в руках красную чашку с чаем, расплёскивая содержимое в разные стороны…

То там, то здесь вдоль дороги замерли группки соседей. Её замечают, люди начинают толкать друг друга локтями, все головы поворачиваются в её сторону. Кто-то не выдерживает и громко всхлипывает…

Тело Финна закрыто серым одеялом, из-под которого наружу выглядывает его коричневый ботинок. Она рывком сдёргивает одеяло: невидящие глаза полуоткрыты, ярко-алая кровавая дорожка стелется по земле от того места, откуда его поднимали на носилки…

Почерневшее от горя лицо Мо в морге. Финн лежит на холодном каменном столе. А они беззвучно застыли с двух сторон. У Мо дёргается нижняя губа и чуть слышно стучит челюсть. Но больше никаких проявлений отчаяния. Работник морга молча снимает простыню с тела, чтобы она могла взглянуть на мёртвое лицо сына…

— Спасибо за подарок.

— Что? — Дафния непонимающе смотрит на Уну, всё ещё погружённая в свои мысли.

— Мне понравился топик. Очень миленький.

— Правда? Я там на всякий случай оставила чек. Вдруг ты захочешь…

— Нет, он мне нравится! Я точно оставлю его себе.

— А по размеру? Я не вполне была уверена…

— Всё отлично, размер мой!

— Тогда хорошо! Я очень рада, что он тебе понравился.

Она включает сигнал поворота. «Хватит! — приказывает она себе. — Больше никаких невесёлых мыслей!» Она уже устала от собственных горестей. Когда же в её жизни забрезжит хоть какой-то лучик света? Может, уже пора гнать прочь собственную грусть?

Они поворачивают за угол, объезжая магазин, в котором продаются любимые шоколадные батончики Мо с ореховой начинкой.

— Я говорила тебе, что пригласила сегодня Мо на ужин? Она ведь ни за что не захочет пропустить твой день рождения.

— Да, ты говорила!

Вполне возможно, Мо с радостью постаралась бы забыть о дне рождения Уны и не стала бы возражать, если бы её и обошли приглашением. Но ничего! Они обе наклеят себе на лица весёлые улыбки — всё ради именинницы! — и будут стараться изо всех сил, чтобы этот ужасный день стал менее ужасным. Даже если девочке не хочется ничего отмечать, а ей наверняка не хочется, всё равно! Есть весомый повод для торжества: семнадцать лет. Такую дату надо отметить, по-любому!

— Что делаешь после уроков? Какие планы?

— Да ещё сама не знаю…

— Пожалуйста, постарайся не задерживаться, ладно? Я пригласила Мо к восьми.

— О’кей!

Мысли Дафнии перескакивают на шоколадный торт: она заказала его в новой кондитерской, которая открылась всего лишь несколько месяцев тому назад. Всякий раз, проезжая мимо, Дафния отмечала, что внутри полно народу. Хороший знак! Значит, с качеством выпечки у них всё в порядке. Она позвонила в кондитерскую в понедельник и заказала большущий шоколадный торт с надписью (золотистые буковки на фоне разноцветной сахарной глазури): «С днём рождения, Уна!»

Год тому назад она как раз занималась приготовлением шоколадного торта ко дню рождения Уны, когда в дверь позвонили и на пороге возникли Энни и Хью. Она хорошо помнит, что, когда они наконец уже ближе к полуночи вернулись домой от Мо, на кухонном столе всё еще стояла миска с недоделанным тестом. Рядом валялись скорлупки от яиц, крошки шоколада, разорванный пакет из-под масла, а пол и всё вокруг было покрыто тонким слоем муки и порошка какао.

Помнится, она тогда просто плюхнулась на стул среди этого хаоса и застыла в полнейшем оцепенении, всё ещё не в силах осознать масштаб произошедшего. А отец и Джордж принялись наводить порядок, как умели. Они даже о чём-то переговаривались друг с другом, но вот только о чём? Слов их она не помнила. Но они говорили, это точно! Роняли слова, словно пытались с их помощью безуспешно достучаться до неё и до Уны и хоть как-то облегчить их горе. Впрочем, Уна почти сразу же пошла наверх и заперлась у себя.

Цена за торт, которую ей озвучили в новой кондитерской, была просто астрономической, но она заплатила, не торгуясь, благодарная им уже хотя бы за то, что они в этом году сделают за неё ту работу, которую сама она никак не смогла бы осилить. Торт она заберёт на обратном пути домой.

Они подъехали к школе. Дафния поворачивается к Уне и извлекает из кармана бумажку в десять евро.

— Вот. Это тебе. На случай, если вы решите после школы заглянуть куда-нибудь.

Уна молча смотрит на деньги.

— Бери же! — упорствует Дафния, почти силой вталкивая банкноту в руку Уны. — Потрать на что-нибудь вкусненькое… мороженое и всё такое.

«Мороженое, — раздражается она про себя. — И без мороженого в этот день нам обеим холодно. И потом, девочке всё же не семь лет, а семнадцать».

Уна наконец берёт деньги и, стараясь не встречаться глазами с Дафнией, прячет их в своём кармане.

— Спасибо! — роняет она, выбираясь из машины и водружая себе на плечо ранец. — До вечера! — Она громко хлопает дверцей и тут же растворяется в толпе школьников, торопящихся к большим железным воротам.

Какое-то время Дафния смотрит ей вслед. Бедная девочка! Осталась совсем одна на всём белом свете. Себя Дафния в расчёт не принимает. Какой с неё прок? Она сама о себе не может толком позаботиться, не говоря уже о других. И вот вам, пожалуйста! Из всех близких людей у Уны только мачеха. Правда, есть ещё бабушка с дедушкой по линии покойной матери, но те не проявляют никакого интереса к своей внучке, словно её и не существует вовсе. А что же до второй бабушки, той, которая Мо, то она тоже не сильна по части всяческих нежностей и прочих родственных чувств.

Когда головка в ореоле золотистых кудрей окончательно исчезает из виду, Дафния трогается с места и вливается в поток транспорта, торопясь успеть к началу рабочего дня. Проезжая часть вся запружена машинами — впрочем, как всегда по пятницам. На следующей неделе станет посвободнее: школы закроются на пасхальные каникулы, а дети в это время будут ещё спать.

Она паркует машину в небольшом заднем дворике рядом с офисом. Снимает с заднего сиденья дипломат с документами и вдруг слышит слабое жужжание над головой. Задирает голову вверх и видит в воздухе небольшой планер. На фоне голубого неба особенно бросается в глаза белоснежный баннер, который трепещет на ветру. На нём огромными чёрными буквами написано: «Поздравляем Шарлотту и Брайана!»

«Наверняка свадебный сюрприз для молодожёнов от друзей», — подумала Дафния. Она провожает взглядом уплывающий вдаль баннер и старается представить себе невесту, эту неизвестную ей Шарлотту. Поди, тоже сейчас любуется этим зрелищем, задрав голову к небу и хлопая в ладоши от радости. Ведь ещё совсем немного, и она станет женой этого Брайана. Вполне возможно, в этот самый момент она уже облачается в своё подвенечное платье или занята причёской. Будущее для них обоих сейчас светло и прекрасно. Все дороги открыты для этих двоих, и весь мир у их ног.

Невольно вспомнились картинки собственной свадьбы. Всего лишь четыре года назад. То обстоятельство, что день свадьбы совпал с днём рождения самой Дафнии[1], придало всему торжеству особый смысл. Казалось, счастье Дафнии было безграничным. Весь день её не покидало чувство ликования, то особое состояние полнейшей эйфории, которое трудно передать обычными словами. Всё вокруг — каждая мелочь, каждая деталь — было напоено радостью, каждое мгновение было озарено счастьем.

Помнится, она проснулась в тот день рано-рано, ещё на рассвете, и долго лежала без сна, размышляя о будущем. «Надо же, — думала она, — сегодня я в последний раз в жизни проснулась Дафнией Кэрролл. А уже завтра я буду Дафнией Дарлинг». Какое красивое, какое звучное будет у неё новое имя. Словно сошло со страниц какого-то романа. Такое имя действительно больше подходит для героини романтической истории, чем для обычной женщины. Дафния Дарлинг, бесстрашный борец за права униженных и оскорблённых, защитница слабых, яркая комета, факелом проносящаяся по небосводу.

Дафния вспомнила, что на завтрак отец поджарил им колбаски. «Я же не поведу тебя к алтарю на голодный желудок», — резонно заявил он. Потом она облачилась в платье кремового цвета длиной до колена. Не совсем подобающий наряд для невесты, никаких особых изысков, но именно на это платье упал её взгляд, когда за несколько недель до того она перебирала вешалки с готовой одеждой в маленьком бутике. Тогда она ещё и не думала о том, что пойдёт в этом наряде под венец. Тонкое кружевное полотно кремового цвета расшито цветочным узором. Мелкие оранжевые и розовые цветочки в живописном беспорядке разбросаны по всему полотну. На ноги она обула босоножки розового цвета. Букет оранжевых и красных маргариток венчал весь наряд. Не совсем в тон вышивке, но самое подходящее из того, что можно было подобрать в близлежащих цветочных лавках.

Она вспомнила мать и Алекса, дожидающихся их на ступенях крыльца в церковь. Какой-то незначительный разговор ни о чём. Все четверо чувствуют себя немного не в своей тарелке: сказывается напряжение в предвкушении предстоящей церемонии. Помнится, она облегчённо вздохнула, заслышав звуки органа. Сигнал, что им пора начать движение. Она медленно идёт по проходу, рядом отец. Неожиданно перехватывает дыхание, и Дафния чувствует, как слабеют ноги. Финн замер в ожидании у…

Нет! Она не будет вспоминать об этом сейчас. Слишком больно! Дафния запирает дверцу машины и торопится в офис.

Мистер Доннелли, судя по всему, забыл, какой сегодня день. Если же нет, то очень умело маскирует свои переживания.

— Вот это пришло вчера, — говорит он, протягивая ей бумагу через стол. — Нужно всё проверить на месте. Желательно, уже сегодня; скажем, после обеда.

В его кабинете, как всегда, пахнет конфетами. Он обожает леденцы с отдушкой из гвоздичного масла. Приносит их с собой на работу пачками. Вечно у него на столе рядом с телефоном стоит открытый пакетик с гвоздичными леденцами.

— Дом расположен где-то в районе Брайдстоун-авеню, — продолжает он начатый разговор. — Похоже, тупичок. Такой небольшой переулок, прямо за роддомом, как мне кажется. Владелец сообщит вам более точные координаты.

На похоронах Финна мистер Доннелли долго тряс ей руку вместе с другими собравшимися, выражая своё сочувствие её горю. Помнится, он больно-больно сжал её пальцы, будто хотел продемонстрировать таким странным образом, как сильно он переживает её утрату. Его жена, Барбара, стояла рядом, глаза у неё были красными. «Я не поверила, когда мне сообщили о его гибели», — прошептала она едва слышно, прижимая свою горячую щеку к лицу Дафнии. От неё слабо пахло химией. «Дезодорант или что-то ещё? Может, лекарство какое?» Она едва была знакома с Финном, видела его мельком пару раз, но никакого личного общения. Так что краснота глаз могла быть не следствием обильных слёз (с чего бы ей?), а проявлением самой обычной аллергии на что-то. Вполне возможно, у неё самая обыкновенная сенная лихорадка.

— Чай будете? — спрашивает она. Надо же чем-то занять свои мысли, помимо невесёлых воспоминаний. А ему-то зачем помнить о том, что случилось в этот день ровно год тому назад? Это у неё рана всё ещё кровоточит, и чувствует она её всё так же остро, как и в тот день. — Я сделаю вам чашечку.

— С удовольствием! — роняет он в ответ, и она идёт на крохотную кухоньку, наливает в чайник воду и ставит его на плиту. В ожидании, пока вода закипит, споласкивает чашки и опрокидывает их на сушилку, чтобы стекли капли. «Надо всё время чем-то заниматься, — приказывает она себе мысленно. — Что-то делать, чтобы не думать…» Сейчас она возьмётся за изучение поступивших предложений, потом проверит, как движется работа по заключённым контрактам. Самое время убедиться, что сроки ни по одному из них не просрочены. Ведь впереди выходные.

Вовремя подвернулась эта новая сделка. Будет чем заняться во второй половине дня. Ей нравится осматривать новые объекты недвижимости, быть в числе тех, кто первым оценивает их реальную стоимость. Такие выезды на место всегда сопровождаются обмерами участка и самого дома, тщательным протоколированием любой мелочи, касающейся планировки, и прочим.

Чай готов. Дафния кладёт на блюдце несколько печенюшек и несёт чай в кабинет босса. Барбаре это вряд ли бы понравилось. Она постоянно держит мужа на какой-нибудь очередной диете. К тому же она прекрасно осведомлена о неуёмной страсти мужа к леденцам. Но мистер Доннелли с удовольствием набрасывается на печенье. В конце концов, жизнь слишком коротка, чтобы изводить себя голодом без нужды.

Дафния садится за свой рабочий стол и набирает номер телефона, который сообщил ей мистер Доннелли. Потом долго вслушивается в негромкие гудки на другом конце провода. Два других стола в комнате сегодня с утра пустуют. Вильям и Джоанна разъехались по объектам. Слава богу, работы пока хватает: люди постоянно что-то продают или покупают. После нескольких лет затишья на рынке недвижимости снова наметилось оживление. А ведь в последние годы всем им пришлось туго. Они даже были вынуждены работать по очереди, и то неполную неделю, три-четыре дня. Всё ради того, чтобы сохранить свой коллектив. Иначе шеф был бы вынужден уволить кого-нибудь из них.

Но вот в трубке что-то щёлкает, и она машинально смотрит на листок с именем потенциального клиента.

— Да, — слово звучит утвердительно, никакой вопросительной интонации. Голос глубокий.

— Том Уоллес?

— Да, — тот же размеренный тон.

— Меня зовут Дафния. Я из агентства по недвижимости «Доннелли и Ко». Вы обратились к нам в агентство, желая выставить свой дом на продажу.

— О да!

Повисает короткая пауза. Дафния разглядывает струйку пара, медленно поднимающуюся над её чашкой. Финн любил крепкий чай, но без всяких ароматических добавок. Только чай, и ничего более! И её любимый сыр с плесенью он тоже не переваривал. Его мутило от одного только запаха этого деликатеса. Пришлось и ей отказаться. Спустя несколько недель после его гибели Дафния, оказавшись в супермаркете, бросила в тележку кусочек любимого лакомства, понадеявшись на то, что, быть может, хоть он пробудит в ней аппетит к еде. Но, едва откусив, она вдруг подумала, что вот Финн уже больше никогда не будет спорить с ней о вкусах, пространно дискутировать о том, что нравится, что не нравится, и от этого на душе стало ещё муторнее. С тех пор она больше ни разу не купила сыр с плесенью.

— Алло?

Дафния вздрагивает и возвращается в день сегодняшний.

— Прошу прощения! Я звоню вам, чтобы договориться о встрече. Сегодня во второй половине дня, если вы не возражаете. Я бы приехала и провела предварительную оценку стоимости вашего жилья.

— В четыре часа вас устроит?

Поздновато. Она рассчитывала управиться пораньше. А так едва ли она успеет освободиться к пяти. Однако всё нормально. Кладбище ведь открыто до шести вечера. А ужин у них в восемь. Так что времени предостаточно.

— Да, — соглашается она в трубку. — Тогда до встречи. Как я понимаю, Брайдстоун-авеню находится…

Но на другом конце провода уже пошли длинные гудки. Телефон отключился. Клиент повесил трубку ещё до того, как она успела обратиться к нему за помощью. Теперь придётся разыскивать его дом самостоятельно. «Однако этот Уоллес весьма немногословен», — досадует она, вешая трубку.

В этот момент звонит мобильник. Она достаёт из ящика стола телефон. На дисплее высвечивается имя Джорджа и коротенькая эсэмэска от него.

«Сегодня все мои мысли о тебе. Перезвоню попозже».

Джордж! Он ей роднее брата. Надо же! В кутерьме своих дел не забыл, выкроил минутку и написал. Дал ей знать, что он всё помнит. В тот страшный день он, едва узнав о гибели Финна, тут же приехал к ним с бутылкой джина и клубничным мороженым. А потом провёл вместе с ними всю долгую бессонную ночь и на следующий день помогал отцу, отвечал на звонки, встречал посетителей… А она в это время, одурманенная успокоительными, лежала у себя в спальне с задёрнутыми наглухо шторами на окнах, погружённая в какую-то странную полудрёму — то ли сон, то ли явь, а в сознании всё время билась одна и та же неотступная мысль: Финна больше нет.

Да, Джордж помнит, что это был за день, ровно год тому назад.

«Спасибо», — отбивает она текст ответной эсэмэски. Между прочим, она его пригласила сегодня на день рождения Уны, но, к сожалению, именно сегодня у него в школе заканчивается триместр. Дел в такие дни всегда выше крыши. Жаль! Он бы скрасил их трапезу, придал бы ей хоть каплю жизнерадостности. К тому же они отлично ладят с Уной.

Она снова кладёт мобильник в ящик стола и вспоминает (она теперь постоянно вспоминает об этом) текст последнего речевого сообщения от Финна. «Ты меня уже простила? Надеюсь, мир? До встречи».

Сообщение пришло где-то в середине дня. Она услышала звонок, но проигнорировала его. Как раз в это время её осаждали сразу несколько клиентов, явившихся для разговора о приобретении домов. Когда она освободилась, то прослушала сообщение и уже собиралась перезвонить ему, но тут её снова отвлёк звонок по рабочему телефону. А когда разговор был окончен, то она начисто забыла о своём намерении перезвонить мужу.

Дафния вообще о нём не думала весь тот день, пока не вернулась домой и не стала заниматься приготовлением торта для Уны. Вот тут она вспомнила, вымыла руки и набрала его номер, но в его телефоне работал только автоответчик. Она посмотрела на часы. «Наверняка уже на пути домой», — решила она и не стала оставлять никакого сообщения.

Но не успела Дафния снова заняться тестом, как в дверь позвонили.

В те кошмарные дни, которые последовали потом, она сто раз прослушала запись, впитывая в себя каждое его слово. Несколько, всего лишь несколько (бесценных!) слов, которые он адресовал лично ей в последний раз в своей жизни. А когда, спустя неделю с небольшим, запись была автоматически уничтожена, последовал новый приступ горя и отчаяния. У нее было такое чувство, будто Финн погиб во второй раз.

Но самое ужасное — это то, что у неё не осталось от него ребёнка.

«Я не могу иметь детей», — предупредил он её заранее, ещё до их свадьбы. И тогда же сообщил ей, что Уна — не его ребёнок, он не стал от неё ничего утаивать. «Мои сведения проверены и перепроверены в самых надёжных источниках. У меня никогда не будет своих детей». Конечно, новость была ужасной, но Дафния не изменила своего решения и всё равно пошла за него замуж. Просто на тот момент она уже не представляла своей дальнейшей жизни без него. Бог с ним, со столь желанным ребёнком! Слишком велика была её любовь к Финну, чтобы взять и отказаться от него, пусть и по этой причине.

Она поднесла чашку к губам и стала пить чай, а потом погрузилась в свои рутинные дела.

Ровно в час дня Дафния услышала, как за окном просигналил автомобиль. Пунктуален, как всегда.

— Прибыл ваш шофёр, миледи! — воскликнула Джоанна, не отрывая взгляда от экрана ноутбука и проворно перебирая пальцами клавиатуру. Джоанна влилась в их коллектив за несколько месяцев до гибели Финна. Она заняла место Дона, вышедшего на пенсию. Возраст — около сорока, разведённая, детей нет. Крепкое телосложение, густая копна рыжеватых волос цвета яблочного мармелада оформлена в короткую стрижку, которая венчает правильной формы череп. На левой лодыжке тату в форме маленькой звёздочки. У Джоанны имеется приятель; кстати, гораздо моложе её. Парень подвизается на каких-то важных должностях в «Гугле». У Джоанны степень магистра по маркетингу, и она, надо сказать, блестяще справляется со своей работой, бойко торгуя недвижимостью. А еще её бабушка — итальянка.

— До скорого, — роняет она, наблюдая за тем, как Дафния поспешно натягивает жакет. Ни слова о том, что сегодня годовщина смерти Финна. «Забыла, как и шеф? Или намеренно решила не касаться этой больной темы?»

— Ну, как ты? — первым делом интересуется отец, пока она пристёгивает ремень безопасности и они вливаются в поток транспорта. — Держишься?

— Стараюсь. Вроде пока получается.

— Поедем домой?

— Да, домой!

Отец не часто приглашает её к себе домой на ленч, когда они обедают вместе. Обычно он паркует машину где-нибудь в удобном месте, после чего они направляются в закусочную поблизости — выпить по чашке чая и полакомиться картофелем-фри. В хорошую погоду они заказывают сэндвичи с доставкой и отправляются на прогулку в ближайший парк. Но сегодня предложение отца пообедать дома выглядит очень заманчиво. Ведь сегодня у них не совсем обычный ленч. И Дафния рада, что они проведут его вдвоём, только она и отец, и проведут его в том доме, в котором она выросла, где прошло её детство. Кстати, всего лишь в пяти минутах езды от их агентства.

Отец потчует её своими фирменными бутербродами: яйца-пашот, выложенные на теплые сдобные булочки, — их любимая еда на протяжении многих лет. Попутно рассказывает о странностях своей очередной ученицы, которую он обучает правилам вождения. Женщина категорически отказывается даже прикоснуться к рулю или тормозам, пока тщательно не протрёт всё в салоне тряпочкой, пропитанной каким-то антисептиком.

— А в результате, — жалуется отец, — у меня теперь после неё в машине стоит такой запах, словно это не автомобиль, а больничная палата. Я уже пробовал вывести его всякими освежителями воздуха. Ничего не помогает! Пахнет лекарствами целый день. Вдобавок приносит с собой какие-то клинообразные штуковины и на них сидит. Говорит, по рекомендации её хиропрактика.

Отец всю свою жизнь работает инструктором в автошколе: учит начинающих азам вождения. Именно на одном из таких уроков он когда-то познакомился с Изабель, своей будущей женой и матерью Дафнии. Изабель тогда был двадцать один год, и он тоже обучал её, как надо правильно водить машину. А через два года они поженились, как раз когда Изабель исполнилось двадцать три. Трудно сказать, разбила ли ему сердце ветреная супруга, когда (восемь лет спустя!) его бросила, ушла, оставив на память о себе шестилетнюю дочь. Дафнию растил отец.

— Мне ещё сегодня предстоит осмотр объекта, во второй половине дня, — поделилась с отцом Дафния, обмакивая тёплую булочку в ароматный яичный желток. — Дом находится в районе Брайдстоун-авеню. Ты знаешь, где это?

Изабель убежала из дома вместе с Коном Пиарсом, дантистом, который лечил им троим зубы на протяжении нескольких лет. Пока наконец Изабель не сделала свой окончательный выбор в пользу врача-стоматолога. Дафния хорошо помнила, как в младших классах мистер Пиарс однажды пришёл к ним на урок и стал рассказывать о своей работе. Он принёс с собой огромную зубную щётку и такую же огромную куклу, у которой открывался рот и были видны большие зубы. В конце своей лекции доктор открыл кукле рот и наглядно продемонстрировал детям, как следует правильно чистить зубы.

Скороспелый роман, однако, не продлился долго. Не прошло и года, как дантист снова вернулся к своей семье, жене и детям, и заселился в свой прежний дом, в котором, кстати, живёт до сих пор. Всего лишь в трёх кварталах от того дома, где жили отец и Дафния. Через пару месяцев после своего возвращения в лоно семьи непутёвый дантист благополучно возобновил свою врачебную практику. Судя по всему, он уже успел начисто забыть все подробности семейного скандала, разразившегося всего лишь год с небольшим тому назад. Или сделал вид, что забыл, запрятав воспоминания о нём в самые дальние уголки своей памяти, будто ничего и не было. И теперь эти воспоминания благополучно пылятся в его голове, напоминая сваленную под навесом кучу плетёных стульев и шезлонгов, — всей той дачной мебели, которую с наступлением зимы убирают куда-нибудь подальше с глаз, складируя где-нибудь возле стены сарая рядом с газонокосилкой.

Поначалу Пиарс чувствовал себя крайне неловко, когда ненароком сталкивался на улице с Дафнией или её отцом, но постепенно стыд и смущение улетучились. Сейчас, встречаясь с ними, он — сама невозмутимость, воплощение полнейшего безразличия. Пожалуй, думает Дафния, у её отца гораздо больше благородства и того, что называют всепрощением, чем у неё. Сама же она при случайных встречах с дантистом всегда делает вид, что не замечает его. В упор не видит! А с какой стати ей замечать человека, который разбил их семью? Неужели он думает, что она опустится до того, чтобы заговорить с ним? Или, ещё лучше, обратится к нему за помощью?

Но вот, с яйцами-пашот покончено; отец уже сварил кофе.

— Жаль, что ты сегодня не сможешь прийти к нам на ужин! — сокрушается Дафния, размешивая ложечкой сахар в чашке. У отца все занятия расписаны до девяти часов вечера включительно. Чем длиннее день, тем больше работы. — Загляни хоть на минутку на обратном пути с работы. Мы угостим тебя тортом.

— Обязательно загляну! — клятвенно обещает отец.

Дафния знает, что без подарка он не явится. Он всегда делает Уне подарки, всякий раз выбирая именно то, что нужно девочке. Впрочем, сама Уна не сильно жалует её отца. Пожалуй, она вообще не обращает на него внимания и ей всё равно, будет от него поздравление или нет.

Зато её отец всегда, по жизни, поступает так, как надо. Вот и много лет тому назад, когда жена бросила его ради своего любовника, он поначалу вообще ничего не сказал Дафнии. Да и потом не стал настраивать дочь против собственной матери. И никаких стычек с Коном Пиарсом после его возвращения на круги своя у отца тоже не было. Дафния готова побиться об заклад, что у отца даже не возникло ни малейшего желания набить морду человеку, который таким наглым образом увёл у него жену.

Да, её отец всегда поступает правильно. Разве что один раз он ошибся, выбрав себе в жёны не ту женщину. Предпочёл какую-то пустышку, которая способна на такие подлые и низкие поступки.

В отличие от своего любовника Изабель в семью не вернулась. Правда, спустя пару недель после того как до них дошли слухи, что дантист снова объявился в их местах, мать тоже дала о себе знать. Как-то вечером раздался телефонный звонок. Было уже довольно поздно. Отец укладывал её в постель и, как обычно, читал сказку на ночь. И в это время — звонок. Он заторопился вниз… А вскоре состоялась и сама встреча. Дафния хорошо запомнила тот день, хотя ей было всего шесть лет. Она даже помнит, в чём была одета: вязаное платьице в белую и зелёную полоску, круглый отложной воротничок, тоже белого цвета, поясок, завязанный спереди бантом. Память сохранила даже такую мелкую подробность: рубчатые края пояска были на ощупь очень грубыми.

Семейная встреча состоялась в кафе при недавно построенном торговом центре на другом конце города. Несмотря на то что её детская память чётко сохранила все мельчайшие детали собственного наряда, остальные подробности той встречи, состоявшейся спустя всего несколько месяцев после того, как мать убежала из дома, Дафния помнила смутно. Обняла ли её мать в первую секунду встречи? Не помнит! Прижала к себе? Полнейший провал в памяти.

Зато отлично запомнились всякие мелочи: лучезарная улыбка, с которой Изабель смотрела на дочь, сидя напротив, нетронутый десерт с мороженым на тарелке рядом с пивной кружкой отца. Отец так и не прикоснулся к покрытым глазурью шарикам, уже начинавшим подтаивать. А ещё врезалась в память удивительная мягкость красивого шарфа непривычно яркого розового цвета, который мать небрежно бросила на свободный стул рядом с собой. Дафния даже не удержалась и украдкой погладила его. Она также помнила аромат чая, витавший в воздухе, негромкий гул разговоров за соседними столиками, позвякивание чашечек о блюдца, смех, изредка долетавший до них с разных концов зала.

Вроде ничего пугающего. Всё как обычно. И тем не менее та давняя встреча оставила в её детской душе смутное ощущение тревоги. Даже сегодня, когда Дафния вспоминает об этом, она испытывает некое скрытое раздражение, словно кто-то рядом с нею начинает царапать ногтем по стеклу. Наверное, это неуловимое состояние нервозности сохранилось в её душе — на уровне подсознания, но оно сохранилось. До сих пор Дафния помнит, как отец нервно постукивал ногой под столом все те полчаса или чуть больше, пока длилось их свидание с мамой.

Естественно, она ничего не помнит из того, о чём тогда беседовали её родители. Они разговаривали негромко, и их приглушённые слова пролетали где-то высоко над её головой, а она в это время слизывала сахарный сироп с пальцев, а потом принялась за пирожок с повидлом, которым её угостили. Но, как бы то ни было, после той встречи в кафе мать раз в неделю обязательно звонила Дафнии. И два дня в месяц, через субботу, Изабель забирала дочь после обеда и везла к себе, в небольшой городок, в котором она обитала, всего лишь в двадцати милях от их города. Или её привозил туда отец.

Программа таких встреч оставалась неизменной в течение многих лет. Свидание матери и дочери начиналось с прогулки, если погода благоприятствовала променаду. Они неторопливо шли по центральной улице городка, заглядывая во все магазины подряд. Как правило, во время такого обхода Дафнии обязательно покупался новый бант в волосы, или книжка, или ещё одна игрушка. Если на улице шёл дождь, то прогулка заменялась посещением городской библиотеки. Они вместе с мамой разглядывали в течение получаса всякие книжки с картинками, иногда мама что-то читала ей вслух. Но читала она гораздо хуже, чем это делал отец, который мог всё изобразить в лицах. Потом следовало посещение кинотеатра, если там шёл кинофильм для детей. После кино — обязательная трапеза в кафе, расположенном в самом конце центральной улицы.

Эти свидания с матерью два раза в месяц утомляли и нервировали девочку. То чувство одиночества и собственной ненужности, которые она бессознательно испытывала в первые месяцы, после того как Изабель бросила их с отцом, та безотчётная потребность в материнской ласке и тепле, всё это уже давно угасло; на смену пришли усталость и безразличие. Ведь мать снова возникла в её жизни — так же неожиданно, как и исчезла из неё когда-то. А то обстоятельство, что свидания с мамой проходили без отца, лишь вносило дополнительное напряжение в их контакты. Маленькая девочка всё время испытывала неловкость, и ей хотелось лишь одного: побыстрее вернуться домой.

Сидя в тёмном зале кинотеатра, подавленная громкими звуками, несущимися с экрана, Дафния с трудом воспринимала происходящее. Она не помнила даже названий кинофильмов, которые они смотрели, не говоря уже о том, чтобы пересказать их сюжеты. И есть ей ничего не хотелось. Её обычно хороший аппетит мгновенно угасал, стоило официантке в кафе поставить перед ней тарелку с очередным блюдом.

Но, насколько она помнит, её замкнутость и откровенное нежелание идти на контакт с матерью ни капельки не обескураживали последнюю. Изабель ничуть не волновали односложные ответы на те вопросы, которые она задавала дочери. Кажется, они ей вообще не были нужны. «Так во сколько, говоришь, ты встаёшь, когда идёшь в школу?» — вопрошала она безразличным голосом, тщательно разглядывая себя в крохотное зеркальце и аккуратно протирая уголки губ салфеткой, пока Дафния лихорадочно соображала, что и как ей ответить матери одним или двумя словами. Потом Изабель принималась стирать большим пальцем след губной помады с собственной чашки и всё время бросала рассеянные взгляды на улицу через полузанавешенное окно в кафе.

Изабель ни разу не привезла дочь к себе домой. Дафния даже понятия не имела, где обитает её мать. Судя по всему, отец тоже ничего не знал о нынешнем пристанище своей бывшей жены. Как она жила без мужа и дочери, чем жила — всё это оставалось для них загадкой за семью печатями. Место встречи у них тоже было постоянным: возле магазина на городской площади. Само собой разумеется, никаких разговоров о прошлом во время таких встреч не велось. Разговоры, если они и имели место, не простирались дальше событий, случившихся на прошлой неделе, и на этом точка. Все их беседы тоже строились по одной наезженной схеме: Изабель задавала вопросы дочери, а Дафния старалась изо всех сил ответить на них как можно короче.

Отец всегда являлся за ней точь-в-точь, минута в минуту, в то время, как и обещал. Уже один вид его фигуры, возникающей в дверях кафе, что означало конец мучений для самой Дафнии, вызывал бурю самых радостных эмоций. Особенно ей нравилось, что на обратном пути отец никогда не расспрашивал её о том, чем они там занимались с матерью во время очередного свидания и было ли им весело вместе. Зато они с отцом в обязательном порядке делали короткую остановку возле городского парка, чтобы покормить уток, обитающих в пруду. Бумажный пакет с подсушенными в духовке кусочками хлеба уже лежал наготове. А иногда они делали крюк и заезжали в местный аэропорт: просто для того, чтобы полюбоваться, как взлетают и приземляются самолёты. Это зрелище Дафния могла созерцать часами.

Отец был чем-то таким незыблемым и постоянным, что всегда присутствовало в её жизни. Независимо от того, была ли рядом с ними Изабель или нет. Это он всегда читал ей сказку, а иногда и несколько сказок, на сон грядущий, он смазывал мазью разбитую коленку или ушибленный локоть, осторожно целуя её при этом в висок. Это он каждое утро встречал её песней, собственной версией знаменитого шлягера, который когда-то исполнял Морис Шевалье: «Хвала богу за то, что у нас есть маленькие девочки». Долгие годы Дафния прожила в полной уверенности, что петь надо именно так, как пел отец: «Хвала богу за то, что у меня есть Дафния Кэрролл». Само собой, именно отец (и только он!) водил её к детскому врачу или дантисту, если в том возникала необходимость.

Конечно, время от времени в её жизни возникали и другие люди: Нана Кэрролл, её тетя, бабушка и дедушка Кингстоны. Они обязательно приносили ей подарки, покупали для неё новые платья или туфельки, или очередную куклу в нарядной коробке. Всякий раз, навещая их, они о чём-то серьёзно беседовали с отцом вполголоса, повышая голос лишь тогда, когда обращались к ней, вопрошая, как у неё дела в школе, нравится ли ей учительница и с кем она дружит в классе. А ещё была Джейн, которая опекала её ребёнком, забирала к себе, кормила и возилась с ней до тех пор, пока не являлся с работы отец. Но самое счастливое время — это когда они оставались с отцом вдвоём, только он и она.

Мало-помалу график свиданий с матерью был скорректирован. Нет, никаких взаимных стычек или скандалов, ничего такого, что привело бы к неким кардинальным решениям или переменам. Просто всякий раз у Дафнии находилась весомая причина, чтобы отменить очередное свидание: день рождения подружки, начало каникул, простуда или что-нибудь ещё — не менее важное. Постепенно частота встреч сократилась до одного раза в месяц. А потом график и вообще стал таким гибким и свободным, что в один прекрасный день на тот момент уже семнадцатилетняя Дафния спохватилась, вспомнив, что не виделась с собственной матерью уже много недель подряд.

А вот регулярные звонки продолжались. Мать звонила ей вечером каждую пятницу. Это же расписание сохраняется и сегодня. Правда, сейчас они звонят друг другу по очереди. Разговор никогда не затягивается более десяти минут.

Иногда они встречаются с матерью за ленчем, причём инициатором таких встреч всегда выступает Изабель. Дафния из чувства дочернего долга всегда принимает приглашение, чтобы не обидеть мать отказом. Но прежнее ощущение неловкости во время таких встреч у Дафнии сохранилось до сих пор. Она всегда чувствует себя неуютно в присутствии матери. Напряжение буквально витает в воздухе. Повышенный энтузиазм Изабель напоминал ей и продолжает напоминать до сих пор суетливые хлопоты чересчур услужливой официантки, стремящейся угодить своим клиентам даже в мелочах. Словом, и нынешние свидания матери и дочери как две капли воды похожи на те, что случались в её далёком детстве. С той только разницей, что теперь в качестве ангела-спасителя выступает уже не отец, а её работа.

За одним из таких ленчей Изабель сообщила дочери, что снова выходит замуж.

«Его зовут Алекс. Думаю, он тебе понравится», — прощебетала мать. Две мысли одновременно пришли в голову Дафнии. «Интересно, как отец отреагирует на эту новость?» А вторая… «Надо же! Мать уже умудрилась заарканить себе второго мужа, а я в свои двадцать шесть всё ещё не могу найти первого».

Отец отреагировал на сообщение о предстоящем бракосочетании его бывшей жены с присущей ему невозмутимостью. «Будем надеяться, что на сей раз она наконец-то обретёт свое счастье». Дафния даже рассердилась. Ей захотелось схватить отца за шиворот и хорошенько встряхнуть. «Хоть бы возмутился, — подумала она, — обругал бы эту женщину, что ли…» Ведь она в своё время обошлась с ним так подло, так низко! И не только с ним! С ними обоими. Бросила и упорхнула себе прочь как ни в чём не бывало.

Своего избранника Дафния встретила лишь пятью годами позже, а с женихом Изабель познакомила её буквально через пару недель после того, как объявила ей о предстоящей свадьбе. Все трое сошлись за ленчем. Алекс был предельно вежлив, умел поговорить, но при этом вёл себя отстранённо, если не сказать отчуждённо, не проявив к Дафнии ни малейшего интереса. Что её ни капельки не задело. Потому что ещё до того как им подали кофе, сама Дафния тоже успела решить для себя, что жених матери ей совсем не интересен. Да и с какой стати он ей нужен?

Вскоре состоялась сама свадьба, и Изабель снова вернулась в их родной город. Она поселилась в доме мужа, где проживает и его сын от первого брака. Переезд матери никак не отразился на их отношениях: они не стали чаще встречаться. Впрочем, ни о какой близости между ними не могло быть и речи.

Но еженедельные звонки продолжаются, и они по-прежнему изредка (очень редко) встречаются в городе за ленчем. Обычно обсуждается работа Изабель (она где-то трудится неполный рабочий день) и её собственная работа (в отличие от матери Дафния продолжает работать с полной нагрузкой). Потом она задаёт матери пару вежливых вопросов об Алексе, мать, в свою очередь, интересуется Уной, её бытом, спрашивает, поменяла ли Дафния отопительный котёл в доме.

То есть какие-то разговоры они ведут, старательно заполняя время, отведённое для встречи, словами. Но сколько же невысказанного хранится в душе каждой из них.

После ленча отец снова отвёз её в офис. Дафния вылезла из машины и поплотнее запахнула полы жакета. На улице заметно похолодало, дул резкий ветер. Что ж, погода в апреле всегда изменчива. Вчера, к примеру, вернувшись домой, она даже распахнула настежь окна в доме, так было тепло и солнечно. А потом еще и вытрясла все коврики и дорожки на улице. А сегодня небо заволокло свинцовыми тучами. Вероятно, к вечеру всё закончится дождём.

В кабинете Джоанна быстро натягивает пальто.

— Убегаю! У меня скоро встреча с клиентом, — роняет она на ходу, цепляя на плечо сумочку. — Хороших тебе выходных. До понедельника!

Дверь в кабинет мистера Доннелли закрыта, что однозначно указывает на то, что его уже нет в офисе. Вильям тоже отсутствует. Он у них отвечает за все контакты с клиентами за пределами города, а потому иногда его отлучки длятся по несколько дней. Итак, она осталась совершенно одна. Дафния снимает жакет и садится за стол. Какое-то время она бездумно разглядывает прохожих за окном. Тротуар. Все спешат.

Первые несколько месяцев после гибели Финна проку от неё на работе не было никакого. Полнейшая отрешённость от всего и всех. Она даже не могла вникнуть в то, что происходило вокруг, столь велика и всеобъемлюща была её боль утраты. Такое чувство, словно какая-то неведомая сила приподняла её и сбросила вниз с конвейера, а конвейерная лента между тем продолжает двигаться и двигаться, но уже без неё. Собственное горе сделало её почти изгоем. Она даже перестала понимать, что такое смех. Услышит ненароком чей-то смешок и в недоумении спрашивает себя, что это за звуки. Улыбающееся лицо тоже не вызывало у неё никаких эмоций или тем более желания улыбнуться в ответ. Господи! Неужели она уже никогда в своей жизни не испытает больше счастья? Неужели все радости бытия для неё уже остались в прошлом?

Да, первые месяцы были самыми ужасными. Она честно пыталась что-то делать, куда-то ездила, встречалась с клиентами. Но, показывая потенциальному покупателю очередной объект недвижимости, она была настолько поглощена собственными мыслями, говорила таким безжизненным тоном, что первоначальный интерес со стороны покупателя к сделке, если он и был, увядал на корню. Да что там осмотр объектов! Она даже забывала перезвонить клиентам вовремя, чтобы проконтролировать, как движется процесс заключения очередной сделки. Случались и более досадные срывы. Однажды, показывая дом паре молодожёнов, которые, судя по всему, были без ума друг от друга, она вдруг разрыдалась и убежала прочь. Бедный мистер Доннелли! Ему с ней тогда хватило забот. А ведь мог бы в два счёта выставить её вон. Дескать, иди себе на все четыре стороны и не мешай нам работать. Но, к счастью для неё, босс оказался на высоте положения и повёл себя как в высшей степени порядочный человек.

«Со временем всё образуется, — уговаривала она себя. — Просто нужно запастись терпением. Время, оно же всё лечит! Вот только лечит ли?»

В половине четвёртого она откладывает в сторону свой ежедневник, выключает компьютер, поливает бегонию с красивыми розоватыми листьями — подарок Джорджа ей на Рождество. Потом еще раз проверяет свою сумочку, на месте ли ручка, очки… В последнее время она стала пользоваться очками, особенно если текст набран мелким шрифтом.

Уже на выходе Дафния берёт со стола фотографию Финна в серебряной рамочке. Этот снимок она сделала за две недели до гибели мужа. Она подносит фотографию близко-близко к лицу, почти к самым глазам, и начинает внимательно разглядывать любимые черты, которые и так знает наизусть. Раскрасневшийся от очередной велосипедной прогулки (последней в его жизни!), физиономия сияет от удовольствия. Светло-каштановые волосы небрежно отброшены со лба (это движение он проделал буквально за несколько секунд до того, как она щёлкнула затвором). Сколько раз он вот так же при ней отбрасывал с лица волосы! Тысячу раз она наблюдала это.

Ярко-синие глаза, завораживающие своей синевой, — первое, что она в нём увидела при встрече, несмотря на то что она тогда здорово испугалась. Он сказал ей, спустя уже несколько недель после знакомства, что глаза у него от отца. У Мо тоже голубые глаза, но именно голубые, а не синие. И цвет у них не такой насыщенный. Пожалуй, единственное в чертах лица, что он унаследовал от матери, так это длинный нос.

Финн улыбается на фотке во весь рот. Он всегда улыбался после своих любимых велосипедных прогулок. Велосипед был для него всем. А вот водителем он был так себе. Постоянно немного дёргался и заметно нервничал, садясь за руль своего громоздкого «Вольво» тёмно-серого цвета. Иное дело — крутить два колеса. На велосипеде он чувствовал себя уверенно и был абсолютно счастлив. Дафния всегда немного волновалась, зная, с какой лихостью он рулит на своём велике. Но ей и в страшном сне не могло присниться, что смерть настигнет его именно за рулём велосипеда. Какая-то нелепая ирония судьбы!

После гибели мужа Дафния попросила отца забрать «Вольво» себе. Даже сам вид машины, стоящей перед домой, вызывал у неё тошноту и очередной приступ отчаяния. «Делай с ним, что хочешь, — сказала она ему. — Просто забери машину с моих глаз!» Синий велосипед Финна она оставила там, где он оставил его сам, — в магазине. Пристроила в один ряд с новенькими велосипедами, выставленными на продажу. С этим велосипедом она не расстанется. Никогда! Но и сил лицезреть его прямо сейчас у неё пока нет.

Изменилось ли бы что-то в другую сторону, если бы муж в тот день возвращался на своём велосипеде? Трудно сказать! Протокол с места аварии был весьма расплывчатым. Со слов водителя мусоровоза следовало, что Финн выскочил буквально под колёса его грузовика, пытаясь сманеврировать, чтобы не задавить бежавшего мимо кота. Водитель же уклониться в сторону уже просто не мог за неимением времени. «Несчастный случай!» — именно так квалифицировал смерть велосипедиста судья, слушавший «дело об инциденте на дороге». Никто не хотел убивать Финна. Или тем более давить его грузовиком. И тем не менее Финна больше нет.

Дафния ставит фотографию на стол и берёт свои вещи. Потом запирает дверь и направляется на улицу — туда, где припаркован её красный «Битл». Положив кейс с документами на заднее сиденье, садится за руль. Как объяснил ей отец, а он в хитросплетении городских улиц ориентируется лучше любого навигатора (Ещё бы! После стольких лет вождения!), так вот, по его словам, Брайдстоун-авеню находится приблизительно в двух милях от их офиса, где-то между роддомом и рекой. «Я бы тебе посоветовал оставить машину, не доезжая до самого места назначения, где-нибудь поблизости с Брайдстоун-авеню. Например, на Ларкин-стрит. Если мне не изменяет память, Брайдстоун очень узкая улица, и там припарковаться будет гораздо сложнее».

Все улицы запружены машинами. Пожалуй, движение стало даже более интенсивным, чем было утром. И неудивительно! Люди уже торопятся разъехаться кто куда на предстоящие выходные. На полпути Дафния вдруг спохватывается, что начисто забыла имя своего клиента. «Что-то очень простое и короткое… Джон? Том? Пат?» Но, уже сворачивая на Ларкин-стрит, она вспомнила: «Ну, конечно же! Его зовут Том Уоллес».

Она сбрасывает скорость и, медленно миновав несколько домов, фиксирует боковым зрением улочку слева. Никаких указателей, что это тупиковый переулок. Но наверняка это именно то, что ей нужно. Она сворачивает в переулок и почти сразу же за углом останавливает машину, потом берёт с заднего сиденья кейс и смотрит на часы. «Три минуты пятого. Всё нормально. Успела как раз к назначенному времени».

Дафния направляется по узкой улочке, ускоряя шаг. Небо уже не просто затянуто тучами, оно сделалось свинцово-серым: вот-вот пойдёт дождь. А вот про зонтик-то она и забыла! Так и остался валяться на заднем сиденье машины. Что-то она сегодня такая рассеянная. Но не беда! Владелец дома уже наверняка поджидает её на улице. Клиенты обычно встречают риелторов возле дома.

Увы-увы! Но её никто не встречал. В третий раз она что есть силы нажимает на кнопку дверного звонка. Безрезультатно! Прислонив кейс к дверям, она начинает медленно прохаживаться по короткой зацементированной дорожке, нервно потирая озябшие руки. «Пожалуй, нужно было утром надевать пальто, а не этот лёгкий жакет. Ветер так и пронизывает насквозь. И дождь уже, кажется, начал капать, — во всяком случае, она явственно чувствует запах дождя в воздухе. — И что делать? Вернуться к машине и взять зонтик? Или всё же подождать еще немного?» Дафния склоняется в пользу второго варианта. Не может быть, чтобы хозяин отлучился надолго.

Минуты продолжают медленно тикать. В четверть пятого Дафния двинулась вокруг дома, решив осмотреть прилегающий к нему участок. Никакого палисадника, никаких цветников, заслуживающих внимания. Вымощенная плиткой дорожка шириной около метра упирается в красивую старинную каменную изгородь не выше человеческого роста. Она опоясывает по периметру весь участок за домом.

Ближе к дому и вокруг него аккуратно подстриженные кустарники, несколько кустов молодого клематиса, усыпанного бутонами, вьются по стене, пара карликовых яблонек стоит в цвету, рядом зеленеют лавр и заросли лаванды. И ещё какое-то растение, очень похожее на фуксию. Но пока трудно сказать, что это. Цветов на нём ещё нет. Некоторые растения ей и вовсе не знакомы. В самом дальнем углу грациозный японский клён, а под ним весело синеют колокольчики.

В левой части заднего двора — небольшой гараж, на дверях — новенький висячий замок.

«Двадцать минут пятого. Куда же он запропастился?» Едва ли они теперь успеют закончить осмотр дома к пяти. А ей — кровь из носу! — надо освободиться ровно в пять и ни минутой позже. Надо перезвонить ему и сказать, что она торопится. Очень торопится! Давно уже надо было это сделать.

Она быстро просматривает все номера, хранящиеся в памяти мобильника. Номер Уоллеса в банке данных отсутствует. «Не может быть!» Она всегда заносит нужные телефоны в память и хранит их там, пока работает с тем или иным клиентом. Она снова медленно прокручивает все номера. Нет! Фамилия Уоллеса в списке отсутствует. Видно, мысли о годовщине гибели Финна настолько отвлекли её от всего остального, что она попросту забыла забить номер клиента в свой мобильник.

Но где-то же у неё должен быть этот проклятый номер телефона! Она точно помнит, что на том листке, который вручил ей мистер Доннелли с адресом Уоллеса, был и его телефонный номер. Она начинает лихорадочно перетряхивать содержимое кейса. Никакого листка нет и в помине. «Вот здорово!»

Тогда она звонит в офис. Возможно, клиент позвонил туда и оставил своё сообщение на автоответчике. Автоответчик незамедлительно сообщает ей: «Поступило одно сообщение». «Наверняка от него! Надо же, какое невезение!» Позвонил всего лишь спустя пару минут после того, как она покинула офис.

Так и есть! «Звонит Том Уоллес, — слышит она в трубке глубокий волнующий голос. — У нас на четыре назначена встреча. Боюсь, что я немного задержусь. Буду на месте, как только освобожусь».

«Как только освобожусь! — сердито повторяет про себя Дафния. — А когда это будет, интересно бы знать!» Решено! Она подождёт его ещё пару минут и едет на кладбище. Потом вернётся в офис, возьмёт его телефон и перезвонит. Договорится о новой встрече. Не конец света.

Чтобы хоть как-то отвлечься от невесёлых мыслей, она ещё раз обошла вокруг дома. Форма самого участка, на котором выстроен дом, довольно необычная. Общая площадь земельного участка не больше четверти акра. Почти всё свободное пространство занято лужайкой, покрытой первыми весенними маргаритками. Лужайка тянется вплоть до того места, где каменная ограда плавно переходит в беспорядочно растущую живую изгородь. Здесь же в самом углу, на узеньком пятачке, примостился небольшой сарай, сколоченный из почерневших от времени досок.

Дверь в сарай не заперта, но аккуратно подпёрта палкой. Бог его знает, кто и когда открывал эту дверь в последний раз. Через небольшое затянутое паутиной оконце Дафния заглядывает в сарай. На стенке болтаются на крюках садовые ножницы для обрезки кустарников, покрытая ржавчиной лейка. На полу — куча старых искорёженных банок из-под краски, рядом — тачка с вмятиной на боку, в которую горой свалены бутылки, покрытые толстым слоем пыли. Возле задней стенки — стопки старых газет, за ними — пирамиды из пластиковых горшков для рассады, готовые в любой момент рассыпаться и рухнуть на землю. «Неужели этот человек понятия не имеет о том, что в наше время существуют сбор мусора и вторичная переработка отходов?»

Она поворачивается к дому и начинает внимательно разглядывать его снаружи. Фасад оштукатурен: наборная штукатурка с добавлением в раствор мелкого гравия. Сравнительно новая черепичная крыша красного цвета, три больших окна, два из которых — эркерные. Так называемые «окна-фонари». Все окна плотно затянуты густым тюлем, из-за которого ничего не видно внутри. Парадная дверь из дерева выкрашена в тёмно-синий цвет, в верхней части двери — окошко-витраж из четырёх разноцветных стеклышек.

Окна, выходящие во двор, тоже завешаны тюлем. Никакой возможности заглянуть в дом снаружи и составить хотя бы приблизительное представление о планировке и размерах комнат. Задняя дверь из пластика со вставкой из узорчатого стекла. Через него видны лишь смутные очертания предметов внутри. И ничего больше!

Она направляется к небольшой деревянной калитке и выглядывает на улицу. Действительно, тупичок! И всё тихо и спокойно. Вокруг ни души. С полдюжины домов, расположенных по соседству, тоже кажутся совершенно безлюдными. Что и понятно. Скорее всего, обитатели этих домов ещё просто не вернулись с работы. Несколько машин брошены прямо на проезжей части. Другие припаркованы возле самых заборов.

Что-то мокрое коснулось щеки, потом ещё. Да, только дождя ей и не хватало. Дафния бегом возвращается к дому и плотно прижимается к стене. Слабое укрытие! Точнее, фасад и вовсе не спасёт её от дождя. Капли падают одна за другой, и вскоре начинается самый настоящий ливень. Через пару минут её жакет уже промок насквозь. Вода ручьями стекает с кончиков волос.

Она точно спятила! Что она здесь делает? Надо бежать! Она и так прождала его бог знает сколько времени. Дафния уже ступает ногой на дорожку, но в этот момент до нее долетает шум автомобиля, свернувшего в переулок. «Хорошо, подожду еще полминуты, пока не проедет эта машина, и уйду», — решает она. Машина медленно подъезжает к дому и останавливается возле калитки. «Наконец-то явился! Интересно, что он ей сейчас скажет в качестве объяснения?»

— Простите! Простите меня, ради бога! — выкрикивает он, выскакивая из машины и с громким лязгом хлопая дверцей. — Я вам звонил на работу, но там уже был включён автоответчик. Простите, что так получилось! Честное слово! Подвернулось кое-что срочное! — Он рывком открывает на себя калитку и почти бегом устремляется к ней, протягивая на ходу руку. — Я — Том Уоллес. А вы, должно быть, Дафния?

Тёмные волосы, серый костюм, выше неё на целый фут. А в общем и целом приятное впечатление. Располагающая внешность. И лёгкий аромат свежести по мере того, как он приближается к ней. Она выдавливает из себя некое подобие улыбки и пожимает протянутую руку. Рука теплее, чем её собственная. Ещё бы! Её руки уже давно превратились в две ледышки. Он-то себе катил в машине. Поди, и подогрев в салоне включил. А она в это время мёрзла под дверями его дома.

— Боже мой! Вы совсем замёрзли! — восклицает он и вставляет ключ в замок. — Пожалуйста, проходите! В доме, правда, давно не топлено. Но хоть не льёт на голову.

Давно не топлено! Что за невезучий у неё сегодня день! Дафния медленно переступает порог вслед за хозяином и попадает в небольшую узкую прихожую, всю провонявшую табачным дымом.

— Я сейчас! — Уоллес исчезает в потёмках, сворачивая куда-то за угол. Намётанным взглядом Дафния выхватывает кусок облупившихся со стены обоев, замечает широкие деревянные половицы, целую вереницу деревянных дверей слева и справа от неё — скорее всего, сосна. В доме действительно холодно, как на улице, и никаких отопительных батарей, нигде. «Господи! Ну кто же в наше время живёт в доме без центрального отопления?»

Дафния нажимает на включатель, расположенный у неё над головой. Включатель тоже весь зарос пылью и никак не реагирует на её нажатие. Запах табака делается уже просто нестерпимым. «Должно быть, этот человек дымит как паровоз. Нет, с домом определённо надо что-то делать. Иначе потенциальные покупатели разбегутся уже на подходе к нему».

Кончики пальцев онемели от холода. Мокрые волосы неопрятными прядями прилипли к голове. Влажные насквозь брюки тесно впились в бёдра. С неё хватит! Сегодня она точно не станет осматривать этот жалкий домишко, пытаясь обнаружить в нём хоть что-то хорошее.

— Вот! — Уоллес возникает перед ней так же неожиданно, как и исчез. В руках он держит небольшое голубое полотенчико, совсем ветхое. — Всё, что смог здесь отыскать. По крайней мере, оно сухое.

Она молча берёт полотенце и, не говоря ни слова, прижимает его к лицу. Оно грубое на ощупь. Потом начинает вытирать им волосы. «Представляю, на что похожа сейчас моя голова, — размышляет Дафния, даже не пытаясь прибегнуть к помощи расчёски. — Готовая клоунесса, да и только. Вот пусть себе и наслаждается цирковым представлением, — раздражается она ещё больше. — Сам виноват!»

— Итак, с чего начнём? — интересуется он.

Дафния молча вручает ему полотенце и щелкает замком кейса. Достаёт оттуда рулетку, блокнот, ручку.

— Я со всем справлюсь сама, — сухо роняет она. — Если надо будет уточнить какие-то детали, я спрошу вас.

Он молча кивает, поджимая губы. У Дафнии такое ощущение, что он с трудом сдерживает смех. И что такого смешного она ему сказала? Или это очень забавно, когда ты видишь перед собой вымокшую до нитки женщину, к тому же продрогшую до самых костей? Кстати, по его вине!

— Отлично! — коротко комментирует он её решение. — Тогда не буду вам мешать.

Он исчезает за одной из дверей, а она открывает свой блокнот и плотно сжимает челюсти, стараясь не стучать зубами. Будет самым настоящим чудом, если этот визит не обернётся для неё в итоге пневмонией. Ах, как хорошо было бы держать сейчас в руках чашечку горячего чая! Или вообще что-то тёплое… что-то такое, что грело бы руки. Но, судя по всему, об этом даже не стоит мечтать. В доме, поди, и чайника-то нет!

Она начинает обмерять холл. Кажется, сегодня она продемонстрирует клиенту рекордную скорость оценочного осмотра дома.

Спустя час с небольшим всё закончено.

Довольно быстро Дафния понимает, что дом не так уж и плох, как показалось ей в первое мгновение, и вполне пригоден к продаже. Да, какие-то мелочи, безусловно, царапают глаз. Например, неприглядное тёмное пятно в нижней части стены в одной из спален. Но это действительно мелочь в сравнении с остальным. Главное — дом хорошо спланирован, и в нём всё продумано: каждое помещение целесообразно. Две большие спальни, а между ними ванная комната. Очень удобно! И разумно тоже. Неожиданно очень светлая и тоже большая кухня во всю ширину дома. Кухня — это, пожалуй, самое привлекательное, что есть в этом доме, если смотреть на него глазами потенциального покупателя. А ещё — небольшая, но очень уютная гостиная с камином. Наверняка, когда горит камин, в помещении тепло и комфортно. Вот бы кто-нибудь додумался растопить его прямо сейчас!

Что касается внешнего оформления и декора, то всё просто ужасно! Кажется, этот человек и понятия не имеет, как именно должно обустраивать дом изнутри. Ну, да всё это легко исправить. Конечно, древние обои следует содрать со всех стен и просто покрасить их каким-нибудь колером. Отвратительные шторы с цветочным узором и допотопный тюль тоже вон! Старые деревянные полы нужно будет отдраить песком добела, потом вымыть и покрыть лаком. И будут смотреться очень красиво. Вся мебель… не мебель, а откровенная рухлядь. Такое впечатление, что эти диваны и столы ещё помнят времена, когда случился потоп. Мебель тоже на свалку! Незамедлительно! Она же вся насквозь провоняла табачным дымом. Иначе им никогда не избавиться от этого стойкого и едкого запаха, которым, кажется, пропитан каждый уголок.

В доме практически нет никаких безделушек и просто вещей, создающих атмосферу уюта. Ни настольных ламп, ни декоративных ваз или просто ваз для цветов, ни забавных сувениров и прочих пустяков, которыми обычно заставляют каминную полку. На ней лишь одиноко пылятся настольные часы с застывшими на месте стрелками. Стены тоже везде голые. Разве что на кухне висят несколько фотографий в рамочках, запечатлевших четвёрку одних и тех же людей: сам хозяин, темноволосая молодая женщина с короткой стрижкой, такой же темноволосый малыш двух или трёх лет и сухонький старичок.

Правда, в гостиной на стене висит икона Святейшее Сердце Иисуса, и перед ней, как ни странно, даже горит лампада в подставке из красного стекла. А в одной из спален, той, что побольше, красуется литография с картины Констебля. Картина висит прямо над изголовьем широкой двуспальной кровати. Голые матрасы прикрыты оранжево-розовым покрывалом с вышивкой «фитильками». Ни подушек, ни простыней.

По всему видно, в этом доме Уоллес больше не живёт. Скорее всего, здесь вообще никто не живёт. Гардеробы в обеих спальнях стоят пустые: ни единого предмета одежды. Можно не сомневаться, что допотопного вида комод в большой спальне тоже пуст. В небольшой гладильной комнате одиноко валяется серое полотенце. Поди, такое же колючее, как и то, что ей дали. В ванной комнате нет ни зубных щёток, ни лезвий для бритья, ни даже кусочка мыла.

Дафния подумала, что, по-видимому, семья распалась. Клиент бросил свою жену или развёлся с той женщиной, которая изображена на фотографии, и она куда-то съехала вместе со своим маленьким сынишкой. «Наверное, женщина разбила ему сердце, коль скоро он не пожелал больше оставаться в этом доме. Скорее всего, нашёл себе какое-нибудь временное пристанище и переехал туда. Подыскал небольшую квартирку-студию и решил перекантоваться там, пока будет заниматься продажей дома. А потом планирует купить себе новый дом, но уже безо всяких неприятных воспоминаний».

Ничто, впрочем, не указывало в пользу её сценария развития событий. Разве что такой сценарий весьма типичен для многих из тех, с кем она привыкла иметь дело по работе. Если бы стены умели говорить, то они наверняка тут же бы согласились с её догадкой. Дафния чувствует, как её неприязнь к хозяину постепенно угасает. «Да, ему не позавидуешь, это уж точно! Непростая ситуация. Скорее всего, он и задержался-то потому, что имел ещё одно не очень приятное деловое свидание со своей бывшей. Может быть, решали, как им теперь делить сынишку».

— А район у вас тихий, — проронила она, укладывая в портфель блокнот и ручку. — Я здесь впервые.

— Да, спокойное местечко, — с готовностью соглашается он. — Многие даже не подозревают о его существовании.

Всё это время, пока она занималась осмотром дома, хозяин просидел в холодной гостиной с газетой в руках. Он не сделал ни малейшей попытки помочь ей или сопроводить по комнатам. Слава богу, он не додумался до того, чтобы закурить. Хотя всё равно можно не сомневаться, что вся её одежда и даже волосы уже успели провонять этим противным табачным дымом.

И горло дерёт, будто весь этот час, что Дафния провела в его доме, она дышала табачными парами. «Хоть бы стакан воды предложил! Не говоря уже о чае…» Впрочем, на кухне она не заметила ни стаканов, ни чашек, ни вообще какой-нибудь посуды.

— Мы с вами ещё свяжемся! Вам нужно будет подписать кое-какие бумаги. Как насчёт понедельника?

— Никаких возражений!

Он провожает её до дверей. Дождь уже прекратился, но земля под ногами — сплошное месиво. И холодно, очень холодно. Он выглядывает на дорогу.

— Полагаю, вы приехали сюда на машине?

— Да. Я оставила её на Ларкин-стрит.

«Скорей бы, — думает она, — сесть в свою машинку и включить обогреватель».

— Тогда всего хорошего.

Он протягивает руку на прощание, и она снова пожимает её, невольно удивляясь тому, что рука по-прежнему тёплая. А ведь целый час отсидел в такой холодине.

— Спасибо, что приехали! И ещё раз прошу простить меня за опоздание.

Нет, определенно, он не так уж и плох, в конце концов. Она простит ему опоздание, так и быть!

Уже закрыв за собой калитку, она смотрит на часы: половина шестого. Кладбище, правда, недалеко отсюда. Но ведь пятница, час-пик, нельзя терять ни минуты.

Дафния почти бегом минует переулок и выбегает на перекрёсток с Ларкин-стрит. Улица совершенно пуста, никакого движения на проезжей части.

Но где же её красная машина? Дафния лихорадочно осматривается. Вроде она оставила машину именно здесь, возле синих ворот. Она еще раз озирается по сторонам, смотрит влево, потом вправо. Машины нигде нет.

Дафния чувствует, как в ней нарастает страх. Нет, она ошиблась. Наверное, она припарковала её вон за тем углом. Неужели она остановилась так далеко от переулка? Она быстро бежит до следующего угла, но и там машины нет. Боже, где же она?

Женщина снова бегом возвращается на прежнее место. Скулы сводит от напряжения, сердце вот-вот готово выпрыгнуть из груди. «Господи, что же это такое? — вопрошает она в отчаянии. — Сделай так, Господи, чтобы машина нашлась! Помоги!» Она вихрем пробегает по всей Ларкин-стрит, осматривает следующую улицу. Машины нигде нет.

Исчезла…

Её машину угнали!

Кто-то сел и укатил прочь! Боже Всемилостивый! Только этого ей и не хватало.

Дафния уныло бредёт к тому месту, где она поставила машину. Да, она припарковала её именно здесь и хорошо запомнила эти синие ворота. Она внимательно изучает проезжую часть в поисках битого стекла. Никаких следов взлома. Тогда она рывком распахивает ворота, быстро шагает по дорожке к парадной двери и нажимает на кнопку звонка. Молча прислушивается к тому, как он долго звонит уже внутри дома. Руки непроизвольно, сами собой, сжимаются в кулаки. Никто не торопится открыть ей дверь. Тогда она звонит еще раз, прижимая ухо к двери. Наконец послышался звук приближающихся шагов.

Какая-то возня за дверью, лязганье щеколд, скрежет металла… Дверь слегка приоткрывается, образуя щель на всю ширину, которую позволяет длина предохранительной цепочки.

— Я слушаю вас! — в щель просовывается лицо пожилой женщины. Голос неприятно визгливый. — Что вам угодно?

— Прошу прощения за беспокойство! — начинает быстро тарахтеть Дафния. — Моя машина… Я припарковала её возле ваших ворот и…

— У вас есть при себе документы? Удостоверение личности?

Дафния замолкает на полуслове.

— Что? — хмурится она. — Нет, вы не…

— Предъявите своё удостоверение личности. Или я тотчас же вызову полицию.

— Какую полицию?! У меня угнали машину! Угнали! Вы это понимаете? Я припарковала её прямо возле вашего дома на каких-то…

— Вы не имели права парковать её здесь! — отвечает женщина с вызовом в голосе. — Здесь могут парковаться только члены моей семьи: я и…

— Ах, оставьте вы ради бога! — в сердцах роняет Дафния и отворачивается в сторону, смахивая подступившие к глазам слёзы. И надо же ей было припарковаться именно возле этого дома, в котором, судя по всему, обитает самая противная старуха на улице. Надо же было такому случиться! У неё украли машину. И когда? В такой день!

На улице по-прежнему ни души. Снова начинает накрапывать дождь, и снова он моментально превращается в ливень. Но она уже не обращает внимания на все эти капризы погоды. Делает глубокий вдох и старается взять себя в руки. «Думай, — приказывает она себе. — Ищи выход! Ты должна что-то делать». Да, но кто ей поможет?

Только не отец! У него сегодня очень плотный график: занятия идут сплошным потоком, без перерыва. Тогда Джордж? Тоже нет! Она не станет беспокоить его. Он сейчас готовится к занятиям. Мо? В экстремальных ситуациях её свекровь незаменима. Она всегда знает, что именно надо делать в критическом положении. Несколько раз Дафния набирает номер её телефона по своему мобильнику. Безрезультатно! Телефон молчит.

Конечно, ей следует незамедлительно обратиться в полицию, заявить об угоне своей машины. Но вначале кладбище! Она должна попасть туда во что бы то ни стало! Сегодня и только сегодня! Между тем уже без двадцати пяти шесть.

Она вызывает такси по телефону.

— Ларкин-стрит, — диктует она в трубку свой адрес, указывая номер дома, в котором только что побывала. — На кладбище Святого Патрика. И пожалуйста, побыстрее!

Она отключает мобильник и снова озирается по сторонам в поисках хоть какого-нибудь укрытия от дождя. Спрятаться негде. Ну и денёк сегодня выдался! Хуже некуда! Дождь лупит как из ведра. Очень скоро она во второй раз за день промокает насквозь. Волосы, одежда, туфли — всё мокрое, всё в воде. Напрасно она вызвала такси. Лучше было бы не мокнуть на месте, а идти. Или даже бежать. Всё не так…

— Дафния!

От неожиданности она вздрагивает. Серебристого цвета автомобиль Тома Уоллеса останавливается рядом с ней. А она даже не услышала шум подъезжающей машины.

— Моя машина, — начинает она бессвязно, голос её дрожит и с трудом повинуется ей, то ли от холода, то ли от пережитого только что потрясения. — Её угнали. А мне надо срочно попасть на кладбище Святого Патрика. До шести! Пока его не закроют.

Он быстро распахивает переднюю дверцу.

— Прыгайте! — командует он, указывая на место рядом с водителем.

Она молча садится и захлопывает дверцу. «Хоть какая-то польза от него, — думает она с раздражением. — А ведь всё произошедшее… это по его вине! Если бы он не опоздал, если бы явился к назначенному времени, то ничего этого не было бы!» В салоне автомобиля прохладно, но печка уже включена. Он регулирует её на полную мощность.

— Скоро станет тепло! — коротко комментирует он свои действия. Дворники ритмично скользят по ветровому стеклу — туда-сюда, туда-сюда, разгоняя потоки струящейся воды. Машина срывается с места. — Вы уже позвонили в полицию?

— Нет. Я позвоню после кладбища.

Он бросает на неё непонимающий взгляд. Она что, хочет его успокоить?

— Дафния! Чем скорее вы…

— Нет, — обрывает она его на полуслове. — Сейчас мне не до того. Я даже думать об этом не могу сейчас. Потом! Всё потом. Главное сейчас — это попасть на кладбище.

Она понимает, что со стороны её слова могут показаться глупостью. Но звонок в полицию в эту самую минуту… Нет! Это выше её сил. Она не сумеет даже толком собраться с мыслями, сконцентрироваться на разговоре, чтобы чётко и коротко изложить суть произошедшего. И чего он к ней пристал со своими советами? Еще немного, и она взорвётся.

Кажется, до него тоже доходит, в каком ужасном состоянии она пребывает.

— Хорошо! Будь по-вашему! — бросает он и замолкает. Весь оставшийся отрезок пути они едут молча.

Она вся подалась вперёд, прижимает к груди свой портфель, глаза устремлены на дорогу. Такое впечатление, что лишь ремень безопасности удерживает её на сиденье. Иначе она бы сорвалась с места и побежала наперегонки с машиной. Вода стекает с волос прямо на лицо, она смахивает капли ладонью и больно щиплет себя за щёку. Главное — не расплакаться! Не дать воли слезам, которые уже на подходе. Намокшая одежда облепила тело, и она чувствует себя словно в панцире. Да уж! Испортит она ему салон, это точно! После неё долго ему придётся сушить кресло. Пожалуй, она туда закачала не меньше ведра воды. Впрочем, какое ей дело до его машины? Так ему и надо, в конце концов! Поделом!

Они выезжают на главную магистраль и почти сразу же попадают в пробку. Движутся черепашьим ходом: рывок — остановка, рывок — и снова торможение. Дафния в изнеможении закрывает глаза. Все её мысли сейчас только о Финне. «Господи! Хоть бы поскорее закончился этот ужасный день».

Но вот наконец впереди замаячило кладбище. А ей уже стало казаться, что этой дороге не будет конца. Осталось не больше половины квартала и проехать еще один светофор. И снова красный! Машина тормозит уже, наверное, в тысячный раз, и она начинает лихорадочно отстёгивать ремень, не в силах уже более ждать. Она даже боится посмотреть на часы.

— Отлично! — бросает она хрипловатым голосом и берётся за ручку дверцы. — Спасибо, что подвезли.

— Дафния, у меня есть один знакомый…

— Нет! — яростно выкрикивает она в ответ. — Вы и так сделали для меня более чем предостаточно!

Пусть катится на все четыре стороны! С неё хватит.

Она выскакивает на тротуар и громко хлопает за собой дверцей, не оставляя ему никакой возможности сказать хоть что-то ещё. И бегом устремляется к кладбищенским воротам, не обращая внимания на дождь и даже не оглянувшись назад. На перекрёстке она бросается на проезжую часть и, лавируя между машинами, перебегает на другую сторону улицы. Осталось всего лишь каких-то полквартала, и она у цели.

Еще один рывок, и вот она уже у кладбищенских ворот. Ворота закрыты. На часах три минуты седьмого.

Чай обжигающе горяч и очень-очень сладок.

— Простите меня! — говорит она пристыженным тоном и протягивает руку, чтобы взять еще одну салфетку. И снова женщина-полицейский участливо объясняет, что ей не за что извиняться.

— Пейте чай, — говорит она, направляясь к двери. — И расслабьтесь немного! Я сейчас возьму бланк заявления и перекинусь парой слов с нашими дежурными.

Женщину зовут Луиза. Она моложе Дафнии, ей лет двадцать пять — двадцать шесть, не больше. От неё приятно пахнет мылом и шампунем. И еще чем-то свежим и простым. Ноготки красивой овальной формы отполированы до блеска. На указательных пальцах обеих рук одинаковые по форме тонкие серебряные колечки. Светло-каштановые волосы подстрижены очень коротко, как у мальчишки. Что-то смутно знакомое во всём облике этой молодой женщины.

Надо сказать, она действовала очень решительно и быстро, как только заметила, что Дафния уже не в состоянии контролировать себя. Тут же сняла щеколду, пропустила за стойку и повела её в соседнюю комнату, не дав возможности собравшимся в полицейском участке толком разглядеть и понять, что происходит.

Там она отыскала пачку чистых салфеток, быстро приготовила чай, поставила кружку перед Дафнией и выставила на стол тарелку с печеньем. «Боюсь, это все наши запасы», — повинилась она, после чего стянула с плеч Дафнии мокрый жакет и набросила на неё тёмно-синий шерстяной шарф. «Укутайтесь поплотнее и хоть немного согрейтесь! А я пока положу ваш жакет сушиться на батарею».

Потом она так же оперативно зарегистрировала заявление Дафнии и методично занесла все её ответы на свои вопросы в специальный бланк. Она молча, не перебивая, выслушала сбивчивый, на грани истерики, рассказ о том, почему она так поздно явилась в полицию, и о том, почему для нее было так важно попасть на кладбище именно в этот день — в годовщину гибели мужа.

— Есть ли хоть малейшие шансы найти угнанную машину? — робко поинтересовалась у неё Дафния.

— Будем стараться! — заверила её женщина-полицейский. — Правда, машина у вас уже старая, пятнадцать лет. Такие чаще всего угоняют подростки, чтобы просто развлечься, покататься с подружками. Могут разбить или даже поджечь, чтобы замести следы. А потому скажу так: мы со своей стороны сделаем всё от нас зависящее, но и вы должны быть готовы к неблагоприятному развитию событий.

В комнате было тепло, но по-казённому голо. Из мебели — только две кушетки друг против друга, с полинялой от времени обивкой зелёного цвета. Между ними — небольшой журнальный столик, в углу комнаты под самым потолком установлена видеокамера. Большой Брат внимательно наблюдает за тем, как Дафния распадается на части.

Луиза назвала помещение «семейной комнатой». «Мы тут пытаемся создать более домашнюю обстановку, что ли, — пояснила она, — для тех кто приходит к нам. Всё же это большой шаг вперёд по сравнению с тем, что было. Но, конечно, у нас имеются и помещения для допросов, и камеры».

Дафния отчаянно пытается привести себя в порядок прежде, чем Луиза снова заглянет к ней. Страшно даже представить себе, на кого она похожа в эту минуту. Опухшие от слёз глаза, красный нос, торчащие во все стороны волосы. Хорошо, что они не додумались оборудовать свою «семейную комнату» еще и зеркалом.

Дафния мысленно представила свою любимую машинку. Бог весть, где она сейчас! Это первая и единственная машина за всю её жизнь. К тому же машину она выиграла в лотерею. Случайно купленный лотерейный билетик, о котором она вскоре совершенно забыла. И не вспомнила бы о нём никогда, если бы через какое-то время на её адрес не пришло письмо из тиражной комиссии: «Дорогая мисс Кэрролл! Примите наши поздравления!»

Так, совершенно случайно, всего лишь в двадцать один год от роду, она стала обладательницей новенького «Битла». Кстати, она первая среди подружек обзавелась собственной машиной. А уж о том, чтобы это был «Битл»… Даже и мечтать никто не мог! В те годы эта модель ещё только-только появилась на автомобильных рынках Ирландии. Уж как все девчонки ей завидовали, само собой! А она еще к тому же села и поехала! В своё время отец заставил её сдать на права, как только ей исполнилось восемнадцать. Благодаря ему и его урокам она сдала экзамен по вождению с первой же попытки.

А ещё машина свела её с Финном. Они, можно сказать, и познакомились-то именно благодаря её «Битлу». Конечно, в самый первый момент всё получилось не очень приятно. Она припарковалась и открыла дверцу, чтобы выйти из машины. Как всегда, голова её была забита чем-то таким, что она, впрочем, сейчас и вспомнить не могла. Словом, мысли её витали далеко от места парковки. А потому всё случилось так, как случилось. Он со всего размаха врезался в неожиданно открывшуюся дверцу, перевернулся в воздухе и приземлился уже перед машиной, прямо на проезжей части.

Она тогда перепугалась до смерти, бросилась извиняться, и всё такое. А он был великодушен, само благородство! К счастью, ушиб оказался не сильным. Она, правда, пыталась уговорить его, чтобы подвезти в ближайшую больницу, где могли бы квалифицированно обработать его порезы и осмотреть синяки. Но Финн был категоричен: нет, у него всё прекрасно и расчудесно. К тому же в двух шагах от места столкновения находится его магазин по продаже велосипедов, и он вполне может добраться туда и самостоятельно, без посторонней помощи. После чего взгромоздился на свой велосипед и покатил себе дальше. А она смотрела ему вслед, видела, с каким усилием он пытался ехать ровно по дорожке, несмотря на изрядно погнутое переднее колесо, и честила себя саму почем зря за собственную невнимательность. Какая же она раззява в самом деле!

Весь остаток дня она думала только о нём. Вечером, вернувшись после работы домой, испекла лимонный торт — это самое меньшее, что она могла сделать, чтобы загладить свою вину, и решила, не откладывая дело в долгий ящик, завтра же в обеденный перерыв отнести торт прямо в магазин. Магазин наверняка она найдёт в два счёта. А если этого человека не будет на месте и за прилавком окажется, скажем, его жена, — что ж, значит, так тому и быть.

Она действительно отыскала магазин в два счёта. Он находился в сотне ярдов от того места, где случилось их столкновение. Во время ленча она направилась прямиком в магазин и была встречена женщиной, которая едва ли годилась Финну в жёны. Если только он не любитель пожилых матрон.

Женщина встретила её далеко не дружелюбно. Она молча выслушала объяснения Дафнии, и по её лицу разлилось откровенное осуждение. «В данный момент его здесь нет, — сказала она отрывистым голосом и с явным подозрением глянула на коробку с тортом. — Я вообще очень удивлюсь, если он появится сегодня на работе. Он же с трудом ходит. Едва может пошевелить ногой!» Было ясно как божий день, что женщина всеми правдами и неправдами отчаянно пыталась защитить своего хозяина от дальнейших контактов с этой лихачкой за рулём. Само собой, неосторожность Дафнии вызвала у неё правомерные претензии, а коль скоро ей представился шанс поставить обидчицу на место, то грех им не воспользоваться. Причем излить свою желчь прямо здесь, как говорится, не отходя от кассы.

Какое-то мгновение Дафния колебалась. Оставить торт этой мегере, развернуться и уйти? Но вряд ли она передаст подарок по назначению. Тогда что? И в этот самый момент дверь в магазин распахнулась, и вошёл он. На лице ещё виднелись многочисленные царапины, огромный багрового цвета синяк красовался под левым глазом. О, эти глаза бездонной синевы!

В них невозможно было не влюбиться! И вот, спустя десять месяцев после их первой встречи, случившейся при столь экстремальных обстоятельствах, отец повел её к алтарю. И именно в день её рождения, когда ей уже исполнилось тридцать два года. А спустя три года (без малого нескольких дней) ещё один дорожный инцидент с велосипедом сделал из неё вдову.

В дверь негромко постучали, и на пороге появилась Луиза. В руках она держала уже просохший жакет Дафнии, который сморщился в гармошку, и бланк, который они заполнили вместе чуть ранее.

— Ну, как? Полегчало немного? — поинтересовалась она.

Дафния отставила от себя кружку и поднялась с места.

— Да, большое вам спасибо!

Странно, но она действительно почувствовала себя гораздо, гораздо лучше. Немного успокоилась, пришла в себя, словно чья-то незримая рука открыла в её душе невидимый клапан и сбросила то внутреннее напряжение, в котором она находилась с самого утра. Или это слёзы сделали своё благое дело? Какое чудо способно сотворить порой самое простое и надёжное средство: взять и выплакаться всласть.

Луиза молча барабанит пальцем, наблюдая за тем, как Дафния пытается втиснуться в измятый жакет.

— И последнее, что нам надо прояснить, — говорит она, когда процесс одевания был завершён. — Об этом следовало спросить у вас с самого начала, но так уж вышло, что я забыла это сделать. Вы уверены в том, что заперли машину?

— Конечно! Я всегда ставлю машину на предохранитель.

Луиза понимающе кивает головой.

— Следовательно, ключи от машины у вас?

— Да, в моём портфеле!

Ещё один кивок, подтверждающий, что информация принята к сведению.

— Тогда, исключительно ради проформы, так сказать, для очистки моей совести, проверьте, на месте ли ваши ключи.

Дафния расстегивает молнию на боковом кармашке портфеля, куда она обычно кладёт все свои ключи. Засовывает руку в кармашек, но…

Но ключей на месте нет!

— Должно быть, я…

Она начинает лихорадочно шарить по основному отделению кейса, потом переворачивает его вверх дном и вываливает всё содержимое на журнальный столик. Салфетки, носовой платок, помада, бумажник, жевательная резинка, ручки… Она машинально засовывает руку в карман жакета. Может, ключи там?

Нет! Невероятно!

Ключи должны быть в портфеле! Только там! Она никогда не кладёт их в карманы своей одежды. Им там не место! Никогда, но только не сегодня. Ведь сегодня — такой день…

Итак, ключей от машины нет на месте.

Дафния смотрит на Луизу в полном замешательстве.

— Но я всегда запираю свою машину, — начинает она неуверенно, словно оправдываясь. — Я ни разу в жизни не оставила машину незапертой. Никогда! Я…

Она сконфуженно умолкает, ибо до неё наконец доходит главное. Если ключи отсутствуют, то это значит, что она забыла поставить машину на предохранитель. И более того! Автомобиль не просто остался стоять на дороге открытым, но она даже ключ зажигания не вытащила. Другого разумного объяснения быть не может. Как же она могла сморозить подобную глупость? Верх недомыслия!

— В нашей жизни всякое случается, Дафния, — успокаивает её Луиза. — А у вас сегодня был такой трудный день. Неудивительно, что мысли постоянно были заняты другим. Вот вы и забыли о ключах. Вы не первая.

Дафния всё еще отказывается верить в случившееся. Какая беспечность! Оставить ключи в зажигании! Можно сказать, самолично пригласить первого встречного-поперечного занять её место на водительском кресле. Садись себе, включай зажигание и… поехали! Благо и времени у угонщиков было предостаточно. Более часа.

Пятью минутами позже она выходит из полицейского участка и возвращается домой на такси. Слава богу, дождь наконец прекратился, зато всё вокруг уже утопает в тумане. Мимо проносятся смутные очертания зданий, парапетов и оград, мелькают едва различимые контуры деревьев. Дафния в изнеможении откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза. День еще не закончен. Еще предстоит ужин в честь дня рождения Уны.

День рождения!

Её буквально подбрасывает на сиденье, и она тут же широко распахивает уставшие глаза.

Чёрт! Она ведь совсем забыла про торт!

Она выкладывает на блюдо с цыплёнком отваренную до полуготовности картошку, потом слегка трясёт блюдо, чтобы картофелины скатились вниз и пропитались горячим жирным соусом. Присыпает всё солью, кладёт несколько зубков чеснока и веточек сухого розмарина и отправляет блюдо в духовку. Сейчас всё внимание торту, тому самому, который был куплен по пути домой в магазине на углу. Так сказать, запасной вариант. План Б.

Дафния достаёт торт из коробки. «Какой же он маленький, — сокрушается она, разглядывая облитые ядовито-розовой глазурью бока и верхнюю часть торта. — Можно только догадываться, сколько химии употребили кондитеры, чтобы добиться такой „вырви глаз“-расцветки. И еще вопрос, что там за коржи притаились под таким экстравагантным кремом». Да уж! Можно только всплакнуть от огорчения, вспомнив её шоколадный торт. У этого, поди, коржи пропитаны обыкновенным джемом на манер заурядного рулета с вареньем.

Уже четверть восьмого, но Уны еще дома нет. Интересно, куда она направилась после школы? Главное, чтобы не слонялась по городу в одиночестве. Хотя бы с подружками… или с приятелями. Но скоро заявится домой. Знает ведь, что её ждут.

На столе лежит нарядный розовый конверт. Письмо адресовано Уне. Марка украшена изображением королевы Елизаветы. На обратной стороне конверта — адрес родителей покойной матери Уны, написанный синей шариковой ручкой. Наверняка внутри, как всегда, банкнота достоинством в десять фунтов и поздравительная открытка. Вот так эти люди и общаются со своей внучкой, раз в год! Нет, еще на Рождество! Такое впечатление, что они словно стараются наказать девочку за то, в чем нет ни капли её вины.

Дафния пересекает кухню и садится в кресло возле дверей, ведущих во внутренний дворик. Это кресло Мо презентовала Финну почти тридцать лет тому назад, когда он занимался меблировкой дома. Вначале кресло стояло у камина, потом оно перекочевало в кухню, уже после того как Финн приобрёл новый гарнитур: диван и два кресла. Конечно, кресло изрядно потёртое (столько ведь лет прошло!), но оно по-прежнему служит верой и правдой своим хозяевам, потому что очень удобное, с мягким подголовником. Идеально вписывается в этот угол комнаты. И смотрится нарядно под пёстрым шерстяным пледом.

В долгие летние вечера Финн выносил кресло в патио и засиживался там допоздна, любуясь заходом солнца и игрой света, наблюдая за тем, как косые солнечные лучи медленно скользят по плиткам, которыми вымощен внутренний дворик. Или, удобно устроившись в кресле и вытянув перед собой ноги, всецело погружался в просмотр своих любимых журналов, посвящённых велоспорту. Он так самозабвенно листал журналы, что волосы то и дело падали ему на лицо, и каждые полминуты он откидывал их назад, но уже в следующее мгновение они снова закрывали его лицо от Дафнии.

Да, это любимое кресло Финна. И сейчас, когда она сидит в кресле, такое чувство, будто это он, Финн, баюкает её в своих объятиях.

Телефонный звонок. Она достаёт из сумочки свой мобильник. На экране высвечивается номер Джорджа.

— Слушаю.

— Привет, Дафния, это я. Как ты? В порядке?

— Всё нормально!

И ни звука о пропавшей машине. Не станет она начинать этот неприятный разговор прямо сейчас.

— У тебя действительно всё хорошо? Ты не обманываешь меня?

— Говорю же тебе, всё в полном порядке! А как твои дела? Твои ученики готовы к большим испытаниям?

— Сделал всё, что мог, чтобы были готовы. Через пару минут уже предстанут перед публикой. Одному богу известно, сколько я сил вложил в это шоу!

— Всё у них получится. Вот увидишь!

Джордж ведёт выпускной класс в начальной школе. Под его началом двадцать четыре ученика. Однажды она заглянула к нему в класс, когда вечером накануне он забыл у них дома свой бумажник. Ну и картина же предстала перед нею! Высоченный, двухметрового роста, Джордж сидит, скрючившись в три погибели, на маленьком стульчике, на коленях у него здоровенный том сказок, открытый на странице с очередной сказочной историей, а все его маленькие подопечные расселись на подушках прямо на полу, взяв его в плотное кольцо. И лица у всех — ну такие довольные! Идиллия, да и только.

— Наша именинница уже дома?

— Ещё нет, но ждём с минуты на минуту.

— Передавай ей мои поздравления.

— Обязательно!

— Кстати, ты уже, наверное, слышала, что я наконец созрел для того, чтобы заняться поисками своего жилья.

— Нет, не слышала. Но считаю, что давно пора!

Джорджу уже двадцать шесть лет, а он всё еще живёт вместе с отцом и Изабель.

— Уже присмотрел что-то конкретное?

— Нет, пока ещё в поиске. Мне нужно что-то небольшое и не очень помпезное. Подешевле. Может, у тебя есть что на примете?

— Именно такой объект я сегодня осматривала во второй половине дня, — сообщает ему Дафния, и перед её мысленным взором возникает маленький холодный домик. — Это наше последнее поступление. Мы выставим дом на продажу только на следующей неделе, когда внесём его в реестр объектов недвижимости, предлагаемых к продаже. Приходи ко мне завтра на ленч, и я всё подробно расскажу тебе про этот дом.

— Звучит интригующе! И спасибо за приглашение. Как смотришь, если я подойду к часу?

— Отлично смотрю.

Дафния отключает свой мобильник и снова садится в кресло. Смотрит в сад. Как всё ожило после дождя, деревья моментально покрылись блестящими зелёными листочками. Дафния познакомилась с Джорджем, когда тому едва минуло семнадцать лет. Но уже и тогда он был на целую голову выше её самой. Помнится, он был в тот день в сером костюме, но вот только какие-то несуразно короткие брюки, едва-едва закрывавшие щиколотки его длиннющих ног. И он всё время страшно краснел, стоило кому-то заговорить с ним.

И ладонь у него была влажной, когда они обменивались первым рукопожатием. Ведь это действительно была их первая встреча, и она состоялась непосредственно на свадьбе Изабель и Алекса, отца Джорджа.

— Хорошо, что у меня наконец-то появился брат! — пошутила она тогда. — Так надоело быть единственным ребёнком в семье.

Он выдавил из себя слабое подобие улыбки и тут же снова покрылся краской. Ей стало жаль парня. Явно он был чужим на этом празднике, который устроили себе их родители. Впрочем, как и она сама. Скорее всего, он и явился сюда только потому, что был обязан присутствовать, как того требуют приличия.

— Как смотришь, если мы выпьем по бокалу шампанского? — предложила она ему. — Тебе уже можно?

Он неопределённо пожал плечами и смущённо улыбнулся.

— Да ведь никто и не заметит!

Мать уже успела сообщить ей, что Джордж оканчивает школу, вот-вот получит аттестат зрелости. Мечтает стать учителем.

— Моя мама преподаёт английский в старших классах, но лично я предпочитаю малышню… первоклашек, — доверительно поделился он с ней. — Мне вообще нравятся маленькие детки. Они такие… открытые… и бесхитростные.

«Надо же, — подумала она, — какое необычное слово подобрал: „бесхитростные“».

— А где сейчас твоя мама?

— В Канаде. Она живёт в Ванкувере. Мама родом из Канады и после развода с отцом вернулась к себе на родину.

«Странно, что мальчишка не уехал вместе с матерью, — мелькнуло у неё. — Обычно матери всегда настаивают на том, чтобы после развода дети оставались вместе с ними. За редким исключением, правда». Её собственная мать как раз такое исключение: она ни на чём таком не настаивала.

— Мне было предоставлено право выбора, — сказал Джордж, словно прочитав её мысли. — Я захотел остаться здесь. По крайней мере, до тех пор, пока не окончу школу.

Непростое решение для юноши! И, однако же, свой выбор он сделал. «Интересно, как он относится ко второму браку отца, — размышляла Дафния уже после их знакомства. — И что он думает о своей мачехе? Как вообще относится к Изабель?» Но мальчишка переменил тему разговора, видно, не пожелав вводить её в курс всех подробностей своих семейных отношений.

Зато Дафния рассказала ему о своей работе.

— Сую свой нос в чужие дома и всё там разглядываю, — пошутила она. — И мне такая работа очень по душе.

— Не хотелось заняться чем-нибудь другим?

Дафния рассмеялась.

— Девчонкой я мечтала стать автоинструктором, обучать людей искусству вождения автомобилей. Как мой отец. Но, когда сама стала у него учиться, чтобы сдать на права, я поняла, что эта профессия не для меня. У меня нет и сотой доли того терпения, что есть у папы.

По мере того как длилась их беседа, отношение Дафнии к молодому человеку стало неуловимо меняться в лучшую сторону. Оказалось, что у них много общего. Оба они любят разгадывать кроссворды, а вот к судоку относятся более чем прохладно. Они успели обменяться телефонами ещё до того, как их пригласили к столу, пообещав друг другу, что будут звонить и общаться. Так оно и случилось. Они общались все минувшие годы и продолжают дружить до сих пор.

Джордж так и не переехал в Канаду к матери. Он получил педагогическое образование здесь, в Ирландии, и нашёл работу в своём родном городе. Устроился учителем в школе, где и работает до сих пор. К матери он выбирается в гости во время летних каникул. Мать тоже пару раз приезжала в Ирландию. Насколько Дафния могла догадаться, никаких контактов с бывшим мужем она не поддерживала. Видно, расставание было болезненным для обоих.

За все те без малого десять лет, что Дафния знает Джорджа, он ни разу не упомянул о том, что у него есть подружка. Скорее всего, девушки у него как не было, так и нет. Конечно, это не её ума дело, но всё же этот вопрос продолжал волновать Дафнию. Почему парень не встречается с женщинами? Может, он гей? Не похоже! Да и разговоров на эту тему он никогда не заводил.

«Как было бы замечательно, — думала она, — чтобы Джордж встретил наконец свою девушку. Грустно, что он до сих пор один». Конечно, она тоже долго оставалась одна, но зато потом в её жизни появился Финн. Пусть и на очень короткое время.

Она рассеянно наблюдает за тем, как крохотный воробышек что-то проворно клюёт в траве. Осталось ровно четыре недели до её собственного дня рождения. Самый конец апреля. Скоро ей стукнет тридцать шесть. Ещё молодая! Финну, если бы он был жив, в июле исполнилось бы пятьдесят три. Впрочем, такая разница в возрасте их совершенно не смущала. Они даже не замечали её.

А между тем Финн прожил целую жизнь без неё и до неё. Женился он поздно, в тридцать восемь лет. Прожил со своей Сюзанной всего лишь четыре года. Сюзанна умерла, едва разменяв пятый десяток. Наступила случайно на ржавый гвоздь, общее заражение крови, и, через две недели, — летальный исход. С Дафнией Финн встретился спустя шесть лет после смерти жены: то нелепое столкновение велосипедиста с неожиданно распахнувшейся дверцей машины.

Дафния постоянно размышляла о том, какой чистой случайностью оказалась их встреча. «А что было бы, — думала она, — если бы я открыла дверцу секундой раньше? Или секундой позже? Или глянула бы в зеркальце заднего вида, вовремя заметила велосипедиста и постаралась избежать столкновения или припарковалась бы где-нибудь в другом месте. Да мало ли других причин, которые могли бы помешать встрече? Скажем, заболела или с утра был бы назначен визит к стоматологу». И тогда она бы не поехала на работу, не стала бы парковаться там, где припарковалась, и всего остального тоже бы не было. Столько всего случайного могло помешать их встрече, и она бы никогда не состоялась.

Нет, это сама судьба свела их вместе, иначе и не скажешь. Но, может, им было уготовано встретиться в этой жизни любой ценой, и тогда сама встреча состоялась бы и при других, менее драматичных обстоятельствах. Скажем, они оказались бы случайными попутчиками в купе одного вагона, или она бы ненароком подвернула ногу, проходя мимо его магазинчика, или они бы вместе стояли в одной очереди в кассу супермаркета. Или ухватились бы за один и тот же журнал в газетном киоске.

Конечно, ей было жаль Сюзанну. Она часто думала: «Бедняжка! Они прожили вместе всего лишь четыре года. А у нас впереди ещё бездна времени». А в итоге оказалось, что Сюзанна прожила с Финном дольше, чем она сама. И какое счастье для Сюзанны, что ей не пришлось хоронить мужа.

Сейчас они оба покоятся на одном кладбище, рядом, Финн и Сюзанна. В одной ограде. Финн купил этот участок, когда умерла жена. Такая вот реальность, с которой Дафнии пришлось смириться.

Снова заверещал мобильник. И она лезет за ним в сумочку, извлекает и смотрит на дисплей. Уна! Прислала эсэмэску. Дафния открывает текст. «Извини! Я осталась на ужин у Кьяры. Её отец потом подвезёт меня домой. Надеюсь, ничего страшного? Увидимся позже».

Дафния повторно перечитывает эсэмэску. Итак, домой она не явится! И это несмотря на свой день рождения. Забыла, что ли, что к ужину приглашена Мо? Или ей наплевать на все их старания и совместные усилия устроить ей некое подобие праздника? Нет, это на неё не похоже! Тогда что?

Дафния пробегает глазами текст в третий раз. Разумеется, Уна ничего не забыла. Просто она избегает их и не хочет в этот вечер появляться дома. Делает вид, что ничего не происходит. Всё, как обычно. Вот тебе коту под хвост все её усилия накрыть праздничный стол, приготовить на ужин самое любимое блюдо Уны. А дорогущий торт, который она даже не сумела вовремя забрать из кондитерской…

Вот уж кто расстроится, так это Мо, когда приедет к ним. И не просто расстроится, но и возмутится, вспылит в своём праведном гневе. Впрочем, с бурным темпераментом свекрови Дафнии не совладать.

Однако постараться сгладить все острые углы придётся! На всякий случай она набирает номер телефона Уны и слушает непрерывные гудки на другом конце линии, пока наконец не включается автоответчик: «Абонент временно недоступен. Оставьте сообщение после короткого гудка».

Дафния с некоторым внутренним облегчением отключает свой мобильник. Не доступен — так не доступен! В конце концов, что бы такого она могла сказать Уне, если бы та ответила на звонок? Какие такие слова нашла бы для неё, чтобы та их услышала? Поэтому пусть всё остаётся так, как есть. Девочке хочется побыстрее перелистнуть эту страничку календаря с такой невесёлой для неё датой. Быть может, к следующему году она окрепнет, повзрослеет, и тогда собственный день рождения, так ужасно совпавший с днём гибели отца, не будет для неё больше поводом для таких душевных терзаний.

Хорошо, что сегодня вечером она пошла именно к Кьяре. В своё время девочка частенько бывала у них дома, еще тогда, когда Уна приглашала к себе своих подружек. «О эта дружба не разлей вода! — шутил тогда Финн. — Эти девчонки знают друг друга с пелёнок!» «Замечательно, что у Уны есть такая близкая подруга, — подумала Дафния. — Очень хорошо!»

Нарядный торт одиноко стоит на столе. Уна отказалась от него уже изначально. «Да и кому оно нужно, это ядовито-розовое чудовище? Да никому!» О чем она думала своей башкой, корит себя Дафния, когда затевала этот праздничный ужин? Решила разыграть перед всеми какой-то нелепый фарс! Решено! Торт она вручит Мо, когда та засобирается домой. А если Мо откажется от презента, тогда она завтра скормит его Джорджу, когда он придёт на ленч.

Нет, и ни то, и ни другое!

Внезапно её осеняет. Она энергично запихивает торт обратно в коробку, снимает с ведра для мусора крышку и опускает коробку на самое дно. «Там ему и место! Невелика потеря!» Во всяком случае, она точно не скажет никому про этот злосчастный торт. А завтра они вместе с Мо сходят и купят новый торт. Она отвезёт свекровь в её благотворительную лавку, а там неподалёку тоже есть кондитерская. Вот там они и купят свежайший торт. Наверняка тем женщинам, которые трудятся вместе с Мо, придется по душе такой подарок. Кто же откажется от кусочка вкусного торта в обеденный перерыв? «Расценим такой жест, — мысленно подытоживает Дафния, — как мой личный вклад в общее дело благотворительности».

Она широко распахивает дверь в патио и замирает на пороге, вдыхая полной грудью влажный вечерний воздух. На улице по-прежнему прохладно, но она уже успела хорошенько согреться, приняв горячий душ. А потом переоделась в сухие джинсы, натянула тёплый шерстяной свитер, а на ноги — аж две пары толстых шерстяных носков, тех самых, которые когда-то носил Финн. А сейчас она сама часто щеголяет в них по дому, обходясь без всяких шлёпанцев. Удобнее же!

Уже совсем стемнело, хотя день изрядно прибавил и по-весеннему долог. Верный знак того, что скоро лето. Год назад ей в этот день было наплевать, что на дворе весна, что лето уже не за горами. Что было ей до того лета? Сегодня всё несколько иначе. До неё долетает явственный запах дыма. Видно, кто-то из соседей растопил камин. Дым стелется тонкой пеленой по влажной зелени, первой весенней траве, уже покрывшей землю.

Потом она долго смотрит, как резвятся на лужайке маленькие коричневые птички. Но вот они весёлой стайкой взметнулись вверх и тут же опустились на деревянный забор, отделяющий их участок от усадьбы Шейлы и Джима Редден. Слава богу, но, кажется, они ещё не выпускали своего кота на вечернюю охоту. С этим проказником никакая тварь не может чувствовать себя в полной безопасности. Но вот птички снова воспаряют в небо, и хорошо! Там он их точно не достанет.

Но что-то еще останавливает её взгляд, когда она всматривается ввысь, что-то парит гораздо выше птиц. Да это же воздушные змеи, целых два змея, с шикарными хвостами, медленно плывут по небу. Она уже целую вечность не видела в небе воздушных змеев. Дафния неотрывно следит за их кружением, и вдруг в памяти сам собой всплывает тот планер с поздравительным транспарантом в честь жениха и невесты, который она наблюдала сегодня утром, когда приехала на работу. Их имена, теперь уже наверняка мужа и жены, она забыла начисто. Поди, отплясывают себе сейчас где-нибудь на праздничном банкете — уже в качестве законных супругов.

Без пяти восемь в дверь звонят. Но это не Уна. У той имеется свой ключ.

— Вкусно пахнет! — констатирует Мо, входя в прихожую и, не раздеваясь, вручает Дафнии коробку в нарядной серебристой упаковке. — Это для Уны. — Потом начинает расстёгивать пальто.

— Отлично выглядите! — восклицает Дафния. Свекровь даже подкрасилась ради такого случая! Трудно даже вспомнить, когда она в последний раз делала макияж. А тут полный комплект: компакт-пудра, невообразимо густые синие тени на веках, губная помада. Конечно, чувствуется рука любителя, а не профессионала. И пудра совсем не того оттенка, который подходит цвету её кожи. Но в любом случае Мо старалась. Наверняка только ради Уны. А Уны нет, и некому по достоинству оценить героические усилия бабушки.

Дафния молча забирает пальто из рук Мо и вешает его на вешалку. Цвет ткани — зелень оливы, сзади хлястик, спереди ряд блестящих металлических пуговиц. Всё не то и всё не так! Длина до середины икры, чересчур громоздко для хрупкой Мо! И цвет! Он совершенно убивает все краски на её лице, придавая ему оттенок безжизненности. Но как бы то ни было, а это пальто — самая элегантная вещь в гардеробе Мо и, пожалуй, единственная, которая попала в её руки не из фондов благотворительных поступлений.

Под пальто чёрные брюки и дымчато-голубой кардиган, застёгнутый на все пуговицы до самой шеи. В кои-то веки свекровь сменила свои любимые кроссовки на чёрные лакированные лодочки. И, конечно, жемчуга тоже явлены свету. Эту нитку жемчуга Лео подарил жене на тридцатую годовщину их свадьбы. Да, Мо предстала сегодня в полном параде. «Что-то будет, когда она узнает, что Уны нет дома. Можно только догадываться, какова будет её реакция».

Дафния тянет с неприятным известием и ведёт свекровь на кухню. Она ставит коробку с подарком на приставной столик и открывает стенной шкафчик.

— Я сегодня немного припозднилась с ужином. Задержалась на работе, выезжала на осмотр дома. Может, пока рюмочку шерри?

Мо не большой любитель горячительных напитков. По словам Финна, впервые мать пригубила алкоголь девять лет тому назад, когда ей уже стукнуло шестьдесят шесть лет. С тех пор она никогда не позволяла себе ничего крепкого, за исключением разве что пары глотков сладкого шерри или (в совсем уже исключительных случаях) рюмочку ликера «Бейлис».

— А где Уна? Наводит красоту у себя в комнате?

Дафния наполняет два бокала и протягивает один Мо. Вот он, решающий момент! Наступил!

— К сожалению, Уны к ужину не будет. Я недавно получила от неё эсэмэску.

Мо хмурится.

— Что значит не будет? Почему?

— Думаю, она так и не смогла пересилить себя. Не хочет она видеть всего этого.

«Пожалуйста, — мысленно обращается к свекрови Дафния. — Давайте обойдёмся сегодня без сцен. Только семейного скандала мне не хватало!» Да уж! Домашняя склока — это то последнее, что у неё сегодня еще не случилось.

— Что значит «не хочет видеть»? Сегодня же её день рождения! Или она этого не понимает? Ты сказала ей, что я приду?

— Мо! Мне кажется, девочка не может праздновать свой день рождения в такой день. Видно, ей сама мысль об этом невыносима.

— Глупости! Разве мы собрались тут на праздник? Обычный семейный ужин с тортом, только и всего. Или она решила, что мы начнём стрелять за столом шампанским?

— Но, Мо! В конце концов, это её день рождения, и она вправе…

— Где она? Или она не удосужилась поставить тебя в известность о своём местонахождении?

— Она у Кьяры. Ужинает вместе с ними.

Мо раздражённо фыркает.

— Ужинает с ними! Можно подумать, нам легко переживать этот день!

Мо поднимает свой бокал и резкий ответ застывает у Дафнии на устах, когда она видит, как дрожит искорёженная артритом рука свекрови. Разве она не страдает так же сильно, как и они с Уной? Она тоже каждую минуту, каждую секунду думает о Финне. Горечь её утраты — это горе матери. Да и о Лео она продолжает горевать. А как же иначе?

Дафния пытается найти подходящие слова утешения и не находит.

— Как прошёл день? — спрашивает она, меняя тему разговора.

Но Мо резким движением головы отметает вопрос прочь.

— Как обычно, — сухо роняет она в ответ. — День как день. Как проходят все мои дни, похожие друг на друга, как две капли воды.

Дафния молчит, лихорадочно соображая, о чем еще таком можно спросить без опасения нарваться на очередной взрыв эмоций. Она отставляет в сторону свой бокал и принимается наполнять кастрюлю водой. Потом берётся за брокколи, разбирает её на мелкие соцветия, бросает в воду и ставит на огонь. Следом в духовой шкаф отправляются две большие тарелки для второго. Еще несколько минут уходит на то, чтобы проверить готовность цыплёнка. Всё это время в комнате царит гнетущая тишина.

— Хорошо хоть дождь перестал, — констатирует она наконец. — А цыплёнок удался на славу. Так что нас ждёт достойный ужин, пусть и только на двоих.

Мо молчит в ответ. Да, веселенький вечерок им предстоит!

— Я вот о чём думаю, — задумчиво роняет Мо.

Обе всецело заняты едой. Ужин близится к завершению. Второй бокал шерри (совершенно нетипичное явление для Мо) сделал своё дело и растопил холодок её отчуждённости. Однако начало фразы не обещает ничего хорошего, и Дафния непроизвольно сжимается от дурных предчувствий. Бог его знает, что может прийти в голову её свекрови, когда она берётся думать.

— Магазин! — Мо кладёт вилку на тарелку. На зубцах вилки застрял небольшой кусочек картошки. — С ним ведь надо что-то делать!

Магазин! Конечно же, свекровь имеет в виду магазин Финна под названием «Два колеса». После его смерти они обе владеют магазином на равных. Господи боже мой! И что она там надумала?

— Мне кажется, — Мо бросает на Дафнию внимательный взгляд, — что ты… то есть что мы… надо с ним что-то делать.

Напряжение внутри нарастает. Дафния судорожно вцепляется в свою вилку.

— Что именно? Вы хотите сказать, что его… следует продать?

— Вовсе нет, — спокойно возражает ей Мо. — Я хочу сказать, что его следует снова открыть.

— Открыть?! Но кто его откроет?

— Ты и я, кто же ещё! — ворчливо отвечает ей Мо. — Мы с тобой!

«Наверное, эта женщина шутит, — думает Дафния. — Хотя… хотя выглядит абсолютно серьезной». К тому же у её свекрови всегда были проблемы по части юмора.

— То есть вы вполне серьёзно предлагаете, — осторожно начинает Дафния, тщательно взвешивая каждое слово, — что нам, то есть вам и мне, следует снова открыть магазин и начать торговать велосипедами?

— Почему обязательно велосипедами? — удивляется Мо. — Чем угодно! Можно продавать игрушки… или бакалейные товары, к примеру. С ассортиментом я ещё пока не определилась. Надо всё хорошенько взвесить.

Игрушки! Они с Мо станут торговать игрушками! Будут день-деньской торчать за прилавком в окружении нарядных кукол, коробок с конструкторскими наборами «Лего» и надувных плавательных бассейнов. То еще будет зрелище! Сама мысль о подобной перспективе кажется Дафнии настолько нелепой, что она уже готова громко расхохотаться прямо в лицо свекрови. Но смеяться в такой день… Нет, это непозволительно ни при каких обстоятельствах.

А потому вслух озвучивается самый веский аргумент из всех.

— Вы, наверное, забыли, Мо, — говорит она, всё так же тщательно контролируя каждое слово, — что у меня уже есть работа.

— О да! — хмуро кивает головой Мо. — Работа у тебя есть! Кстати, скажи мне, сколько домов ты продала за минувший год?

Теперь пришла очередь нахмуриться уже самой Дафнии.

— А какое это, собственно, имеет отношение…

— Ты же ведь риелтор, не так ли?

— Да. Но что…

— А риелторы, как известно, занимаются продажей недвижимости. Вот я и спрашиваю тебя. Сколько домов ты продала в минувшем году? Десять? Двенадцать?

— Мо! Но это же не имеет…

— Шесть? Ты продала шесть домов?

— Ах, прошу вас! Ради всех святых! Оставьте эти…

— Насколько я понимаю, ни одного. За минувший год ты не продала ни одного дома. Я права?

Дафния чувствует, как кровь приливает к её лицу. Она бросает испепеляющий взгляд на свекровь.

— Всё не так просто, как вам кажется! И вы не имеете права…

— Я просто хочу предложить тебе заняться чем-то другим. По-моему, самое время!

— Что?! Но я не хочу…

— А единственное, что ты можешь… что мы обе можем… это открыть свой магазинчик и начать торговать. По-моему, вполне разумная идея.

— Как вы могли даже…

— Помещение у нас, слава богу, уже есть. Ты получила деньги в качестве компенсации за гибель мужа. Их можно потратить на приобретение товара. Всё складывается как нельзя лучше.

Дафния отказывается верить своим ушам. «Что она такое говорит?!» — думает она, растерянно глядя на свекровь.

— Мо! Вам же прекрасно известно, что я не прикоснусь к этим деньгам!

Мо нетерпеливо перебивает её взмахом руки.

— Ах, оставь, ради бога, эти свои причуды! Какой прок от того, что деньги продолжают просто пылиться в банке? Деньги должны работать! Это же очевидно!

«Нет! Эта женщина похожа на непробиваемую стену», — мысленно разъяряется Дафния.

— Послушайте меня, — голос её дрожит от плохо скрываемого напряжения. — Даже если мне придёт в голову заняться поисками новой работы, чего я не собираюсь делать ни при каких обстоятельствах, то самое последнее, что заинтересует меня, — это…

— Ты счастлива? — Мо резким движением руки отодвигает от себя тарелку и упирается локтями в стол. — Я спрашиваю тебя, ты счастлива? — Она буравит колючим взглядом невестку.

Вопрос застаёт Дафнию врасплох. Определённо, её свекровь лишилась разума, коль спрашивает такое!

— Счастлива?! Конечно же, нет! У меня разбито сердце! Вся моя жизнь пошла под откос! Как вы можете…

Мо энергично встряхивает головой.

— Я не об этом сейчас толкую. Я спрашиваю тебя, ты довольна своей работой? Ты счастлива быть риелтором?

— Да! Ровно настолько, насколько я могу себе позволить быть счастливой сегодня. Я люблю свою работу!

За столом снова повисает тишина. Обе женщины в упор разглядывают друг друга. Их отделяет всего лишь узкое пространство стола, а кажется, что между ними разверзлась пропасть. На столе стоят тарелки с нетронутыми закусками. Обеим сейчас не до еды. Что же за день такой проклятый! Всё валится на неё и валится! Одно утешение… день близок к своему завершению.

— Я понимаю, — начинает Дафния, пытаясь подвести черту под этим разговором. — Вам не по душе, что целый год магазин стоит запертым. Мне это тоже не нравится, поверьте! Но ваше предложение… оно ни в какие ворота не лезет! Если вы лично хотите открыть магазин, я не возражаю! Пожалуйста! Открывайте! Подыскивайте себе людей, компаньонов… которые могли бы поучаствовать в этом проекте деньгами. Но сама мысль о том, что к этому делу можно пристегнуть и меня, она просто абсурдна! Я ведь даже понятия не имею, что это такое — содержать собственный магазин!

«И уж меньше всего на свете я хотела бы работать вместе с тобой», — добавляет она мысленно.

Мо издаёт короткий смешок.

— О, это проще простого! Вовремя привози товар, аккуратно веди бухгалтерию и будь приветлива с покупателями.

— Но это невозможно уже потому, что…

— В любом случае без твоего участия мне не обойтись! Никаких посторонних людей! Распределим обязанности поровну. Я буду вести бухгалтерские книги, это — само собой… Ну а ты… ты сможешь управляться в торговом зале. Уверена, у тебя всё получится с покупателями. Нужно только взять себя в руки!

Хорошо ей говорить! Взять себя в руки! Пожалуй, самый бессмысленный совет из всех, которые она слышала. Ничего, кроме раздражения и даже ярости, он не вызывает. Будто это так просто — стряхнуть с себя всю горечь утраты, почистить пёрышки и ринуться вперёд по жизни. Как же несправедливы, как бессердечны эти слова Мо. Пожалуй, они ранят её сердце еще глубже и больнее, чем тот допрос, который только что учинила ей свекровь. Нет, больше она не станет сдерживаться!

— Довожу до вашего сведения, — начинает она неестественно ровным тоном, — что я ещё в трауре по вашему сыну! Согласитесь, в подобной ситуации взять себя в руки, как вы изволили выразиться, это не самая простая задача. Боюсь, у меня ничего не получится! К тому же, в отличие от вас, я ещё не до конца смирилась с его гибелью!

Лицо Мо делается каменным, и Дафния уже жалеет о том, что только что наговорила ей. Разве можно говорить в лицо матери подобные вещи? Недопустимо! Неслыханно! Непозволительно, даже если тебя вывели из себя.

— Мо! Простите меня, ради бога! Я не должна была…

И снова Мо перебивает её на полуслове.

— А сейчас ты послушай меня внимательно! — говорит она резким тоном, барабаня пальцем по столу. Побелевшие от напряжения костяшки пальцев выпирают вверх, словно холмики. — Можешь послушать меня хотя бы одну минуту? Я прекрасно знаю, как ты переживаешь гибель Финна. Представь себе, и я тоже переживаю, и не менее сильно, чем ты, поверишь ты мне или нет. Но неужели ты думаешь, что твоё нынешнее состояние пройдёт само собой? Что в один прекрасный день ты проснёшься и почувствуешь себя почти счастливой? Ты полагаешь, что время всё лечит? Чепуха! Полная ерунда! Имей же хоть каплю разума, чтобы понять это!

— Но я не могу! Я не могу просто совладать сама с собой. Честно! Понятия не имею даже, с какой стороны подступиться, с чего начать…

— Начать надо с того, чтобы снова обрести в своей жизни какую-то цель! — воскликнула Мо, всё ещё продолжая тыкать пальцем в стол. — Тебе надо что-то такое, что поможет тебе выйти из того ступора, в котором ты пребывала весь минувший год. Нам обеим надо! Да, я понимаю! Тебе ненавистна сама мысль о том, чтобы прикоснуться к этим злосчастным деньгам. Но вот тебе шанс пустить их в дело, потратить с пользой для всех нас. Не руби с плеча, Дафния! Обдумай хорошенько всё, что я тебе только что сказала.

Всё в душе Дафнии восстаёт и протестует против того, что предлагает ей сделать Мо. Зачем ей прыгать в неизвестность, когда у неё есть любимая работа? Зачем пускаться в какие-то авантюры, сжигая все мосты за собой? И еще неизвестно, чем всё это может закончиться. Скорее всего, ничем! Не говоря уже о том, что она пустит на ветер деньги, к которым поклялась не прикасаться, пока будет жива. Да и перспектива работать вместе с Мо тоже пугает. Мало приятного тереться с ней бок о бок изо дня в день. Нет, всё что угодно, но только не это!

Дафния проработала у мистера Доннелли шестнадцать лет. Собственно, на сегодняшний день это была её единственная работа и единственное место работы с начала всей её трудовой деятельности. Мистер Доннелли для неё — всё равно что второй отец. Мо права! За последний год она действительно не продала ни одного объекта, но на то есть и вполне объективные причины. В конце концов, всем известно, как нестабилен рынок недвижимости. Так что все эти сугубо экономические турбулентности не имеют к ней лично никакого отношения.

Сработает ли безумный план, созревший в мозгу у Мо? В конце концов, она же уже старуха! Быть может, даже немного выжившая из ума. И вот сейчас вздумала втянуть и Дафнию в свою бредовую авантюру.

— Простите меня, Мо! — твёрдо чеканит она каждое слово. — Но меня ваша затея не интересует. И участвовать в ней я не собираюсь. Ничего такого не будет.

Мо зло сверкнула глазами.

— Ты хочешь сказать, что это ты не допустишь, чтобы что-то было? Ты даже не обдумала моё предложение толком!

— Всё верно, не обдумала. И не стану обдумывать!

Какое-то время они молча испепеляют друг друга разъярёнными взглядами. Зловещую тишину, повисшую в комнате, нарушил неожиданно резкий телефонный звонок. Дафния схватила свой мобильник и увидела на дисплее номер телефона матери.

— Извините, но я должна ответить, — роняет она отрывисто, поднимаясь со стула. Только общения с Изабель ей сегодня не хватало! Очень своевременно! Хотя, с другой стороны, удобный повод хоть на минуту изолировать себя от общества Мо. Она идёт в гостиную и плотно закрывает за собой кухонную дверь. Тесно прижимает к уху трубку и начинает медленно подниматься по лестнице.

— Дафния, как ты себя чувствуешь? — спрашивает у неё мать.

— У меня сегодня угнали машину.

Всё же есть подходящая тема для разговора!

На часах уже половина десятого, но Уны всё еще нет.

— Позвони ей! — командует Мо, наливая чай в их три чашки и подкладывая вторую порцию торта на тарелку отца Дафнии.

— Я сегодня объемся, — жалуется тот шутливым тоном. — Вы меня уже обкормили!

— Вот и хорошо, кто-то же должен вас побаловать!

Эти двое любят общаться друг с другом. Им всегда приятно находиться вместе. Кстати, отец умеет как-то очень ловко сглаживать все острые углы, которые неизбежно возникают при контактах с Мо.

— Позвони Уне, — снова просит свекровь, и Дафния послушно набирает номер Уны ещё раз. И снова слышит в ответ механический голос автоответчика. Голос информирует, что абонент в настоящее время принимает только речевые сообщения.

— Уна! Когда ты собираешься домой? — вопрошает она в трубку. — У нас в гостях Джек и Мо. Мы пьём чай с тортом. Будем рады, если ты присоединишься к нам.

Кстати, выброшенный в мусорное ведро торт восстал из небытия и снова был явлен народу. Дафния обнаружила его лежащим уже на блюде посреди стола, когда вернулась на кухню после разговора с матерью. Она уставилась на блюдо в немом изумлении.

Мо в это время мыла посуду.

— Посмотри, что я обнаружила! — воскликнула она, не поворачивая головы от раковины.

— Вы вынули торт из мусорного ведра?

— Во-первых, он лежал в коробке! И коробка даже не помялась! — Мо наконец повернулась к ней лицом, держа в руках охапку вымытых вилок, ножей и ложек. На руках у неё были красные резиновые перчатки. — Интересно бы мне знать, — проговорила она примирительным тоном, — как он там оказался, в этом ведре.

Дафния опустила телефон в свою сумочку. Кажется, Мо настроилась на миролюбивый лад и больше не горит желанием дискутировать на больную тему.

— Просто… просто я подумала, что торт сегодня не совсем уместен. К тому же и Уны дома нет.

— Ну да! Уна отказалась ужинать вместе с нами, и ты решила выбросить торт в мусорку. Хороший, свежий торт! Ну не расточительство ли это!

Впрочем, последняя реплика свекрови тоже прозвучала вполне миролюбиво. Никакой желчи! Явно Мо завершила на сегодня все свои боевые действия.

Дафния сняла с крючка посудное полотенце.

— Знаю-знаю! Я поступила глупо! Нельзя было этого делать. Но я так устала сегодня… К тому же очень расстроена. Даже думать не могу ни о чём!

Мо аккуратно сложила столовые приборы в сушилку.

— Как я полагаю, в ведро пошёл совсем не тот торт, который ты заказывала?

— Нет, конечно! Этот стоит всего лишь четыре евро. Я его купила у нас в магазине по пути домой. А тот, который был заказан… я его даже не смогла забрать, — Дафния немного помолчала. — Не до того было!

И коротко посвятила свекровь в свои невесёлые новости.

Мо пришла в ужас.

— У тебя угнали машину?! Но почему же ты не сказала мне об этом сразу? А что говорит полиция?

— Они говорят, что, возможно, машина и отыщется, но не исключено, что её могут разбить. Или даже сжечь.

— Боже праведный!

Мо, моментально постарев и осунувшись, неловко опускается в кресло и замирает в нём. Вид у неё подавленный, и выглядит она в эту минуту на все свои семьдесят пять и ни днём меньше.

Дафния швыряет влажное полотенчико на сушилку и садится рядом с ней.

— Мо! Заберите, пожалуйста, тот, второй, торт завтра и отнесите в свою лавку. Попьёте все вместе чаю с тортом в свой обеденный перерыв. Я ведь уже оплатила заказ. Будет жаль, если они и тот торт тоже выбросят вон.

Мо с сомнением качает головой, раздумывая над предложением невестки.

— Но тогда я должна погасить тебе хотя бы часть стоимости заказа.

«Бедняжка Мо, — думает про себя Дафния. — Если бы она только знала, сколько стоит заказ, она бы тут же лишилась чувств».

— Ничего мне не надо погашать! — говорит она вслух. — Деньги у меня пока есть.

Как раз в этот момент их разговор и был прерван звонком в дверь. Пришёл отец Дафнии. И вот они втроем пьют чай, едят ядовито-розовый торт и поджидают Уну.

Но Уны по-прежнему нет, хотя на часах уже половина десятого.

— К кому, ты говоришь, она пошла? — спрашивает Мо.

— К своей подружке Кьяре.

— У тебя есть номер телефона этой Кьяры? Или её адрес?

— Нет.

Дафния не видела Кьяру уже год и сейчас даже с трудом представляет себе, как выглядит девочка. Единственное, что она помнит, так это то, что у Кьяры красивые рыжие волосы. Вдруг до неё доходит, что других путей связаться с Уной, кроме как по мобильнику, у неё нет. И вот, мобильный телефон недоступен. И как её искать сейчас? Впервые за весь вечер она начинает подозревать что-то неладное. А что, если Уна не вернётся домой? Заночует где-нибудь в другом месте? Что тогда?

— А как фамилия Кьяры? — спрашивает у неё отец. — Мы поищем их номер в телефонном справочнике.

И снова Дафния растерянно молчит в ответ.

— Я не помню, чтобы когда-нибудь Уна называла при мне Кьяру по фамилии, — начинает она оправдываться, понимая, какими жалкими в глазах свекрови и отца выглядят сейчас все её оправдания. Кьяра — самая близкая подруга Уны, а она даже не знает фамилии девочки.

Финн, конечно, знал. И знал, где живёт Кьяра. Он часто бывал у них дома: то отвозил домой Кьяру, то забирал у них Уну. Но Дафнии и в голову не приходило, пока Финн был жив, что когда-нибудь эта информация может потребоваться ей самой.

А ведь она, скорее всего, встречалась с родителями Кьяры. Наверняка они приходили на похороны Финна. А потом, в числе людей из этой длинной очереди, подходили к ней, пожимали руку, выражали свои соболезнования и всё такое. Вполне возможно, они даже навещали их с Уной в самые первые дни после разыгравшейся трагедии. Но память Дафнии хранит лишь смутные обрывки воспоминаний о тех страшных днях. Все почему-то говорят приглушёнными голосами, у всех скорбные лица. Бесконечная череда рукопожатий и опущенных вниз голов сливается в некое размытое и нечёткое изображение сплошного людского потока.

— Тогда позвони директору школы! — предлагает отец. — Уж наверняка школьное руководство в курсе того, как фамилия их ученицы. Вполне возможно, они и адрес её знают.

— Директор, — растерянно повторяет за ним Дафния.

Она не может вспомнить ни его фамилию, ни даже пол. Мужчина это или женщина? Нет! Надо сосредоточиться! Ведь она же бывает в школе, регулярно посещает все собрания, участвует во всяких родительских акциях и в обязательном порядке печёт торт для продажи на очередном благотворительном базаре, и в конце каждого триместра она тоже неизменно бывает на всех школьных мероприятиях. Она всё помнит! И фамилию директора она тоже знает!

Дафния лихорадочно перебирает в памяти знакомые фамилии, в то время как отец и свекровь озадаченно смотрят на неё. «Вспомнила! Два года тому назад на рождественском школьном концерте Уна вместе с еще несколькими девочками исполняла рождественские гимны. Их выступление объявлял именно директор школы. Он в тот вечер выступал в качестве ведущего. Да! Такой худощавый лысоватый мужчина. Кажется, его зовут мистер Данфи. Нет, не Данфи! — внезапно фамилия сама собой всплывает в её сознании. — Данворт! Да, именно так. Джон Данворт. Или Джозеф?»

Пришлось сделать три телефонных звонка, чтобы отыскать директора. Женский голос ответил не сразу, а лишь после пятого звукового сигнала.

— Кто его спрашивает? — интересуется она, и, когда Дафния называет себя, без дальнейших расспросов удаляется, чтобы пригласить директора к телефону. Судя по голосу, она не очень довольна. Да и директор, поди, тоже не в восторге, что его достают родители учеников даже дома и в такое неурочное время.

Но вот он наконец берёт трубку и старательно делает вид, что узнал её, хотя Дафния сильно сомневается, что это так. «Интересно, а он был на похоронах Финна?» — силится вспомнить она. И не может! Если её звонок и вызвал у него недовольство, он очень умело маскирует собственное раздражение. Он сразу же сообщает ей, что фамилия Кьяры — Омахони, девочка живёт на улице Морфилд-Террас. Поразительно! Под его началом несколько сотен учеников, а он помнит адреса каждого из них.

— К сожалению, я не помню точно номер дома, — винится он. — Точный адрес можно узнать, только заглянув в личное дело ученика. А личные дела, как вы знаете, хранятся в школе. Но думаю, что по фамилии вы сможете легко определить их номер телефона в справочнике. И, пожалуйста, перезвоните мне, если возникнут какие-то проблемы.

Дафния благодарит директора и отключает свой телефон. Интересно, что он подумал о ней? Хороша мамаша, пусть и не родная! Даже не знает номера телефонов подружек Уны. А ведь родители всегда должны быть в курсе того, с кем водятся их дети, в какой компании вращаются. Это одно из незыблемых правил родительского поведения.

Она снова начинает нетерпеливо листать телефонный справочник. А Мо в это время безуспешно пытается связаться с Уной по мобильнику. Ну вот они, наконец, эти Омахони, и адрес тот же — Морфилд-Террас. Дафния лихорадочно набирает номер. Ещё не известно, как отреагирует сама Уна на это вторжение в её частную жизнь! Что ж, сама виновата, что её взяли под контроль. Надо было отвечать на телефонные звонки. Но она ведь может всё ещё…

— Алло! — слышит она в трубке мужской голос.

— Мистер Омахони? — Дафния начисто забыла, как его зовут. Кажется, имя начинается на букву «Б».

— Да!

— Вас беспокоит Дафния Дарлинг, мачеха Уны. Я только что…

— Ах, Дафния, добрый вечер! Рад слышать вас. У вас всё в порядке?

«Разговаривает со мною так, — думает Дафния, — будто бы мы с ним расстались только вчера».

— Да, всё хорошо! Вот хочу перекинуться парой слов с Уной. А у неё мобильник отключён.

В трубке зависает тишина.

— С Уной? Но мне кажется… Секундочку, Дафния! Подождите!

Дафния слышит, как он роняет трубку на стол и куда-то удаляется. Долетают отголоски разговора с кем-то. Дафния терпеливо ждёт.

— Уна у них? — наседает на неё Мо.

Дафния кивает.

— Он пошёл за ней.

— Алло!

Но в трубке не голос Уны, хотя голос женский.

— Миссис Дарлинг, вы меня слушаете? Это — Кьяра. Уны у нас нет.

— Вот как? Она уже уехала… А говорила, что твой отец подвезёт её домой.

— Но миссис Дарлинг… Уны у нас сегодня не было.

— Не было? То есть она не ужинала вместе с вами?

— Нет! — отвечает явно сбитая с толку Кьяра. — Я её вообще не видела со вчерашнего дня.

— Что? — вскрикивает Дафния, отказываясь понимать то, что только что сообщила ей Кьяра. И чувствует, как на неё снова накатывает очередная волна страха. Даже кожа моментально покрывается пупырышками, и немеет язык во рту. Но надо держаться! Отец и свекровь ловят буквально каждое её слово. — Не понимаю тебя, Кьяра! Ты что, сегодня не была в школе?

— Была! А вот Уны не было!

— Как не было?! Я же сама подвозила её к школе.

— Да?

— Или вы в разных классах?

— Нет, мы по-прежнему учимся в одном классе. Только по спецпредметам у нас разные группы.

— Так ты её сегодня вообще не видела?

— Ну да! Я помню, что у Уны сегодня день рождения. А тут всё это… Вот я и подумала, что она решила сегодня не приходить в школу… осталась дома. Не захотела видеть никого из одноклассников.

Дафния изо всех сил старается осмыслить сказанное. По словам Кьяры, в школе она не видела Уны. Но ведь она была в школе! Что же получается? Что она просто сбежала с уроков, улизнула тайком… Не захотела ни с кем сегодня встречаться лицом к лицу, в том числе и со своими одноклассниками. Ну, с этим всё более или менее понятно! Но вот куда она пошла потом? А главное — с кем?

Внезапная догадка. А вдруг эта девочка — совсем не та Кьяра, с которой дружит её падчерица? Вполне возможно, у Уны целых две подружки, которых зовут одинаково: Кьяра. Произошло простое недоразумение, только и всего.

— А у вас в классе есть ещё одна Кьяра? То есть, я хочу сказать, может быть, у Уны есть ещё одна подруга, которую тоже зовут Кьяра?

— Хм! — погружается в раздумья её собеседница. — Не думаю. Насколько я знаю, в школе я единственная Кьяра.

Единственная Кьяра! Конечно, кто бы сомневался, что так оно и есть. Дафния чувствует, как влажнеют ладони её рук. Получается, что всё в той первой эсэмэске, которую отправила ей Уна, всё — от первого и до последнего слова — ложь? «Но если она не была у Кьяры, то где же она была всё это время? И где она сейчас? Есть же какое-то простое и внятное объяснение всей этой чертовщине?»

— Кьяра! — обращается она к девочке умоляющим тоном. — Но ты… ты не разыгрываешь нас, ведь так? Я имею в виду, что вдруг Уна попросила тебя ничего не говорить о том, где она находится. И ты согласилась поучаствовать в этом розыгрыше… Но если это и правда всего лишь злая шутка, то тогда умоляю тебя, Кьяра! Прекрати, пожалуйста! Потому что я действительно очень переживаю.

На какую-то долю секунды на другом конце провода воцаряется тишина. Потом девочка негромко откашливается и говорит.

— Дело в том, миссис Дарлинг, что ещё утром я послала Уне поздравительную эсэмэску, и она ответила мне, что осталась дома, потому что приболела немного.

— Что?! И в какое время это было?

— Где-то около половины десятого.

«Значит, всё правда», — доходит до Дафнии. Кьяра не обманывает её, и никакого недоразумения нет. Всё гораздо страшнее.

Уна пропала! Ей ещё только шестнадцать лет. Точнее, только что исполнилось семнадцать… и она куда-то пропала.

— Дафния, — снова берёт трубку отец Кьяры. — Это Билл Омахони. Послушайте, я уже уловил, в чём суть дела. То есть в данный момент вы и понятия не имеете, где может быть Уна. Сейчас я попрошу Кьяру, чтобы она немедленно обзвонила всех своих одноклассников. Вдруг она прячется у кого-то другого? Договорились? Вы слышите меня, Дафния?

Дафния молча кивает головой в ответ и лишь потом соображает, что она разговаривает по телефону.

— Да, — еле внятно лепечет она. В горле пересохло, и она с трудом выговаривает лишь это короткое слово. — Да, спасибо вам…

— Я вам перезвоню, как только мы разберёмся со всем. Не возражаете? Только, пожалуйста, напомните мне номер вашего телефона.

Дафния механически диктует цифры своего телефонного номера, но голос уже предательски дрожит. Всё — пустое! Она отлично знает, что Уна не может прятаться ни у кого другого. Им не удастся отыскать её так просто. Необратимость случившегося ужасает.

— Кьяра постарается сделать это как можно скорее, — продолжает вещать Билл. — Держитесь, Дафния! И будем на связи, ладно?

— Да, — соглашается она и чувствует, как подкашиваются ноги. — Спасибо вам!

Она кладёт трубку на рычаг и поворачивается лицом к отцу и свекрови.

— Они ничего не знают о том, где Уна, — начинает она докладывать им подробности своего разговора. — В школе её не было сегодня. Утром она отправила Кьяре эсэмэску…

Дафния замолкает, не в силах продолжать. Ужас сковывает всё её тело. Кружится голова, и она чувствует, как подступает тошнота к горлу и всё плывёт перед глазами.

— А вдруг она дома? — восклицает Мо. — Ты смотрела её комнату?

Её комнату! Ну, конечно! У Уны ведь есть своя отдельная комната!

Дафния вихрем взлетает по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки. И замирает как вкопанная возле закрытых дверей. Новый приступ страха настигает её.

Она не могла! Она не могла обойтись с ними так жестоко! Уна — не такая!

Дафния настежь распахивает дверь, ведущую в комнату Уны. Комната пуста. Она безвольно прислоняется к дверному косяку, чувствуя, как её начинает трясти. Разрозненные куски информации в одно мгновение вдруг складываются в единую картину. Да всё же яснее ясного!

Уна убежала из школы.

Сейчас уже десять часов вечера.

Девочка отсутствовала дома целый день!

А она, между прочим, находится на её попечении, и это она, Дафния Дарлинг, несёт юридическую ответственность за свою падчерицу. И вот, девочки нет! Она потерялась, исчезла — всё, что угодно…

А ведь ей только семнадцать лет! Всего лишь семнадцать…

Мо дарлинг

— Мне нужен плюшевый медвежонок, — поясняет молодая женщина. — Мой сынишка сегодня участвует в театрализованном представлении на школьном вечере. Скорее их спектакль даже смахивает на мюзикл. Мой сын сейчас — ученик старшей группы начальной школы. И вот они ставят пьесу на сюжет известной песенки «Мы в кровать легли все десятеро». Помните эту песенку? Он как раз исполняет роль самого маленького, того, кто командует всеми остальными, чтобы они переворачивались, а в итоге остаётся в кроватке один. И вот для этого спектакля ему нужен медвежонок. У нас дома есть, кстати, такой, его любимая игрушка. Но ребёнок почему-то заупрямился и наотрез отказался нести своего медвежонка в школу. А вы же знаете, какие они в этом возрасте капризные… вот я и заглянула к вам в надежде подобрать что-то подходящее. И не очень дорогое.

Ясно как божий день, что эта женщина не помнит Мо. И, конечно же, не помнит, что они уже встречались с ней, ровно год назад, день в день.

«Он погиб, миссис Дарлинг! — тогда она сообщила Мо эту страшную новость, не став ходить вокруг да около. — Несчастный случай на дороге. Смерть была мгновенной. Ваша невестка порывалась сама сообщить вам о его гибели, но она сейчас в таком состоянии, что…»

Даже в том состоянии ступора, который наступил после этих слов… «Нет, нет! Этого не может быть! — мысленно твердит Мо, чувствуя, как каждое произнесённое слово острым шипом вонзается в сердце и тупая боль разливается по всему телу. — Нет, нет! — лихорадочно стучит у неё в мозгу. — Этого не может быть! Это — неправда!» Но это правда, и Мо поняла, что всё в её жизни изменилось в одночасье и что уже ничто не будет таким, как раньше. Так вот, даже в те самые первые и самые страшные минуты после известия о гибели сына она была благодарна этой женщине за её прямоту, за то, что у той хватило смелости и силы духа сказать всё как есть; на побледневшем лице застыло выражение сострадания и сочувствия её горю. Ей явно не хотелось выполнять столь неприятную миссию. А кому хочется являться в дом с такими новостями? Она стояла на пороге в своей полицейской форме тёмно-синего цвета. Рядом переминался с ноги на ногу её коллега-мужчина. «Какая молодая, — помнится, мелькнуло тогда у Мо. — Слишком еще молода для полицейского. И уж совсем непростительно молода для того, чтобы являться в дом с такими ужасными новостями».

Впервые в жизни Мо потеряла сознание. Не то чтобы она упала в обморок. Просто на мгновение всё у неё перед глазами поплыло, и стало темно, будто кто-то сверху накинул на неё непроницаемую черную пелену. Но уже в следующее мгновение она пришла в себя и обнаружила, что полулежит-полусидит на полу в собственном холле, а рядом с ней на корточках неловко суетится мужчина-полицейский. Он крепко обнимает её за плечи, а она вдруг замечает, как туго натянулись его форменные брюки на бёдрах. Его лицо почти рядом с её, она даже чувствует его дыхание и улавливает слабый запах кофе.

«Миссис Дарлинг, — говорит он ей, — с вами всё в порядке! Просто у вас немного закружилась голова».

«Уговаривает меня так, — подумала она тогда, — будто я только что сошла с ума, а не потеряла единственного сына».

«Я хочу его видеть!» — заявляет она, и они оба в один голос начинают отговаривать её. Хотят пригласить кого-нибудь из соседей, чтобы те посидели рядом с ней, говорят, что всё остальное можно отложить до завтра. Но Мо непреклонна, и тогда они везут её в морг. Там уже Дафния (совершенно не в себе), рядом с ней её отец, белый как полотно. Он подавленно молчит. Потом им предъявляют то, что осталось от Финна.

Прошло всего лишь чуть больше часа после его гибели, но красивое лицо уже застыло и приобрело восковой оттенок. Ей хотелось закричать, завыть при виде мёртвого сына, но крик застрял в горле. Нет! Мо не позволила себе устраивать прилюдные истерики. К тому же она испугалась, что если начнёт кричать, то уже не сможет остановиться. А потому рот — на замок, а все эмоции — на потом.

Той ночью, бесконечной ночью, которой, казалось, не будет конца, когда они остались совсем одни, Дафния предложила Мо поехать к ним, но Мо отказалась. Весь остаток ночи она просидела дома одна, укутавшись в одеяло и непрестанно творя заупокойную молитву. Изредка она смотрела в окно, луна то появлялась, то снова исчезала, в небе ярко горели звёзды, равнодушно освещая всё вокруг. Да и какое им дело до того, что в этом мире уже больше нет её дорогого сына? Слёз не было. Потрясение оказалось столь сильным, что она лишилась даже способности плакать.

Молодая женщина-полицейский позвонила Мо на следующей неделе, спустя несколько дней после похорон. «Как вы там, миссис Дарлинг? — спросила она. — Вот звоню, чтобы узнать, всё ли у вас в порядке». — «Всё в порядке! — а какой еще ответ она могла дать? Даже если бы ей было очень плохо, даже если бы у неё вообще не было сил ни на что. — Впрочем, спасибо за звонок! Очень мило с вашей стороны…»

Несколько месяцев спустя после гибели Финна они снова встретились. Молодая женщина привела своего маленького чернявого сынишку в их магазин, торгующий благотворительными товарами, где с некоторых пор на добровольных началах стала работать и Мо. Женщина приветливо улыбнулась ей, проходя мимо прилавка, и память моментально отбросила Мо в те ужасные дни. Она с трудом сдержалась, чтобы ничем не выдать обуревавшие её эмоции.

В тот раз женщина купила себе настольную лампу, уплатила за покупку и терпеливо подождала, пока Мо запакует лампу. На это у Мо ушло не более двух минут, и всё это время женщина молча стояла у прилавка, ничем не показывая Мо, что они уже встречались, а рядом продолжал крутиться её сынишка. Впрочем, вполне возможно, она уже успела забыть Мо и те обстоятельства, при которых случилась их самая первая встреча. С чего ей помнить? Ведь это же её работа! Поди, Мо — не первая, к кому она пришла с подобными новостями. Так с чего ей запоминать всех этих людей?

Впрочем, сейчас они двое уже примелькались друг другу. Молодая женщина довольно часто заглядывает в их магазинчик, иногда вместе со своим сынишкой, но чаще одна. Их разговор обычно не выходит за рамки того обмена репликами, какой бывает у покупателя и продавца. Они даже не знают, как зовут каждую из них. Просто Мо для женщины — это знакомое лицо, и только.

Многие стесняются заходить в подобные лавчонки, где торгуют подержанным товаром и бэушной одеждой. Кому хочется быть застигнутой врасплох знакомыми в тот момент, когда ты роешься в корзине с одеждой секонд-хенд? Но кажется, эту покупательницу подобные мелочи мало волнуют. Хотя, вне всякого сомнения, зарплата полицейского позволяет ей отовариваться и в более солидных магазинах. Лично Мо одобряет такую линию поведения. Это свидетельствует о том, что женщина не страдает снобизмом. А Мо терпеть не может снобов. Сама она всю жизнь приобретает себе одежду только в магазинах секонд-хенд и крайне редко прикупает ещё что-нибудь в обычных магазинах. Ну и что из того, что эту вещь уже кто-то носил до неё? Главное, что её еще можно носить и носить сто лет.

— Мягкие игрушки лежат вон в той коробке, — говорит она и указывает на ящик, стоящий на самой нижней полке. Покупательница опускается на корточки и начинает перебирать игрушки в ящике. У большинства из них довольно жалкий вид. По сравнению с прошлым разом женщина подстриглась. Сегодня её огненно-рыжие волосы уложены в короткую мальчишескую стрижку «пикси» с эффектной чёлкой. Стрижка идёт ей, подчеркивает огромные выразительные глаза и делает её ещё моложе, чем она есть. Вместо обручального кольца у неё на указательных пальцах обеих рук тонкие серебряные ободки, не толще струны от пианино. Почему-то вид этих необычных колечек раздражает Мо, действует ей на нервы, словно криво висящая на стене картина. Наверное, потому, что на этих пальцах не принято носить кольца.

— Ну вот, наконец то, что надо! — негромко произносит женщина, извлекая откуда-то с самого дна коробки довольно потрёпанного на вид мишку шоколадного цвета. В нескольких местах плюш прохудился уже почти до дыр. — Очень мил! Вам не кажется?

— Да, славный медвежонок, — соглашается Мо и пробивает пятнадцать центов, хотя на коробке написано: «Весь товар по 1 евро». Но совестно же брать за это старьё целый евро!

Но женщина настаивает, чтобы с неё взяли по полной цене.

— Нет-нет! Он и так стоит сущие пустяки, — говорит она и протягивает бумажку в один евро.

Мо молча берёт купюру. В конце концов, сама она повела бы себя точно так же!

Она предлагает покупательнице коробку для мишки, но та с ходу отказывается.

— Холодно сегодня! — говорит она, запихивая мишку в черную полотняную сумку-мешок, перекинутую через плечо. — Не то что вчера!

— Ну, апрель всегда славился своими капризами, — соглашается с ней Мо. Действительно, вчера был такой теплый день, что она, вернувшись с работы, целый день просидела в своём саду с газетой в руках. Однако апрель есть апрель, и от него с его непредсказуемостью можно ожидать чего угодно. Вчера было тепло, а сегодня — собачий холод. Недаром апрель называют самым коварным месяцем года. Хорошо, что она сегодня надела свой синий кардиган. Купила на прошлой неделе, всего лишь за семь евро! Стопроцентный кашемир. И сама вещь как новенькая. Разве что крохотное пятнышко на одном обшлаге.

— Всего доброго! — говорит женщина, закрывая свою сумку на молнию, и вскидывает руку в прощальном жесте. — До встречи!

У этой женщины такой счастливый вид. Жизнь бурлит в ней ключом, глаза горят, на устах порхает радостная улыбка. Может быть, она влюблена в кого-то? Мо хорошо помнит это состояние влюблённости, когда весь мир кажется залитым солнцем. О, она очень хорошо помнит собственную эйфорию влюблённости.

В опустевшем после ухода покупательницы магазине больше никого, и Мо уносится своими мыслями в далёкий 1958 год. Она явственно представляет себе то платье, которое было на ней, когда Лео Дарлинг впервые пригласил её в кино. Синий горошек на белом фоне! Симпатичная такая расцветка. Ей на тот момент было всего лишь девятнадцать лет, и она уже второй год трудилась по контракту в качестве клерка в солидной бухгалтерской фирме «Туми Аккаунтентс». С момента их первого свидания минуло уже три недели. А познакомились они на открытом теннисном турнире, на котором Лео Дарлинга приставили к ней в качестве помощника. Позже, сидя в тёмном кинозале, она вдруг точно поняла, что уже успела влюбиться в этого парня по уши. Да, она любит его! Какие тут могут быть сомнения?

Он на четыре года старше её. Конечно, Лео — не первый её кавалер, но, вне всякого сомнения, он зацепил её сильнее всех остальных ухажёров. Тонкие, словно нарисованные усики, точь-в-точь как у знаменитого голливудского секс-символа сороковых годов Эррола Флинна, и прекрасные тёмно-синие глаза. Цвет этих глаз потом унаследовал их сын, Финн. Светло-каштановые волосы ещё хранят на себе следы его расчёски: прямые волосы он носит зачёсанными назад и щедро смазывает их бриолином, как это делает уже другой секс-символ, Джеймс Дин. Позднее точно так же станет зачёсывать волосы назад и Финн, только не будет их бриолинить. А потому они у него никогда и не держались и всё время падали на лицо, закрывая глаза.

«Хочу открыть собственный магазинчик, — поделился Лео с ней планами на будущее — в тот самый вечер, когда угощал её во время антракта шоколадным мороженым в буфете. — Мечтаю, чтобы это был магазин по продаже велосипедов». Для рядового заведующего секцией в универсальном магазине спорттоваров мечта была, конечно, грандиозной. Это сколько же лет ему придётся копить деньги, чтобы обзавестись собственным магазином! Но почему-то Мо не сомневалась ни секунды: всё у него получится!

Когда в зале снова погас свет и началась вторая серия, она вдруг почувствовала тепло руки, которой он обнял её за плечи, и тут же мысленно сказала себе: «Я его люблю! Люблю!» Вот так всё и было. И до конца сеанса она плавала в сладкой полудрёме, а в душе у неё бушевало такое пламя… и счастье переливалось через край. Словом, она влюбилась.

Восемь лет потребовалось Лео, чтобы претворить свою мечту в жизнь. Все эти годы он работал не покладая рук. Даже устроился на вторую работу, дежурил ночным охранником на железнодорожной станции. И всё ради того, чтобы заработать лишний фунт и отложить его на осуществление мечты. Спал урывками, забывал про выходные, пока Мо не поставила на его трудовых усилиях жирный крест. «Кончай изнурять себя, — сказала она мужу, глядя на его усталое лицо. — Глаза ввалились, синие круги под глазами, вид хуже некуда!»

Конечно, все эти годы строжайшей экономии во всём дались им ой как непросто! Тяжело пришлось и им, и Финну. Пять лет они ютились все вместе в крохотной квартирке с одной спальней, переделанной из старого гаража, которую за небольшую сумму им сдавал кузен Лео. Но Мо не возражала! Его мечта уже давно стала её собственной мечтой, а потому она ни разу не упрекнула мужа ни в чём.

«Два колеса»! Это название для своего будущего магазина Лео позаимствовал из книги Оруэлла «Скотный двор», его любимой книги, кстати. Торжественное открытие магазина состоялось в солнечный и тёплый июньский день 1966 года. Мо стояла рядом с мужем, держа за руку четырёхлетнего Финна, и с волнением наблюдала за тем, как именитый спортсмен-велосипедист, фамилию которого она уже сейчас и не помнит, перерезал нарядную ленточку на входе. Зато хорошо помнит, что у почётного гостя была прекрасная фигура и что он неоднократно выходил победителем на таких престижных соревнованиях, как ежегодная веломногодневка «Тур Ирландии». Потом толпа хихикающих фанаток взяла велосипедиста буквально в плен, требуя от него автографы. А ещё Мо хорошо запомнила, что в день открытия торговый зал был переполнен. А Лео, улыбаясь во весь рот, непрестанно ходил по залу, заговаривая то с одним, то с другим гостем. Улыбка не сходила с его лица весь день. Наконец-то осуществилась его самая заветная мечта! Какое же это было счастливое время!

Где-то уже ближе к концу года, когда стало понятно, что бизнес мужа остаётся на плаву и даже приносит какую-то прибыль, Мо подала заявление на увольнение в своей фирме и перешла на работу в магазин: стала вести там всю бухгалтерскую отчётность. Вот так образовалась их крохотная команда, всего лишь два человека, но всё равно — самый настоящий коллектив единомышленников.

Дверь в магазин снова распахивается, и входят две женщины. Мо украдкой бросает взгляд на часы. Уже половина десятого. День вступает в свои права.

— Как думаешь, хорошо смотрится с этим свитером? — интересуется у неё Гретта, драпируя бирюзового цвета шарф на одном плече, обтянутом вязанным свитером с жаккардовым узором в стиле фэр-айл[2]. Гретта — ветеран их трудового коллектива, все члены которого подрабатывают в магазине на добровольных началах. Она трудится здесь уже более тридцати лет. Сидит в подсобке и проставляет цены на те вещи, которые им приносят в качестве пожертвований, прежде чем отправить их в торговый зал. Никто и понятия не имеет, сколько ей лет. А уж спросить об этом — боже упаси! Но по всем прикидкам выходит, что почтенная дама вот-вот перешагнёт девяностолетний рубеж, если уже не перешагнула. Словом, одна из тех женщин, над которыми время не властно.

— Совсем даже неплохо! — отвечает ей Мо. — И с твоим зелёным твидовым костюмом будет тоже хорошо.

— Тогда я его куплю! — Гретта откладывает шарф в сторону и снова ныряет в ящик с вещами, чтобы извлечь из него плохо отутюженную рубашку.

— Марта! Надо погладить рубашку.

— Я пью чай.

— Я знаю, что ты пьёшь чай. Но потом погладь!

Гретта бросает выразительный взгляд в сторону Мо, но та делает вид, что не замечает его. Эти двое в последнее время разобижены друг на друга. Точнее, Марта не может простить Гретте, что та перехватила у неё буквально из-под носа портьеры красивого абрикосового цвета, на которые она положила глаз. Вот сейчас у них и искрит, но Мо предпочитает не вмешиваться в чужие конфликты. Пусть сами между собой разбираются!

Мо берёт с тарелки имбирное печенье и погружает его в чашку с чаем. Её товарки не знают, что сегодня исполняется ровно год со дня гибели Финна. Она их и не посвящала во все подробности той трагедии. Когда это случилось, она ещё здесь не работала. Мо пришла в благотворительный магазин под названием «Лавка радости» уже где-то в начале декабря, то есть спустя почти восемь месяцев после гибели сына. Всё, что они знают о ней, так это то, что у неё был сын и что он умер. Разумеется, в таком маленьком коллективе, как их, разговоров на семейные темы никак не избежать. Но она с самого начала дала понять этим двоим, что такие разговоры ей не по душе, а потому они и не лезут к ней со своими вопросами.

Зачем ей их жалость и сочувствие, которые они стали бы изливать на неё, знай, что это за день? С неё хватило всей этой приторной патетики год тому назад: скорбные лица, печальные улыбки, нарочито ласковые слова утешения. Так обычно взрослые разговаривают с маленьким ребёнком, который по большому счёту их совсем не интересует. «Жалость — совершенно бесполезная вещь», — думает Мо. Во всяком случае, её она страшно раздражает. Даже появлялось желание тут же заткнуть глотку очередному плакальщику.

— Сегодня день рождения Уны, — меняет она тему разговора. — Семнадцать исполнилось.

Женщины в курсе того, что у Мо есть внучка, но они ни разу не видели её. Уна никогда не переступала порога их лавки. Дафния, та пару раз заглядывала, даже однажды купила у них юбку, а Уна — никогда! Скорее всего, она сознательно обходит магазин стороной. Да это и понятно! Молодых ведь не заинтересуешь товаром секонд-хенд. Им подавай всё новое, самое модное…

— Устраивает вечеринку дома? — спрашивает у неё Марта.

— Нет! После школы она, конечно, пойдёт с одноклассниками куда-нибудь, посидят, отметят, но на этом всё. А вечером будет чисто семейный ужин. Я тоже пойду. Решили отметить её семнадцатилетие сугубо семейным кругом.

— Хороший подарок приготовила внучке? — интересуется в свою очередь Гретта, извлекая из мешка с товаром майку-топик.

— Наверное, оплачу талон на приобретение любой пары обуви в обувном магазине на Коннолли-стрит.

Талона у Мо пока ещё на руках нет. Она заберёт его позднее, когда будет идти с работы. Названия магазина она точно не помнит, зато знает, что у них на входе натянут такой полосатый тент в тёмно-зелёную и белую полоску, а на витринах выставлены туфли самых немыслимых расцветок. Как говорится, на любой вкус. А ещё по обе стороны входной двери установлены мощные динамики, из которых постоянно льётся громкая жизнерадостная музыка. «Наверное, молоденьким девушкам такая атмосфера в торговом зале по душе», — полагает Мо.

— Когда моей внучке Шарлет исполнилось шестнадцать лет, — погружается в свои воспоминания Гретта, — она пригласила к себе домой с десяток подружек, и кто-то из них привёл с собой визажиста. Тот накрасил всех девчонок по последнему писку моды, а потом они отправились веселиться в город, в какой-то ночной клуб. Домой Шарлет вернулась только в три часа ночи. Помню, Джин глаз не сомкнула, пока эта красавица не явилась после своего ночного клуба. Вот это точно никогда не продастся! Взгляните! Тут в нескольких местах швы распороты.

— В шестнадцать лет гулять почти до утра… Не рановато ли? — вставляет словечко Марта.

Гретта недовольно фыркает.

— А вот ты бы ей это сказала. Хотела бы я на тебя посмотреть!

Марта пропускает колкую реплику мимо ушей.

— Мои соседи повезли свою дочь в Италию, когда ей исполнилось шестнадцать лет.

Гретта выуживает из мешка блузку жёлтого цвета.

— Я бы в эту Италию не поехала ни за какие деньги! — объявляет она решительным тоном. — Терпеть не могу их жару… и опять же, москиты, и всё такое! По мне, так лучше отдохнуть недельку-другую в Дингле. Вот это тоже нужно перегладить!

Марта берёт с тарелки печенку, ломает её пополам и одну половинку снова кладёт на тарелку.

— А ты что, была в Италии?

— Я же тебе сказала! Поставь мне мешок денег, а я в эту твою Италию ни ногой!

Мо вспоминает, каким было шестнадцатилетие Уны. Она хорошо помнит, как сразу после морга они с Дафнией поехали в боулинг, куда, как они знали, Уна после занятий отправится со своими подружками. Дафния сидела с белым как мел лицом на заднем сиденье машины Джека и молчала. «Я схожу за ней сам и приведу сюда», — сказал им Джек. Но Мо тоже кое-как выползла из машины на негнущихся ногах. Она не могла допустить, чтобы столь страшную, ужасающую новость Уна узнала не от неё, а от Джека.

Она помнит, как с трудом открыла дверь, ведущую в боулинг, как прямо с порога её оглушили весёлый гомон голосов, громкая музыка, звуки падающих кеглей — всё показалось ей чересчур громким, почти вопиющим, невообразимо кричащим, недопустимо ярким и жизнерадостным. С большим трудом она отыскала в этой толкотне Уну и скупо обронила:

— Ступай за мной! — она помнит, как сбежала улыбка с лица девочки, и она растерянно уставилась на неё.

— Зачем?

— Ступай, говорю! Так надо!

И тогда впервые она прочитала в глазах Уны страх. Бабушка даже не поздравила её с днём рождения. Значит, действительно случилось что-то ужасное. Девочка стала молча проталкиваться вслед за Мо по направлению к выходу, инстинктивно приготовившись к худшему.

Сегодня надо постараться всё же устроить ребёнку некое подобие торжества. Чуть позже она пошлёт Уне эсэмэску. Обязательно! Она поднимается со стула и берёт сумочку, которая лежит в ящике стола. Но телефона в сумочке нет. «Опять оставила свой мобильник дома, — негодует она на саму себя. — Вот растяпа!» И это уже происходит с ней, наверное, в тысячный раз.

Мо перемещает сумку под мышку и снимает с вешалки свой жакет.

— Пойду разомну кости! — говорит она, обращаясь к сослуживицам. Поворачивает замок в задней двери, открывает её и выходит в маленький дворик позади магазина. После тепла внутри помещения холод на улице кажется почти нестерпимым. Но она не станет здесь засиживаться. Уж слишком много дел впереди…

Она осторожно пристраивается на ржавой садовой скамейке, которую кто-то поставил здесь в незапамятные времена, и достаёт из сумки пачку сигарет. Это её тайный грех, никто в магазине не подозревает, что она курит. Когда-то в юности Мо тоже баловалась сигаретами, но потом, после того как она вышла замуж за Лео, курить бросила. И начисто забыла про все табачные изделия на целых сорок шесть лет. И закурила лишь в тот день, когда мужа снова забрали в клинику, и всё с ним повторилось по новой. С тех пор она позволяла себе одну сигарету в день, и не больше. Само собой, Дафния даже не подозревает об этом. И Финн тоже не знал.

Она закуривает и делает глубокую затяжку, мысленно представляя себе, как табачный дым медленно заполняет её лёгкие. Лео никогда не курил. Он даже подростком ни разу не поддался на уговоры своих сверстников и остался непреклонен. Её муж не уговаривал завязать с куревом, но она понимала, что лично он относится к этому пристрастию неодобрительно. А потому, вскоре после замужества, с сигаретами было покончено, как ей тогда казалось, навсегда. Ради своего ненаглядного Лео она была готова на всё.

Финн тоже никогда не курил. Чему Мо была только рада. Сын вообще рос здоровым и крепким ребёнком. В детстве почти не болел. А увлечение велоспортом закалило его и сделало настоящим спортсменом. Она благодарна всевышнему за то, что сегодня уже может думать о сыне почти спокойно, и у неё при этом не возникает желания немедленно умереть… А ведь поначалу всё обстояло именно так! Не то чтобы в ней снова проснулась жажда жизни или она боялась смерти. Умрёт и умрёт себе, кому она нужна! Кто там уж станет оплакивать её уход в мир иной? Нет, дело в другом! Просто исчезло само желание смерти. И это — хороший признак. Во всяком случае, так ей кажется.

Она откидывается на спинку скамейки и задирает голову вверх, вглядываясь в пасмурное небо. Совсем недавно мимо проплыл планер с транспарантом, похожим издали на белый длинный флаг, трепещущий на ветру. Что там на этом флаге написано, она, конечно, не сумела прочитать. Скорее всего, какая-нибудь реклама. Сегодня ведь шагу нигде не ступить без этой самой рекламы.

Из-за невысокой стены, огораживающей дворик, до неё долетает негромкий звук. Она выпрямляется и видит, как быстро удаляется по тротуару чья-то фигура в плаще с капюшоном. Мужчина? Женщина? Не понять! Человек громко дует себе на руки. «Скорее всего, женщина, — решает Мо. — Слишком лёгкая поступь для мужчины. Почти как Уна. И рост тот же, и фигура похожа. Но ведь Уна сейчас в школе. Впрочем, сегодня все молодые на одно лицо! Очень уж они боятся выделяться из толпы, быть непохожими, не такими, как все».

Человек минует припаркованный чуть поодаль синий автомобиль, украшенный снаружи белыми лентами. Наверное, где-то поблизости готовится свадьба. Между тем фигура в плаще пересекает лужайку и подходит к воротам, ведущим в задний дворик одного из домов напротив их магазинчика. И немедленно раздаётся громкий лай собаки. Он нарушает благостную тишину, царившую ещё секунду тому назад. Мо гасит окурок и снова возвращается в торговый зал.

— Где ты запропастилась? — встречает её Сэди, громко отстукивая очередной чек на кассовом аппарате. — Умираю, хочу чаю!

— Я уже здесь! — отвечает ей Мо и начинает разбирать мешок с брюками, поджидающий её на прилавке. Любимое занятие Сэди — чаепитие. Большую часть рабочего времени она проводит именно за чашечкой чая, лишь изредка возникая в торговом зале, и то лишь для того, чтобы соблазнить кого-нибудь из них составить ей компанию.

Сэди исчезает в подсобке. А Мо, оставшись в зале одна, начинает наводить порядок на полках с товаром, заставленных старинными безделушками, надтреснутыми вазами, потёртыми кожаными портмоне, разнокалиберными подсвечниками и мыльницами. Потом выравнивает корешки книг, быстро сметает с пола мусор и бросает выразительный взгляд на подростка, известного своей забывчивостью платить за ту вещь, которую он нашёл для себя. Она сверлит его глазами до тех пор, пока он наконец не ретируется восвояси, так ничего и не прихватив с собой в итоге. По всему видно, страшно недоволен случившимся обломом. День продолжается, а вместе с ним оживает и торговля. Она продаёт еще несколько вещей. Так, по мелочам.

Ближе к полудню с улицы долетает громкий звук автомобильных клаксонов. Мо выходит на крыльцо. Та самая синяя машина, заплетённая белоснежными лентами, которую она уже наблюдала, когда устроила себе короткий перекур, отъезжает от ворот дома буквально через пару домов от них и медленно направляется по улице в сторону их лавки.

Торжественный проезд по улице сопровождается непрерывными гудками. На заднем сиденье машины восседает нарядная невеста. Та замечает Мо и машет ей рукой. Мо поднимает руку в ответном приветствии. Свадьба! Как же давно была её собственная свадьба!

В тот день лило с самого утра не переставая. Помнится, мать буквально силой заставила её съесть два яйца-пашот и теплую гренку, а потом вручила ей «Чудесный медальон», символизирующий непорочное зачатие, который Мо приколола к внутренней стороне корсажа своего свадебного платья. Если ей не изменяет память, то во время церемонии на органе играла её кузина Тереза, а Мо в это время медленно шла по проходу в сторону алтаря под руку с отцом.

Она и сегодня помнит выражение лица Лео, когда они приблизились к нему, и то, как осторожно он взял её руку у отца. И как прочувствованно благодарил его за дочь, словно только что получил из рук в руки бесценный дар.

Свадебное платье ей шила мама: что-то сверкающее, белоснежное, с короткими рукавчиками фонариком. Когда Мо вечером сняла свой подвенечный наряд, то на талии чётко отпечаталась розоватая полоска от тугих сборок вокруг корсажа, и Лео нежно исцеловал всю эту полоску до самого последнего дюйма.

Она долго смотрит вслед удаляющейся машине. Водитель не перестаёт жать на свой клаксон, оглашая улицу громогласными праздничными сигналами. Но вот машина сворачивает за угол и исчезает из виду. Тогда и Мо поворачивается, чтобы вернуться в магазин.

Вот так минуты складываются в часы, а между тем её рабочая смена близится к своему завершению.

На ближайшей станции метро она покупает в магазине, торгующем предметами гигиены, подарочный набор для Уны: шампунь и кондиционер. Всё «натуральное», как написано на этикетке. «С богатым содержанием морских водорослей». Стоит ли после этого удивляться, что шампунь стоит в десять раз дороже того, который Мо покупает уже для себя в обычном супермаркете. «Можно подумать, что они выращивают эти морские водоросли у себя под окном, а не берут их даром из морских пучин», — раздражается про себя Мо.

Что же до кондиционера, то в те далёкие времена, когда росла и взрослела сама Мо, такого товара вообще не было. Никто и понятия не имел ни о каких кондиционерах. Волосы мама мыла ей дождевой водой раз в неделю. Воду собирали в специальное ведро, которое выставлялось в дождливую погоду за окно на кухне. Шампунь для волос продавался тогда в больших зелёных бутылках, и от него пахло хвоей и какой-то травой. А ещё он сильно щипал, когда попадал в глаза. В промежутках между мытьём головы мама энергично втирала ей в волосы какую-то темную, дурно пахнущую настойку. Некоторое время надо было сидеть, вдыхая в себя смрадные пары, в ожидании, пока жидкость высохнет (казалось, что ожидание это длится вечность), а потом мама брала в руки частый гребешок и начинала расчёсывать её волосы, прядь за прядью, больно впиваясь гребешком в кожу на голове, время от времени она снимала с зубьев выдранные волосы и складывала их на старую газету. Вот таким трудоёмким был уход за волосами во времена её детства.

Ну, сейчас-то всё по-другому! И средств покупных против вшей предостаточно. И всяких разных снадобий, врачующих выпадение волос и прочие напасти, тоже хоть отбавляй. Тут тебе и кремы, и эмульсии, и суспензии, и травяные настойки на любой вкус. Остаётся только надеяться, что Уне подарок придётся по душе: красивая золотистая коробка, а внутри на гофрированной бумаге тоже золотистого цвета лежат два нарядных флакона.

— Завернуть товар в подарочную бумагу? — поинтересовалась у неё высоченного роста продавщица. Кончики ресниц покрыты серебристой тушью, брови выщипаны до такой степени, что их почти не видно, ногти безобразной квадратной формы покрыты лаком какого-то буро-зелёного цвета.

— Пожалуй! — соглашается Мо. Мелочь, но всё же приятная, если вспомнить, сколько денег она вбухала за этот набор.

— Тогда с вас ещё полтора евро.

Мо таращит глаза на продавщицу в немом изумлении.

— Что?! Полтора евро? Легко же вы зарабатываете себе эти евро!

Продавщица моргает быстро-быстро. Серебристые искорки вспыхивают на кончиках ресниц.

— Так не надо?

— Не надо! — рассерженно отвечает ей Мо.

Продавщица молча кладёт коробку в обычный бумажный пакет и пробивает чек. Мо так же молча берёт коричневый пакет, а сдачу кладёт себе в карман. «Всё, экономия! Подумать только! Содрать полтора евро за какой-то кусок нарядной обёрточной бумаги. Нет уж, дудки им!» Она и дома отыщет что-нибудь подходящее. А если нет, то пустит в ход обычную фольгу для запекания.

Мо выходит на улицу и чувствует неприятную пустоту в желудке. Перед уходом с работы она всегда съедает пару сэндвичей. Но сегодня Марта и Гретта так достали своими разговорами, что она улизнула из магазина сразу же, как только пробил урочный час. Глаза бы её на них не глядели! Сейчас она пойдёт в парк, сядет где-нибудь на лавочке и перекусит себе спокойно на свежем воздухе. Вроде дождь ещё не собирается накрапывать.

Это даже хорошо, что перекус у неё состоится позднее обычного. Ведь она больше не будет есть аж до восьми часов вечера. Дома она обычно ужинает в семь. Так у них с Лео повелось ещё с тех давних пор, как они оба стали трудиться в своём магазине. Она всегда старалась прийти с работы пораньше, где-то после пяти, и сразу же принималась за готовку. Лео возвращался домой в половине седьмого. Как раз успевал принять душ и пропустить стаканчик пива, пока она накрывала на стол. Но Мо никогда не жаловалась на такой свой плотный график. Между прочим, Дафния тоже достойно несла бремя домашнего хозяйства, нужно отдать ей в этом должное. И готовить она умеет хорошо… когда захочет.

Проходя мимо кафе, Мо вдруг чувствует острое желание сходить по-маленькому. «Вот они, малоприятные издержки старости, — думает она. — Мочевой пузырь уже далеко не тот, что в восемнадцать лет». Она решительно открывает дверь и заходит в кафе. Рассеянно скользит взглядом по лицам посетителей, сидящих за столиками, а сама быстро пересекает зал в направлении двери, на которой ясно написано: «Туалет». Нужно просто сделать вид, что ничего такого не происходит и она имеет полное право заходить здесь в любую дверь. И пусть кто-нибудь только посмеет возразить ей!

На обратном пути она снова оглядывает кафе, сканируя глазами незнакомые лица. И вдруг взгляд её выхватывает женщину, одиноко сидящую за дальним столиком в самом углу зала. Обычно за такие столики садятся люди, которые хотят посидеть в одиночестве, зная наверняка, что уж здесь-то их точно никто не потревожит. Мо виден только её профиль. Женщина сидит, низко наклонив голову, вчитываясь в текст меню. Перед ней стоит явно ещё не тронутый бокал с красным вином.

Волосы светло-пепельного цвета уложены, красивая стрижка. Несколько прядей спереди упали прямо на лицо, закрыв его до самого подбородка. Необычная стрижка. Волосы делаются всё короче и короче по мере их удаления назад, а на затылке вдоль линии волос и вовсе оставлен лишь нежный пушок. Элегантное платье цвета настурции. Такие настурции каждый год цветут у Мо на клумбе под кухонным окном, радуя глаз яркостью своих соцветий. На ногах короткие замшевые полусапожки чёрного цвета, кажется, на высоченных шпильках. На спинке стула висит шарф небесно-голубого цвета с каким-то рисунком. Тонкая длинная шея, белоснежная и изящная, мгновенно вызывающая ассоциации с белым лебедем. Когда они впервые встретились, Мо восхитилась именно этой красивой шеей. Ну, и позавидовала, конечно, тоже.

«Изабель, — представилась она тогда. — Рада с вами познакомиться!» И протянула Мо прохладную на ощупь ручку с накрашенными ноготками тёмно-бордового цвета. Тогда волосы у неё были подлиннее. Она закалывала их высоко вверх, открывая свою лебединую шею и изящные высокие скулы. Кстати, Дафния тоже унаследовала от матери высокие скулы.

Когда-то Финн рассказал Мо, что мать Дафнии бросила мужа и убежала из дома, тогда малышке было всего шесть лет. Впервые она увидела беглянку-мать на свадьбе Финна и Дафнии. Изабель явилась в церковь в сопровождении своего второго мужа. Судя по всему, это был уже другой мужчина, не тот, ради которого в свое время затевался побег и были брошены на произвол судьбы шестилетняя девочка, её дочь, и бедняга Джек, выступивший в незавидной роли рогоносца. По всему было видно, что эта дама пользовалась спросом у джентльменов (если их так можно назвать).

Впрочем, мужчин легко понять. Эта бьющая через край женственность в сочетании с хрупкой беззащитностью всего облика, эти необыкновенного цвета глаза, то ли серые, то ли дымчатые, словно залитые серебром. Да, такая женщина способна вскружить голову кому угодно. Неудивительно, что её возжелали многие. И всё равно Мо отказывалась понимать, как можно бросить своего ребёнка. Такой поступок матери никак не укладывался в её голове. Даже под угрозой быть растерзанной стаей бешеных собак Мо не бросила бы своего маленького Финна. Никогда! Неужели у этой женщины начисто отсутствует то, что называется «материнским инстинктом»? Неужели у неё нет никакой привязанности к родной дочери?

Любопытное совпадение! И Уна, и Дафния, обе лишились своих матерей в одном и том же возрасте: в шесть лет. Правда, обстоятельства были совсем разными. И всё же такое совпадение наталкивало на мысль, что Дафния и Уна могут сблизиться на этой почве и стать друг другу по-настоящему родными людьми. Увы! Пока, насколько могла об этом судить Мо, наблюдая за ними со стороны, такого сближения не произошло. Когда Финн был жив, вроде никаких осложнений между мачехой и падчерицей не возникало и всё было нормально. Но с его уходом Мо всё чаще стала замечать напряжение, царящее в доме. Держатся отчуждённо; разговоры, правда, разговаривают, но только самые необходимые. Что же до всего остального, то — настоящая пропасть во взаимоотношениях. И самое пугающее, что никто из них не торопится наводить мосты и искать пути к сближению.

Но чем она тут может помочь? Да ничем! Преодолевать барьеры — это не по её части. Здесь она им двоим не советчик. Мо, скорее, мастер сама воздвигать такие барьеры — часто на пустом месте. Словом, лучше сидеть себе тихонько и не влезать в чужие дела. Ведь если она заведёт разговор на подобную тему с Дафнией, та с ходу обвинит её в том, что она вмешивается в чужую частную жизнь. Да и не привыкла она разговаривать с Дафнией по душам. Они с ней никогда не вели никаких задушевных бесед.

И всё равно стыд и срам! Больно ей видеть, что вдова её покойного сына и его дочь чураются друг друга. Странно ей и даже неловко как-то наблюдать, что у Дафнии нет никакой близости и с родной матерью. Причины такого отчуждения, разумеется, понятны Мо. И всё равно ей горько видеть подобные отношения воочию.

Изабель тоже была на похоронах Финна. Тогда Мо потребовалось несколько минут усилий над собой, чтобы правильно идентифицировать эту женщину. «Очень сожалею», — прошептала она своими ярко-накрашенными губами в тон шарфу, красиво обмотанному вокруг шеи. Она схватила обеими руками руки Мо и на какое-то мгновение крепко сжала их. На Мо пахнуло лёгким ароматом её духов, приятный оттенок зелени, похожий на запах крыжовника.

Изабель явилась на похороны в сопровождении мужа. Мо не помнит его имени, хотя наверняка он представился ей. И сейчас в голове что-то крутится, но ничего определённого. Эндрю? Макс? Вот рукопожатие его она помнит: крепкое, по-мужски сильное, так, что даже косточки хрустнули. А вот глаза холодные. В них она не прочитала ни капли сочувствия, несмотря на все те жалостливые слова, которые он ей говорил.

Мо снова бросает заинтригованный взгляд на Изабель. «Интересно, что она тут делает в полном одиночестве, — задаётся она резонным, хотя и запоздалым вопросом. — Но поздороваться в любом случае надо! Проявить, так сказать, элементарную вежливость».

Мо подходит к её столику. Изабель продолжает старательно изучать меню, но Мо не обманешь! Она уже успела понять по тому, как напряжена спина Изабель, по каким-то ещё мелким деталям, что женщина тоже заметила её присутствие. «Может, она не хочет, чтобы я к ней подходила, — мелькнуло у Мо. — Надеется избежать встречи?» Увы! Слишком поздно!

— Изабель! — окликает она её по имени, и та вскидывает голову.

— О, надо же! — Изабель отбрасывает непослушные пряди с лица. — Какая встреча! Вы ведь мама Финна, не так ли?

Так, имя её она уже забыла начисто. Что ж, Мо не станет помогать ей выпутываться из этой неловкой ситуации.

— Да, я — мать покойного Финна. Как поживаете?

— О, у меня всё хорошо! Прекрасно! — Изабель умолкает, инстинктивно прикасаясь рукой к коже на шее. — А вы? Как у вас дела?

«Э, да она явно не в своей тарелке, — моментально определяет Мо. — Смущена сверх всякой меры. Смущена… Неужели из-за сегодняшней годовщины гибели Финна? Обычно многие теряются, не зная, что и как сказать, когда напрямую сталкиваются с чужим горем».

— Да вот живу, как видите, — сухо роняет она в ответ. И мысленно корит себя за то, что подошла к Изабель. Уж лучше бы её и не трогать. Пусть бы торчала себе в своём гордом одиночестве. Мо перехватывает взгляд, который Изабель украдкой бросает на входную дверь. Так-так-так! Всё понятно!

Повисает неловкая пауза. Мо приподнимает коробку с подарком, которую держит в руке.

— У Уны сегодня день рождения, — говорит она. Надо же как-то разрядить обстановку!

— У Уны? Ах, ну да! Дафния говорила мне… Устраивает дома… вечеринку?

«Как же, как же! Вечеринку в годовщину гибели отца! Да как она могла подумать такое!» — негодует в глубине души Мо.

— Никаких вечеринок, — ровным тоном сообщает она Изабель. — У нее вообще нет особого настроения праздновать, тем более сегодня!

Последнее слово произносится с особым ударением, чтобы сделать всё предельно понятным.

На щеках Изабель вспыхивает лёгкий румянец. Она явно смущена собственной бестактностью.

— Да, конечно! Я всё понимаю! — отвечает она почти скороговоркой. — Простите! Ляпнула, не подумав.

Мо молча начинает застёгивать свой жакет.

— Холодно сегодня, правда? — продолжает тарахтеть Изабель и кивает на свой бокал с вином, издав при этом короткий смешок. — Разве что вот это поможет мне немного согреться!

«Уже помогло, — не без злорадства думает про себя Мо. — Вон как щёки полыхают! Поди, одной чашечкой кофе тут явно не обошлось!»

— Не буду вас задерживать, — роняет она церемонным тоном. — Наслаждайтесь своим аперитивом.

«И поджидай своего очередного ухажёра», — мысленно добавляет она.

— Тогда всего вам доброго!

«А ведь она так и не вспомнила, как меня зовут», — размышляет Мо, наблюдая за тем, как Изабель немного нервно постукивает ногой, обутой в модный сапожок, по полу. Мо выходит из кафе на улицу и направляется в сторону парка, минуя совсем еще юную женщину с младенцем на руках. «Сама ещё совсем ребёнок», — думает она, выхватывая взглядом хорошенькое личико малыша. Пухлые губки бантиком, крохотный носик, похожий на маленькую розовую пуговичку, безмятежный взгляд слегка водянистых голубых глаз. Мо вдруг вспоминает, какое это было счастье, когда она впервые взяла на руки Финна. Помнится, ей осторожно вручили небольшой свёрток, ажурное одеяльце голубого цвета, связанное из краше.

А потом она распеленала сына и замерла в немом восхищении, любуясь тем чудом, которое они с Лео сотворили. Верх совершенства! Она помнит и восторженное лицо Лео, который тоже любовался своим первенцем, изредка бросая красноречивые взгляды на жену. Надо же! Действительно чудо! Ведь в этом крохотном младенце уже живут гены Дарлингов, даруя бессмертие их роду.

Мо хотела иметь много детей. Очень хотела! Она мечтала, чтобы их скромный домик наполнился весёлой детской разноголосицей и смехом. Но так уж вышло, что Финн оказался её первым и единственным ребёнком. Пять выкидышей! Пять раз она беременела и не могла выносить плод до конца. Матка безжалостно извергала его из себя. Пять крохотных жизней оборвались, так и не начавшись. Пять ангелочков, и потеря каждого из них добавляла Мо новые страдания, обостряла чувство одиночества и собственной неприкаянности. С каждым новым выкидышем она буквально физически ощущала, как портится у неё характер, как черствеет её сердце и всё более злым становится её язык. Казалось, что все эти несчастья, преследовавшие Мо столько лет, выкачали из её души всю нежность и ласку.

Но, когда эмоции уже зашкаливали, когда чаша переполнялась и агония лилась через край, она всегда в такие моменты говорила себе: «Успокойся! Возьми себя в руки! У тебя же есть Лео и Финн». Немногие женщины наделены таким счастьем — иметь прекрасного мужа и не менее прекрасного сына. Её крохотная семья действительно была отдушиной, её самым большим и самым главным счастьем. Пусть порой оно и казалось ей слишком хрупким и ненадёжным.

Когда Финн познакомился с Сюзанной, а потом и женился на ней, и в их жизнь вошла Уна, Мо почувствовала себя ещё горше: будто её стали рвать на части. Надо сказать, что выбор Финна с самого начала привёл Мо в страшное смятение, если не сказать больше. Неужели он не мог найти себе более подходящую пару? Кого-то с менее запятнанной репутацией, что ли… Между тем Сюзанна оказалась на редкость хорошей женой. Можно сказать, само совершенство! И то, что с её приходом в семью в доме появился еще и ребёнок, только радовало. Уна была таким милым ребёнком — своенравным, но очень-очень милым! На свет, правда, появилась не совсем удачно. Ну да это к делу не относится! Больше всего Мо сейчас мечтала о том, чтобы у неё побыстрее появились собственные внуки, своя плоть и кровь, так сказать. Родной ребёнок Финна!

Он ведь обязательно должен родиться! Нужно только запастись терпением. В преддверии этого счастливого события, когда она станет уже настоящей бабушкой, Мо снова научилась улыбаться, разглядывая малышей в прогулочных колясках, точь-в-точь, как в те далёкие времена, когда она была невестой Лео. Каждый раз, когда сын навещал их с Лео, она с нетерпением вглядывалась в лицо Финна. Вот сейчас он сообщит им долгожданную новость! Ах, как же хочется поскорее взять на руки новорожденного младенца, почувствовать его приятную тяжесть, вдохнуть в себя запах его тельца. Вскоре после свадьбы Финна, в январе, ей стукнуло шестьдесят лет. Большинство женщин к таким годам уже имеют и не по одному внуку. Но шло время, месяцы складывались в годы, а Финн всё не торопился сообщать им о том, что в их семействе будет прибавление.

Пришлось снова охладить пыл своих желаний и скорректировать линию собственного поведения. «Умей довольствоваться тем, что имеешь», — напомнила она сама себе. В конце концов, у них есть Уна! Они с Лео нянчились с ней постоянно, всегда приходили с поздравлениями на день рождения девочки. Жизнь шла своим чередом, всё как-то устаканилось, сложилось, и в итоге сформировалась крепкая семья, со своими, правда, особенностями.

А потом, как это часто бывает по жизни, всё как-то внезапно оборвалось и рухнуло. В семью пришла трагедия. Сюзанна умерла незадолго до того, как Уне исполнилось семь лет. И в эту же страшную неделю, последовавшую за похоронами невестки, Мо обнаружила в холодильнике бумажник Лео. В холодильнике![3] Пока Финн отчаянно пытался обрести себя и смысл жизни после смерти жены, Лео ускользал от Мо с той же неотвратимостью, с какой она в своё время теряла недоношенных младенцев. Почти каждый день она замечала в муже все новые и новые перемены к худшему: его сознание распадалось буквально на глазах. И снова ею овладели отчаяние… и ужас! Ужас осознания собственной беспомощности в подобной ситуации. И снова она рвала себя на части, стараясь хоть чем-то помочь Финну и Уне и одновременно ухаживать за впадающим в детство мужем.

Правда, энергии в ней ещё тогда было предостаточно. С другой стороны, это, пожалуй, самая хорошая психотерапия — когда ты постоянно чем-то занят. Она по-прежнему вела в магазине всю бухгалтерскую отчётность, присматривала за Уной, забирала её после школы и, конечно, выбивалась из последних сил, ухаживая за мужем, состояние которого день ото дня становилось только хуже. Впрочем, она всё еще пыталась сохранить некое подобие прежнего образа жизни. Даже приглашала Финна и Уну к себе на ужины несколько раз в неделю. А какая разница, готовить на двоих или на четверых? И все они чинно рассаживались за столом и трапезничали. Вынуждены были трапезничать, несмотря на то что за столом случалось всякое. Но они все как-то приспособились, до некоторой степени.

Но время не щадило никого из них, продолжая свой неумолимый бег. В течение двух лет Лео превратился в то, что называется «овощем», почти полностью утратив связь с окружающим его миром. Он уже не узнавал никого из близких. Обрушившееся горе ещё более сблизило мать и сына. Так, поддерживая друг друга, они преодолевали собственные беды и утраты, пока постепенно, очень медленно, не обрели наконец некое новое равновесие в жизни. Да, всё вокруг печально, но жизнь ведь ещё пока продолжается…

Несмотря на эти напасти, свалившиеся на неё, Мо изо всех сил старалась подставить плечо Финну и даже стать для него в каком-то смысле незаменимой. Ведь совсем скоро она будет старенькой и беспомощной и уже не сумеет управляться со всем без посторонней помощи. И Финн наверняка заберёт её тогда к себе. Уна уже к тому времени станет взрослой и заживёт своей жизнью отдельно от них. А они с Финном… Они справятся с любой бедой, пока будут вместе.

Но тут появилась Дафния.

Мо хорошо помнит тот день, когда Финн, сильно прихрамывая, вошёл в магазин, таща за собой велосипед с погнутой рамой и сломанным передним колесом. Из носа у него сочилась кровь, а всё лицо было в мелких порезах. «Со мной всё в полном порядке, — заявил он, когда она принялась кудахтать вокруг него. — Чистая случайность! Никто не виноват!» Но Мо пришла в бешенство, когда Финн рассказал ей, как всё было. «Безмозглая курица! Ветер в голове, а она туда же, за руль! Поди, даже не удосужилась посмотреть по сторонам, прежде чем распахивать во всю ширь дверцу своей машины. Чистая случайность? Вполне возможно! Но таких случайностей не было бы, если бы у человека были мозги! Хоть какие-то крохи мозгов…»

А потому, когда Дафния заявилась к ним на следующий день в магазин, да ещё с тортом в руках (как будто какого-то самодельного торта достаточно, чтобы загладить свою вину!), Мо встретила её крайне неприветливо и уже приготовилась высказаться прямо в глаза и по полной. И высказалась бы! Кто бы сомневался! Но помешал Финн, который совершенно неожиданно возник на пороге со своим исцарапанным лицом. Он немедленно открыл коробку с тортом и тут же расплылся в широченной улыбке. Стал всячески расшаркиваться перед посетительницей. Дескать, столько хлопот, зачем это, и прочее, и прочее. А закончилось всё тем, что он представился и, разумеется, представил Мо. Пришлось ей прикусить на время язык. Нельзя же быть невежливой с незнакомым, в сущности, человеком.

Мо с самого начала поняла, что эти двое уже запали друг на друга. Это отчётливо читалось по их лицам. И эти нежные улыбочки, которыми они всё время обменивались… Конечно, Дафния была намного моложе Финна. Как выяснилось, целых шестнадцать лет разницы. Но, судя по всему, это их мало волновало. А в тот самый первый день Финн проводил свою обидчицу до крыльца, и они ещё какое-то время поболтали, уже стоя на тротуаре. Мо не было слышно, о чём именно. Но она почему-то не сомневалась, что они договариваются о новой встрече. Так оно и вышло!

Вскоре Финн уже почти каждый день бегал к Дафнии на свидания в свой обеденный перерыв, бросая Мо одну. Она съедала принесённые из дому бутерброды в гордом одиночестве, сидя в подсобке, а потом снова возвращалась в торговый зал. Вскоре участились и свидания по вечерам. Финн забрасывал Уну по дороге к ним с Лео или же Мо шла к Финну посидеть с Уной в качестве няньки.

Чем дольше развивался роман, тем всё более счастливым выглядел Финн. Это было видно невооружённым глазом. Конечно, Мо хотела видеть своего сына счастливым! А какая мать не хочет? Но вот тёплых чувств к Дафнии она по-прежнему не испытывала. Даже не столько к самой Дафнии! Как показало время, она оказалась довольно безобидным созданием. Но сама мысль о том, что в жизни её сына может появиться новая женщина, пусть себе и Дафния, была ей нестерпима.

Ведь с появлением Дафнии всё в их хрупком мирке кардинально изменилось. А главное… главное заключалось в том, что Финн больше не нуждался в помощи Мо. Мать перестала быть ему нужной! Вот она, голая правда во всей её пугающей наготе. Дафния взяла и увела у неё сына, только и всего. Конечно, она тысячу раз твердила себе, что не должна так думать, что это глупо и всё такое. В конце концов, она его мать! И вот с этим никакая Дафния ничего не сможет поделать. И всё же, несмотря на все свои внутренние доводы, Мо продолжала таить обиду на свою невестку.

Спустя полгода после того, как они начали встречаться, Финн сообщил матери, что собирается жениться на Дафнии. Мо сделала всё возможное, чтобы ничем не выдать бушевавших в её душе страстей. Она старалась искать и находить только положительное в предстоящем событии. Возможно, второй брак сына окажется более удачным и у него снова появится реальный шанс обзавестись наконец собственным ребёнком. А уж какая это будет радость для неё, о том и говорить не приходится. Но сколько бы она себя ни уговаривала, что всё будет хорошо, а в реальности происходило совсем другое. Финна у неё отняли, взяли и увели, и то благостное будущее, счастливая старость вместе с сыном, картинки которой она рисовала в своём воображении, всё это оказалось на поверку пустыми фантазиями. Ничего этого у неё никогда не будет!

Но конечно, она смирилась, приняла выбор сына, как свой собственный. А что ещё ей оставалось делать? На свадьбе она вела себя безупречно, желала молодым счастья и долгих лет совместной жизни. По случаю бракосочетания Финна даже была приобретена новая шляпка (относительно новая, ибо была куплена в магазине секонд-хенд), и она тоже радостно захлопала в ладоши вместе со всеми остальными гостями, присутствовавшими в церкви, когда священник объявил их мужем и женой. После чего оставалось только расслабиться и ждать, когда Дафния подарит ей внука или внучку.

Мо была искренне уверена, что ожидание её не будет долгим. Дафния ведь молодая женщина, ей ещё рожать и рожать. Так что пополнение в семействе Финна — это всего лишь вопрос времени. И опять надеждам Мо не суждено было сбыться. Шли месяцы, месяцы складывались в годы, но никто не торопился обрадовать её долгожданной новостью. Напротив! Новости день ото дня становились только хуже и хуже.

Судя по всему, Дафния с головой ушла в свою карьеру. И остальное её мало интересовало. К алтарю, правда, она мчалась вприпрыжку, а вот рожать почему-то не торопится. Наверняка убедила Финна в том, что с ребёночком можно и повременить. Подождать ещё каких-то пару лет.

Но, как выяснилось, именно этой пары лет у сына в запасе и не оказалось. С его трагическим уходом из жизни угасли и все надежды Мо. Можно сказать, что в тот страшный день она умерла вместе с ним. А всё Дафния! Это она украла у неё сына, пользовалась им последние несколько лет (самых драгоценных лет!) его жизни, как своей законной вещью, и ничего не дала взамен ни ему, ни его матери.

Мо старалась понапрасну не растравлять свои душевные раны. Что толку сейчас бередить душу? И чем ей облегчат жизнь собственные обиды и претензии к невестке? Но иногда она ловила себя на мысли, что с трудом сдерживается, чтобы не сорваться и не нагрубить Дафнии.

Мо идёт к парку и направляется в сторону ворот. Медленно бредет по дорожке в сторону озера. Вода в озере — свинцово-серая, лебеди сбились в кучу на крохотном островке в центре озера. Народу в парке совсем немного. Да и то правда! Погода ведь нынче совсем не располагает к пешим прогулкам. Но сегодня собственное одиночество совсем даже не тяготит Мо. Такой день…

Она садится на скамейку и разворачивает свои бутерброды с сыром и помидорами. Откусывает кусочек и понимает, что есть она не сможет. Кусок застревает в горле. Бутерброды отправляются в воду для подкормки лебедей. Те моментально устремляются к месту, куда она бросает куски хлеба. Какое-то время она наблюдает за той толкотней, которую лебеди устроили вокруг своей добычи. Осторожно отпихивают друг друга, грациозно изгибают свои длинные шеи, чтобы половчее выхватить кусок из воды прямо под носом у остальных. Красивые птицы! Наверняка эти лебеди — дальние потомки тех лебедей, которыми они с Лео любовались ещё в давние времена, когда приходили сюда на прогулку, будучи только женихом и невестой, и потом, после свадьбы, тоже.

Мо поднимается со скамейки, стряхивая крошки хлеба с колен. Сейчас она пойдёт на кладбище, а потом — домой. Она чувствует ноющую боль в коленках. Её суставы всегда так реагируют на холод. Вот и сегодня боль в коленях не прекращается с самого утра.

«Слишком много работаете! — попенял как-то её доктор. — Притормозите! Постарайтесь меньше себя нагружать. И никакой спешки».

Что значит «меньше себя нагружать»? Она никогда не отлынивала от работы. И сейчас не станет! Когда ты занят, так и мысли дурные в голову не лезут. Нет уж! Всегда лучше иметь в запасе ту или иную работу.

Прогулка от парка до кладбища пешком занимает у неё сорок пять минут. И не беда! Правда, когда она была помоложе, то на эту дорогу уходило всего лишь полчаса. Что ж, так и должно быть. Чем быстрее летят годы, тем медленнее она бредёт по дороге своей жизни.

Небо стремительно темнеет, предвещая сильный дождь. Интересно, сколько у неё в запасе ещё времени, пока разверзнутся небесные хляби? Зонтик она никогда с собой не берёт из принципа. Правда, в кармане у неё лежит пластиковый дождевик, прихваченный так, на всякий случай, если непогода всё же застигнет врасплох. А домой в любом случае она вернётся на автобусе. На сегодня пеших прогулок предостаточно.

На могиле Финна живые цветы. Шикарные жёлтые розы. Наверняка стоят кучу денег. Никакой карточки, уведомляющей, от кого цветы, Мо не обнаруживает. Скорее всего, от Дафнии. Невестка её уже опередила, навестила Финна первой. А вот сама Мо пришла без цветов. Забыла про них начисто. И почти всегда забывает, когда направляется навестить сына. Да и к чему ей цветы? Она ведь просто зашла поздороваться с ним.

Мо осторожно прислоняется к надгробному камню.

— Ну, как ты, мой дорогой? — спрашивает она у сына. — Натворил ты делов! Столько горя нам принёс! И все мы по-прежнему горюем. Ничего не изменилось. Мне так не хватает тебя, сынок! И всегда будет не хватать! До самого смертного моего часа.

Никого вокруг. На кладбище так же пусто, как и в парке. Всё вокруг уныло… как всегда. Только ветер свистит между каменных надгробий. Мо зябко потирает руки, пытаясь вдохнуть немного тепла в собственное тело. Жакет, хоть и на подкладке, не спасает от холода, как и кашемировый кардиган под ним. Вечером она пойдёт к Дафнии в пальто. Пальто у неё хорошее, совсем ещё новое… и тёплое, как одеяло.

Мо неловко переминается с ноги на ногу.

— Старею понемножку! — снова обращается она к сыну. — То там кольнёт, то тут прихватит. И силы уже не те, что раньше. Но потихоньку кряхчу… Буду работать до последнего! Три раза в неделю работаю с утра и до обеда в благотворительном магазине «Лавка радости». Продаём те вещи, которые нам приносят в качестве благотворительных пожертвований. В основном, конечно, старые. И контингент покупателей им под стать. Да и трудятся в магазине такие же старухи, как и я. Умора, да и только! Но всё какое-то общение!

Она обводит пальцами буквы, выбитые на камне. Трудно поверить, но минуло уже более десяти лет со дня смерти Сюзанны. Как же быстро летит время! И не щадит никого…

— Я вот тут что надумала по поводу нашего магазина, — снова обращается она к сыну. — Надо же что-то с ним делать! Ведь правда? Мне и так стыдно перед тобой, что мы столько времени держим его под замком. Просто… просто мне пока ещё очень тяжело. Как представлю себе, что переступлю порог магазина, а тебя там…

Голос дрожит и обрывается. Внезапно на Мо накатывает такая волна одиночества и печали… Жить не хочется! Всё в её жизни так же серо и уныло, как и тут, на этом кладбище. Да и зачем ей жить? Какой смысл? Чего она всё ещё трепыхается? Зачем продолжает тащиться по этой жизни? Ведь судьба уже отняла у неё двух самых дорогих сердцу людей, которых она любила больше всего на свете.

Мо снова внимательно разглядывает надгробный камень. Имя Финна выбито на гранитной плите чуть ниже, под именем Сюзанны. Господи! Что она здесь делает? С кем разговаривает? С призраками? Её сын умер, ушёл от неё навсегда. Он не слышит её! И никогда уже больше не услышит!

Темнеет в глазах. Кольцо отчаяния сжимается всё теснее, душит её своей безысходностью. Мо поднимает голову, пытаясь стряхнуть с себя это наваждение. Но мрак перед глазами не отступает. «Кончай! — вкрадчиво шепчет ей внутренний голос. — Кончай всё одним махом! Ведь это так просто! Так просто… Да зачем тебе жить? Ради чего?»

Нет! НЕТ! Усилием воли она распрямляет спину, крепко сжимая ручки своей хозяйственной сумки. Она не сдастся просто так! Она не сведёт добровольно счёты со своей жизнью! Никогда!

— Завтра навещу тебя снова, — шепчет она, обращаясь к Финну. — Завтра снова приду к тебе, сынок. Обязательно!

Мо поворачивается и медленно бредёт к выходу. Ей хочется запрокинуть голову к небу и завыть во весь голос, словно дикому животному. Но больше никаких эмоций! Она умеет держать себя в руках. К тому же она знает, куда сейчас направит свой путь.

Самое хорошее в этом человеке, думает она, это то, что он никогда не утешает её. Не говорит в ответ на её жалобные излияния всякие банальности вроде того, что время всё лечит, и прочую чепуху в том же роде. В сущности, он вообще почти не разговаривает с Мо, и это её устраивает по всем статьям. Ведь у неё самой так много есть того, о чём хочется выговориться. Всё, что накапливается у неё на душе неделями, о чём она не может и не хочет говорить ни с Дафнией, ни с Уной, всё это она изливает ему, как только усаживается в коричневое кожаное кресло в крохотной каморке, в которой стены выкрашены в желтовато-коричневый цвет, напоминающий конфеты ириски. В комнате почему-то всегда пахнет отварным мясом и мятой.

Он — хороший слушатель! Просто превосходный! Но иначе ведь и быть не может, при его-то работе! Привык за долгие годы выслушивать нескончаемые жалобы своих клиентов, недовольство, вечные претензии к судьбе, мелкие обиды, чужие проблемы и горести. Много лет он слушает эти бесконечные исповеди посторонних людей, и так изо дня в день. А теперь вот внимательно слушает и её. Изредка кивает головой в знак согласия. Иногда склоняет голову чуть-чуть набок, словно пытается получше разглядеть её. И молчит! Всё время молчит!

И это её вполне устраивает.

Судя по всему, его совершенно не трогают все те ужасные вещи, о которых она порой сообщает, когда уже не в силах больше сдерживать собственную ярость. И тогда уж у неё выскакивают такие словечки, не дай бог! Она, которая толком и ругнуться-то не могла всю свою жизнь, начинает изъясняться в такие минуты, как заправская портовая девка. Так что стены этой комнатки слышали достаточно её ругани. И ничего страшного! Иногда, для того чтобы излить душу по полной, нужны особые слова, далёкие от литературных выражений.

Но этот человек не имеет ничего против! Кажется, он и не замечает ничего такого. Пропускает всю её нецензурщину мимо ушей. Он также не пугается и не бросается ей на выручку, когда силы оставляют её и она умолкает, не находя более нужных слов. Просто сидит рядом и молчит, тупо уставившись на него своим колючим, озлобленным взглядом. Вот и сегодня он — сама невозмутимость. Молча смотрит, как она утирает слёзы очередной салфеткой. Берёт её из пачки, что лежит на столике, отделяющем их друг от друга, и смачивает своим горем, пропитывая насквозь шероховатую на ощупь ткань.

По пятницам она здесь не бывает. Её день для посещений — вторник. Вот уже восемь месяцев, каждый вторник, в два часа дня, она приходит сюда. Они встретились случайно на улице, можно сказать, столкнулись нос к носу. Он стоял на тротуаре, пытаясь вставить ключ в дверной замок. А она налетела на него со всего маха. Она тогда упала бы лицом на асфальт, если бы он вовремя не потянул её.

«Прошу прощения!» — пролепетал он растерянным голосом, хотя то была всецело её вина, что чуть не сбила его с ног. Идёт, не смотрит по сторонам. И мысли её витают бог знает где! «С вами всё в порядке?» Крепкая рука уверенно подхватила её под локоть. Мужчина бросил на неё внимательный взгляд. «Вы не ушиблись?» — голос глубокий, волнующий. И слова… слова действуют на душу как бальзам. «С вами правда всё в порядке?»

Мо ощущает, как ей приятно опираться на чью-то сильную руку. Ей так хочется тепла и ласки, обыкновенного человеческого участия. Ах, как хорошо, когда есть на свете хоть кто-то, кто может позаботиться о тебе! Она так устала одна тащить весь груз этих проблем. Вот уже целых четыре месяца она пытается сама, в одиночку, противостоять тому горю, которое так неожиданно обрушилось на их семью. И ни слова жалобы! Четыре месяца держится одна и держит круговую оборону, ни в чём не давая себе поблажки. А как же иначе? Она должна быть сильной! Ради Дафнии! Ради Уны…

На следующий день после того уличного инцидента она снова оказалась на этой же самой улице и даже подошла к той двери, которую незнакомец пытался открыть накануне. Почти рядом с греческим ресторанчиком. Она прочитала имя мужчины, выгравированное на блестящей медной табличке, а чуть ниже надпись: «Консультации психолога».

Консультация! Да зачем ей эти консультации? «Конечно, проще простого излить душу незнакомому человеку. А он возьмёт и начнёт ковыряться в твоём прошлом. Докопается до детских лет, выискивая в той далёкой поре какие-то только ему известные мотивы и причины. Поднимет со дна души всякую грязь и муть, и уйдёшь от такого консультанта в еще более депрессивном настроении, чем пришла. Нет уж! Спасибо!» Ни в каких советах психолога она не нуждается. Ей нужна помощь, конкретная помощь, и больше ничего. Словом, в тот раз она прошла мимо.

Но спустя три дня снова очутилась перед этой дверью. В конце концов, чего она испугалась? Никто же не принудит её силой ни к чему. Сейчас она просто зайдёт и спросит. Наведёт, так сказать, справки, только и всего. Ей хватит и минуты, чтобы понять, сумеет этот человек помочь ей или нет.

Она нажала на медную кнопку звонка, расположенного прямо над вывеской, и стала ждать. Спустя полминуты позвонила вторично, и снова безответно. Она ушла ни с чем.

Еще через два дня Мо снова пришла к заветной двери. На сей раз мужчина оказался на месте.

— Хотела бы поговорить с вами, если у вас есть пара свободных минут, — сказала она, и он повёл её вверх по лестнице в ту крохотную каморку, которую она уже успела изучить так хорошо за последние восемь месяцев.

Они встретились взглядами.

— Мне не нужны никакие психологические консультации, — сказала Мо, продолжая глядеть ему прямо в глаза. — Я прочитала вывеску. Мне не нужно, чтобы вы корректировали линию моего поведения и всё прочее. Всё, что мне надо, чтобы нашёлся человек, который бы меня просто выслушал. Выслушал, и всё! Мне нужно место, где я могу выговориться. Говорить и говорить, и при этом вовсе не обязательно мне отвечать. Лучше не отвечать совсем!

— Понятно, — он вежливо осмотрел её с головы до ног, но лицо его при этом осталось абсолютно непроницаемым. Даже если он и узнал в ней ту старуху, которая чуть не сбила его с ног пять дней тому назад, то ничем не выдал этого. А если и подумал, что у неё шарики зашли за ролики, то тоже не стал никак комментировать или тем более высказываться вслух по этому поводу.

— Итак, что вы скажете мне? — спросила она.

— Я умею слушать, — ответил он.

— Надеюсь никакого гипноза и прочей чепухи? И копаться в моём детстве тоже не станете?

— Ни за что!

— Будете слушать, и всё?

— Раз вы этого хотите, то — да!

Голос его звучал так же ровно и спокойно, как и в ту самую первую их встречу. А собственный внутренний голос, который уже неоднократно приводил Мо к дверям его офиса, подсказал, что этому человеку можно доверять. Они договорились о встрече. И вот в следующий вторник, после обеда, он привёл её в эту комнатку. И как только она уселась в кресло, тут же разрыдалась.

Наверное, где-то в течение получаса из отведенного ей часа Мо плакала, сгорбившись на кресле, сполна изливая все те слёзы, которые копились в ней долгие четыре месяца. Он сидел молча и лишь только ближе придвинул к ней коробку с салфетками. Вот так, не сказав ни слова, этот человек позволил ей каким-то странным образом распахнуть перед ним свою душу и излить слезами всё, что там накопилось.

Наконец она всхлипнула в последний раз, шмыгнула распухшим от слёз носом и стала рассказывать ему скрипучим голосом о Финне и Лео. Этот человек сдержал своё слово: он слушал и не задавал никаких вопросов. И ни разу не перебил её.

В то самое первое их свидание Мо испытала страшное облегчение. Каждое произнесённое ею слово было похоже на камень, который скатывался с её души, и с каждым словом ей становилось легче. Пару раз слёзы снова наворачивались на глаза, но она продолжала говорить, не обращая внимания на них. Она рассказывала о муже, о сыне, которого потеряла совсем недавно.

Когда часы на стене показали, что время её истекло, Мо замолчала и поднялась с кресла, хотя мужчина ничем не дал знать, что пора заканчивать. Просто Мо не привыкла пользоваться преференциями, и никакие подачки ей не нужны. Ни от кого!

С тех пор каждый вторник она исправно появлялась в его офисе. Ни единого пропуска! Да и как можно? Ведь эти встречи с психологом стали для неё своеобразным клапаном-предохранителем, который помогал обрести душевное равновесие, чтобы продолжать жить дальше. И вот, сегодня, она впервые рискнула явиться к своему психотерапевту в неурочное, так сказать, время, то есть без предварительной записи.

Он явно собирался домой, когда она подошла к его офису. Уже держался за ручку входной двери, чтобы закрыть её, а в другой руке Мо заметила ключи от машины. И под мышкой зонтик.

— Вы уже домой? — спросила она упавшим голосом. И, видно, на её лице отразилось такое смятение, что он качнул головой и сказал в ответ:

— Нет, нет, что вы! Проходите! Я приму вас! — и снова повел её по лестнице в свой приёмный кабинет. А по пути извинился, сказал, что ему нужно сделать один срочный звонок. Наверное, надо отменить или перенести на более позднее время деловую встречу, которую она сорвала, подумала Мо.

— Я вас не задержу надолго! — объявила она, когда он, позвонив куда-то, вошёл в комнату. И это было последнее, что она смогла выговорить. Потому что слёзы полились из её глаз ручьями, точно так же, как при их первом разговоре.

Но вот наконец она выплакалась всласть и стала вытирать салфеткой распухшие глаза.

— Извините меня! И за то, что нарушила ваши планы, тоже простите!

— Вам не за что извиняться.

— Не знаю, что на меня нашло! Вроде с утра всё было нормально.

И хотя он едва ли поверил её последним словам, он не стал противоречить, говорить, что это — невинная ложь, и всё такое прочее.

На прошлой неделе он сам предложил ей прийти к нему не во вторник, как обычно, а в пятницу. Учитывая, что именно в пятницу исполнится ровно год после гибели Финна. Но тогда она отказалась, посчитав, что сумеет справиться со всем сама. И, конечно, не справилась! Старая дура! Упрямая старая дура, вот кто она есть на самом деле.

Но после разговора с ним, если это можно назвать разговором, ей полегчало. Как всегда. Жизнь снова стала казаться вполне сносной. Вот так, всякий раз, когда она оказывается в этой крохотной комнате, она складывает к его ногам все свои горести и беды, изливает ему всю свою боль, а он молча, без единого слова жалобы, принимает её страдания на себя. Куда он их потом складирует, как избавляется от них — бог весть.

Кстати, именно благодаря ему она пришла работать в благотворительный магазин. Как-то раз он похвалил жакет, в котором она явилась к нему на очередную встречу. Случилось это спустя месяц с небольшим после того, как она стала навещать его регулярно.

— Я купила его на распродаже в лавке, торгующей благотворительным товаром, — честно призналась она, не став лукавить. Она всегда говорила только правду.

Он улыбнулся в ответ.

— Ни за что бы не подумал!

— Я почти все свои вещи покупаю в магазинах секонд-хенд, — сообщила она ему без тени смущения.

— А почему бы вам самой не стать за прилавок одной из таких благотворительных лавок? — предложил он ей тогда шутливым тоном. — Честное слово! Вы бы хорошо смотрелись в этом качестве!

Шутка, конечно! Но застряла в голове Мо, подобно занозе. А спустя две недели она предложила свои услуги в качестве продавца в «Лавке радости». Как ни странно, но и эта работа тоже вернула её к жизни.

— Однако я вас изрядно задержала! — проговорила Мо, вставая. Она проплакала у него почти полчаса.

— Всё в порядке! — заверил он. — Не переживайте!

Он не хотел брать плату за приём, но она настояла. В конце концов, еженедельные визиты к нему — это единственная роскошь, которую она себе позволяет. И ей же богу, они стоят любых денег!

— Значит, следующий вторник отменяется? — интересуется он на прощание.

Но Мо отвечает, что обязательно явится и во вторник. Как обычно. Просто сегодня такой день… На следующей неделе всё нормализуется более или менее, и жизнь снова потечёт по установленному порядку. А он с некоторых пор тоже является незаменимой частью этого порядка.

Интересно, как долго продлятся вторники с ним, размышляет она на обратном пути.

Холодный воздух действует благотворно на разгорячённое лицо. Мо торопится на автобусную остановку. Наверняка прохожие догадываются, что она только что плакала. Но все торопятся по своим делам, все обходят её стороной, стараясь не встречаться с ней взглядами.

Едва Мо подходит к остановке, как начинается дождь. Она выуживает из кармана непромокаемый дождевик, натягивает капюшон на голову, убирая внутрь все волосы, и накрепко завязывает пластиковые ленточки под подбородком. Старомодная вещь — этот дождевик, но от дождя спасал, и не раз! А за модой в её возрасте уже не угнаться.

Дождь всё усиливается, и Мо уже в который раз за день пожалела о том, что не надела с утра своё зелёное пальто. Пожалуй, пальто — это единственная вещь в её гардеробе, которая была куплена новой, а не в магазине секонд-хенд. Пальто — подарок от Лео. Точнее, он дал ей деньги. Так сказать, подарок ко дню её шестидесятипятилетия.

— Купи себе что-нибудь по душе! — сказал он тогда. — Хорошее зимнее пальто… или костюм добротный.

Это было в январе, спустя всего лишь два месяца после смерти Сюзанны. Мо уверена, что проблемы мужа с памятью начались почти сразу после этого. Лео любил Сюзанну и сильно горевал, когда она умерла. А много ли надо человеку в пожилом возрасте? Нервное потрясение, и вот вам результат! Да, именно так всё и было! Мо не сомневалась в этом ни минуты.

Однако шло время, а память к мужу не возвращалась. В апреле уже стало ясно, что смерть невестки — не единственная причина его несчастий. С каждым днём она с внутренним страхом наблюдала в своём дорогом Лео всё новые и новые проявления болезни. То он забывал почистить зубы, то отправлялся в супермаркет в домашних шлёпанцах, то забывал достать свои ключи из входной двери, возвращаясь с прогулки, и они там торчали всю ночь. Всё это не могло не тревожить.

Дождь между тем уже хлестал вовсю. Тяжёлые капли падали на капюшон, словно горох, — со стуком. Никакого навеса, никакого укрытия на остановке не было. Даже лавочки, на которую можно было бы присесть, и той не было. Просто столб, а на нем вывеска, извещающая, что здесь располагается остановка автобуса. На остановке мокли под дождём еще двое: юнец лет шестнадцати в какой-то черной хламиде, тоже с капюшоном, который, впрочем, уже не спасал. Парень успел промокнуть насквозь. Второй поджидавший, в круглой твидовой шляпе с плоской тульей, держался с независимым видом, глубоко засунув руки в перчатках в карманы своего плаща. Рыжая борода, поистине необъятных размеров, затрудняла определить его возраст.

Движение на улице между тем лишь усиливалось. Энергично скрипели дворники на пролетающих мимо машинах, разгоняя потоки воды с ветровых стёкол. Шины противно визжали, соприкасаясь с мокрым асфальтом. Да, если бы не этот поход к Уне, сегодняшний вечер она бы проторчала у телевизора. Разожгла бы камин и грелась у огня, бездумно созерцая какой-нибудь сериал. И от хорошего обеда она бы сейчас не отказалась! Между тем ждать еще надо целых четыре часа. Ведь её пригласили на восемь. Нет, она столько не выдержит! Вот вернётся домой, и тут же заварит себе плошку горячего бульонного концентрата.

Кто-то толкает её в бок. Она озирается в полном недоумении.

Бородатый мужчина тем же локтем, которым только что пихнул её в бок, махнул в сторону проезжей части.

— Вас зовут! — сказал он ей.

Она даже не заметила, как прямо против них остановилась легковая машина. Один из пассажиров опустил стекло, и она просунула голову внутрь салона. Её соседи!

— Залезайте! — командует водитель, а соседка широко распахивает дверцу. «Какое счастье, — думает Мо, торопливо забираясь внутрь. — Вот уж повезло так повезло!» Ради такого случая она готова потерпеть и бесконечную болтовню, которой будет всю дорогу до дома потчевать её говорливая соседка.

В доме собачий холод. Мо включает двухсекционный обогреватель, который постоянно стоит у неё на кухне. Потом включает радио, наливает в чайник воду и ставит его на огонь. Попутно достаёт кружку и кладёт в неё несколько ложечек жидкого мясного концентрата. Да, только горячий бульон способен сейчас хоть немного согреть её старые кости.

«Ах, надо же еще запаковать подарок для Уны». Она быстро просматривает содержимое кухонных ящиков. Подходящей бумаги нет. Только какие-то старые обёртки с рождественской символикой. «Но ничего! Обойдёмся и обычной фольгой. В конце концов, главное ведь — не упаковка, а то, что внутри». Она достаёт рулон фольги и отрывает кусок, достаточный для того, чтобы упаковать коробку с подарком.

Чайник закипает, Мо заливает кипятком бульонный концентрат в кружке и с наслаждением вдыхает в себя ароматные пары. Дождь не прекращается ни на минуту. Какое-то время Мо бездумно смотрит в окно, наблюдая за тем, как отдельные капли дождя, сливаясь друг с другом, образуют уже целые ручьи на оконном стекле. И Чики сегодня не видно. Чики — это соседский кот, который время от времени осчастливливает её своими визитами в надежде на порцию лакомства из её рук. Как правило, у Мо для него припасен гостинец. Но кто же в такой дождь сунется за порог, пусть даже и за лакомством? Словом, Чики сидит себе дома и носа на улицу не кажет.

Она поднимается на второй этаж. Мобильник, как она и думала, лежит себе преспокойненько на прикроватной тумбочке. Мо берёт его в руки. Один неотвеченный звонок. От Дафнии. Звонила буквально пару минут тому назад. Но никакого сообщения не оставила. «Значит, ничего срочного. Перезванивать не буду», — решает Мо. Ведь совсем скоро они увидятся воочию.

Она открывает на дисплее клавиатуру и начинает медленно тыкать пальцами по виртуальным клавишам, набирая текст поздравления для Уны. «С днём рождения! Счастья тебе и удачи во всём!» И какой же мелкий тут шрифт, уже, наверное, в тысячный раз сетует она про себя. Не могли сделать эти буковки покрупнее! «До скорой встречи! Любящая тебя Мо», — завершает она набор своего лаконичного послания и отправляет эсэмэску по адресу. Что ж, лучше позже, чем никогда!

Потом сбрасывает с ног промокшие насквозь теннисные туфли, стаскивает влажные спортивные брюки, берёт со спинки кресла плотные чёрные брюки и поспешно натягивает их. Вечером она обует вместо теннисных туфель чёрные кожаные ботинки. Собственно, другой обуви у неё нет. Только эти кроссовки и мокасины. Ну вот! Кажется, чуток согрелась! Она берёт газету, комкает её и запихивает в обе туфли. Быстрее высохнут! После чего прислоняет кроссовки к стене.

В ванной комнате она споласкивает лицо и растирает его докрасна. Потом выдавливает из тюбика немного крем-пудры и наносит её на лицо. После чего начинает синить веки. И завершающий штрих! Дрожащей рукой она подносит тюбик с губной помадой к лицу и проходится им по верхней и нижней губе.

Колдуя над макияжем, Мо выхватывает из зеркала лишь отдельные фрагменты своего лица — изгиб щеки, наклон подбородка, глубоко запавший в глазнице глаз, очертания носа. Созерцать же себя в зеркале целиком — слишком невесёлая картина. Невольно расстроишься, увидев собственное отражение. Старая развалина, да и только! Вся в морщинах. Нет, она категорически не хочет, чтобы зеркало лишний раз напоминало ей об этом.

Снова возвращается в спальню. Ещё кучу времени съедает застёжка от её нитки с жемчугом. Потребовалась целая вечность, чтобы застегнуть бусы на шее. И почему это у всех ювелирных изделий такие миниатюрные замочки? Финальный штрих: несколько капель туалетной воды на запястья, за ушами и на висках.

Потом она достаёт из шкафа пальто и натягивает на себя. И сразу же чувствует себя на десять лет моложе. «Вот что значит быть хорошо одетой», — думает она. А уж в таком пальто, как у неё, любая женщина будет чувствовать себя королевой. Да, эта вещь стоит тех денег, которые она в своё время заплатила за обновку. Пальто наверняка переживёт саму Мо, это уж как пить дать! Правда, Дафния едва ли будет с ним возиться, что-то там переделывать или перешивать. Поди, сразу же выбросит вон на свалку. Вместе со всеми остальными её вещами.

Ровно без десяти шесть она выходит на крыльцо дома и закрывает за собой парадную дверь. Слава богу, дождь уже прекратился. Мо идёт той же дорогой, по которой совсем недавно её везли соседи на своей машине. Ей недалеко, всего лишь до реки. Ну вот и река! Она сворачивает в сторону набережной и проходит ещё где-то полквартала, пока не упирается в кованые железные ворота с двумя створками.

Мо открывает их и заходит внутрь. Что-то её ждёт сегодня, гадает она, как гадает каждый вечер, когда приходит сюда. Через минуту-другую она снова увидит мужа, и сердце её уже разрывается от боли.

— Она заказала Уне шоколадный торт. Представляешь! В новой кондитерской, которая недавно открылась. Раньше на этом месте торговали фотоаппаратурой. Помнишь? Совсем рядом с тем благотворительным магазинчиком, где я сейчас работаю. Я же тебе рассказывала, что работаю, да? А кондитерская такая… очень шикарная. Всё там по последнему слову техники! Страшно даже подумать, сколько Дафния угрохала денег за этот торт. Надеюсь, Уна по достоинству оценит этот жест.

Она подносит к его рту вилку с небольшой порцией картофельного пюре, Лео автоматически открывает рот и заглатывает картофель. Глаза его в это время неотрывно устремлены на неё. Он всегда смотрит только на неё.

— Сегодня я попала под дождь, — продолжает она свой неспешный разговор с мужем. — Ждала автобус на остановке, чтобы вернуться из города домой. Но мне повезло! Подвернулась наша соседка Нэнси. Ну, ты же помнишь Нэнси, да? Она замужем за Невилом Окиффи. Живут через два дома от нас. Их старший сын, Барри, пожалуй, одного возраста с нашим Финном. Нэнси рассказала мне сегодня, что он уже вышел на пенсию. Представляешь? Но у него работа какая-то вредная, их на пенсию отправляют пораньше.

Следующая порция пюре благополучно отправляется в рот и пережёвывается в полном молчании. Потом Мо возобновляет свой монолог.

— Так вот, эта Нэнси подвезла меня сегодня домой на своей машине. Чему я была только рада! Сегодня так холодно. А еще и дождь. Они с Невилом собираются в следующем месяце на отдых. Поедут к своим родственникам во Францию. Везёт же некоторым!

На самом деле Мо и понятия не имеет, есть ли у её соседей родственники во Франции, а если есть, то собираются ли они навещать родню. Но все эти неточности с её стороны не имеют никакого значения, когда разговариваешь с Лео. Главное — это то, что она с ним разговаривает.

Она постоянно разговаривает с мужем. Обо всём на свете! Хоть ты книжку пиши. Главное — не молчать!

Мо утирает салфеткой подбородок Лео, перепачканный в пюре, и он немедленно хмурится и раздражённо отбрасывает её руку в сторону.

— Потерпи, дорогой! — убеждает она его ласковым тоном. — Ещё секунду, и всё будет в порядке! Вот так! Теперь совсем хорошо! А сейчас ты съешь еще кусочек брокколи. Ты ведь любишь брокколи, правда? — она разбирает капусту на мелкие соцветия и скармливает их мужу. — Вот так! Хорошо! Молодец! Вкусно, правда? Ты всегда ведь любил брокколи. Я часто её готовила тебе. А ещё ты любил цветную капусту.

«Боже мой, боже, — размышляет она. — Сущий младенец!» Вот точно так же она в своё время кормила Финна, когда он был еще совсем крошкой. Иногда Лео выхватывает из её рук вилку и начинает кромсать ею еду на тарелке, превращая всё в сплошное месиво. Потом она кое-как отбирает вилку, и процесс кормления возобновляется. Но ведь и маленький Финн точно так же орудовал своей вилкой.

— Дафния запекает на ужин фаршированную курицу. Любимое блюдо Уны. Ты тоже любишь фаршированных цыплят, правда? Особенно сама начинка тебе нравится. Всегда просил у меня добавки, когда я фаршировала курицу дома. Помнишь? Я всегда начиняла курицу колбасным фаршем и луком. Твоя мама дала мне такой рецепт еще когда мы только поженились. Помнишь, ты мне все говорил: «Побольше лука! Лука не жалей!»

На лице Лео сохраняется прежнее отсутствующее выражение. Не понятно даже, слышит ли он её. Он никогда не реагирует на её слова. Просто ест, механически пережёвывает пищу, потом заглатывает её, не проявляя никакого интереса к еде. Вкусно ли? Нравится ли ему? Трудно сказать! Понять невозможно. Но вот смотрит он на нее неотрывно. Глаз не сводит с её лица. Наверное, он узнаёт ее лицо. Да, узнаёт! Вопреки тому, что говорят ей доктора. Правда, его глаза… они такие пустые, что в них даже страшно заглядывать.

Она подносит к его губам чашку, и он делает несколько глотков. Громко сопит, брызги летят во все стороны. Струйка жидкости скатывается по его подбородку. Мо осторожно промокает её салфеткой, и снова он недовольно отталкивает её руку от себя.

— Сейчас-сейчас! — торопится она и накалывает на вилку крохотный кусочек отбивной.

Она приходит к Лео каждый вечер. У них здесь ужин ровно в шесть, и она всегда сама кормит мужа. Каждый вечер она ведёт себя с ним так, чтобы ничем не огорчить и не обидеть больного. Ведь он же всё еще её муж и всегда останется им. Что с того, что не разговаривает с ней? Или больше не живёт в их доме? Это ничего не меняет. Да, рассудок оставил его, жестокая болезнь изменила его до неузнаваемости и полностью разрушила память. Но Лео по-прежнему её муж.

Они сидят друг подле друга под углом. Он — в кресле, она — на обычной кухонной табуретке. Его тарелка стоит на столе рядом с ней так, чтобы он не смог дотянуться. Лео неуправляем порой и в случае чего может с лёгкостью запустить тарелкой в кого угодно. Эти спонтанные взрывы ярости случаются с ним довольно часто, но они быстро проходят, и он тут же начисто забывает о них.

— А я подарю Уне косметический набор: шампунь и кондиционер, — сообщает она мужу следующую новость. — Ты же ведь помнишь Уну, не так ли? Она раньше часто навещала тебя. Ты помнишь? Такой прекрасный аромат у шампуня. С водорослями, но пахнет лавандой. Стоит, конечно, дорого, но ведь подарок же! Надеюсь, Уне понравится. У неё такие красивые волосы! Золотистые и все в локонах. В юности мне так хотелось, чтобы и мои волосы вились. Я ведь тебе рассказывала об этом, правда? Мама на ночь накручивала мне их на бигуди. Мученье спать всю ночь на этих бигуди! Просто самая настоящая пытка! А результат? Спустя каких-то десять минут после того как раскрутишь бигуди, все мои кудри распрямлялись, будто их и не было вовсе.

В самом начале болезни Лео Финн ещё приводил к нему Уну. В хорошую погоду они выкатывали Лео на инвалидной коляске в сад. В плохую — коротали с ним время здесь, в этой комнате, отведенной для посещений. Но, когда Уне исполнилось девять лет, Лео перестал её узнавать вовсе. И тогда Мо попросила сына больше не брать с собой девочку. Слишком тяжело ребёнку наблюдать распад личности, решила она. Невесёлое это зрелище, и совсем не для детских глаз.

Сам Финн продолжал исправно навещать отца, часто вместе с Мо, иногда — один. После того как в его жизни появилась Дафния, изредка приходил сюда вместе с ней. Дафния никогда не видела старика, когда он был еще в своём уме. То, что от него осталось сейчас, — лишь слабая тень прежнего Лео. Когда у него участились приступы ярости, то во время посещения больного, если с ними приходила и Дафния, обязательно дежурил поблизости кто-нибудь из медперсонала. Так, на всякий случай, для подстраховки.

Они и Мо предлагали свою помощь, говорили, что с ним уже небезопасно оставаться один на один, но она отказалась от подобных услуг наотрез. «Я его жена! Я знаю, как с ним справиться», — отчеканила она таким голосом, что никто не посмел возразить ей. В конце концов был достигнут компромисс с лечащими властями. Во время своих визитов Мо была обязана держать дверь в комнату открытой, а медперсонал в свою очередь не заходил к ним без нужды и лишний раз не тревожил.

После гибели Финна Мо попросила Дафнию больше не приходить в лечебницу. «В этом нет нужды, — пояснила она. — Он всё равно уже больше никого не узнаёт. Тогда какой тебе смысл навещать его?» Однако в глубине души Мо прекрасно понимала, что она слукавила перед невесткой. Правда была в том, что Лео — это (на сегодняшний день) всё, что у неё осталось от прежней семьи. И она категорически не желала делить его ни с кем.

— Я вчера купила себе новую блузку, — похвалилась она. — Всего лишь за три евро! И совсем как новая! Я бы её надела сегодня, но еще не успела перестирать. Завтра надену! Тебе понравится. Она такого красивого голубого цвета.

«Тебе идёт голубое, — сказал он ей когда-то давным-давно, ещё до того как они поженились. — Ты всегда носи что-нибудь голубое. В тон своим глазам». После чего она тут же приобрела себе синие тени для век. Так, ради шутки, что ли. Но тени ей нравятся. И сейчас, когда она идёт к нему, то обязательно синит свои веки. Сейчас тени принадлежат только ему, и она больше ни на кого не тратит свой драгоценный косметический ресурс.

— Сегодня к нам в лавку заглядывала одна молодая покупательница, — продолжает она неспешно делиться с мужем всеми своими новостями. Она сдвигает пустую тарелку в сторону и берёт вазочку с желе, политым сверху заварным кремом. — Купила плюшевого медвежонка для своего сынишки. Рассказала, что он участвует в школьном представлении. Они там инсценировали песенку «Десятеро в кроватке». Целая пьеса у них получилась. Ты же помнишь эту песенку, да?

Он ударил её только однажды. Всего лишь один раз! Это случилось три месяца тому назад. Безо всякого предупреждения поднял руку и со всего размаха ударил её по лицу ребром ладони. Удар был такой силы, что табуретка, на которой она сидела, отлетела в сторону, а сама она упала на пол. Мо с трудом поднялась на ноги, лицо покраснело, из носа струилась кровь, сердце лихорадочно стучало в груди.

Слава богу, никого не оказалось поблизости, и никто ничего не слышал. Лео тупо уставился на жену, когда она снова уселась на табуретке. Его порыв ярости угас так же стремительно, как и возник.

— Никогда больше так не делай, ладно? — сказала она ему, ощупывая лицо дрожащими пальцами и пытаясь стереть кровь. — Нельзя так делать, дорогой!

И больше он ни разу не поднял на неё руку. Слава богу, никаких серьёзных увечий он ей не нанёс тогда. Ни порезов на лице, ни переломов или растяжений сухожилий. Разве что локоть она ударила больно при падении, и он сильно болел целую неделю и стал чёрным-чёрным в придачу. Как бы то ни было, а ей ещё сильно повезло. Легко отделалась, как говорят в подобных случаях.

Мо не стала сообщать о произошедшем медперсоналу. Лео ведь не хотел причинить ей зла. И потом, он — это уже давно не он! Какой с него спрос? А проинформируй она врачей, и те лишь увеличат дозы успокоительных препаратов и в итоге окончательно превратят его в зомби. Просто впредь надо быть более внимательной, только и всего. Сейчас Мо в оба следит за каждым движением мужа, чтобы — не дай бог! — он снова не выкинул что-нибудь эдакое.

Лео не знает о том, что Финна больше нет. Она не захотела его расстраивать. «Ничего ему не говорите! — предупредила она персонал. — Ему лучше ничего не знать!» Мо поняла, что врачи нашли её просьбу абсурдной, и, наверное, они в чём-то правы. Вон Стефан, пациент из соседней с Лео палаты, умер два месяца тому назад, но Лео никак не отреагировал на известие о его смерти, когда Мо сообщила ему об этом спустя пару дней. И всё же ей была нестерпима сама мысль о том, что Лео должен будет услышать о смерти сына. Какому отцу, даже такому, в кого превратился сейчас Лео, жить с мыслью, что твой сын погиб?

Между тем Лео поглощает свой десерт с тем же отсутствующим выражением лица, что и остальную еду. А ведь было время, когда он обожал такие десерты. Печёные яблоки! Он готов был лакомиться ими хоть каждый день, лишь бы она готовила их для него. Ему нравилось, как она запекает яблоки: кладёт внутрь кусочек масла, щепотку корицы и чайную ложечку сахара.

А перетёртый крыжовник с мороженым? Как только в магазинах появлялся крыжовник, Лео немедленно просил её приготовить именно это лакомство. А еще ему очень нравились пироги с ревенем, свежие булочки с толстым слоем масла и, конечно, взбитые сливки, которые он готов был поглощать в неимоверных количествах. По крайней мере, три или четыре порции — в обязательном порядке. К счастью, это никак не сказывалось на его фигуре. Лео никогда не был склонен к полноте.

В животе у неё громко урчит. Даже звяканье чайной ложечки о вазочку с желе не заглушает этот звук. Она виновато улыбается, глядя на мужа, но тот никак не реагирует на её улыбку. Трудно поверить, что когда-то он был завзятым юмористом и обожал всяческие хохмочки. Зато сейчас чувство юмора у него отсутствует полностью. А ведь было время, когда он заставлял её смеяться до колик в боку. Умел рассмешить, ничего не скажешь! То забавную рожицу, бывало, скорчит, то особым образом выгнет бровь или пошевелит челюстью. Помнится, ему удавалось заставить её улыбаться даже после выкидышей. Ну да всё это в прошлом! Ушло безвозвратно…

Она скармливает ему последнюю ложечку крема.

— Ну вот, теперь всё! — констатирует она с удовлетворением.

В июне будет девять лет, как всё это началось. Ей в то время было шестьдесят шесть, ему оставался всего лишь месяц до семидесятилетия. И вот наступил момент, когда пришлось признать очевидное: всё, она выдохлась и уже не в состоянии справляться с ним самостоятельно. А ведь до этого она убеждала и себя, и Финна, что всё обязательно нормализуется и она со всем управится сама. Бессонные ночи (а она ночами не смыкала глаз, опасаясь, что, как только она утратит контроль над мужем, тот может что-нибудь натворить) окончательно добили её. И тогда было решено поместить Лео в лечебницу.

И вот уже целых девять лет она прожила без своего Лео. Тогда она продала их огромный дом, который они унаследовали от его родителей, и переехала в небольшой кирпичный домик, в пользу которого было лишь то, что он находится недалеко от лечебницы. Все оставшиеся от покупки новой недвижимости деньги пошли на содержание Лео, плюс еще средства, получаемые по медицинской страховке. В своё время, как только магазин стал приносить прибыль, Лео тут же оформил страховой полис.

Итак, девять лет в лечебнице. И целых восемь — с того дня, когда он окончательно перестал реагировать на её появление, уже не узнавая жену даже в лицо. И почти три года прошло с тех пор, как он перестал говорить. Не говорит ни с кем, в том числе и с нею.

Он всё больше и больше уходит в себя. «Распад личности продолжается» — такими словами доктора рисуют ей нынешнее состояние Лео. Сознание постепенно расщепляется, и он теряет человеческое обличие. Уже не может больше самостоятельно пользоваться туалетом, не может сам есть, умываться, обихаживать себя. И способность ходить тоже почти утрачена. Он в состоянии сделать всего лишь несколько шаркающих шагов и только. В июле Лео исполняется семьдесят девять лет. Но разве можно назвать его нынешнюю жизнь жизнью в полном смысле этого слова? Скорее это просто некое безличное существование. И в этом смысле его тоже больше нет с нею, как нет её дорогого Финна.

Однако он всё еще живёт, дышит, ест, еще способен заглотить кусок и даже пережевать его. Значит, он всё еще с ней. И к тому же он — её муж. Муж! В болезни и в здравии, до самого своего смертного часа. Врачи не строят прогнозов на его счёт. Впрочем, она и не спрашивает их об этом. Зачем ей знать? Да и что существенно способна поменять такая информация в её жизни?

И потом, кто сказал, что не бывает чудес? Вдруг в один прекрасный день она заглянет ему в глаза, поднося очередную ложку ко рту или рассказывая обо всех тех мелких событиях, которыми ознаменовалась её очередная рабочая смена в «Лавке радости», и увидит в этих глазах проблеск сознания. И узнает в нём того человека, которого когда-то любила. И он даже попытается каким-то образом выразить ей все те переживания, которые происходят у него внутри. Или случится чудо из чудес, и в каких-то самых дальних уголках его памяти, ещё не затронутых страшной болезнью, вдруг вспыхнет свет, и он узнает свою жену.

Разве можно исключать такой поворот событий? Никогда ведь не знаешь наверняка, что и как может случиться в этой жизни.

К семи Мо снова возвращается домой. Пора отправляться к Дафнии. Хорошо бы снова переобуться в кроссовки. Ботинки хоть и кожаные, но ходить в них очень неудобно. Но к сожалению, кроссовки по-прежнему стоят у стенки влажные: еще не успели просохнуть.

Она идёт в ванную комнату с твёрдым намерением смыть свой макияж. Мо всегда так делает, если после посещений мужа идёт ужинать к Дафнии. Она не хочет, чтобы они жалели её. Не станет же она объяснять им, что разрисовала себя, как куклу, только ради мужчины, который хоть и смотрит на неё неотрывно, но всё равно не узнаёт.

Но в самый последний момент Мо снова кладёт кусочек мыла в мыльницу. Ведь сегодняшний ужин — особый. Вроде как собираются отмечать день, который все они предпочли бы забыть навсегда. А потому сегодня всё должно быть по-особому, не так, как обычно. Решено! Она оставляет свой макияж. И пусть себе думают, что хотят!

Мо освежает помаду на губах, добавляет несколько капель туалетной воды себе за уши и какое-то время созерцает в зеркале старуху с редкими седыми волосами на голове.

— Вперёд, подруга! — командует она сама себе. — Иначе ты рискуешь помереть от голода.

Между тем объявился уже и Чики. Терпеливо поджидает её на кухонном подоконнике снаружи. Уставился на неё немигающим взглядом своих золотисто-жёлтых глаз, похожих в свете электрической лампы на два ярких фонарика.

— А, пожаловал наконец! — говорит она, открывая ему входную дверь, и кот моментально заскакивает в дом. Сегодня у неё нет для него никаких колбасных шкурок или кусочков мяса, а потому она просто наливает в блюдце немного молока. Кот без лишних раздумий пристраивается подле блюдца и начинает жадно лакать. Где-то она слышала, что вроде взрослым котам молоко противопоказано. Но кажется, Чики даже не подозревает о вредности продукта.

Он с удовольствием лакает молоко, а его хвост в это время ритмично раскачивается из стороны в сторону. Как-никак, а Чики изрядно скрашивает её одиночество. Если бы не нужно было снова уходить, Мо бы позволила ему и задержаться у неё в гостях. Но вот плошка вылизана до блеска, и она начинает носком ботинка осторожно подталкивать его к дверям.

— А теперь ступай. Всё, до свидания!

Чики недовольно жмурится в ответ. Явно он обижен таким негостеприимным приёмом. Но сдаваться он тоже не намерен — демонстративно разваливается прямо на полу и начинает царапать лапками плитку. Тогда она подталкивает его рукой по скользящей плитке по направлению к выходу, а там берёт за шкирку и выкидывает вон. Кот отчаянно мяукает в ответ, всем своим видом протестуя против столь незаконных действий.

— Знаю, знаю, ты обиделся. Прости, но мне нужно бежать, я тороплюсь! Понимаешь? Увидимся завтра, ладно?

Завтра котяра обязательно снова прибьётся к её дверям. Он не из тех, кто помнит обиду долго. Особенно если в качестве компенсации его поджидает что-нибудь вкусненькое.

Слава богу, дождь прекратился. И вечер даже совсем не плох: не льёт сверху, тротуары подсохли, ветер тоже стих. Сквозь серые облака, затянувшие небо, пробиваются несколько полосок розоватого цвета. Наверное, к завтрашнему дню окончательно распогодится. Ну и хорошо! Правда, на улице по-прежнему холодно, но её поистине бесценное зелёное пальто продолжает исправно делать своё дело. В пальто ей тепло. Вот только колено разболелось не на шутку. Но она ведь сегодня находилась вдоволь, вот и перенапрягла ногу. Хорошо, что автобусная остановка недалеко, всего лишь в конце улицы.

И автобус не заставляет себя ждать. Не успела она присесть на скамейку, как он уже показался из-за угла. И даже места свободные есть. Она может ехать сидя. Отлично! Мо с трудом вскарабкивается по ступенькам, цепляясь за поручень.

— Пожалуйста, поторопитесь! — командует ей водитель. Совсем ещё мальчишка. Наверняка годится ей во внуки. Не сегодня-вчера спорхнул со школьной парты. Он бросает рассеянный взгляд на её удостоверение. Знает и так, что ей положен бесплатный проезд.

Она садится возле окошка. Прямо напротив неё сидит какой-то здоровяк и уплетает за обе щеки огромный кусок пиццы, свисающий с его рук. В воздухе вкусно пахнет сыром и пряной зеленью. Мо чувствует, как рот непроизвольно наполняется слюной. Ещё одно веское напоминание, что за весь день у неё крошки во рту не было. Как позавтракала утром, так вот до вечера и таскалась по делам.

Впрочем, Мо не большая любительница пиццы, как и всех прочих продуктов, которые она относит к категории «заморских». Всякие там спагетти, рис, лапша и прочие мучные изделия, названия которых она даже не может выговорить. Бог их знает, из каких краёв они приплыли. То ли дело кусочек хорошей ветчины и подобающая порция овощей в качестве гарнира. Вот такую еду она согласна есть каждый день. Самая здоровая пища в мире!

Сюзанна, та, помнится, очень любила всю эту иностранщину. Пицца у неё со стола не сходила. А ещё чесночный хлеб, полные кастрюли самых разных макарон, приправленных травами и специями, и в придачу какой-то ужасный сыр, запах которого напоминал Мо запах грязных носков у какого-нибудь неряшливого парня. Финн тоже всегда брезгливо морщил нос, когда жена доставала из холодильника этот сыр. Но Сюзанна лишь смеялась в ответ и говорила ему: «Не хочешь, не ешь!»

Впервые Мо попробовала на вкус гранаты и манго, когда ей было уже далеко за сорок. Если честно, то они её разочаровали. Она за них бы и ломаного пенса не заплатила, будь её воля! Разве можно сравнить все эти экзотические фрукты с их местными яблоками? Взять, к примеру, такой сорт, как «оранжевый пипин». Он же буквально напоён соком. Ну, дыни тоже ещё куда ни шло. Особенно те, которые светло-жёлтые. Розоватые, так те — сплошная вода!

Дафния тоже может при случае сварганить и очень вкусную лазанью или даже настоящий французский пирог под названием «Киш». Но, вообще-то, она не сильно увлекается всей этой кулинарией. Финн никогда не был привередлив в еде, дома ел всё, что подавала мать. Помнится, не успеет она положить ему порцию, глядь, а тарелка уже чиста. И это только радовало! Вряд ли бы у Мо хватило терпения возиться с капризным ребёнком, который то не ест и на это смотреть не хочет, отпихивая от себя тарелку с едой.

Сзади кто-то громко и прочувствованно рыгает. Мо замирает в ожидании, что пассажир извинится за свои недостойные манеры. Куда там! Никаких извинений! Хорошие манеры — это нынче полный анахронизм, уже давно канувший в Лету. Сегодня никто не торопится засвидетельствовать своё почтение или уважение другому человеку, и по большому счёту всем друг на друга наплевать.

Автобус преодолевает подъём в гору, потом делает поворот и останавливается прямо возле школы, в которой учительствует Джордж. В салон заходят новые пассажиры. Мо наблюдает в окошко, как к школе подъезжают машины и паркуются одна за другой на площадке напротив парадного входа. Кажется, Дафния говорила ей, что сегодня в школе какой-то концерт. Иначе Джордж тоже обязательно пришёл бы на ужин.

С завтрашнего дня у него начинаются пасхальные каникулы. Целых две недели оплачиваемого отпуска. Недурно! И целых две недели ребятня будет гонять мяч на улице, прямо под её окнами, всё время норовя попасть мячом в дверь. Беда с этими мальчишками! Кого угодно из себя выведут.

А вот и уже знакомая ей молодая женщина медленно вылезает с пассажирского сиденья серебристой машины, открывает заднюю дверцу, отстёгивает ремень безопасности ребёнка, который выпрыгивает из машины следом. Мальчик что-то держит в руках. Мо вглядывается пристальнее и узнаёт того самого плюшевого мишку, которого мать купила ему сегодня утром в их благотворительном магазине. Как всё же тесен мир! Мо совсем бы даже не удивилась, если бы узнала, что малыш учится у Джорджа.

Последним из машины выходит водитель. Ба! Ещё одно знакомое лицо! Так это же её палочка-выручалочка, психолог, у которого она уже сегодня успела побывать. Мо прослеживает взглядом, как вся троица движется в сторону школы. Непоседа-мальчуган, устроившись между родителями, бежит вприпрыжку. «Так что же это получается? Выходит, женщина-полицейский и мой психолог — это муж и жена. Супружеская пара! Надо же! Действительно мир тесен».

На ступеньках крыльца мальчик внезапно останавливается и тычет пальцем вверх. Мо прослеживает взглядом за движением его пальца и видит в небе два воздушных змея, которые неспешно летят по воздуху, подгоняемые лёгким ветерком. «Неужели даже в такую тихую погоду можно запускать змея?» — удивляется она. Впрочем, наверное, на высоте какой-то ветер всё же есть. Лично она ни разу в жизни не запускала воздушного змея. О, это целое искусство — управляться с ними. Требуется недюжинное мастерство, чтобы заставить змея планировать вот так же красиво, как эта парочка, которая сейчас парит в небе.

Пассажир напротив доедает свою пиццу и медленно просовывается к выходу, на ходу поправляя брюки, обтягивающие его объёмный живот. И, конечно, даже и не подумал забрать с собой упаковку из-под пиццы. Мешок остаётся валяться на сиденье. Видно, полагает, что кто-то другой уберёт за ним мусор.

Автобус продолжает петлять по городу, пассажиры выходят, на их место заходят новые. Но вот они подъезжают к району, где живёт Дафния, и Мо автоматически нажимает на кнопку, вмонтированную в подлокотник её сиденья: сигнал водителю, чтобы он не забыл выпустить её на этой пустынной остановке. Выходит, благодарит на прощание водителя (она всегда так делает), а тот лишь жизнерадостно вскидывает руку в ответном прощальном жесте и трогается с места.

Она преодолевает коротенькое расстояние до угла и сворачивает на следующую улочку. Здесь, на углу, находится магазин, в котором Дафния всегда покупает для неё шоколадные батончики с арахисом. Они уже давно не числятся среди её любимых лакомств. Когда-то — да! Эти батончики ей действительно очень нравились. Но теперь её вкусовые предпочтения отданы батончикам с начинкой из кокосовых орехов. Но не это главное! В конце концов, не в орехах же ведь дело. Главное — внимание к человеку. Вот что важно. К тому же и арахисовые батончики долго у неё не залеживаются. Мо приносит их на работу и подкладывает на тарелку к печенью, с которым они пьют чай во время обеденного перерыва.

Она инстинктивно ускоряет шаг, приближаясь к тому месту, где это всё случилось. Всякий раз ей невыразимо тяжело проходить мимо. Но другой дороги от автобусной остановки здесь просто нет. «По крайней мере, — утешает она себя, — хоть не пришлось лицезреть всю эту трагедию воочию. Как пришлось бедняжке Дафнии. А ведь каждое утро Дафния и Уна вынуждены ехать этой страшной дорогой, проезжать мимо того места, где он лежал. Каждое утро дорога напоминает им о том, что произошло здесь ровно год тому назад».

Она останавливается на подходе к дому и, ухватившись за калитку, пытается немного отдышаться. Этот дом Финн купил себе, когда ещё был холостяком. За несколько лет до того, как они сошлись с Сюзанной. Он даже оформил банковскую ссуду на покупку недвижимости. Это, помнится, привело Мо в страшное смятение. Как и чем станет он рассчитываться по кредитам, вопрошала она сына. Сейчас, оглядываясь в прошлое, Мо понимает, что ссуда, которую взял её сын, была просто смехотворной в сопоставлении с теми гигантскими суммами, которые берут сейчас люди по ипотеке, чтобы приобрести себе жильё. Ведь цены на недвижимость подскочили за последние годы буквально до небес. Финну еще повезло: он успел обзавестись собственным домом до того, как началась вся эта вакханалия.

Она вспомнила, как помогала ему приводить дом в порядок. Тогда еще у неё были силы, много сил! И она тратила их щедро, без малейших раздумий. Ей ничего не составляло простоять весь вечер на стремянке и при этом ловко орудовать валиком, нанося тот или иной колер на стены. И это с учётом того, что всю первую половину дня она просиживала за бухгалтерскими отчётами в магазине Лео. Она и к саду Финна приложила свою руку. Они вместе выкорчёвывали сорняки, разрабатывали почву, а потом (тоже вместе) покупали декоративные кустарники и цветы.

А уж сколько вещей она ему отдала для обзаведения домашним хозяйством. Кресло, чайник, ковёр, который он постелил возле камина, чашки, кастрюли, сковородка. Большая часть из этих вещей уже отслужила своё, и их выбросили вон за ненадобностью. Купили себе что-то новое. Но вот кресло… оно по-прежнему служит верой и правдой. До сих пор стоит у них на кухне. Ей приятно видеть его на своём обычном месте всякий раз, когда она навещает Дафнию.

Мо открывает калитку и медленно идёт по дорожке к дому. Нажимает на кнопку дверного звонка и ждёт.

Дверь открывает Дафния. Она в джинсах, в тёплом свитере, на ногах толстые шерстяные носки. Волосы небрежно сколоты заколкой-пряжкой на затылке. Судя по экипировке, собственный внешний вид её не очень волнует.

Она никак не комментирует макияж свекрови. Вполне возможно, она даже не обратила внимания на подобные мелочи. Вместе они проходят на кухню. И только там Дафния наконец сообщает Мо сногсшибательную новость.

Поначалу Мо просто отказывается верить своим ушам. «Как?! Уна не будет ужинать вместе с ними? Она не посчитала нужным явиться на семейный ужин, устраиваемый в честь дня её рождения? Немыслимо!» Но ещё хуже то, что Дафния, судя по всему, восприняла этот поступок падчерицы совершенно спокойно. Более того, она ещё бросилась и защищать её. Дескать, они, взрослые, должны пожалеть бедную девочку.

Мо вся кипит от негодования. Она делает глоток шерри, который налила ей Дафния. Конечно, какие могут быть празднования в такой день? Сама мысль о каких-то там торжествах кажется кощунственной. Но тем не менее она здесь! Она пришла! Только ради Уны она устроила себе весь этот маскарад. Ну и дура! Самая последняя дура! Вот кто она есть. А Дафния — ещё бо́льшая дура. Угрохала кучу денег на этот дорогущий торт. Зачем? Ради чего? Кто его сейчас станет есть? Наверняка он весь пропитан жирным кремом сверху донизу, от которого лично у неё, если она съест большой кусок, разыграется изжога. Так что бессонная ночь гарантирована. Впрочем, пока никакого торта Мо не видит. Наверняка Дафния упрятала его в холодильник. И прекрасно! И пусть он там себе стоит хоть до скончания веков! Глаза бы её всего этого не видели.

Шерри приятно обжигает гортань, скользит по пищеводу и согревает своим сладким теплом её пустой желудок. И почти сразу же ударяет в голову. Конечно, Мо на взводе, но спиртное оказывает своё положительное воздействие. Мо расслабилась, и ей сразу же полегчало. Ведь если разобраться, Уна совсем даже не плохая девочка. Но она еще в таком возрасте, что пока не вполне понимает все последствия своих поступков, не осознаёт в полной мере, как неблагодарно и неблагородно она повела себя сегодня. Но у Мо хватит сил быть выше, она заставит себя подняться над обстоятельствами и не позволит никому окончательно испортить этот вечер.

Невестка просит её налить в чайник воды. Потом Дафния начинает выставлять на стол посуду, достаёт из шкафчика салфетки, ставит соль и перец. Мо допивает свой шерри до дна и гадает, вертя в руке пустую рюмку, предложит ли Дафния ей повторить. Пожалуй, сегодня она бы точно не отказалась.

Первый раз в жизни она пригубила спиртное в тот день, когда Лео поместили в лечебницу. Она помнит, как стало муторно, когда она увидела комнату, в которой отныне ему предстояло жить. «Его последнее пристанище», — мелькнуло у неё тогда. Узкая односпальная кровать, пол, который вроде бы и деревянный, но далеко ему до настоящего пола из настоящего дерева. На стене, выкрашенной в унылый зеленоватый цвет, болтается какая-то картина: река, лодка, горбатый мостик. И почему это в казённых домах так любят красить стены в зелёный цвет?

Но, пожалуй, больше всего её воображение потрясла именно эта узенькая кровать. Да, отныне и навсегда Лео будет спать один. Кончились те времена, когда они делили своё супружеское ложе на двоих. И она больше никогда не услышит в темноте его ровное сонное дыхание, никогда больше не проснётся утром от ласкового прикосновения его тёплых рук. Всё то время, пока Финн раздевал отца, а потом облачал его в пижаму, она весело тараторила без умолку. Такой бесконечный пустой монолог ни о чём, лишь бы Лео не догадался, как она расстроена увиденным. Впрочем, о чем было волноваться? Вряд ли он уже замечал их реакцию и был способен адекватно оценить её.

На обратном пути она попросила Финна остановить машину возле торгового центра. «Мне надо кое-что купить», — коротко пояснила она сыну. Финн сказал, что подождёт её, но Мо отказалась. Ответила, что в этом нет особой нужды. Она и пешком домой доберётся. Тем более ей хочется немного прогуляться. Когда его машина исчезла из виду, она поспешила к центру и, переступив порог, направилась прямиком к секции алкогольных напитков. Мо впервые в жизни оказалась в заведении, где торгуют спиртным. Она медленно прошлась по рядам, разглядывая полки со всевозможными бутылками, пока не остановилась возле небольшой бутылочки с ликёром «Бейлис». Его постоянно рекламируют по телевизору, твердят, что он необыкновенно вкусный и всё такое. А еще на выбор Мо повлияло и то обстоятельство, что она сама, как и Лео, питает слабость к сливкам.

Она уже была почти на выходе, но вовремя спохватилась и повернула назад к прилавку. «Двадцать пачек сигарет „Бенсон энд Хеджис“», — обратилась она к продавщице и во второй раз полезла в сумку за кошельком.

Дома она включила диск с записями Моцарта, которого так любил Лео, после чего плеснула себе в рюмку немного ликёра. Вначале она опустила в него палец и с опаской облизала его. Ликёр был похож по вкусу на горячий шоколад. Она стала медленно смаковать его небольшими глотками, мало-помалу пьянея с непривычки, а музыка в это время продолжала звучать, обволакивая её своими волшебными звуками. Допив рюмку, Мо перевернула её вверх дном и поднесла ко рту, замерев в ожидании, пока последние капли драгоценного напитка не выкатятся прямо ей на язык.

«Вот так я буду делать каждый день», — решила она тогда. И действительно, каждый вечер после ужина она наливала себе рюмку «Бейлиса» и ставила на проигрыватель диск с музыкой Моцарта. Ликёр и Моцарт стали для неё настоящей отдушиной, её утешением и отдохновением. Спиртного она наливала совсем немного, не больше дюйма, но и этого ей хватало с лихвой. И плюс одна сигарета в день. Только одна! Обычно по утрам, когда она любила дымить больше всего.

Мо попробовала как-то и шерри, так, ради разнообразия. Шерри ей тоже понравился, и всё же «Бейлис» обладал неким особым, ни с чем не сравнимым вкусом. А потому её окончательный выбор был сделан именно в пользу «Бейлиса». Ну а Дафния почему-то всегда предпочитала угощать её шерри. Что ж, шерри — так шерри! Ей, в принципе, всё равно.

Дафния предлагает повторить, и Мо с готовностью протягивает ей свой бокал, впервые замечая, как бледна сегодня её невестка. И глаза у неё такие усталые. «Конечно, сегодняшний день и ей тоже дался нелегко, — сочувственно вздыхает Мо. — Как-никак, первая годовщина со дня гибели Финна. Тяжело!» Всем им непросто дался этот год. Но надо жить. И надо двигаться дальше. Дай бог им силы справиться в конце концов со своим горем. Наверное, тогда жизнь их станет совсем иной. Что ж, если всё получится так, как задумала Мо, то, возможно, уже в следующем году всё у них будет совсем не так, как сегодня.

Но вот трапеза близится к завершению. Надо отдать должное кулинарным способностям Дафнии: цыплёнок был просто великолепен! Мо осторожно отодвигает от себя тарелку: самое время коснуться того предприятия, которое она замыслила. И Уны нет за столом! Идеальная ситуация для обсуждения весьма щекотливого дела.

Однако разговор не клеится уже с самого начала.

— Я вот что думаю, — роняет она первые слова и сразу же ловит настороженный взгляд Дафнии. Невестка уже готова к сопротивлению. По всей видимости, она изначально настроена против всего, что предложит ей свекровь. Полное неприятие, ещё до того как та успела открыть рот. Само собой, она с ходу отвергает предложение Мо реструктурировать магазин Финна и снова открыть его уже под другим брендом. На её лице ясно написано, что сама идея Мо кажется ей в высшей степени абсурдной и нелепой. «Наверное, полагает, что я сошла с ума, предлагая ей такое», — думает про себя Мо. Какое-то время они молча разглядывают друг друга, пялясь через стол, всё еще заставленный остатками ужина.

Вообще-то, Мо совсем даже не обескуражена таким поворотом. В глубине души она с самого начала знала, что Дафния отнесётся к её идее безо всякого энтузиазма. Но от этого решимость её не делается меньше. Да! Если они сообща возьмутся за реализацию её плана, то это повлечёт за собой большие перемены для каждой из них. Можно сказать, что они круто поменяют всю свою жизнь. И работы там будет непочатый край, и риски, самые обычные бизнес-риски тоже ведь никто не отменял. Но она не может себе позволить, и она не позволит, чтобы дело Финна угасло само по себе. Спустить всё с рук — проще всего. Но она не допустит этого. Она должна… должна любой ценой убедить Дафнию, заставить её понять, что для всей их семьи значил этот магазин. Каким тяжким трудом, можно сказать, потом и кровью Лео создавал своё дело. А потом эстафету подхватил Финн. Собственно, магазин на протяжении многих лет давал средства к существованию и им с Лео, и Финну с его семьей.

Мо снова повторила все свои аргументы «за». Вполне возможно, она немного переусердствовала. Не стоило так давить на Дафнию. Хотя как же она не понимает, что лично ей, Мо, ничего не нужно? В любом случае она ничего не добилась, и разговор закончился ничем. В комнате повисло гнетущее молчание. Голова у Мо стала раскалываться от боли. Неужели это шерри так подействовал на неё? Нет, скорее весь этот до крайности тяжёлый день, который всё длится, и длится, и никак не хочет заканчиваться. И именно в этот момент звонит телефон Дафнии, который лежит на столе рядом с её тарелкой.

Она мельком глянула на экран.

— На этот звонок я должна ответить, — говорит она ровным тоном, безо всякого выражения в голосе. И почему-то Мо сразу догадывается, что звонит Изабель. Она мысленно представляет себе Изабель такой, какой видела её сегодня днём в кафе. Нарядное оранжевое платье, ярко-голубой шарф, небрежно брошенный на спинку стула. «Пропащая мамаша! Хлещет себе красное вино как ни в чём не бывало и, поди, поджидает очередного любовника. Запретное свидание, так сказать!» Внезапно Мо снова накрывает волна сочувствия по отношению к Дафнии. Напрасно она затеяла сегодня этот разговор! Совсем неподходящий день для таких разговоров… И угораздило же её. Вечно у неё всё получается шиворот-навыворот!

Мо остаётся в кухне одна и начинает прибирать со стола. Но вечер, слава богу, еще не закончен. Ещё есть время всё поправить. Она снимает крышку с ведра для мусора, чтобы сгрузить туда объедки, оставшиеся после ужина. И что же она там видит? Шокирующая картина! Она ставит тарелку с объедками на стол, а потом извлекает из ведра коробку, открывает её, а внутри — совершенно целый торт. «Ну, этот торт явно не заказывали в кондитерской. Скорее всего, Дафния сняла его с полки в каком-нибудь супермаркете. Да, но тогда что случилось с тем, другим, который она заказала заранее? И с какой стати она вышвырнула вон этот торт, даже не попробовав его?»

Мо открывает дверцу холодильника в надежде обнаружить там шоколадный торт из кондитерской. Ничего! «Наверное, Дафния передумала и аннулировала свой заказ», — размышляет Мо, не в силах уразуметь произошедшее. Потому что разумных объяснений тому, что именно делает абсолютно целый торт в мусорном ведре, лично у неё нет. Она вынимает торт из коробки и перекладывает его на специальное блюдо, потом поправляет ножом слегка сбившийся по бокам ядовито-розовый крем. Придётся подождать Дафнию, чтобы та объяснила ей все эти несуразности.

Скоро уже девять, но Уна пока так и не объявилась дома. «Надо будет всё же как-то отреагировать на такое вопиющее поведение девочки, когда она вернётся. Устроить ей небольшую взбучку, несмотря на день рождения!»

— Этот торт я купила за четыре евро в «Маллигане», — говорит Дафния. — А тот, который заказывала, я так и не успела забрать.

И поясняет, почему не успела.

Ещё одна новость, буквально бьющая под дых: угнали машину Дафнии. Такая прелестная машинка красного цвета, и вот — её больше нет. И надо же было такому несчастью случиться именно сегодня! В такой день! А тут еще она со своими проектами! Но Дафния старается держаться молодцом. Говорит, что в полиции ей объяснили, что большинство угнанных машин рано или поздно находят. Другой вопрос — в каком состоянии. Полицейские предупредили, что машину могут разбить или что похуже.

Кажется, она уже забыла об их разговоре за ужином. Или решила просто пока не возвращаться к этой теме. Зато она предлагает Мо забрать завтра шоколадный торт и угостить им своих товарок по работе. Устроить чаепитие с тортом во время обеденного перерыва. Мило! Щедрый жест, ничего не скажешь. Особенно с учетом того, что они едва не разругались за столом. Конечно, никто из её коллег из магазина не станет протестовать, говорить, что торт, дескать, вчерашний, и всё такое. Подумаешь! Всего лишь один день разницы. Мо объяснит им, что произошла обычная путаница. Они с Дафнией просто понадеялись друг на друга, а в результате, ни та, ни другая торт так и не забрала в положенное время. Спохватились лишь тогда, когда кондитерская уже закрылась. А ещё она скажет им, что Уна совсем даже и не расстроилась по поводу отсутствия на столе своего любимого шоколадного лакомства. Потому что она сейчас как раз сидит на диете. Ну, вы же знаете страсть всех этих молоденьких девочек к самым разным диетам. Морят себя голодом, одним словом.

Наверняка они все вместе, удобно устроившись за столом в подсобке, даже споют хором «С днём рождения, Уна!». Будет очень забавно!

Но вот вся посуда после ужина перемыта, и, кажется, напряжение, витавшее ранее в комнате, рассеялось. Что ж, о магазине они поговорят как-нибудь в другой раз. Мо специально приедет для такого разговора. Тем более что начало уже положено. Семена, так сказать, брошены в землю. Сейчас надо запастись терпением и подождать всходов.

Дафния укладывает противень для запекания на полку под водопроводным краном, и в это время в дверь звонят.

— Ну, наконец-то! Вернулась! — с облегчением в голосе восклицает Мо.

— Нет, это не Уна! — откликается Дафния. — У неё свои ключи есть. Это папа. Я попросила его заглянуть к нам после работы.

— Наслышан, что в этом доме угощают чаем с тортом! — улыбается Джек, когда Мо открывает ему дверь.

— Так оно и есть! — улыбается в ответ Мо, благоразумно умалчивая о том, что торт был выужен ею несколько минут тому назад из мусорного ведра. — И вы как раз вовремя! Мы только-только приготовились разрезать торт. Проходите же!

На нём серые брюки, которые слегка обвисли на коленках, блёклый пиджак, напоминающий по цвету овсянку, и башмаки тоже какого-то неопределённого цвета, но абсолютно не гармонирующего ни с брюками, ни с пиджаком. Заметно полысел за минувший год. Очки в массивной коричневой оправе, съехавшие почти до середины длинного носа, придают Джеку налёт респектабельности: что-то в его облике есть от интеллектуала.

В руках у него свёрток в нарядной упаковке. Красиво! Золотистые звёздочки на тёмно-синем фоне. «Скорее всего, внутри — коробка шоколадных конфет, — гадает Мо. — Что ж, беспроигрышный вариант». Впрочем, отец Дафнии не из тех, кто любит рисковать. Вот только с женой у него произошла осечка. Наверняка захотелось парню чего-то остренького, вот и выбрал себе не пару.

Надо сказать, за те годы, что Дафния была замужем за Финном, Мо успела привязаться к её отцу. Человек он надёжный, солидный. На такого можно положиться во всём. Насколько она была в курсе, после того как Изабель убежала из дома, Джек растил дочку практически один, без какой-либо помощи извне. Да и помогать-то особо было некому. Две его старшие сестры живут в Мюнхене, обе замужем за немцами. Родители тоже далеко. У них своя ферма на другом конце страны, много не наездишься. Редкие визиты друг к другу, и то не каждый год.

Что касается родни со стороны бывшей жены, то она, конечно, имеется, но контакты с её родителями и прочими членами семейства всегда были весьма проблематичными. Ведь как-никак Изабель сама бросила мужа и удрала с другим. А такие поступки не способствуют налаживанию добрых отношений.

— Вот только Уны с нами нет! — сообщает она Джеку, пока он тщательно вытирает ноги о коврик, лежащий у дверей.

— Её нет дома? — он удивлённо вскидывает брови.

— Пока ещё нет! Решила проигнорировать наш семейный ужин! — Мо бросает выразительный взгляд на свата. Дескать, ну что тут поделаешь с этой молодёжью. — Она осталась на ужин у своей подружки.

— Что ж, — неопределённо роняет он, снимая пиджак и вешая его на вешалку в прихожей. Мо ожидает продолжения тирады. Но её нет, Джек умолкает. «Снова не хочет рисковать, — догадывается она. — Предпочитает никак не комментировать, чтобы не сболтнуть лишнего».

Дафния встречает отца, стоя в дверном проёме, ведущем на кухню.

— А где твоя машина? — спрашивает он первым делом.

Мо принимается расставлять на столе чашки и блюдца, потом аккуратно нарезает торт, а Дафния в это время подробно рассказывает отцу о том, что случилось с её машиной.

Двадцать минут десятого! Наверное, Уна должна появиться с минуты на минуту.

Однако Уна так и не появилась. Уже половина десятого. На улице — кромешная тьма. Надо звонить ей, узнавать, что и как. Но, когда Дафния набирает номер телефона Уны, оказывается, что телефон девочки недоступен. Мо чувствует, что снова закипает. «Наверное, развлекается где-то на полную катушку со своими подружками. И думать забыла о том, что пора домой».

Но тут выясняется самое удивительное! Оказывается, Дафния даже не знает номера телефона той подружки, с которой, предположительно, сейчас проводит время Уна. И что еще удивительнее, и фамилии подружки она тоже не знает. Мо старается изо всех сил скрыть собственное возмущение. «Такая беспечность! Уму непостижимо… Разве это не первая обязанность любого взрослого, в доме которого есть ребёнок (который к тому же ещё и находится на твоём попечении), так вот, разве не должен такой взрослый в первую очередь выучить наизусть номера всех телефонов друзей и подруг своего ребёнка? Наверняка у Финна были все эти номера, это уж точно!»

Но Мо хранит молчание и только без устали набирает номер мобильника Уны. А Дафния в это время звонит директору школы. Подумать только! Самому директору! А когда дозванивается, то пытается узнать у него всю нужную ей информацию. Звонит Кьяре. И вот тогда в сердце Мо закрадывается уже самая настоящая тревога.

Ибо выясняется, что Уна целый день отсутствовала в школе. И это несмотря на то что рано утром Дафния подвезла её, как обычно, к воротам школы. Потом подружка Уны сообщает им, что получила от неё эсэмэску, в которой та написала, что якобы заболела. Они бросаются к Уне в спальню, но комната пуста.

Девочка пропала. Все трое стоят на кухне, растерянно смотрят друг на друга и лихорадочно соображают, что делать дальше.

— Надо немедленно звонить в полицию, — говорит Дафния, не делая при этом ни малейшего движения, чтобы позвонить. И вид у неё такой, что она может в любую минуту передумать и бросить всё на произвол судьбы.

— Звонить должна ты! — командует дочери Джек, решительным шагом направляясь в холл. — Пойду посмотрю, что там делается на улице. Одним словом, я отправляюсь на её поиски. Мо! Вы оставайтесь здесь, ладно? Я потом отвезу вас домой.

Что-то вспыхивает в сознании Мо, какая-то смутная мысль, и она, эта мысль, не даёт ей покоя. Некое мимолётное воспоминание, вот только о чём? Наверняка что-то такое, что связано с Уной… что-то она видела или слышала сегодня… Но что? Напрасно Мо напрягает память. Напрасно снова и снова перепроверяет в памяти все события минувшего дня. Полнейшее затмение!

Двадцать минут одиннадцатого. За окном тьма непроглядная. Всё в душе цепенеет от страха.

Изабель франклин

Шестьдесят!

Через несколько месяцев ей исполнится шестьдесят лет. Эта цифра ненавязчиво напоминает ей о своём приближении с самого начала года, постоянно присутствуя где-то в самых дальних уголках её сознания. Ужасная, пугающая цифра, напоминающая злую ведьму из сказок братьев Гримм. Медленно, но неотвратимо приближается день двенадцатого сентября, когда она, эта цифра, вступит в свои законные права. Как ни верти, а шестьдесят — это уже порог, рассвет старости, когда время начинает свой обратный отсчёт.

Но прочь невесёлые мысли! Изабель сладко потягивается, ощущая всей своей кожей приятную прохладу шёлковых простыней. Она шевелит кончиками пальцев ног, потом напрягает икры и щиплет себя за ягодицы. Затем делает глубокий и медленный вдох, втягивая запах собственного тела и прогоняя прочь остатки сна. Зевает, широко раскрывая рот, закидывает руки назад, за голову, и мысленно представляет, что всё в её теле начинает пропорционально удлиняться и одновременно сужаться. Потом поворачивает голову, вначале в одну сторону, потом в другую, сильно вдавливая нос в подушку, и улавливает лёгкий аромат кокоса и миндаля, идущий от наволочки. Так пахнет её шампунь.

Когда ей исполнилось тридцать лет, она убежала от мужа, поставив крест на своём замужестве. А заодно и на стабильном, привычном укладе жизни, на собственном благополучии, на всём том, что Джек Дарлинг хотел предложить ей. Она бросила мужа, с которым прожила в законном браке целых восемь лет, бросила свой дом, маленькую дочь. И всё ради мужчины, который уверял её, что она самая красивая женщина на свете, что никогда раньше он не встречал в своей жизни столь божественной красоты и что он скорее готов умереть, чем жить без неё. Всё это было так романтично! А её душа жаждала романтики и эдаких драматических страстей.

Слабый стук в дверь спальни. Изабель подхватывается, садится на постели и плотнее укутывается в простыню. Заходит Алекс. В руках у него небольшой поднос. Её утренний чай с перечной мятой, живой йогурт, небольшое блюдце с семечками тыквы и ягодами годжи.

— Доброе утро! — приветствует её муж, ставит поднос на прикроватную тумбочку и подходит к окну, чтобы раздвинуть ночные шторы.

От него приятно пахнет одеколоном — ее подарок на Рождество. Что-то цитрусовое с ноткой ветивера: такой лёгкий оттенок дыма и благородной горечи. Как всегда, белоснежная рубашка, однобортный тёмно-серый костюм, безупречно повязанный галстук насыщенного бордового цвета. Седые волосы красиво подстрижены, зубы сверкают, радуя взор своей белизной, и почти убеждают в том, что они свои, а не искусственные. Да! Всё ещё смотрится кавалером.

— Сегодня сильно похолодало, — говорит он, глядя в окно.

— Разве? — она делает первый глоток из чашки с чаем. — Подумать только! А вчера ведь был такой чудесный день!

— Зато сегодня всё обещает дождь.

— Неужели?

— Встречаемся за ленчем? — спрашивает он, повторяя свой традиционный вопрос каждую пятницу. По пятницам он обычно «выгуливает» её, как породистую собаку, демонстрируя своим клиентам. Но на сей раз она отрицательно мотает головой.

— Боюсь, сегодня ничего не получится. Филлис попросила меня поработать сегодня ещё пару часиков сверх нормы.

— Ах так? — муж бросает рассеянный взгляд на часы. Изабель уже заранее известно каждое его движение, каждое слово. Вот сейчас он произнесёт: «Тогда я отчаливаю», — думает она.

— Тогда я отчаливаю! — он наклоняется, чтобы запечатлеть лёгкий поцелуй в лоб, ещё раз обдавая её на прощание ароматами своего одеколона.

— Увидимся за ужином! — отвечает она, глядя, как он пересекает комнату, направляясь к дверям. Она, не торопясь, смешивает ягоды и семечки с йогуртом и одновременно прислушивается к тому, что происходит за дверями её спальни. Вот до неё долетает звук шагов: Алекс спускается по лестнице. Потом следует короткая пауза — это он надевает пальто и берёт ключи со столика в прихожей, лёгкий щелчок — закрывает парадную дверь. Стук дверцы автомобиля, и снова тишина — он садится в машину. Но вот он сел и хлопает дверцей. Потом включает двигатель. Двигатель работает, а он в это время пристёгивает ремень безопасности. Изабель мысленно представляет себе этот щелчок. Ну вот, кажется, и всё! Муж наконец «отчалил».

Её муж — само олицетворение вежливости. В его поведении буквально не к чему придраться. За все те десять лет, что они прожили вместе, они даже ни разу не повздорили.

И одновременно Алекс постоянно держит дистанцию. Да и в эмоциональном плане… он не из тех, кого волнуют чувства. Словом, она умирает от тоски и одиночества.

Почему она вышла за него замуж? Уже, наверное, тысячу раз Изабель задавала себе этот вопрос. Неужели потому что любила его? Или просто в какой-то момент испугалась, что закончит свою жизнь в одиночестве? А тут подвернулся он и предложил её такой надёжный тыл. Так стоило ли в тот момент задумываться над собственными чувствами? Любит, не любит… Вполне возможно, на начальном этапе их отношений она и любила его. Почему бы и нет? Впрочем, сегодня так трудно вспомнить всё то, что было десять лет тому назад.

Она заканчивает свой завтрак, отбрасывает в сторону простыни и направляется в ванную комнату, ступая босыми ногами по ковру. Хорошо, что у неё своя ванная комната. Иначе ей вряд ли удалось бы дефилировать по дому голой. Ведь Джордж всё ещё живёт вместе с ними. А так у него своя ванная комната, у них с Алексом — своя. Хотя по утрам она редко сталкивается с пасынком. К тому времени как она приведёт себя в порядок, Джордж уже уедет в свою школу.

Джордж — просто прелесть! За те десять лет, что они прожили под одной крышей, Изабель по-настоящему привязалась к нему.

«У меня есть сын, — сообщил ей Алекс вскоре после того, как они начали встречаться. — Ему шестнадцать». И Изабель тотчас же с ужасом представила себе замкнутого прыщеватого подростка в дурно пахнущих кедах, ни на секунду не расстающегося со своим мобильником.

«Мечтает быть учителем, — сообщил ей Алекс. — Прилежный ученик, экзамены всегда сдаёт хорошо, и вообще, с ним никогда не было никаких проблем». «Звучит не слишком правдоподобно», — подумала тогда Изабель. Правда, с фотографии, которую предъявил ей Алекс, предварительно достав её из своего бумажника, на неё смотрел серьёзного вида темноволосый парнишка. И всё же это не совсем то, что ей нужно. Она стала подбирать правильные слова, чтобы распрощаться и подвести черту под их отношениями, но так, чтобы не обидеть Алекса.

Ещё один ребёнок, даже самый образцовый, ей ни к чему! Совершенно исключено! У неё уже был один ребёнок, свой… И то первое материнство завершилось полным провалом.

Но Алекс категорически воспротивился её намерению порвать с ним. «Ты слишком долго оставалась одна, — сказал он ей тогда. — Не веди себя опрометчиво! Не упускай шанса снова стать счастливой. К тому же Джорджу не нужна мать. Он уже совсем взрослый и вполне самостоятельный молодой человек. Не хочешь встречаться с ним, твоё право! Тебя никто не принуждает. Познакомишься, когда захочешь».

И Изабель сдалась! На горизонте уже маячило собственное пятидесятилетие. Каких-то пять месяцев оставалось до круглой даты… Выбирать уже не приходилось. Словом, они с Алексом продолжили встречаться. И он, надо отдать ему должное, был безупречен. Великодушен, щедр. К тому же человек он не бедный. И так приятно снова почувствовать себя женщиной, о которой заботятся и которую стараются всемерно окружить теплом и лаской. Ведь скоропалительные романы последних двух десятилетий оставили в её душе больше шрамов, чем приятных воспоминаний.

А что же до Джорджа, с которым она в конце концов познакомилась, то он и в самом деле оказался настоящей находкой.

Правда, прыщи на физиономии кое-где были, но никакой угрюмости во взоре и недовольной мины на лице. Напротив! Мальчонка оказался на редкость воспитанным и стеснительным до невозможности. Одет вполне прилично, никаких там стоптанных и вонючих кроссовок на ногах, и не вертит постоянно телефон в руках. Когда спустя пару месяцев они с Алексом поставили Джорджа в известность о том, что собираются пожениться, тот вполне искренне обрадовался и пожелал им всего доброго. Никакого внутреннего отторжения повторный брак отца, судя по всему, у него не вызвал — ни в первый момент, ни потом, когда он присутствовал на церемонии регистрации, стоя рядом с отцом и наблюдая за тем, как Изабель приближается к ним в своём шикарном брючном костюме цвета красного бургундского вина от самого Пола Костелло, самого именитого ирландского кутюрье, обшивавшего в годы оны даже принцессу Диану. После официальной церемонии был очень элегантный приём и ужин, за которым Джорджу дали слово, и он, запинаясь, то краснея, то бледнея, и нервно постукивая вилкой о край фужера, выдавил из себя короткий спич, в котором приветствовал её в качестве нового члена их семьи. Судя по внешнему виду Алекса, для него самого выступление на людях стало настоящим испытанием, почти на грани стресса.

Итак, она приобрела статус мачехи. Спустя много лет после того, как утратила статус матери, бросив свою родную дочь. Ужасная, непоправимая ошибка! Как она только могла решиться на такой абсурдный шаг? А всё этот Кон Пиарс, который заманил её в свои коварные сети. Только он один виноват во всём.

Ведь она искренне верила, что этот человек сумеет дать ей всё то, что так и не смог дать Джек. Он был настоящим красавцем. И таким страстным! Настоящий соблазнитель! Уверял, что ради неё он готов на всё, что он просто счастлив бросить жену и детей; и она, как самая последняя дурочка, поверила.

Решение оставить Дафнию отцу было спонтанным. Но что ещё ей оставалось делать в той ситуации? Если бы она забрала девочку с собой, то, выражаясь фигурально, зарезала бы Джека без ножа. Он бы просто не вынес разлуки с дочерью. Такова была правда, с которой ей нужно было считаться. Да и Кон, пожалуй, тоже бы не пришёл в восторг, узнав, что она тащит за собой ещё и шестилетнюю девочку. Ведь ему была нужна любовница, а не мамаша с ребёнком.

Но сегодня, оглядываясь в прошлое, анализируя все те перепады и крутые повороты, которыми изобиловала её жизнь, Изабель уже в который раз была вынуждена мысленно признать, что поступила тогда правильно. Джек был, что называется, идеальным отцом. С первого момента появления Дафнии на свет именно он не отходил от её колыбели, вскакивал по ночам, едва заслышав крик младенца. О, эти самые первые и самые ужасные недели и месяцы после родов, когда Изабель из последних сил пыталась приспособиться и привыкнуть к материнству, требовавшему полного отказа от собственных эгоистичных желаний и привычек.

Шли годы, а Джек по-прежнему продолжал носиться с Дафнией: нянчился с ней, стоило ей заболеть, водил малышку на кукольные представления, устраивал для неё весёлые дни рождения, каждое утро самолично отвозил в школу. Изабель пыталась оправдать себя тем, что муж всё же, как ни верти, хозяин своего времени и волен распоряжаться им по собственному усмотрению. В то время как она сама — человек подневольный, служит в самом большом отеле города, простаивая днями напролёт на ресепшен.

Ну а когда она решилась на побег, ославила себя на всю округу, — от неё отказались и собственные родители (после того как узнали, что она бросила мужа). Не трудно догадаться, что потом болтали про неё все эти люди, всплескивая руками и укоризненно качая головами. Дескать, что же это за мать такая, которая отказалась от собственного ребёнка? Никто из них и понятия не имел, что убежала она совсем даже не от Дафнии. Она убежала от Джека и от всей той рутины, которую он олицетворял в её глазах. А за Дафнию беспокоиться не надо было. Она оставила дочь в надёжных руках, быть может, самых надёжных из всех рук в мире.

Видит бог! Она очень скучала по Дафнии. Она сама поразилась тому, как сильно подействовала разлука с дочерью. В её душе словно образовалась незаживающая рана, которая всё кровоточила и кровоточила, не переставая ныть ни на минуту. По сто раз на дню она мысленно повторяла себе: «Сейчас я позвоню ей! Поговорю с ней!» О, как страстно ей хотелось услышать в трубке её тихий детский голосок.

Да, но вдруг Дафния начнёт плакать? Просить её вернуться домой? И что ей делать? Что сказать ребёнку? Вернуться назад она не может. Не может, и всё тут! Все пути к отступлению отрезаны, и все мосты сожжены. Даже если бы Джек согласился простить её и забыть всё, что она натворила, она сама не смогла бы забыть. Да и потом, разве можно восстановить союз двух людей, который уже порушен. Во всяком случае, для неё.

Нет, она не станет звонить дочери. Такой поступок будет верхом эгоизма с её стороны. Этим своим звонком она лишь ещё больше расстроит ребёнка, усугубит и без того непомерную тяжесть разлуки с мамой. Да и сама она тоже расстроится, и ничего хорошего из их разговора с Дафнией не получится. И это несмотря на то, что душа её по-прежнему рвалась к дочери, просто жаждала хоть какого-то контакта с нею. Но проходили дни, неделя сменялась неделей, а она держалась, держалась из последних сил и… не звонила.

Зато ей повсюду стала мерещиться Дафния. В любой маленькой девочке приблизительно одного возраста с её дочерью, случайно встреченной на улице, она видела Дафнию. Стоило ей заметить крохотную фигурку с ореолом пушистых каштановых волос на голове, и она тут же чувствовала, как острая боль пронзает ей сердце. А если где-нибудь в супермаркете она слышала у себя за спиной детский возглас «Мамочка!», то тут же поворачивалась на него, уже готовая сорваться с места и бежать на зов. Она выискивала взглядом Дафнию среди детворы, резвящейся на школьном дворе или на спортплощадке, когда проходила мимо какой-нибудь школы, хотя точно знала, что Дафнии нет и не может быть в этом конкретном месте.

Однажды она, как лунатик, брела целых три квартала вслед за какой-то молодой мамой и её дочерью, и всё ради того, что насладиться журчанием детского голоска. Девочка щебетала без умолку всю дорогу, и её звонкий жизнерадостный голосок был так похож на голос Дафнии.

А к тому времени, как пути её и Кона разошлись окончательно, и он, упаковав свои вещи, отбыл восвояси, к жене и детям, которых, как выяснилось, он и не забыл, и не разлюбил, прошло уже четыре месяца. Небольшой отрезок времени, с точки зрения взрослого человека, но целая вечность, как это выяснилось позже, для шестилетнего ребёнка.

«Как она?» — это был самый первый вопрос, который Изабель задала Джеку, когда решилась наконец и позвонила ему. Уже спустя десять дней после того, как они расстались с Коном. Она честно сказала мужу, что с Коном у неё всё кончено, она очень сожалеет, что причинила мужу столько страданий, и прочее, и прочее. Он слушал молча, никак не комментируя её слова. «Так как она там? Что делает?» — снова повторила она свой вопрос и замерла в ожидании. Несколько секунд молчания на другом конце линии показались ей вечностью. А потом она услышала спокойный, абсолютно бесстрастный голос Джека, который сообщил ей, что с Дафнией всё в порядке. В полном порядке!

«Я могу с ней встретиться?» — спросила она, больно вонзаясь ногтями в свою ладонь. Она мысленно представила себе мужа, стоящего у столика с телефоном в прихожей. Наверняка Дафния в это время сидит за столом на кухне и через открытую дверь внимательно прислушивается к голосу отца. С кем он там говорит? И о чём? «Я могу с ней где-нибудь встретиться?» — снова повторила она свой вопрос. Поначалу он был категорически против. Она подозревала такую реакцию заранее и не винила мужа. Да и за что его было винить? Однако Джек, будучи по натуре порядочным человеком, в итоге сдался и уступил её просьбам. И тогда Изабель снова смогла увидеть свою дочь, встретиться с ней, как говорится, лицом к лицу.

Внешний вид девочки поверг Изабель в отчаяние. Ей захотелось плакать, когда она увидела какое-то неприглядное платьице, которого раньше у Дафнии не было. И расцветка с преобладанием зелёного и белого, и размер явно большой, словно платье было куплено на вырост, — всё было не то и не так. Изабель страстно хотелось обнять девочку, привлечь к себе, осыпать поцелуями, но, стоило ей потянуться навстречу, Дафния тотчас же отпрянула назад и прижалась к ноге отца. А потому Изабель просто присела перед дочерью на корточки и не стала лезть к ней со своими объятиями.

«Привет!» — поздоровалась Изабель жизнерадостным тоном, насквозь фальшивым, и голос слегка дрогнул, выдавая её внутреннее состояние. «Ты так выросла! Совсем большая стала!» — Дафния засунула пальчик в рот (это тоже что-то новенькое!) и равнодушно уставилась на мать, не проронив ни слова в ответ. Такое впечатление, что она ни капельки не обрадовалась встрече с матерью. Невероятно! Неужели всего лишь четыре месяца разлуки способны вызвать в ребёнке такие перемены?

Всё время их первого свидания, которое Джек назначил ей в дешёвеньком кафе, пока они с ним согласовывали, как и где будут проходить последующие встречи Изабель с дочерью, Дафния продолжала украдкой разглядывать её, и Изабель буквально кожей чувствовала эти взгляды. Ей даже показалось, что в какой-то момент маленькая ручка, лежавшая на столе, двинулась в направлении её руки. Сердце у Изабель ёкнуло в радостном предчувствии, и она с готовностью протянула свою руку, чтобы дотронуться до её ладошки. Но оказалось, что Дафнию интересует не её рука, а шарф, который Изабель положила на свободный стул рядом с собой. Ручка дотянулась до шарфа и пощупала его.

«Всё образуется! Всё наладится! Со временем», — мысленно убеждала себя Изабель. Когда их встречи с дочерью станут регулярными, они снова обретут былую близость. А когда Дафния подрастёт, то, вполне возможно, ей с матерью даже будет интереснее, и она станет проводить с Изабель большую часть своего времени. Тогда же, в самую их первую встречу, они с мужем согласовали график последующих свиданий с дочерью. «Каждая вторая суббота месяца». Джек с самого начала был настроен весьма решительно. Только две субботы в месяц, и на этом точка! Изабель почувствовала себя обделённой, ей хотелось проводить с дочерью больше времени. И она долго и упорно сражалась за свои права на собственного ребёнка, пытаясь любой ценой вернуть его доверие к себе.

Каждый раз, когда Джек привозил дочь на очередное свидание с матерью и та вылезала из машины, Изабель встречала её самой лучезарной улыбкой из всех, на какие была способна. Она покупала ей всяческие вкусности, водила в кино — видит бог, как же ей опостылел этот кинематограф! Она и так пять дней в неделю торчала в кинотеатре, устроившись туда на работу билетёршей. Более подходящего места она пока найти так и не смогла. Словом, Изабель из кожи вон лезла, чтобы загладить свою вину перед дочерью за то, что отсутствовала в её жизни целых четыре месяца, но долгожданного примирения так и не случилось. Они как были чужими друг другу, так и остались чужими навсегда.

Для Дафнии эти обязательные встречи с матерью превратились в самую настоящую пытку. Изабель видела это и всё понимала. Да, при встрече дочь вежливо здоровалась с ней, но держалась отчуждённо. Девочке было абсолютно всё равно, куда поведёт её мать или что новенького она ей купит. С рассеянным видом выдавливала из себя слова благодарности за очередную подаренную ей безделушку, тихим голоском отвечала на поставленный вопрос, но сама никогда и ни о чём не расспрашивала Изабель. Так же равнодушно она пялилась на экран во время киносеанса, не выпуская при этом палец изо рта.

И невозможно было без внутренней боли смотреть на то, с какой радостью, с каким ликованием, можно сказать, Дафния встречала отца, когда тот приезжал за ней. Стоило только Джеку появиться в дверях кафе, как её лицо моментально озарялось светом. Она опрометью бросалась к нему, рывком отодвинув от себя тарелку с почти нетронутым угощением. За которое, между прочим, мать платила свои кровные, честно заработанные денежки. Такое впечатление, что вместе с тарелкой Дафния отодвигала в сторону и её саму, Изабель, начисто забывая о её существовании до очередной обязательной «свиданки», которая откровенно была ей в тягость.

Наконец всё это стало просто невыносимым. И, когда Дафния вступила в подростковый возраст, Изабель уступила. Число свиданий и их периодичность сократили. А потом их встречи и вовсе прекратились, как-то сами собой. «Я перезвоню тебе потом», — говорила ей Дафния, объясняя в трубку, почему она не может встретиться с матерью в очередную субботу. И всегда у неё находились веские причины для того, чтобы избежать этих встреч. Изабель не перечила, она уже давно поняла, что никогда ей не обрести прежней близости с дочерью, и мысль о том, что она сама, своими руками, порушила их отношения, болючей занозой сидела в её сердце, вызывая лишь горькие сожаления о содеянном.

Словом, постепенно их контакты свелись к еженедельному телефонному разговору, весьма необременительному и недолгому. Этой практики они придерживаются и сегодня. Иногда они встречаются за ленчем, и всегда инициатором таких встреч выступает Изабель. А Дафния, в свою очередь, всякий раз порывается заплатить за себя сама. Чего Изабель никак не может допустить: она пригласила, она и платит. Она же может позволить себе хотя бы такую малость по отношению к собственной дочери!

И их телефонные разговоры, и беседы за ленчем — почти всегда ни о чём. Так, всякие пустяки, ничего существенного или, тем более, личного. «Пожалуй, — думает Изабель с болью, — Дафния соглашается на подобные встречи исключительно потому, что ей так проще». Легче сходить, чем выискивать причины и объяснять матери, почему она не может встретиться с нею. Больно осознавать всё это. Но выбирать не приходится. С этой болью ей придётся жить до конца своих дней. Она предала своего ребёнка, пусть и на короткий отрезок времени. Повернулась к собственной дочери спиной, а в итоге потеряла её навсегда.

Изабель наполняет ванну и, пока вода льётся, размышляет о том, какой непростой день предстоит сегодня пережить Дафнии. Казалось, что впереди у неё и Финна целая вечность совместной жизни. Ведь одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять — эти двое буквально созданы друг для друга. Не то чтобы у Изабель было много случаев наблюдать за семейной жизнью дочери. Она и с Финном-то познакомилась лишь тогда, когда Дафния стала его официальной невестой, а потому уже была просто обязана представить своего жениха матери.

Но на их свадьбе Изабель присутствовала и видела, как светится её дочь. Весь день Дафния пребывала, можно сказать, на седьмом небе от счастья. Невозможно было забыть, с каким обожанием она взглянула на Финна, когда священник провозгласил их мужем и женой.

Да, она всё видела, всё понимала и была только рада за дочь. Разве что в тот день ей немного взгрустнулось. Ведь печальная правда её жизни была такова: ни один мужчина не вызвал лично у неё такого счастливого состояния, не заставил её так светиться от счастья. Разве что Джек, но и то только в самые первые дни их медового месяца. А дни эти так быстро пролетели и уже давно в прошлом. Все же остальные мужчины так и не оправдали её ожиданий встретить наконец свою неземную любовь. Ни роман с Коном, ни последующие мимолётные связи с другими мужчинами, с которыми она встречалась, вместе проводила отпуск и прочее, и с помощью которых она пыталась заполнить пустоту, образовавшуюся в её жизни после разрыва с Коном, ни даже (что самое трагичное!) Алекс, с которым на момент бракосочетания Дафнии она состояла в законном союзе уже целых шесть лет, — никто из них так и не одарил её настоящей любовью и не сделал её по-настоящему счастливой.

Увы-увы! Но лучезарное счастье Дафнии, которому, казалось, не будет конца, продлилось недолго. И оборвалось резко, неожиданно, трагично, в один ужасный апрельский день. Как же несправедлива порой бывает судьба, как жестока и немилосердна.

В тот апрельский вечер Изабель неожиданно позвонил Джек. Она страшно удивилась, когда на дисплее мобильника высветился его номер. И тут же испугалась. «Наверняка что-то случилось с Дафнией, — мелькнуло у неё. — Иначе с какой стати он стал бы мне звонить?» Ведь до дня рождения Дафнии и до очередной годовщины их с Финном свадьбы еще целых четыре недели. Рано начинать беспокоиться по этому поводу. Но вдруг… вдруг её дочь забеременела? И тут же больно кольнула другая мысль: «Неужели она сама не могла сообщить мне об этом?»

Она нажала на кнопку приёма.

«Ты сейчас где? Дома? — спросил у неё Джек и, не дожидаясь ответа, добавил. — А кто ещё дома?»

И в ту же секунду Изабель поняла, что случилось что-то страшное, непоправимое, и машинально опустилась на стул, судорожно вцепившись в его подлокотники. «Дафния! Что с ней?» — выдохнула она хриплым голосом, ибо каждое слово далось ей с огромным трудом. «Нет-нет!» — поспешил он успокоить её. И принялся сбивчиво рассказывать, что беда стряслась с Финном. Весть о трагической гибели зятя потрясла Изабель. Хотя в первые секунды она испытала даже некое странное облегчение (стыдно признаваться в этом!) от того, что трагедия случилась с кем-то другим, а не с её дочерью.

Первым её порывом было немедленно ехать к Дафнии.

«Где она?» — спросила Изабель, и Джек ответил, что они только что из морга. И сейчас едут все к Мо. «Морг». Какое ужасное, какое зловещее слово! Стоит произнести его вслух, и чувствуешь, как всё внутри тебя сжимается и цепенеет. Джек подробно объяснил, как добраться до Мо, после чего Алекс повёз её на другой конец города, туда, где на узенькой улочке, тесно прижавшись друг к другу, примостились небольшие домики из красного кирпича с плоскими крышами.

На Дафнию невозможно было смотреть без содрогания. Совершенно отсутствующее выражение белого как мел лица, глаза запали глубоко в глазницы. Изабель навсегда запомнила тусклый (потухший!) взгляд, словно чья-то невидимая рука взяла и откачала из глаз дочери весь свет. Гибель Финна сразила её. Судя по всему, она всё ещё не осознавала до конца, что Финна больше нет и уже никогда больше не будет. Сгорбившись, Дафния сидела на кушетке, тесно прижавшись к отцу. Кажется, больше ей никто не был нужен. Она поздоровалась простым кивком головы с матерью и Алексом, когда те вошли в комнату. Но Изабель не была до конца уверена, что Дафния поняла, кто они такие и зачем приехали. Собственно, такими же пустыми глазами она смотрела и на других людей, толпившихся в небольшой гостиной Мо. Изабель почти никого из них не знала.

Джордж позднее пошёл уже прямо к самой Дафнии, после того как отец отвёз их вместе с Уной домой. Он прихватил с собой из дома бутылку джина и большой брикет мороженого и провёл у Дафнии почти всю ночь. Домой явился около пяти утра. Изабель слышала, как он вернулся. Немного поспал и ещё до полудня снова поспешил обратно. «Какое у этого парня доброе сердце», — растроганно подумала тогда Изабель.

А сегодня бедняжке Дафнии снова предстоит пережить все страшные события того ужасного дня. А каково Уне! Как смириться юной девушке, ещё почти ребёнку, с тем, что её отец погиб в день её рождения? Вот и сегодня! Уже исполняется шестнадцать лет! Или всё же семнадцать? Изабель не уверена в датах, что и неудивительно. Ведь они так редко видятся. «Но, в сущности, Уна — ещё ребёнок. Очень миленькая девочка! Волосы прекрасные! Словно сошла с полотен Боттичелли. Вполне возможно, что со временем она могла бы заполучить работу, связанную с рекламой всяких шампуней».

Надо не забыть купить цветы, когда поедет в город. Она обязательно навестит сегодня могилу Финна. Конечно, это — такая малость, но Изабель твёрдо решила отдать свой долг уважения усопшему.

Она добавляет в пену немного ароматического масла, повязывает голову полотенцем, наносит на лицо огуречную маску и осторожно погружает свои пятидесятидевятилетние кости в воду. Не дай бог, поскользнётся, оступится или ещё что, и тогда, как говорится, не соберёшь этих старых костей. Какое-то время она лежит с закрытыми глазами, вдыхая в себя концентрированные ароматы водного раствора.

Наверное, стоит позвонить Дафнии с самого утра, спросить, как у неё дела. Но ведь сегодня пятница! Нет, она перезвонит ей в другой раз. Вполне возможно, и Дафнию это тоже вполне устроит. В их отношениях с дочерью всё по-прежнему так зыбко, так хрупко и ненадёжно… Вечно они напяливают на себя маски, когда разговаривают или встречаются, притворяясь, что у них прекрасные отношения друг с другом. Дескать, лучше не придумаешь! Да, тяжкое наказание выписала ей жизнь. Ведь уже столько лет длится её нескончаемая мука.

Она берёт мыло и начинает осторожно намыливать тело, прислушиваясь к звукам, долетающим в окно ванной комнаты с улицы. Какой-то мотор тарахтит. Что это? Самолёт летит? Или вертолёт?

«В кафе „Стефано“, — набирает она текст эсэмэски. — Рядом с железнодорожным вокзалом. Без четверти два. На мне будет оранжевое платье».

Там наверняка их никто не увидит. Во всяком случае, её приятельницы точно туда не заглядывают. Да и партнёры Алекса по бизнесу или его клиенты тоже.

Менее чем через минуту на дисплее высвечивается ответ: «До встречи! Буду ждать с нетерпением!»

Вообще-то, он предлагал встретиться в каком-нибудь отеле. Даже вызвался заказать номер. Но она сказала «Нет». Не на первом же свидании укладываться в койку! Она — не такая! И никогда, кстати, такой не была. А мужчина, надо отдать ему должное, не ретировался, получив отказ. Что есть хороший знак.

Изабель щелчком переключает дисплей на воспроизведение его фотографии, которую он разместил на своей страничке в Интернете. Собственно, увидев эту фотографию в социальной сети пару месяцев тому назад, она и решилась отправить ему первое сообщение. Изабель увеличивает масштаб и начинает внимательно разглядывать лицо. «Серые глаза, нос крупноват, улыбка приятная, но зубов не видно. Нарочно не показывает? Значит, с ними что-то не так. Конечно, никто не ждёт от него голливудской улыбки, — размышляет она. — Будем надеяться, что зубы не самые страшненькие из всех, какие могут быть. Волосы подстрижены очень коротко, почти ёжиком. Седые? Или просто светловолосый? По фотографии трудно понять». К ёжику у неё нет никаких претензий. Всё же лучше, чем лысина. К тому же черты его лица вполне позволяют носить такую причёску.

Словом, представительный мужчина. Уже не молод. Массивная челюсть, лучистые морщинки в уголках глаз, глубокие борозды залегли по обе стороны лица, начиная от самого кончика носа и почти до уголков губ. На щеках явственно проступает капиллярная сетка. Наверняка гораздо старше тех пятидесяти двух лет, которые он себе приписал. На этот счёт сомнений у Изабель не возникает. Впрочем, не ей придираться! Она сама написала под своей фотографией в сети, что ей всего лишь пятьдесят. Хотя, с другой стороны, а кто скажет правду? Все так делают!

«Интересно, какой он в постели?» — задается вопросом Изабель. А вдруг ей захочется лечь с ним? Её первый муж… Джек был очень ласковым и нежным любовником, но уж слишком он готов был подчиняться ей во всём. Слишком уж трепетно относился к её малейшим желаниям и прихотям. Кон… тот был страстным, это правда. Их секс был бурным, сопровождался настоящими взрывами страсти, но при этом Кону не хватало фантазии, и он был слишком не искушён по части того, как следует умело и тонко соблазнять женщину.

Алекс поначалу её не разочаровывал. Отнюдь! Он был очень опытным любовником. Прекрасно знал, что может понравиться женщине, и никогда не задавал ей лишних вопросов на сей счёт. Но вся эта сексуальная идиллия продолжалась лишь до тех пор, пока они не поженились и Алекс не заполучил себе всё, чего хотел. Сейчас у него есть хозяйка дома и законная жена, которая может удовлетворять все его желания и потребности, когда они у него возникнут. Да, у него появилась женщина, с которой не стыдно показаться на людях, которая может поддержать любой самый умный разговор и выступить достойной хозяйкой на самом рафинированном обеде, устраиваемом у них дома. Как только он убедился, что выбранная им претендентка отлично справляется со всеми своими обязанностями, он тут же перестал прыгать вокруг неё, пытаясь удивить и поразить своими многогранными достоинствами. Теперь он уже больше не удивлял ни в кровати, ни за её пределами.

Да и то правда! Ведь он нашёл достойную замену своей первой жене. И весьма оперативно, надо сказать. Их познакомили спустя всего лишь два месяца после развода Алекса. Кстати, он никогда не касался этой темы в разговорах с нею, как никогда не вспоминал и бывшую жену, уехавшую в Канаду. Всякий раз, когда Изабель спрашивала о чём-нибудь из его прошлого, он очень умело уходил от ответов, переводя разговор на другое. Подобная скрытность должна была бы её насторожить. Что он там прячет от неё? Что скрывает? Чего боится? Но на момент знакомства с Алексом Изабель чувствовала себя такой одинокой и никому не нужной, что подобные мелочи её совсем не насторожили.

К тому же она отлично знала, что многие женщины откровенно завидуют ей. Алекс богат, успешен. У него импозантная внешность. Каждый месяц он выписывает ей щедрые чеки на личные расходы. Дарит дорогие подарки на день рождения и на Рождество. Возит её на уик-энды то в Париж, то в Рим или Берлин.

Впрочем, деньги для него ничего не значат. Что касается его подарков, то все они такие обезличенно казённые… Наверняка покупает его секретарша. А их кратковременные путешествия в Париж и прочее… Пока она в одиночестве гуляет по паркам и музеям, Алекс висит на телефоне у себя в номере. Вот и все совместные развлечения.

Раз или два в неделю он приходит к ней в спальню. У них никогда не было общей супружеской спальни — Алекс с самого начала объявил ей, что страдает бессонницей и не может заснуть, если кто-то лежит рядом с ним. Итак, он приходит к ней, и они совокупляются в полном молчании, и почти сразу же он уходит к себе. Редко задержится на пару минут. Вот такая у них семейная жизнь. Но ей жаловаться грех. Ведь Алекс никогда не требует от неё сверх того, что ему не полезно или не нужно.

На момент встречи с Алексом Изабель исполнилось уже сорок девять лет. За плечами — целая вереница мимолётных связей и непродолжительных романов с мужчинами, которые все до единого разочаровали её. Неужели же ей суждено встретить собственную старость в одиночестве? Не раз задавалась она таким невесёлым вопросом. А вот к Алексу её потянуло сразу же, с первой их встречи. Можно сказать, что взаимное притяжение было столь же неизбежным, как и полувековой юбилей, маячивший на горизонте. Кстати, их познакомил её кавалер (на тот момент), архитектор по имени Сэмюэль. Довольно грузный, но в общем-то забавный мужчина.

«Алекс — мой старый приятель, ещё по колледжу», — сказал он, представляя их друг другу. Сэмюэль и не подозревал, что его старый приятель окажется таким прытким и успеет договориться с Изабель о новом свидании еще до окончания вечеринки. А спустя пару месяцев предложит ей руку и сердце.

И вот в свои почти пятьдесят Изабель попалась в его сети, как самая последняя дурочка. Купилась на его лощёный вид, изысканные манеры, на профессиональный статус и, разумеется, на дорогие подарки. «Да, этот человек — именно тот, — думала она, — с кем я бы хотела стареть». Словом, она сказала ему «Да!», совершив, пожалуй, самую непоправимую ошибку в своей жизни, которая и без того изобиловала ошибками.

И вот прошло десять лет. И сейчас она уже твёрдо решила, что уйдёт от мужа.

Никто её, конечно, не поймёт. Муж не бьёт её, не изменяет, насколько ей известно. И пьёт он вполне умеренно. Не принимает наркотики и не просаживает деньги в казино. Чего еще желать? Наверняка, когда она его бросит, люди будут крутить пальцем у виска и повторять: «А чего ещё можно ждать от этой падшей женщины, которая бросает уже своего второго мужа?» Да! Второй брак! И вторая неудача…

Впрочем, никакие разговоры её не остановят. Пусть себе болтают, что хотят! Но оказаться почти в шестьдесят снова одной — это довольно опасный вираж. А потому она не может уйти от Алекса, пока не подберёт ему подходящую замену. По иронии судьбы именно Алекс поспособствовал тому, чтобы она занялась такими поисками.

На Рождество он подарил ей новейший ноутбук. Такой типично нейтральный подарок в его стиле. Как говорится, ничего личного. Она уже много лет не прикасалась к компьютеру, с тех самых пор как работала билетёршей в кинотеатре. Но когда, спустя несколько дней после получения подарка, она уселась к ноутбуку и включила его, то очень скоро поняла, что никаких принципиальных изменений в практике пользования компьютерами за минувшие годы не произошло. Довольно быстро она освоила новую технику и, полазив по Сети, самостоятельно вышла на сайт агентства, занимающегося знакомствами. Словом, к концу января у неё уже появился первый ухажёр.

Итальянец, хиропрактик по специальности. Живёт в Ирландии. Разумеется, он оказался и меньше ростом, и старше, чем на той фотографии, которую разместил в Сети. Но человеком он оказался приятным, умел ухаживать, и с ним было легко. Они встретились раз пять или шесть и трижды занимались сексом. «Разговаривай со мной на итальянском», — приказала она ему, когда они в первый раз легли в кровать. И он стал бормотать ей что-то нежное по-итальянски, и слова его звучали как музыка. Он стал медленно и чувственно раздевать её, а она в это время, закрыв глаза, воображала себе, что он мурлычет ей что-то страстное и нежное о своей неземной любви и что так оно и есть на самом деле.

Но после их шестого свидания, когда она уже расчувствовалась настолько, что почти поверила — в будущем её ждёт множество прекрасных лет под южным солнцем Тосканы, любовник внезапно исчез. Испарился, так сказать, без остатка. Даже свою фотку из Интернета удалил. Причем на следующий же день после их последнего свидания. Словом, одномоментно превратился в человека-призрака.

Второй кавалер, сорокаоднолетний архитектор, одновременно и забавлял её, и возбуждал. Они переспали всего лишь один раз. Грехопадение случилось в его шикарно обставленной, но ужасно неряшливой, если не сказать, откровенно грязной квартире. На память о том свидании у неё остались многочисленные синяки на предплечьях и иссиня-чёрный укус на внутренней части бедра. Ей потребовалось несколько недель, чтобы этот синяк сошёл. Стоит ли удивляться, что она, как только вернулась домой, сразу же удалила из памяти компьютера все его сообщения и заблокировала почту — на случай, если он захочет продолжить их знакомство. Нет, он же самый настоящий насильник! В её возрасте уже такие страсти-мордасти не нужны.

И вот начало апреля, и на горизонте замаячил наконец третий претендент. Вдруг ей повезёт? Вдруг это именно то, что ей надо? В Сети он фигурирует под именем Джозеф. Сама же она подписывает свои послания как Аманда. Эта игра её тоже забавляет. И тоже возбуждает. Прикольно выдавать себя за кого угодно и снять маску лишь тогда, когда она сама захочет этого.

Она отключает связь. В «Стефано» она приедет ровно в два. Наверняка Джозеф уже будет поджидать её там. Ей немного совестно, что она обманула Алекса. Соврала ему, что вынуждена будет задержаться на работе. Вообще-то по жизни она не обманщица, не любит врать и по мере сил пытается обойтись без лжи. Но в подобной ситуации это, что называется, ложь во спасение. Не могла же она ему сказать правду!

Изабель снимает с головы полотенце и бросает его в корзину для грязного белья. Снова смотрит на часы. Десять минут десятого. Пора в путь. Филлис очень не любит, когда она опаздывает. А ей ещё, прежде чем уйти на работу, нужно успеть приготовить десерт для сегодняшнего ужина.

Она наносит на тело питательный крем. Быстро натягивает на себя бельё и садится к туалетному столику. Внимательным взглядом окидывает батарею тюбиков, бутылочек и баночек, придвигает поближе к себе кисточки и карандаши для подведения контуров губ и глаз.

Нужная баночка наконец найдена. Решительным движением Изабель снимает с неё крышку. Пора заняться собственным омоложением. Десять лет жизни долой!

— Мне сегодня нужно уйти с работы тютелька в тютельку и даже немного пораньше, — сообщает она Филлис. — У меня свидание.

Её начальница в общем-то не вредная особа, но и спуску не даёт, если что не так.

— Нет проблем, — рассеянно кивает головой Филлис, аккуратно помечая какую-то информацию в небольшой зелёной тетрадке. — Что-то важное?

— Да нет, ничего особенного. Просто договорилась со своим стилистом о прическе.

— Тоже хорошо!

Изабель не считает свою работу работой в полном смысле этого слова. Скорее это такое хобби для бездельников. Пять дней в неделю с десяти утра и до часу дня она стоит за прилавком в крохотном магазинчике, которым владеет Филлис. Они торгуют так называемыми «здоровыми продуктами питания». Продают по бешеным ценам органическую киноа, хлопья коричневого риса, сушёные помидоры и прочее. Словом, втюривают всякую лабуду людям, у которых денег больше, чем мозгов.

Впрочем, сама работа ей даже нравится. Ей нравятся те, с кем она работает. К тому же она без всяких угрызений совести может прихватить домой лишнюю баночку с ягодами годжи или пакетик с полкило любимого лакомства Джорджа: натуральный кускус с большим количеством специй и пряной зелени. Все эти бесплатные пакетики и баночки Изабель квалифицирует не как воровство, а лишь как справедливую добавку к тем крохам, которые ей платит Филлис.

Изабель натолкнулась на объявление в витрине магазина о том, что им нужен продавец, спустя где-то год с небольшим после своего второго замужества. Конечно же, выйдя замуж за Алекса, она оставила работу в кинотеатре. Ведь ей же пришлось переехать к нему, снова вернуться в свой родной город. Кстати, Алекса совсем не волновало трудоустройство жены. Найдёт она себе новую работу или не найдёт, ему было всё равно. Целый год она занималась тем, что наводила блеск в его доме, готовила обеды и ужины для него и Джорджа и всегда встречала мужа с работы в наилучшей форме: надушенная и благоухающая, только что после ванны. Первое время она намеренно отказывалась признаваться самой себе, что всё в их с Алексом браке с самого первого дня пошло не так, как надо.

Но в одно прекрасное утро она сказала себе: «Всё! С меня хватит!» Подождав, пока отец и сын разъедутся кто на работу, кто на учёбу, она принялась внимательно изучать в газетах разделы с вакансиями. После чего взялась строчить уже свои объявления и резюме.

Она потратила на поиски работы целых три месяца и разослала кучу резюме в самые разные места, пока до неё не дошло очевидное. Спрос на пятидесятиоднолетних работниц практически нулевой. Тогда она снизила планку своих требований и уменьшила собственный возраст, стала разносить резюме лично, всякий раз одеваясь так, чтобы соответствовать потенциальной должности, но! Но и это тоже не сработало. И вот проходя как-то раз мимо магазина Филлис, она заметила объявление в витрине, на котором было написано: «Нужна помощница на неполный рабочий день». Изабель без лишних раздумий распахнула дверь и вошла в магазин.

Филлис начала их разговор с главного. «Жалованье будет небольшим. Боюсь, я не смогу дать вам прибавку, если вы захотите. Просто не осилю дополнительных расходов».

«Деньги меня не волнуют! — ответила ей Изабель. — Прошу вас! Дайте мне неделю испытательного срока. Проверьте, так сказать, в деле! Я просто хочу работать, заниматься хоть чем-то». Филлис согласилась и взяла её.

За ужином Изабель сообщила Алексу о том, что нашла себе работу. Он оторвался от газеты и уставился на неё в немом изумлении.

— Тебе что, не хватает денег? — спросил он с удивлением в голосе.

— Денег мне вполне хватает, — ответила она. — Но просто я хочу заняться каким-то делом. Ты целыми днями пропадаешь на работе, а я торчу всё это время одна в доме. Мне одиноко! Скучно, наконец!

Какую-то долю секунды Алекс сосредоточенно обдумывал услышанное, а затем снова уткнулся носом в свою газету.

— Я буду работать в магазине, который торгует здоровыми продуктами питания, — уточнила Изабель. — Он находится на Рейли-стрит.

— Это так важно? — спросил он, не отрываясь от чтения.

— Сообщаю так, на всякий случай! Вдруг тебе это будет интересно, — беззаботным голосом откликнулась Изабель, но её реплика и вовсе осталась безответной. «Так тому и быть», — подумала она. И больше они никогда не касались её работы.

Сама по себе работа в магазине Филлис проста до предела. Даже цирковая обезьяна с ней бы справилась. Но и зарплата соответствующая: недельное жалованье Изабель меньше ежедневной утренней выручки, которую она наторговывает, стоя за прилавком. Конечно, Филлис могла бы платить ей и больше. Но не это, в конце концов, главное. Если бы не работа, она бы уже давно сошла с ума. А потому, по большому счёту, она готова трудиться на Филлис и совсем бесплатно.

Алекс так ни разу и не появился в их магазине. Наверняка Филлис полагает, что это Изабель запретила ему. Её собственный муж по имени Рон навещает их каждый день. И вечно получает какие-то поручения от Филлис. Рон — высокий жизнерадостный мужчина, обросший рыжей щетиной, которая гораздо гуще и пышнее его волос на голове. Объёмный живот однозначно указывает на то, что всем здоровым продуктам питания, которыми торгует его жена, он предпочитает пинту хорошего пива.

Утро между тем идёт своим чередом. Изабель отпустила покупательнице пакетик кориандра, другая взяла немного проросшего зерна. Кому-то понадобились стручки ванили, льняное семя и овсяные отруби. Кто-то заглянул в поисках гомеопатических препаратов и эссенций различных масел. Женщина, покупавшая гель из алое вера и бутылку яблочного уксуса, выразила своё восхищение оранжевым платьем Изабель.

— Вам так идёт этот цвет! — восклицает она с искренним восхищением в голосе.

Филлис снова появляется в магазине без одной минуты час.

— Ну и холодина на улице! — докладывает она, стягивая с рук перчатки. — И скоро наверняка пойдёт дождь.

Изабель поспешно набрасывает на себя пальто, повязывает вокруг шеи ярко-голубой шарф, берёт под мышку сумочку.

— Всё! Я побежала! До понедельника!

Филлис уже на ходу вручает ей конверт с жалованьем за минувшую неделю и желает хороших выходных.

На выходе из магазина Изабель замечает небольшую ярко-синюю машинку, украшенную белоснежными лентами. Водитель весело сигналит, проезжая мимо. Взгляд выхватывает улыбающуюся невесту, устроившуюся на заднем сиденье. На какую-то долю секунды их глаза встречаются.

«Будь счастлива!» — мысленно желает ей Изабель.

Изабель припарковывает машину в тихом переулочке и пешком устремляется к парикмахерской, до которой ещё нужно пробежать полквартала. Её стилист уже наготове. Ждёт её.

— Пожалуйста, поаккуратнее с моим макияжем сегодня, ладно? У меня запланирована на ленч очень важная встреча. Самое настоящее лирическое свидание!

Парень весело смеётся в ответ. Он не сомневается, что речь идёт о лирическом свидании с мужем. Своему мастеру она вполне доверяет, могла бы рассказать всё как есть. Он и сам обожает всяческие любовные интрижки. К тому же не знает Алекса. Но нет! Делиться с ним она не станет. Всё же есть вещи, которые лучше держать при себе.

— Пожалуй, вот здесь надо немного подровнять, а потом обработать кондиционером, — командует она стилисту.

Её стрижка вовсе не нуждается ни в каких доработках. Она ведь стриглась у него всего лишь три недели тому назад. Но визиты в парикмахерскую всегда доставляют ей такое удовольствие. От одного вида ножниц в руках своего мастера у Изабель моментально поднимается настроение. А ей сегодня нужно быть в хорошем настроении, особенно когда она переступит порог «Стефано». Вот что делает возраст с женщиной! Лишает её уверенности в том, что она и так хороша, без всяких там дополнительных ухищрений.

— В следующий раз придёте стричься уже летом, — роняет мастер, набрасывая на неё пелерину. — Планируете устроить себе каникулы в этом году?

Она с трудом сдерживает улыбку. Вопрос прямо в яблочко!

— Пока ещё не решила! Вдруг надумаю, да и сбегу куда-нибудь.

Он улыбается.

— Звучит загадочно. Ну, да вы у нас — тёмная лошадка!

«Ещё какая тёмная, — мысленно соглашается она с ним. — Ты и представить себе не можешь, насколько я тёмная».

Изабель лениво листает какой-то глянцевый журнал и потягивает мятный чай. Ей всегда приносят чай из перечной мяты, и она выпивает чашечку, пока стилист управляется с её волосами, отщипывая по миллиметру с каждого кончика. Она разглядывает фотографии ошеломляюще прекрасных селебритиз, запечатлённых папарацци на своих шикарных виллах в изысканных дизайнерских интерьерах. Как правило, все они позируют вместе с такими же импозантными и ухоженными мужьями или, на худой конец, с одной или двумя породистыми собачками. «Интересно, счастливы ли все эти женщины? — задаётся мысленным вопросом Изабель. — И неужели никто из них не мечтает о том, чтобы убежать куда глаза глядят из своего шикарного дома?»

Поначалу они с Джеком тоже были счастливы. Изабель только-только исполнился двадцать один год. В качестве подарка на день рождения родители преподнесли ей оплаченный сертификат на посещение курсов по вождению. Джек был чуть старше её, очень милый, приятный молодой человек и бесконечно терпеливый инструктор. Он всегда строго в назначенное время подъезжал к её дому и забирал на очередное занятие. Был исключительно внимателен и любезен в процессе обучения, но не подал и виду, что девушка ему уже приглянулась. Такое несколько странное поведение озадачило Изабель. Она уже успела привыкнуть к тому, что мужчины немедленно проявляют к ней интерес и начинают оказывать всяческие знаки внимания буквально с первой встречи. Невозмутимость инструктора лишь раззадорила её.

Но вот наконец позади остался и последний урок. Их последнее совместное занятие по вождению. Джек, как обычно, отвёз её после занятия домой, и, когда она уже стояла на крыльце и открывала входную дверь, он вдруг сказал:

— Скажите, можно мне будет пригласить вас когда-нибудь на ужин?

И в тот момент Изабель поняла, что в глубине души дождаться не могла, когда он пригласит её хоть куда-нибудь. И они стали встречаться. Это было очень хорошее время. Джек ухаживал за ней красиво, был щедр и предусмотрителен, угадывая её малейшие желания. Она была счастлива, а потому решила, что встретила именно своего мужчину.

Родители тоже были от Джека без ума. Их счастье, когда они узнали, что он сделал предложение дочери, было просто неописуемым.

— Это именно тот мужчина, который тебе нужен! — решительно заявила ей мать. — О лучшем муже для тебя я и мечтать не могла.

Наверное, последние слова матери должны были бы её насторожить, но Изабель, закусив удила, ринулась вперёд. И выскочила замуж за Джека.

Но ведь она же была так молода! Всего лишь двадцать один год. К тому же её самолюбию льстило, что она первой среди подружек обзавелась мужем. А Джек Кэрролл был не просто мужем, а, можно сказать, образцово-показательным мужем.

И какое-то время всё у них шло хорошо и даже прекрасно. Он любил её, она любила его. Во всяком случае, так ей казалось. Да и за что его было не любить? Джек был так мил, так услужлив во всем. Но где-то года полтора спустя что-то стало неуловимо меняться в их семейных отношениях. Изабель заметила, что её начали раздражать в муже многие мелочи: то, как он, к примеру, орудует щёткой, когда чистит зубы, как растирает вилкой на тарелке картошку, прежде чем отправить её в рот, как всякий раз, громко рыгнув, произносит на французский манер «экскьюзе муа».

Все те качества, которые так нравились ей в нём раньше, когда он обучал её технике вождения (терпеливость, пунктуальность, вежливость), — всё это тоже вызывало в ней сейчас лишь раздражение. И непреодолимое желание сделать ему что-то наперекор. От одного его присутствия в доме хотелось взвыть.

Но ругаться с ним, начинать выяснять отношения было бесполезно.

— Что ты за брюки на себя напялил? — говорила она ему. — Такие только столетние деды носят!

Он смотрел на неё с недоумением, в его глазах читалась обида, но Джек молча шёл в другую комнату и надевал другие брюки. И это вместо того, чтобы бросить в ответ тоже что-то обидное. Дескать, не твоего ума дела, что я надел. Или: что хочу, то и ношу. Нет, определённо, его покладистость была невыносима!

Хотя физическая близость с мужем всё еще приносила Изабель удовольствие. Их совместные ночи… они по-прежнему волновали её. Да, Джек был немного предсказуем, но всегда так нежен, так внимателен и, конечно, беспрекословно подчинялся всем её приказам. Словом, ночи хоть как-то скрашивали её дневное существование. А потом она забеременела.

Разумеется, они не раз и не два обсуждали эту тему. Изабель хотела повременить с ребёнком, говорила, что ещё не готова стать матерью. Ведь она ещё так молода и впереди у них куча времени. В свою очередь, Джек мечтал о ребёнке с самого начала, но, уступая её желаниям, согласился повременить два года. Всё это время она очень умело предохранялась и следила за тем, чтобы не залететь. Но вот прошли два года, и однажды после какой-то вечеринки, сопровождавшейся парой бокалов чего-то там, она забыла об осторожности и очень скоро поняла, что всё! Время упущено! Дафния уже готовится появиться на свет.

Нельзя сказать, чтобы она впала в эйфорию от перспективы стать счастливой мамашей. Нет! Особой радости беременность у неё не вызвала. Впрочем, и отчаяния тоже. На тот момент ей уже исполнилось двадцать четыре. Все её подружки тоже были кто обручен, кто замужем, а кто и с пузом наперевес. К тому же Джек и так дал ей два года отсрочки. Наверное, пора рожать!

Роды длились почти сутки. Двадцать три часа непрерывных схваток и агонии. И боль, нестерпимая боль, которая, казалось, разрывала её тело на части. К исходу суток у неё уже не было сил даже кричать. «Никогда! Никогда больше, — поклялась она сама себе, когда извивающуюся и хнычущую Дафнию осторожно положили ей на руки. — Больше никаких родов!»

И всё же материнский контакт с крохотной наворожённой дочуркой был установлен. Более того, после всех перенесённых мук Изабель даже нашла в себе силы восхититься тому, насколько совершенно и прекрасно то маленькое создание, которое они с Джеком сотворили. Что отнюдь не уменьшило всех тягот материнства как такового. И вот тут Джек оказался воистину незаменим. С самого начала стало ясно, что он готов взвалить на свои плечи любые заботы о малышке, лишь бы облегчить жизнь самой Изабель. Он даже расписание своих занятий с подопечными сейчас составлял таким образом, чтобы быть ей полезной и днём, если в этом была нужда. Ну а уж вечерами… вечерами именно он пеленал дочку, укладывал её в кроватку. А ночами поднимался к колыбели столько раз, сколько было нужно, давая жене возможность отдохнуть и выспаться.

Такая всеобъемлющая отцовская любовь не могла не трогать. И Изабель несколько смягчила своё отношение к мужу. Словом, на какое-то время всё у них с Джеком снова стало хорошо. Постепенно наладилась и сексуальная жизнь, но сейчас Изабель уже строго следила за тем, чтобы своевременно принимать противозачаточные таблетки и при этом надёжно прятать их от глаз мужа. Когда Дафнии исполнилось три месяца, была найдена приходящая няня, и Изабель вышла на работу. Вернулась в свой отель, где трудилась на ресепшен.

Снова окунуться в нормальную жизнь без пелёнок и распашонок — это было именно тем, что ей нужно. Да, жизнь на поверку оказалась не такой лучезарно прекрасной, как ей когда-то мечталось, но, в общем и целом, она была вполне сносной. И даже в чём-то приятной. А все эти девичьи грёзы… одни фантазии всё это! Надо научиться довольствоваться тем, что имеешь: любящий муж, здоровый ребёнок.

Но шли годы, а вместе с ними вернулась и прежняя неудовлетворённость Изабель своим браком. Джек снова стал действовать ей на нервы, и чем дальше, тем больше. Умом она понимала, что несправедлива по отношению к Джеку. Тем более что он ни в чём не виноват перед нею: образцовый муж, прекрасный отец. Ах, если бы только не эта неуёмная тяга к чему-то большему… Когда же она наконец перестанет витать в облаках?

Изабель уже почти смирилась с неизбежным. Надо жить так, как живётся! Вполне возможно, такой брак, как у неё, — это и есть норма. Быть может, все жёны чувствуют себя в чем-то обманутыми, ропщут в глубине души на судьбу, которая что-то там им недодала по части чувств. Можно предположить и самое худшее. Никто не счастлив в браке по-настоящему. К тому же никто её силком не тянул замуж. Она добровольно давала клятву быть вместе с мужем и в радости, и в горе.

А потом, в один прекрасный день (Дафнии как раз недавно исполнилось пять лет), Изабель отправилась к дантисту на профилактический осмотр. Он очень внимательно обследовал все её зубы, и при этом его лицо было так близко к её лицу, что она даже чувствовала его горячее дыхание на своей щеке. Но, когда осмотр уже подходил к концу, он вдруг сказал небрежным тоном: «Должен заметить, вы чертовски соблазнительно пахнете. Просто колдовской запах!»

И пока она переваривала этот весьма своеобразный, почти на грани фола, комплимент, ещё не вполне понимая, как следует отреагировать на него, он убрал из её рта маленькое зеркальце, потом снял со своего лица маску, стянул с рук ярко-голубые резиновые перчатки и улыбнулся.

«Прошу простить меня! Я повёл себя не вполне профессионально!»

Ночью Изабель, лёжа в постели без сна, всё силилась представить себе, что же это за мужчина, который использует такие необычные слова. Подумать только! «Колдовской запах». Да, он повёл себя непрофессионально. В высшей степени непрофессионально… Зрительно она знала его жену. Ведь они жили почти по соседству. И детишек его она тоже видела. Сколько их у него? Двое? Или трое?

Какой позор! Ведь они же оба — семейные люди. Вот если бы всё было по-другому… Трудно предположить, что могло бы случиться, будь это так.

Неделей позже Изабель возвращалась домой раньше обычного, отпросилась с работы, сославшись на сильную головную боль. Она намеренно выбрала маршрут рядом с его зубоврачебным кабинетом, подгадав как раз то время, когда он обычно заканчивает приём пациентов. Но он не появился на выходе. Тогда она сделала ещё один круг по окрестным улочкам и снова через какое-то время вышла к его офису. Вторая попытка оказалась удачной.

— Изабель! — окликнул он её, появляясь на крыльце с пиджаком, перекинутым через руку. — Только не говорите мне, что уже подошло время для повторного осмотра вашей полости рта.

— О нет! — воскликнула она с улыбкой и махнула рукой в сторону кафе по соседству с зубоврачебным кабинетом. — Вот, решила забежать выпить чашечку кофе.

Всё оказалось очень просто! Мужчины вообще такие предсказуемые. Их можно читать, как открытую книгу. Жаль, что Кон в итоге разочаровал её. Впрочем, не он один! Жаль, что её разочаровали все без исключения мужчины, с которыми сводила её жизнь.

— Ну вот! Готово!

Стилист стряхивает с неё пелерину и подносит зеркало к затылку. Изабель благодарит и суёт ему в карман свою обычную дань — пять евро. И всякий раз он поначалу немного ломается, а потом с готовностью принимает подношение.

— Красивое платье! — хвалит он её наряд, помогая надеть пальто. — И цвет так удачно гармонирует с цветом вашего лица.

— Спасибо!

Интересно, а как Джозеф отреагирует на её платье? Тоже рассыплется в комплиментах при встрече? Час сорок пять. Что ж, пора двигаться в «Стефано». «Скоро всё узнаешь сама, — подбадривает она себя. — Если он — человек пунктуальный, то уже должен быть там. Поди, сидит себе за столиком и внимательно смотрит на дверь, боясь пропустить даму в оранжевом платье».

Она едет по улицам, до отказа заполненным транспортом, и те же смешанные чувства тревоги и надежды владеют ею, что и в прошлые два раза, когда она встречалась с мужчинами, с которыми познакомилась по Интернету. Неловкость первых минут встречи, понимание того, что сейчас оценивается каждое твоё слово, каждый жест, каждый волосок на твоей голове. Этот пристальный досмотр, он убивает… Хотя не исключено, что разочарование может постигнуть и её саму. Скажем, ей не понравится его голос, она воображала себе совсем другой тембр. Или станет раздражать его акцент. Или лицо… На фотографии-то он герой, а в жизни гораздо старше, лицо дряблое, всё в морщинах и каких-то прыщах.

Изабель находит местечко для парковки, втискивает туда свою машину и почти бегом преодолевает короткое расстояние до кафе. Холодный воздух обжигает лицо, небо сплошь затянуто тёмными облаками. Всё обещает скорый дождь. Одна минута третьего. Идеально! Слегка задержалась, но не опоздала. Уже по пути она начинает расстёгивать пальто, торопясь предъявить миру оранжевое платье. Широко открывает дверь, переступает порог кафе… чувствует, как на неё пахнуло теплом. В воздухе явственно витает аромат плавленого сыра.

Она замирает на пороге, окидывая взглядом зал. Почти половина столиков пустует. Что и понятно, обеденные перерывы уже везде подходят к концу. За двумя столиками коротают в одиночестве время мужчины, но ни один, ни второй и близко не похожи на Джозефа с фотографии. Кстати, никто из них никак не отреагировал и на полоску оранжевого, виднеющуюся из-под пальто. Один продолжает сосредоточенно нажимать на кнопки своего мобильника. Перед ним на столе стоит чашка с кофе. Второй целиком ушёл в чтение газеты.

К ней подходит официант.

— Столик для вас одной, синьора?

Изабель в замешательстве. Очевидно, что её кавалера в кафе нет. Следовательно, она должна развернуться и уйти. Опаздывать на свидание — это привилегия женщины. А для мужчины — это непростительный проступок, почти преступление. Впрочем, каждый имеет право на снисхождение. А вдруг у него что-то случилось?

Она показывает на свободный столик в самом конце зала.

— Если можно, я сяду там!

Хороший обзор, и одновременно сама она не будет привлекать к себе чересчур пристального внимания.

— Разумеется, синьора! Проходите!

Официант ведёт её через зал, забирает пальто и вручает меню.

— Что будете пить?

— Бокал шираза, если можно.

Обычно днём Изабель не употребляет спиртного. Если бы их свидание с Джозефом состоялось, то она, скорее всего, заказала бы себе бокал содовой. Но Джозефа нет! И Изабель чувствует, что ей нужна какая-то разрядка. Пусть это будет вино… для самозащиты.

Она разматывает шарф и небрежно роняет его на спинку своего стула. Так и быть! Она пожертвует своим личным временем, накинет ему пару-тройку лишних минут. И если он всё же объявится и повинится перед ней как следует, да еще и предъявит весомые причины для своего опоздания, что ж, может быть, она и простит его тогда. Не исключено!

Шираз холодный, как лёд. Изабель делает небольшой глоток и снова смотрит на дверь. В кафе заходит какая-то старуха и с решительным видом шагает через весь зал. Лицо старухи кажется Изабель смутно знакомым. «Кто это? Что за женщина? Тёмно-серый жакет на стёганой подкладке, под ним что-то, смахивающее на спортивное трико, на ногах безобразного вида кеды-кроссовки». Женщина скрывается за дверью дамской комнаты, и только тут до Изабель доходит, кто она.

«Вот уж повезло так повезло! Выбрать для знакомства с интернет-кавалером то же самое кафе, что и свекровь Дафнии. Кстати, как её зовут? Такое коротенькое смешное имя… Совершенно выветрилось из памяти. Всегда выглядит хмурой, и всегда такое суровое выражение лица».

Изабель открывает меню и начинает внимательно изучать его. Лучше не испытывать судьбу. Будем надеяться, думает она, уткнувшись носом в меню, что эта женщина не заметит её, когда выйдет из уборной. Конечно, надо было бы подойти к ней и поздороваться. Хотя бы поздороваться! Но вдруг в самый разгар их приветствий объявится Джозеф? Неловко получится.

Брускетта с помидорами и базиликом, паста «Карбонара», равиоли, пицца — типичное итальянское меню. Всё предсказуемо, как обещания политиков во время выборов. Изабель чувствует, как исчезает её аппетит по мере того, как идёт время. Угасает вместе с её ожиданиями. Пять минут третьего. Он опоздал на целых двадцать минут! Она даст ему ещё пять минут, и на этом точка.

Боковым зрением она видит, как открывается дверь из туалета. Она ещё ниже склоняет голову, моля бога лишь об одном. Только бы эта женщина её не заметила… Увы-увы! К её отчаянию, старуха направляется прямиком к ней. Вот она подходит к столику, и Изабель замирает в ужасе. Боже! А что, если она вдруг предложит отобедать вместе? Что ей тогда делать? Как быть?

Начало разговора не обещает ничего хорошего. Изабель, снедаемая страхом, что в любую минуту может объявиться её опаздывающий на свидание кавалер, изо всех сил пытается найти подходящую тему для непритязательной болтовни о том о сём. Обычно это у неё получается легко, но сегодня!

Когда свекровь Дафнии как бы мимоходом сообщает ей о дне рождения Уны, она ляпает откровенную глупость. Спрашивает, собирается ли девочка устраивать вечеринку для своих друзей.

Задаёт вопрос и тут же цепенеет от собственного промаха. Получается, что она начисто забыла о том, какой сегодня день. Годовщина гибели Финна. Судя по резкой ответной реплике его матери, она именно так и подумала. «Как неприятно! Как всё глупо получилось! Пожалуй, сейчас уже поздно начинать выражать свои запоздалые соболезнования и прочее. Ужасная бестактность!»

Совершенно раздавленная собственной глупостью, Изабель бормочет что-то маловразумительное о погоде и о том, что вот, дескать, решила немного согреться с помощью бокала вина. «Оправдываюсь, словно какой-то завзятый алкоголик», — думает она про себя. К счастью, женщина уже торопится на выход. Видно, ей тоже с лихвой хватило общения с матерью своей невестки.

Изабель растерянно смотрит ей вслед. «Всё же хорошо, что она не осталась здесь на обед. Однако беспардонная особа! Заглянула сюда только за тем, чтобы воспользоваться уборной. Да и вид у неё ещё тот! Если не знаешь, кто она и откуда, то легко можно принять за бездомную. Впрочем, ей можно многое простить. Ведь пережить столько горя… Вначале муж с его Альцгеймером, потом гибель Финна. Нет, всё равно! Нужно же хоть немножко следить за своей внешностью».

Проходит ещё пара минут, и Изабель решительно поднимается из-за столика. Она делает знак официанту, который подавал вино.

— Моё пальто, пожалуйста! И счёт!

Расплачивается и уходит, оставляя на столе почти нетронутый бокал вина. С неё хватит! Пусть сейчас думает, что ему хочется!

Она торопится к машине, и по пути её осеняет страшная мысль. А вдруг Джозеф (или как там его?) тоже здесь, припарковался где-то рядом и сейчас внимательно наблюдает за ней? Вполне возможно, он был и в кафе. Сидел за одним из столиков и с явным удовольствием наблюдал всё это время за тем, как она мучается ожиданием. Как же унизительно всё получилось!

Она подъезжает к кинотеатру с несколькими просмотровыми залами и выбирает себе сеанс с наиболее безобидным кинофильмом из числа тех, что тут демонстрируются. Усаживается в темноте на своё место. Каждое лёгкое движение её головы наполняет воздух ароматом мёда, которым пахнет кондиционер. Сегодня её стилист Деймиан уж точно не поскупился на парфюм!

Она пытается сосредоточиться на кино, но мысли снова и снова возвращаются к сорвавшемуся свиданию. Каково это, когда тебя в пятьдесят девять лет разводит, как последнюю дуру, какой-то прохвост, для которого ты всего лишь Аманда?

Потом мысли её перекочёвывают на дочь. Между ними по-прежнему лежит пропасть.

Ну а ей самой, ей разве легко? Что они все знают о том, каково это жить изо дня в день с человеком, которому на тебя наплевать? Пожалуй, и слезинки не проронит, если она умрёт.

Вот Джек, тот бы горевал. Наверняка! Не так, конечно, словно весь мир рухнул с её уходом из жизни, но он бы искренне опечалился. И изредка даже вспоминал бы о ней. Например, когда едет забирать очередного клиента. Или когда готовит себе ужин, запекает отбивную. Наверное, вспомнил бы те дни, когда они были счастливы вместе. И в такие минуты ему бы стало по-настоящему грустно.

А вот Дафния… Интересно, она бы её оплакивала?

Мелодично звякает небольшой колокольчик в дверях цветочной лавки. Несколько минут пятого.

— Мне надо что-то на могилу, — говорит она пухленькой молодой женщине, стоящей за прилавком. — На ваш выбор, пожалуйста.

Цветочница компонует ей букет из белых цветов, красиво аранжируя его зеленью.

«Вечная память», — пишет Изабель на карточке, намереваясь возложить цветы на могилу мужчины, которого едва знала при его жизни. Да и помнит она его плохо, ведь они так редко встречались. Кладёт букет на заднее сиденье машины и берёт курс на кладбище. Благо здесь совсем рядом.

Прошёл почти год с тех пор, как она была на кладбище в последний раз. Изабель вспоминает, как они все сгрудились вокруг свежевыкопанной могилы. Рядом на траве стоит гроб с телом Финна. Дафния (на неё страшно смотреть!) — глубоко запавшие глаза, беззвучные слёзы льются в три ручья по щекам. Рядом Джек, молча поддерживает её за талию. Уна рыдает во весь голос и всё время льнёт к Джорджу. У матери Финна глаза абсолютно сухие, она уставилась прямо перед собой и, судя по всему, никого и ничего не видит. Чуть поодаль коллеги Дафнии по работе. Отдельно кучкуются друзья семьи, родственники, соседи.

«Сьюзен Дарлинг», — читает она надпись на надгробном камне. Памятник уже стоял здесь, когда хоронили Финна. «Любимой жене и матери», — выбито чуть ниже. А ещё ниже — имя самого Финна. «Должно быть, Дафнии тяжело разглядывать этот памятник, — думает Изабель. — Тяжело, всякий раз, навещая могилу мужа, мысленно представлять себе, что вот теперь он снова вместе с той, кто была его женой при жизни. И вот надгробный памятник соединил двух усопших супругов уже навечно. А где прикажете упокоиться его второй жене, когда придёт её срок? Пожалуй, Дафнии стоило бы подумать об этом заранее».

Изабель кладёт на могилу цветы, красиво заплетённые травой. Рядом уже лежит великолепный букет жёлтых роз в тиснённой светло-зелёной бумаге. Наверняка от Дафнии!

Изабель молча замирает у подножия, крепко стиснув руки в карманах. Уже начался дождик, правда, пока она шла к могиле Финна, он был небольшим. Но с каждой минутой дождь усиливается. А она, как назло, забыла зонтик дома. Можно только предполагать, что останется от её причёски, с которой так возился сегодня Деймиан. Впрочем, причёска ей уже больше без надобности.

И вдруг, совершенно неожиданно для себя самой, она чувствует, как по её щеке скатывается слезинка. Что это? Неужели она оплакивает Финна? Но ведь они были едва знакомы.

Следом выкатывается ещё одна слеза, потом ещё… И вот уже слёзы неудержимо заливают всё её лицо. Она достаёт из сумочки бумажную салфетку, пытается отереть слёзы, но они всё льются и льются. Бог его знает, когда она плакала в последний раз. Но сейчас она плачет по-настоящему. Уже даже не плачет, а рыдает, заглушая собственные всхлипы салфеткой. Плечи содрогаются от рыданий. «Вот оно всё и выходит наружу», — думает она. Собственное одиночество, разочарования, грусть, все те ошибки, коих она успела совершить так много. Тут и Джек, и Дафния, и Алекс, и Кон. Скольким из них она причинила зло? А сколько зла претерпела сама? И вот, стоя посреди кладбища в промозглый апрельский день, она изливает свою душу, всю свою боль, накопившуюся в ней за столько лет, слезами. И она не в силах остановиться, заставить себя прекратить рыдать. Пусть же слёзы омоют ее душу, пусть себе льются, выходят наружу до самой последней слезинки. Такие же немилосердные и горькие, как и дождь, который беспощадно поливает её сверху.

Но вот мало-помалу слёзы пошли на убыль, она и понятия не имела, сколько прошло времени. Но главное, она наконец-то смогла сделать глубокий порывистый вдох, потом ещё один и ещё… Изабель вытирает распухшие глаза краем насквозь мокрого рукава пальто, ибо бумажная салфетка уже давно намокла под дождём и превратилась в совершенно бесполезный комок влажной бумаги. Она поднимает голову и оглядывается по сторонам. Рядом никого. Слава богу, никто не видел её минутной (нет, гораздо больше, чем минутной!) слабости.

Изабель поправляет рукав пальто дрожащими пальцами. Мельком бросает взгляд на циферблат часов на запястье: без четверти пять. Пора домой. Время подумать об ужине. Запечённая макрель и салат из помидоров, лимонный поссет она приготовила ещё с утра. Стоит в холодильнике. Потом ещё сыр и бисквиты, и портвейн для Алекса. Лично у неё от портвейна изжога.

Джордж сегодня не ужинает дома. Торжественное мероприятие в школе, связанное с окончанием триместра. Его маленькие ученики готовят какое-то театрализованное представление по этому поводу. «Меня к ужину не ждите, — предупредил он её ещё вчера. — Перехвачу что-нибудь по пути».

Изабель чувствует себя абсолютно опустошённой. И такая слабость, какая обычно бывает после тяжёлой и продолжительной болезни. Глаза печёт, щёки окаменели, напитавшись солёными слезами. Она подставляет лицо под струи дождя. Как приятно, когда холодные капли ударяют о кожу и растекаются по ней.

Но вообще-то, она уже замёрзла. Пальто насквозь мокрое, хоть выкручивай. Изабель чувствует, что спина у неё тоже мокрая. Причёска пришла в совершеннейшую негодность. Но это её волнует меньше всего. Она медленно пробирается к выходу, ступая неуверенными шагами по засыпанной гравием дорожке. Вот и её машина, наконец-то. Она открывает дверцу и садится, какое-то время оцепенело разглядывая ручьи воды, сплошным потоком заливающие ветровое стекло — так, что через него почти ничего не видно.

Изабель пытается разобраться в том, что произошло с ней только что. Откуда этот непонятный взрыв эмоций? Они же, эти эмоции, не могли взяться из ниоткуда. Значит, всё это было внутри неё, копилось годами, быть может, даже десятилетиями. Все её горести, печали, собственное одиночество, все её безуспешные попытки добиться прощения, отчаянные надежды на то, что кто-то когда-то полюбит её по-настоящему, — оказывается, всё это всегда было с нею и в ней. И вот, в один прекрасный день плотину прорвало, и всё то, что складировалось в душе годами, излилось наружу.

И странным образом ей… стало легче. Такое ощущение, будто что-то разблокировали внутри. Слёзы смыли прочь всю накопившуюся грязь и вернули ей способность думать. Впервые за долгие-долгие годы она обрела способность увидеть всё в ясном свете. Сейчас она точно знает, что ей нужно делать. Дай бог только найти в себе силы и мужество довести всё до конца.

Уже на пути домой в её памяти вдруг неожиданно всплывает имя матери Финна. «Мо! Её зовут Мо. Кажется, именно так звали одного из героев в фильме „Три балбеса“».

— Главную роль у меня будет играть малыш, которого зовут Джош. Правда, вчера во время генеральной репетиции он нам задал всем жару! Вдруг категорически отказался принести для спектакля своего собственного мишку. Но мама пообещала купить ему другого — специально ради этого представления.

Джордж говорит больше обычного. Он явно возбужден. «Волнуется, — думает Изабель, — переживает за предстоящий концерт. Он ведь так серьёзно относится к своей работе. Буквально вкладывает всю свою душу в этих ребятишек, благослови его бог! Славный мальчик!» Она молча наблюдает за тем, как он сооружает себе двойной бутерброд. Намазывает маслом кусок черного хлеба, кладёт на хлеб ветчину, а сверху прижимает всё это вторым куском хлеба, обильно смазанным французской горчицей.

— В холодильнике лежит сыр, — подсказывает она ему. — Я купила очень хороший чеддер. Изготовлен по старинным рецептам.

Джордж отрицательно мотает головой и разрезает свой сэндвич на две части. Потом откусывает огромный кусок от одной порции и тянется рукой к стакану с молоком. Изабель нравится смотреть на то, как он ест. Он делает это так непосредственно и так по-детски самозабвенно.

— Умираю от голода! — признаётся он ей с набитым ртом, и она не может сдержать ответной улыбки.

Когда она вернулась, Джордж уже был дома. Она слышала, как он ходил по кухне, но прошла прямо к себе, наверх. Долго стояла под горячим душем, приходя в себя после всего случившегося, пока не почувствовала, что вот теперь она может встретиться лицом к лицу с пасынком. Она переоделась в свободные брюки, в вязаный кардиган с узором жгутами спереди. Никакого макияжа на лице. Волосы ещё не просохли после дождя, а она даже не удосужилась воспользоваться для этой цели феном, как сделала бы в любой другой — обычный — день.

Но на душе у неё покойно. Ей хорошо! Какое-то странное умиротворение сошло на неё. Кажется, что сейчас она выше всяких обид и мелких уколов самолюбия. Но главное — и она чувствует это! — она выше лжи и всяческого обмана. Это хорошо! Очень хорошо… Изабель молча подливает молока в стакан Джорджа, не дожидаясь его просьбы. Ей нравится ухаживать за ним.

— Уже есть планы на предстоящие каникулы? — спрашивает она.

— Да. Каникулы — это здорово! Займусь поиском подходящего дома.

— Попроси Дафнию. Она с удовольствием поможет тебе подобрать что-то приличное.

— Обязательно! Конечно!

Изабель рада тому, что между её дочерью и пасынком завязалась такая крепкая дружба. Ведь между ними нет никакого кровного родства, девять лет разницы, а вот поди ж ты! Привязались друг к другу, как родные. Изабель и понятия не имеет, кто выступил инициатором этой дружбы, кто её крепит и поддерживает. Одно она знает точно. Дафния и Джордж постоянно на связи. Они часто встречаются в городе во время ленча или просто за чашечкой кофе.

Кое-что об этом она, как правило, узнаёт от Джорджа. Тот нет-нет, да и обмолвится об очередной встрече. Дафния же никогда не упомянула в разговорах с матерью о своей дружбе с её пасынком.

— Я сегодня была на кладбище, — сообщает она ему. — Посетила могилу Финна. «И расклеилась там капитально. Нарыдалась всласть. Наплакалась вместе с дождём», — добавляет она уже мысленно.

— А я вот как-то и не подумал о том, что надо было бы сходить! — сокрушённо вздыхает Джордж.

— Когда тебе было думать? У тебя же дел по горло! Сходишь в другой раз.

Изабель достаёт из холодильника две макрели. Рыба потрошёная, её разделали ещё в магазине. Изабель моет рыбу и даёт ей возможность обсохнуть. А сама начинает заниматься салатом. Берёт ветку виноградных помидор, нарезает на дольки, обильно сбрызгивает их оливковым маслом, добавляет немного соли, сахара и перца.

Джордж стряхивает крошки хлеба со своего свитера и берётся за второй кусок бутерброда.

— Тяжёлый у них день сегодня! Я имею в виду Дафнию и всех остальных.

— Да, ты прав! — Изабель снимает с полки буханку твёрдого зернового хлеба и нарезает его на ломтики. — Бедные они, бедные! — Она аккуратно раскладывает кусочки в хлебнице и в этот момент слышит, как поворачивается ключ в дверном замке. Бросает взгляд на часы, висящие на стене: без пяти минут семь. Пунктуален, как всегда.

Открывается дверь на кухню, и на пороге появляется Алекс.

— Привет! — здоровается он. — О, все в сборе! Джордж! Как настроение накануне премьеры? Готов к триумфу?

— Готов! И всё готово! — Джордж дожёвывает последний кусок бутерброда и выскакивает из-за стола. Хватает пустой стакан и тарелку и относит в посудомоечную машину.

— Ужин будет готов через пятнадцать минут, — информирует мужа Изабель.

Тот молча кивает головой и исчезает за дверью. Слышно, как он поднимается по лестнице.

— В холодильнике стоит лимонный поссет, — напоминает Джорджу Изабель.

— Нет, спасибо! Угощусь позднее! — Он сосредоточенно шарит по карманам в поисках своего мобильника. — Всё, я ухожу! Сейчас только сделаю короткий звонок Дафнии и пошёл.

— Удачи тебе! — желает ему на прощание Изабель, но парень уже скрылся за дверью.

Она достаёт из холодильника бутылку вина и открывает её. Вспоминает, что шираз, который она заказала себе в кафе, так и остался стоять почти нетронутым. На сей раз она держит в руках бутылку французского вина, белый бордо. Красивый кремовый цвет, напоминающий цвет печёных яблок. И вкус насыщенный. Вообще-то, она предпочитает более лёгкий вкус пино-гри, но вина в их доме всегда покупает Алекс.

После душа Изабель еще успела закрыть свою страничку, которую зарегистрировала на портале бюро знакомств. Мельком она увидела в своём почтовом ящике два новых сообщения, но почту открывать не стала и даже не взглянула, от кого письма.

Слышно, как наверху в ванной комнате полилась вода. Муж принимает душ! Она включает гриль на полную мощность. Сервирует стол, зажигает свечи. Потом обильно смазывает рыбу оливковым маслом и перекладывает её на гриль. Последнее усилие: мелко шинкует шнитт-лук для салата. После чего отходит к окну и смотрит на улицу. Уже сгустились вечерние сумерки. Какое-то время Изабель любуется грациозными движениями двух птах, которые порхают вдалеке. Как они красиво, как изящно летят по небу. Но вот она вглядывается в них пристальнее и понимает, что это совсем даже не птицы. Два воздушных змея легко кружат в небе, едва различимые в последних всполохах уходящего дня. Они то сливаются друг с другом, то грациозно планируют вниз, выделывая замысловатые воздушные па, словно опытные танцоры. Они парят от неё слишком далеко, чтобы можно было различить цвета, а их длинные хвосты едва видны в зыбком свете наступающего вечера. Видно только, что-то трепещет и хлопает на ветру, как это бывает, когда к машине молодожёнов привязывают пустые консервные банки. А потом, когда машина трогается с места, они с грохотом и лязгом, извиваясь и путаясь друг с другом, устремляются следом за ней.

Изабель пьёт вино и чувствует, как холодная струя быстро достигает желудка. Думает о том, что её ждёт впереди, и холодный страх, такой же холодный, как выпитое вино, охватывает её с новой силой.

Изабель молча ждёт, когда Алекс покончит с рыбой. Он аккуратно вымазывает тарелку кусочком хлеба, собирая все остатки соуса.

— Алекс, — начинает она осторожно, сложив руки на коленях. Она почти не притронулась к еде, а два бокала вина сделали своё дело. Ей легко, и голова у неё ясна. — Мне надо поговорить с тобой.

Он молча смотрит на неё.

— Мне плохо! — говорит она тихо, чувствуя, как всё у неё внутри сжимается. — Мне уже давно плохо! Я несчастлива много лет.

Вот оно, то самое! Слово сказано! И все пути к отступлению отрезаны.

На его лбу, чуть выше переносицы, появляется едва заметная морщинка, в остальном же выражение его лица остаётся прежним.

— В чем же дело?

— В нас! — отвечает она ему просто. — Всё дело в нас с тобой.

Руки её непроизвольно сжимаются в кулаки. Она чувствует, как больно упираются кончики пальцев её ног в носки туфель.

— Ты понимаешь меня?

Он слегка склоняет голову набок и начинает разглядывать лицо жены, словно пытаясь разгадать какую-то загадку, которую она почему-то от него скрывает. «Вот точно с таким же выражением лица, — думает Изабель, — он обычно разговаривает со своими клиентами, когда начинает запугивать их всякими сложностями и непредсказуемостью предстоящего судебного разбирательства или когда пытается выяснить для себя, насколько они чистосердечны и правдивы в разговоре с ним».

— Мы с тобой так и не сработались, — говорит она ровным тоном. — И брак наш тоже не работает.

Алекс недоверчиво вскидывает брови.

— Не работает? — столько недоумения в одном этом слове. Она видит, как слегка дёргается уголок его губ. Такое впечатление, что он хочет растянуть их в удивлённой улыбке.

— Послушай меня, Алекс! — продолжает она медленно, тщательно взвешивая каждое слово. — Пожалуйста, выслушай! Наш брак неудачен. Думаю, он был неудачен уже изначально. Мне кажется, мы с самого начала не подходили друг другу. У нас ведь нет ничего… общего. В сущности, мы чужие друг другу люди.

Но вот, впервые за все время их разговора, она видит, как сужаются его глаза, а взгляд делается колючим. И ни тени улыбки на лице.

— Ничего общего, говоришь? — спрашивает он её ледяным тоном. — Да у нас тьма общего, причём каждый божий день. Мы живём под одной крышей… как говорится, делим кров и стол, у нас нормальные, здоровые супружеские отношения.

Изабель начинает в отчаянии трясти головой. Ну почему он не понимает её? Почему до него не доходит? Она больно упирается кулаками в бёдра.

— Алекс, — голос её звучит ровно, но безжизненно, — ты любишь меня?

Какая-то тень пробегает по его лицу, лёгкая мимолётная тень. Она исчезает так быстро, что Изабель даже не успевает понять, что это было. Он смотрит на неё в упор и молчит. В комнате зависает мёртвая тишина. Пожалуй, она длится не более трёх или четырёх секунд. Но ей достаточно. Он всё сказал!

Но вот он спохватывается и открывает рот. Поздно! Слишком поздно!

— Какого чёрта…

— Я ухожу от тебя, Алекс! — прерывает она его на полуслове. — Я ухожу!

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Глаза по-прежнему буравят её.

— Ты что? — спрашивает он негромко, но в голосе уже слышны дальние раскаты грома.

По всей вероятности, он готов перейти к угрозам. Надо держаться! Из последних сил, но держаться! Его немигающий взгляд, странное выражение лица пугают. От напряжения руки начинают ныть. Тогда она разжимает кулаки, и ноющая боль стихает.

— Между нами всё кончено, Алекс! Мне жаль, но это так. И больше так не может продолжаться.

Усилием воли Изабель заставляет себя выдержать взгляд мужа. Она должна быть сильной. Должна! Она слышит, как глухо стучит её сердце, поднимаясь всё выше и выше. Кажется, ещё немного, и оно застрянет в горле. Шея горит, будто охваченная огнём. Плечи до острой боли свело от напряжения. Но ни в коем случае сейчас нельзя дать слабину.

— Больше жить с тобой я не могу. Этот брак… он меня убивает в буквальном смысле слова.

— Убивает? — его рот кривится в саркастической ухмылке.

— Алекс! Прошу тебя!

— Да ты имеешь всё, что твоей душе угодно! — Он говорит отрывисто, с нескрываемым бешенством, и каждое произнесённое им слово звучит, словно удар хлыстом. — Я тебе никогда и ни в чём не отказывал! Ни в чём! Скажи мне, чего я тебе недодал?

— Любви! — Она чувствует, как кровь ударяет ей в лицо. — Ты недодал мне любви. Ты её вообще мне не дал!

Алекс начинает энергично растирать рукой свою челюсть, по-прежнему не сводя с неё глаз. Едва слышно, как потрескивает щетина под его пальцами.

— Алекс! — обращается она к нему негромким голосом. — Когда ты в последний раз назвал меня по имени?

Сердцебиение усиливается. Каждый удар отдаётся громким эхом в ушах, и она почти не слышит собственных слов.

— По имени?! — В голосе звучст удивление и нескрываемое презрение. — Так вот что тебя волнует на самом деле! Оказывается, я слишком редко произношу слово «Изабель»!

Она отрицательно качает головой.

— Алекс! Но ведь это же всего лишь…

И умолкает на полуслове. Какой смысл продолжать этот разговор? Он всё равно её не слушает. И не слышит!

Он хватает бокал с вином и слегка запрокидывает голову назад. Какое облегчение, что он больше не буравит её своим разъярённым взглядом. Будто гора с плеч свалилась. Наконец-то она может сделать полноценный вдох.

Алекс залпом опустошает бокал и ставит его на стол. Изабель видит, как блестят от вина его влажные губы. Не говоря ни слова, он снова тянется за бутылкой, которая стоит на столе перед ними; Изабель вздрагивает и невольно подаётся назад. Он выливает остатки вина в бокал, заполнив его всего лишь наполовину, и осушает почти до дна. Она молча смотрит на мужа, чувствуя, как побежали мурашки по спине от страха.

Ведь сколько случаев, когда мужья самым жестоким образом расправляются со своими жёнами, душат, режут, убивают, избивают до смерти. Что, если он тоже готовится напасть на неё? Возьмёт сейчас в руки пустую бутылку и запустит ей в голову? Или грохнет бутылку о стол, а потом осколком перережет ей горло? Ах, как плохо, что Джорджа нет дома!

На тарелке Алекса лежит столовый нож. Она даже не смеет посмотреть в ту сторону. Впрочем, можно ли зарезать человека ножом для рыбы? Или всё же лучше убрать его с глаз подальше? Но как? Стоит ей только подняться из-за стола, чтобы сделать несколько шагов и забрать его тарелку с ножом, как он тут же перехватит её.

Напрасно она паникует. Алекс никогда не был с ней жесток. За все десять лет их совместной жизни он ни разу пальцем её не тронул.

Но она ведь и повода ему не давала.

А первая жена ушла от него, и он добровольно отпустил её.

Но кто там знает, кто от кого ушёл. Вполне возможно, инициатором разрыва выступил сам Алекс. Это он указал той женщине на дверь.

Мысли лихорадочно мельтешат в голове в ожидании того, что сейчас будет.

Он молча допивает последние капли вина и вытирает тыльной стороной руки рот, не отводя от Изабель своего тяжёлого немигающего взгляда. И вдруг неожиданно вскидывает руку с бокалом вперёд, и она инстинктивно вжимается в стул. Сейчас он шарахнет этим бокалом по её голове! Но вместо этого он со всего размаха запускает бокалом в противоположную стену комнаты. Бокал звонко ударяется о стену и разлетается на мелкие осколки.

После чего Алекс с громким стуком отодвигает стул и поднимается из-за стола. Она продолжает сидеть ни жива ни мертва от страха. Сомнений нет! Сейчас он ударит её, обрушится на неё всею мощью своего веса. Наверняка будет бить по голове. Она уже почти физически ощущает, как это будет больно.

Каких-то пару секунд, которые показались ей вечностью, он молча разглядывает её с высоты своего роста. Она вперила глаза в стол, не смея даже взглянуть на него. Всё в ней дрожит и трепещет от страха. Еще никогда в своей жизни Изабель так не боялась.

— Я ухожу, — говорит он почти спокойно. Кажется, самообладание уже вернулось к нему в полном объёме. Никаких следов дикой ярости, заставившей его минутой ранее запульнуть пустым бокалом в стенку. — Меня не будет дома часа два. За это время изволь упаковать свои вещи и выместись отсюда. Постарайся, чтобы и духу твоего здесь не было к моменту моего возвращения.

Волна облегчения смывает весь ужас, в котором она пребывала только что. Она поднимает голову, чтобы взглянуть на него.

— Алекс! — начинает она и тут же умолкает. Его здесь нет. Он уже ушёл, громко хлопнув дверью.

Какое-то время Изабель сидит неподвижно, не в силах даже пошевелиться. Она слышит, как с лязгом открывается и следом закрывается входная дверь. Потом начинает тарахтеть его машина и с рёвом уносится прочь. Принял на грудь почти бутылку вина и сел за руль? Впрочем, отныне это её уже больше не касается. Его проблемы!

Постепенно Изабель отходит от пережитого напряжения. Вытягивает перед собой руки и видит розовые борозды на ладонях, оставшиеся после того, как она ногтями впивалась в кожу. Руки дрожат, и она пока не в силах прекратить этот тремор.

Время идёт. Где-то вдалеке завыла сирена, под окном негромко пропел свою красивую трель чёрный дрозд. Откуда-то послышалась фортепианная музыка и тут же оборвалась.

Итак, с её браком покончено. Он продлился целых десять лет. А для того чтобы с ним покончить, потребовалось всего лишь пять минут.

Помнится, когда она уходила от Джека, то оставила ему записку. Не нашла в себе мужества поговорить с ним глаза в глаза. «Прости, но я так больше не могу, — написала она ему. — Ты ни в чём не виноват. Во всём виновата только я! Я одна, и никто больше!» Избитые слова, банальные фразы. Даже тогда, в тот самый момент, когда она писала их, они казались ей откровенной насмешкой над беднягой Джеком.

Он любил её, а она его бросила. Да, она была любима, и сама, своими руками, отшвырнула эту любовь прочь. Что ж, на сей раз у неё хоть есть веский повод для того, чтобы уйти. Никто не скажет ей вдогонку, что во всём виновата только она.

Она с трудом поднимается из-за стола и медленно бредёт по комнате. Она едва переставляет ноги. Такое впечатление, что ей не шестьдесят, а уже все восемьдесят. Берёт в углу совок и метлу и начинает сметать с пола осколки стекла. Потом ссыпает стекло на газету, сворачивает её и бросает в мусорное ведро.

Убирает со стола, сгружает всю посуду в посудомоечную машину и включает её. Пустую бутылку из-под вина бросает в специальный контейнер для отходов из стекла. Ну вот, на кухне порядок, теперь можно подниматься наверх и начинать собирать вещи. Она тяжёлой поступью поднимается по ступенькам, чувствуя, как болит у неё всё тело, каждая косточка, каждая мышца, каждая клетка. Она устала. Смертельно устала!

— Как у тебя дела, Дафния? — спрашивает она в трубку.

На часах без пятнадцати девять. Она уже собралась. Загрузила два чемодана теми вещами, которые хотела бы забрать с собой из этого дома. И ничего из того, что дарил ей он: ни драгоценности, ни духи, ни прочие безделушки. Ничего! Ноутбук, который он подарил ей на Рождество, остаётся лежать на столе у окна.

— У меня угнали машину, — сообщает ей Дафния.

Ничего себе новость! Изабель требуется несколько мгновений, чтобы осмыслить слова Дафнии.

— Боже! Когда?! Где?!

Она слушает, что рассказывает ей дочь, и чем дальше, тем больше ощущает некий сюрреализм происходящего со всеми ними. Ну и денёк! Окидывает комнату взглядом. На кровати лежит её пальто. У дверей стоят наготове два чемодана. Туалетный столик пуст. Слабая полоска света падает на ковёр из приоткрытой двери в ванную комнату. Всё в этой комнате чужое, непривычное, словно она по ошибке вторглась в чью-то чужую спальню, в чей-то чужой дом.

Она подходит к окну и выглядывает на улицу. Сад уже почти растворился в темноте, разве что свет из окна кухни образовал жёлтый прямоугольник на газоне. «Итак, подобьём итоги», — размышляет она невесело.

С её супружеством покончено!

Она понятия не имеет, куда ей податься на ночлег.

У Дафнии угнали машину.

Ровно год тому назад в этот день погиб Финн.

До неё вдруг доходит, что Дафния замолчала на другом конце линии. С усилием она отрывается от собственных мыслей.

— Да, неприятная история! Сочувствую! Надеюсь, ты заявила в полицию?

— Само собой! — в голосе Дафнии слышится лёгкое раздражение.

— Будем надеяться на лучшее! Полиция обязательно её найдёт.

В трубке молчание. Изабель лихорадочно ищет более приятную тему для разговора. Им обеим сейчас позарез нужна другая тема.

— Как вы там отмечаете день рождения?

— Отмечаем, но без Уны. Она сегодня осталась на ужин у своей подружки. А мы только вдвоем с Мо.

— Вот… как! Что ж, пожелай от меня имениннице, когда она появится дома, всего самого наилучшего, ладно?

— Хорошо!

Изабель различает в темноте ветки клематиса, густо завившего стену садовой ограды. В этом году он, судя по всему, даст очень обильный цвет. Третий год зимует на этом месте. Жаль, что она уже не увидит всей этой красоты.

— Дафния! — роняет она в трубку.

— Да!

А что если попроситься на ночлег к ней? Наверняка она не откажет. Ведь это же всего на пару ночей, пока она не разберётся со всеми своими делами. Она сразу же предупредит дочь, что не станет злоупотреблять её гостеприимством.

— Я слушаю тебя! Алло!

— Да я вот тут думаю…

Изабель замолкает. Нет, она не станет просить дочь ни о чём. Не может! Слова застревают в горле. А что, если Дафния возьмёт и скажет ей «нет»? Что тогда?

— Что думаешь?

— Да я тут… Послушай! Давай встретимся на следующей неделе… Пообедаем где-нибудь вместе в городе. Мне… мне надо кое о чём поговорить с тобой. Хочу, чтобы ты знала…

Да, Дафния должна знать! И Джек тоже.

В трубке снова повисает короткая пауза.

— А сейчас не можешь сказать?

— Нет! Только не сейчас. Видишь ли, это не телефонный разговор. Вот потому-то я и хочу тебя увидеть, если ты не против, конечно.

Снова тишина.

— О’кей! — соглашается Дафния. Голос её звучит ровно, как всегда.

Они договариваются о месте и времени встречи. И снова пауза. Без них не обходится ни один её разговор с дочерью. Да, нет, пауза… Да, хорошо, и снова тишина…

Изабель лихорадочно соображает, о чём еще можно поговорить с дочерью.

— Джордж занялся поисками дома для себя.

— Он говорил мне.

Конечно, он сказал ей. Кто бы сомневался! Вполне возможно, Дафния узнала эту новость гораздо раньше, чем она сама.

— Я сегодня была на кладбище, — говорит она и сама не верит своим словам. Когда это было? И было ли вообще? Нет, это из какой-то другой жизни. Она стоит у могилы Финна и рыдает, как безумная. — Такие красивые жёлтые розы кто-то положил ему. Я решила, что это ты.

В ответ тишина.

— Дафния, ты слышишь меня?

— Я сегодня так и не добралась до кладбища.

Голос Дафнии звучит как-то странно, будто это и не она говорит.

— Завозилась с этой машиной… и опоздала…

— Ах, боже мой!

— Приехала, а кладбище уже было закрыто.

— Ах ты, боже мой! Если бы я только…

— Всё в порядке! Я поеду на кладбище завтра, — Дафния громко чихает в трубку. — Прошу прощения! Я сегодня вымокла до нитки.

— Я тоже! Ужасная погода.

Пауза.

— Что ж, — начинает Дафния нерешительным тоном, — если у тебя…

— Да-да! Конечно! Ступай к Мо! — С полуслова понимает намёк Изабель. — Перезвони мне, если появятся какие-то новости о твоей машине. Договорились?

— Я перезвоню. Обязательно.

— Тогда до скорого, детка! Увидимся в понедельник.

— До свидания!

Изабель отключает мобильник и сносит свои вещи вниз, вначале один чемодан, потом другой. Выносит на улицу и загружает в багажник своей машины. Потом снова возвращается в дом и медленно обходит комнату за комнатой. «Я никогда больше не увижу этот дом», — размышляет она. Осторожно гладит обои рукой, слегка поправляет картину на стене, разглаживает носком туфли складку на ковре. На кухне достаёт из посудомоечной машины посуду и расставляет её по местам.

Потом в последний раз поднимается по лестнице наверх и заходит в свою спальню. Почти десять лет эта комната была её. Да, в октябре бы исполнилось ровно десять лет. Она вышла замуж за Алекса спустя месяц после своего пятидесятилетия. И вот она уходит от него, совсем немного недотянув до шестидесяти лет.

Скорее всего, он не станет сильно горевать и с превеликой охотой женится в третий раз. Наверняка женится, почему-то уверена Изабель. Как правило, мужчины в его возрасте уже нуждаются в женском уходе. Тем более Алекс, который привык, чтобы его обихаживали со всех сторон. Едва ли он сможет жить один. А насколько она поняла из разговора с Джорджем, он тоже не намерен надолго задерживаться в этом доме.

Вот Джорджа ей будет недоставать. Это точно!

Она же сама… скорее всего, остаток своих дней она проведёт в одиночестве. Но почему-то её совсем не пугает такая невесёлая перспектива. Зато у неё появится свой угол, и не надо будет никому прислуживать, угождать и прочее. И иллюзий она тоже больше не будет строить. Надеяться больше не на что. Ничего страшного! Многие так живут! Сколько вдов вокруг… Или женщин, которые вообще ни разу не были замужем. Найдёт себе по сердцу какие-нибудь развлечения. Не исключено, что заведёт и лёгкий флирт, если подвернётся что-то стоящее. Но сама уже искать ничего не станет. Хватит с неё брачных приключений. Никогда больше! Ни за что на свете!

Ведь есть масса самых разнообразных занятий. Можно, к примеру, заняться живописью или начать играть в гольф. В прошлом подобные увлечения не сильно её интересовали, но попробовать-то ведь можно. Или станет играть в бридж. А почему бы и нет?

— Всё правильно! — говорит она вслух и закрывает за собой дверь в спальню. Потом спускается вниз, кладёт свои ключи от дома на журнальный столик в холле, выходит на крыльцо и защёлкивает на автоматический замок парадную дверь. Конечно, ей ещё предстоят встречи с Алексом. Ведь нужно будет утрясать кое-какие формальности, связанные с разводом. Но в любом случае ключи ей не понадобятся. Она больше никогда не переступит порог этого дома.

Она направляется к своей машине.

— Изабель! — окликает её соседка по имени Пат. Она стоит у ворот с маленькой собачонкой на поводке.

— Хорошо, что я тебя увидела! — говорит она. — Во вторник утром я устраиваю у себя небольшое мероприятие с чашечкой кофе. Сбор средств в фонд помощи людям, страдающим болезнью Альцгеймера. Надеюсь, ты тоже придёшь?

— К сожалению, не смогу. Меня здесь просто не будет.

Собачонка решительно поднимает ножку, помечая столб от калитки.

— Ах, какая жалость! Отправляешься в какое-нибудь приятное путешествие?

Изабель открывает сумочку и достаёт оттуда бумажку в десять евро.

— Еще не уверена в этом до конца.

— О, что-то неожиданное?

— Вроде того! Вот, возьми! — Изабель протягивает деньги соседке. — Это мой скромный вклад в ваше общее дело.

— Но разве ты не…

— Прости, Пат! Но я тороплюсь! — Изабель поворачивается к машине.

— Большое спасибо, Изабель! До встречи!

Изабель садится в машину, разворачивается и выезжает на проезжую часть улицы.

Комнатка втрое меньше, чем спальня, которая ещё пару часов тому назад принадлежала ей. Стены выкрашены в белый цвет, за исключением одной — той, что напротив кровати. Эта стена оклеена обоями кремового цвета в коричневато-серую полоску с нарочито неровными краями — это, судя по задумке дизайнеров, должно свидетельствовать о том, что обои раскрашены вручную или с помощью валика, которым небрежно прошлись по бумаге вначале в одну сторону, а потом в другую. Небольшой телевизор закреплён на специальном кронштейне слишком высоко, почти под самым потолком. Вряд ли его будет удобно смотреть и лёжа, и сидя.

На тыльной стороне двери висит ламинированная табличка: «Путь эвакуации в случае пожара», — сообщает надпись на ней. Чуть ниже — схема гостиничных коридоров, на которой жирной красной линией отмечен маршрут отступления. Нижний край таблички загнулся. Изабель пытается расправить его, но безуспешно. Впрочем, что ей за дело до этого плана эвакуации? У неё имеется собственный маршрут отступления.

На туалетном столике стоит круглый белый поднос с парой чашек и блюдечек. Рядом пакетики с чаем, кофе и сахаром, а также небольшие пластиковые тюбики с молоком и два бисквита в целлофановой упаковке. В верхнем ящике столика лежит фен, в нижнем — утюг. Гладильная доска спрятана в стенном шкафу, а в углу комнаты примостился пресс для утюжки брюк.

Матрас слишком мягкий. Изабель не любит спать на мягкой постели. Подушки явно синтетические, а не перьевые. В комнатке рядом — душевая кабина, но ванны нет. На стене рядом с душевой стойкой висит дозатор с гелем для душа. Специфический запах, почему-то пахнет лекарствами. Стульчак в туалете плотно закрыт крышкой и сверху заклеен полоской бумаги, на которой написано: «К сведению постояльцев. Санузел прошёл дезинфекцию».

— Мне нужен номер на пару ночей, — сказала она мужчине на ресепшене, протягивая ему свою кредитку. Шестьдесят семь евро за одну ночь! Ничего себе расценки! Практически вся её недельная зарплата уйдёт на то, чтобы перекантоваться выходные в этой унылой комнатёнке.

Она вешает на плечики в шкафу несколько своих платьев, расставляет на нижней полке две или три пары туфель. Косметичку с туалетными принадлежностями кладёт на полку, прибитую прямо над раковиной для умывания. Достаёт зубную щётку и ставит её в стаканчик. Прислушивается… За дверями резкий дребезжащий звук. Кто-то тащит по коридору тележку или чемодан на колёсиках. Звук делается всё громче по мере приближения к её дверям, а потом так же постепенно начинает затихать.

Она подходит к окну и выглядывает на улицу. Высоко! Под ней еще целых четыре этажа. По проезжей части быстро проносятся машины, выхватывая фарами из темноты блестящий после дождя асфальт. Где-то вдали слышится резкий вопль сирены. Пожарная машина? Или карета «Скорой помощи»? Сверху ей хорошо видно, как из парадной двери отеля на крыльцо выходит группа людей, человек шесть или семь. От них сразу же отделяется пара, машут остальным на прощание и уходят. Остальная часть компании направляется в противоположную сторону.

Внезапно Изабель осеняет. Ведь никто даже не знает, где она и что с нею. Никто! Ни один человек на всём белом свете. Разве что тот администратор на ресепшене, который её обслуживал. Она вспоминает, куда засунула свой паспорт. Кажется, в боковой карман одного из чемоданов. Теперь она вольная птица. Может лететь, куда угодно. Или просто взять и исчезнуть! А что? Переберётся куда-нибудь, где потеплее, желательно, рядом с морем, и заживёт себе тихой мирной жизнью.

Филлис, конечно, разозлится: она в понедельник не появится на работе. Возможно, и Дафния удивится, когда в положенное время она не придёт на свидание. Алекс… ну, тот найдёт способ развестись с ней и в её отсутствие. Соседи слегка взбудоражатся, когда узнают, что она бросила мужа. Наверняка эта новость станет сенсацией номер один на мероприятии, устраиваемом Пат. Да и самой ей будет что рассказать за чашечкой кофе. Как-никак, а она была последней, кто видел беглянку и разговаривал с нею.

А в целом не так уж много в этом мире людей, которых бы озаботил факт её исчезновения. Даже если бы она исчезла навсегда.

Изабель поворачивается к окну спиной. Хватит себя жалеть! Сейчас она заварит себе чашечку кофе, потом немного почитает свою книгу, и спать! Но вдруг она понимает, что больше не может ни минуты находиться в этой унылой затрапезной комнатёнке. Хватает с кровати сумочку и начинает рыться в ней в поисках губной помады. Сейчас она спустится вниз и закажет себе чашечку настоящего кофе в баре. Надо же снова привыкать к собственному одиночеству.

Раздвигаются створки кабины лифта. Там уже стоят трое. Две взрослые женщины, судя по всему, мать и дочь, и высокий усатый мужчина в плаще и круглой шляпе с низким котелком. Изабель рассеянно кивает всем троим и заходит в кабинку. Створки смыкаются, и лифт трогается вниз. В полном молчании доезжают до первого этажа.

От кого-то из женщин пахнет «Шанелью № 5». У той женщины, что постарше, затруднено дыхание: дышит тяжело, с лёгкой хрипотцой. Мужчина громко откашливается. Изабель нутром чует, что он уставился на её затылок. Лифт делает остановку на втором этаже, но желающих ехать вниз нет. Некоторое время они стоят, ждут, когда сработает автоматика. Потом мужчина не выдерживает, протягивает руку прямо за спиной Изабель и со словами «Прошу прощения!» нажимает несколько раз на кнопку «Вниз». Створки снова закрываются, и лифт возобновляет своё движение.

Молодая женщина наклоняется к своей спутнице и что-то тихо говорит ей.

— Что ты сказала? — переспрашивает та, и снова из её груди вырывается хрип.

— Такое впечатление, будто вместе с нами едет человек-невидимка, — повторяет молодая уже громче — так, чтобы слышали все остальные, и мужчина весело фыркает себе под нос.

Но вот наконец и первый этаж. Створки снова расходятся в разные стороны, выпуская пассажиров в шумный многолюдный вестибюль. «А народу-то прибавилось», — отмечает про себя Изабель, сравнивая с тем, что здесь было, когда она оформлялась на постой. Она почти проталкивается сквозь толпу по направлению к бару. Много нарядной публики: смокинги, вечерние платья. В баре тоже полно дам в красивых туалетах и не менее элегантных кавалеров. Она выискивает глазами свободный стул возле стойки бара и поспешает, чтобы успеть занять его. Уже изрядно подуставший бармен, оставшийся на какую-то долю секунды без клиентов, перехватывает её взгляд.

— Здесь что, какое-то официальное мероприятие? — спрашивает она у него.

— Недавно закончился свадебный обед, — сообщает он, наливая кофе из кофейника. — Это уже расходятся последние из гостей.

Изабель расплачивается за кофе, потом снова разглядывает зал, поднося чашечку к губам. Да, бармен прав, кое-кто из гостей ещё мешкает и не торопится на выход. Вон полноватый мужчина в остроносых туфлях: волосы на голове взъерошены, галстук сбился набок. Чувствуется, хорошо погулял на свадьбе. Его спутница в ярко-красном платье, расшитом блёстками (явно такой наряд ей уже не по возрасту), что-то шепчет ему на ухо, слегка склонив голову, и при этом чему-то криво улыбается. Возле окна кучкуется молодёжь. Оттуда поминутно доносятся громогласные взрывы хохота.

— Молодость!

Изабель поворачивается на мужской голос. В двух шагах от неё у стойки бара завис мужчина лет сорока-пятидесяти, средний рост, средний вес. Кажется, в нём все — среднее.

— Прошу прощения?

— Я говорю: молодость! Она так быстро проходит! — повторяет он. Рот его кривится в улыбке, отчего на щеке образуется глубокая складка.

Изабель тоже улыбается.

— Вы правы!

Он поднимает свой бокал. Тёмно-янтарной жидкости в нём осталось всего лишь в палец толщиной, не больше. Интересно, он здесь всё время околачивался? Или подошёл к стойке, заметив её?

— Вот я свою молодость промотал, даже не помню на что! И вообще не помню и половины из того, что было со мной в те годы.

— Возможно, это даже к лучшему.

Он опустошает остатки спиртного. «Очень похож на Алекса, — думает Изабель. — Тот точно так же запрокидывает голову, допивая до дна. Вот и сегодня так было». Мужчина осторожно ставит пустой бокал на стойку.

— Может, вы и правы! — роняет он меланхоличным голосом. — Может, и правы…

Ключи от номера лежат рядом с блюдцем. Наверняка он уже заметил эту деталь. Вот сейчас предложит ей бокал вина, и она согласится. А что такого? Они взрослые самостоятельные люди. И он производит впечатление вполне вменяемого человека. Должна же она, в конце концов, получить хоть каплю удовольствия за весь этот ужасный день, который всё никак не закончится.

— Что ж, приятного вам вечера! — мужчина делает прощальный взмах рукой и отчаливает прочь. «И куда же он так торопится, — размышляет она, глядя ему вслед. — Наверняка домой, к жене. Во всяком случае, сюда он заглянул вовсе не ради поиска себе компаньона для выпивки или женщины на один вечер».

Она сидит на своей табуретке и медленно пьёт кофе. Скорее всего, Алекс уже вернулся домой. Смотрит какую-нибудь программу по телевизору или работает с документами, потягивая свой любимый портвейн. Да и Джордж уже тоже, наверное, дома. Не может быть, чтобы их театрализованное представление затянулось так допоздна. Хотя, вполне возможно, он после концерта отправился вместе с другими преподавателями на вечеринку. Отметить, так сказать, окончание триместра.

Когда-то же он спросит у отца, куда она подевалась. Сегодня вечером или завтра утром. «Любопытно было бы знать, что ему ответит Алекс. Рискнёт ли он сообщить сыну всю правду или выдаст, по своему обыкновению, дозированную порцию информации?» Остаётся лишь надеяться, что Джордж не отвернётся от неё, не станет осуждать за то, что она бросила его отца. «Надо будет потом обязательно перезвонить ему, но только не сейчас! Позднее! Не хочется ставить парня в неловкое положение».

Итак, никто не подошёл к ней в этом баре, никто не заговорил с нею. Она допивает кофе, и в ту же минуту перед ней возникает бармен с кофейником в руке. Но она лишь отрицательно качает головой в знак отказа и медленно сползает с высокой табуретки. Кофеина с неё явно хватит на сегодня. Впрочем, бессонная ночь ей и так гарантирована, с кофе или без него. Она снова пробирается сквозь изрядно поредевшую толпу по направлению к лифту и поднимается к себе на четвёртый этаж.

Чистит зубы, и в этот момент звонит телефон. «Алекс!» — пулей проносится в голове. Бросает щётку, быстро споласкивает рот и бежит к телефону, который поставила на подзарядку.

Звонок от Джека. Она с недоумением читает его имя на дисплее и машинально смотрит на часы. Почти десять.

С чего бы это он звонит ей так поздно? Невольная тревога закрадывается в сердце. «Неужели опять что-то случилось», — думает она, включая телефон, и вспоминает тот звонок Джека, годичной давности, когда он сообщил ей о гибели Финна.

Садится на кровать и выдыхает в трубку.

— Я слушаю тебя, Джек!

— У нас пропала Уна! — начинает он безо всяких предисловий. — Её не было дома целый день, но лишь недавно мы сообразили, что она пропала. Думаю, ты должна знать! Я звоню тебе от Дафнии… А прямо сейчас отправляюсь на поиски девочки…

— В полицию уже обращались?

— Дафния сейчас звонит туда.

— Я еду к вам! — выкрикивает она в трубку, подхватываясь с кровати. — Скажи Дафнии, через пятнадцать минут я буду у неё. Скажи ей, что я еду!

Её дочь… Дафния снова в беде. Ей нужна помощь! И она должна быть рядом. Изабель хватает с туалетного столика ключи от машины. И чувствует, как силы возвращаются к ней.

Уна дарлинг

— Спасибо! — она выходит из машины и перекидывает через плечо свой школьный рюкзак. — До вечера!

Она не оглядывается. Уна никогда не оглядывается. Отходит от стоянки и слышит, как за спиной продолжает тарахтеть машина Дафнии. «Почему она не торопится сразу же уехать, — размышляет девочка. — Нет, обязательно надо зависнуть на какое-то время! Наверняка смотрит сейчас ей вслед! Строит из себя образцовую мачеху… Вы только посмотрите на меня, люди добрые, как я люблю свою драгоценную падчерицу! Расстаться с ней никак не могу…»

Уна петляет в толпе галдящих, весело болтающих друг с другом шумливых подростков и детворы, до отказа заполнивших школьный двор. Главное сейчас — проскользнуть незамеченной. Не дай бог кто окликнет! Сегодняшнее утро — особенное. Сегодня ей надо, кровь из носу, превратиться в невидимку.

Она быстро подходит к школьному зданию и, обогнув его с обратной стороны, направляется в сторону учебного спортивного комплекса. Если кто заметит, она скажет, что потеряла вчера на стадионе свои очки… или ключ от шкафчика, в котором хранит школьные принадлежности. И вот идёт искать.

Спрятавшись за ангаром, в котором хранится школьный спортинвентарь, Уна начинает переодеваться. Сбрасывает с ног башмаки, потом снимает с себя куртку и джемпер, расстёгивает блузку. Холодно! Всё тело немедленно покрывается пупырышками. Она открывает рюкзачок и начинает сосредоточенно перебирать его содержимое, пока не отыскивает тот топик, который подарила ей утром Дафния. Несколько раз встряхивает его на ветру, пытаясь разровнять складки.

Насыщенный ярко-синий цвет. Точно такой же, как у браслета из ляпис-лазури, подарок Кьяры на Рождество. Уна внимательно разглядывает этикетку. Да, бренд — не из дешёвых. Три маленькие зелёные пуговички возле ворота, рукав в три четверти и окантован тоненькой узенькой полоской в тон пуговичкам. А вещица-то совсем даже ничего! Уна почти готова признаться себе, что топик ей даже очень нравится. Она натягивает его прямо через голову. Мягкая эластичная ткань приятно скользит по телу.

Уна выворачивает содержимое рюкзака на землю. На траву падают учебники и несколько одёжек, которые она запихнула в рюкзак дома. Быстро натягивает на себя толстый свитер и джинсы, снова обувает на ноги школьные туфли. Потом собирает с травы учебники и кладёт их обратно в рюкзак, а сверху впихивает свою школьную форму, которую только что сняла.

Перекладывает те десять евро, которые дала ей Дафния, из кармана куртки в кошелёк. «Это тебе на мороженое», — фыркает она мысленно, вспоминая слова Дафнии, которыми та сопроводила вручение денег. Можно подумать, что она — маленький ребёнок! На эти деньги она купит отцу цветы. Потратит на цветы все десять евро до последнего цента. Она небрежно хлопает рукой по второму карману, проверяя, на месте ли телефон.

Снова вскидывает рюкзак на плечо и почти бегом пересекает стадион, стараясь держаться как можно ближе к кромке поля. Надо поскорее исчезнуть отсюда. Такое место… просматривается со всех сторон. Вон сколько окон школы выходят прямо на стадион.

А вдруг её уже заметили из какого-нибудь окна… Начнут свистеть или даже окликать по имени. Конечно, ни на какие такие крики и зовы она реагировать не станет. Ни за что! Пусть себе кричат ей вдогонку сколько душе угодно. Уна ускоряет шаг. Но пока всё тихо. Кажется, никто не свистит и не кричит ей вслед.

У самой дальней кромки поля, за которой уже начинается каменная стена, она останавливается, чтобы перевести дыхание. Потом надевает рюкзак на оба плеча и внимательно оглядывает стену. Высокая! Пожалуй, вдвое выше её самой. Метра три будет, если не больше. Но она сто раз видела, как мальчишки лихо перемахивают через неё. А значит, и она тоже сможет. Ничего сверхсложного…

Уна нащупывает рукой выступ в стене. Надо найти второй, чтобы начать карабкаться вверх. Пальцы онемели от холода. Ну почему она не прихватила с собой перчатки из дома? Растяпа! Она пытается подтянуться вверх, слегка приподнимается над землёй и тут же сползает вниз, теряя под собой точку опоры. Сильная боль в руке. Чёрт! Кажется, оцарапала запястье. Уна дует на царапину и осторожно растирает руку. Боль немного утихает, и она готовится к новому штурму.

Вторая попытка почти увенчалась успехом. Она сумела вскарабкаться на самый верх, но опять поскользнулась. А в результате — снова шлёпается на землю. И при этом ещё больно ударяется о стену подбородком. Приземляется на спину. Удар такой сильный, что на какое-то время у неё занимает дыхание.

Девочка с трудом поднимается с земли и садится, пытаясь привести себя в чувства. Сердце колотится как ненормальное, готово вот-вот выскочить из груди. Кажется, будто внутри неё сейчас бьётся какая-то огромная рыбина. Бьётся и всё никак не может выпрыгнуть наружу. Она осторожно ощупывает свой подбородок. Больно! Очень больно… Но крови, слава богу, нет. Значит, пока обошлось без серьёзных травм.

А что, если попробовать перелезть через ограду без рюкзака? Но оказывается, не так-то просто перебросить его на другую сторону. Четыре неудачные попытки… и решение принято. Уна извлекает из рюкзака все свои учебники и перебрасывает их через стену по одному. Рюкзак моментально делается лёгким, и с ним наконец-то удаётся справиться. Уна слышит, как он негромко шмякается о землю по другую сторону ограды. Она и понятия не имеет, что там находится, по ту сторону каменной стены. Остаётся лишь надеяться, что она не граничит с чьей-нибудь усадьбой, по которой свободно разгуливает огромный злой пёс.

Она отряхивает руки от земли и решительным шагом направляется к стене. Ещё одно усилие над собой! На сей раз она вскарабкивается до самого верха. Правда, в какое-то мгновение, когда уже пройдена почти половина подъёма, нога опять соскальзывает вниз. Но она всё же сумела удержаться и не упасть, отчаянно уцепившись обеими руками за шероховатые камни. Уна садится верхом на стену и смотрит вниз, туда, где валяются на земле её учебники и рюкзак. Какое счастье, что нет дождя! Почти рядом со школьной оградой ещё одна стена, правда, чуть пониже, не более двух метров в высоту. А прямо за ней идут частные подворья и садовые участки. Целая вереница небольших домиков, тесно прилепившихся друг к другу. На одном из задних двориков женщина развешивает на верёвки бельё. Она совсем близко от Уны, не более, чем в шести-семи метрах. Стоит ей повернуть голову слегка вправо, и она тотчас же заметит девушку. Уна инстинктивно наклоняется вперёд и вжимается всем телом в стену. Она внимательно наблюдает за женщиной и выжидает.

Вот женщина склоняется над бельевой корзиной и извлекает из неё мужскую рубашку, несколько раз встряхивает её, прежде чем повесить на верёвку. Влажная ткань громко хлопает на ветру. Уна замечает паука, медленно ползущего по направлению к её лицу. Она в страхе закрывает глаза. А что, если он сейчас залезет ей в ухо? Нет, лучше об этом вообще не думать.

Наконец женщина поднимает с земли пустую корзину и скрывается в доме. Сколько же минут продлилось её ожидание? Три минуты? Десять? Уна слышит, как хлопает входная дверь, и тут же снова садится. Потом спускает одну ногу вниз и, цепляясь за малейший выступ в стене и хватаясь руками за всё, что только можно, начинает спуск. Не удерживается на весу и падает, вздымая вокруг себя клубы пыли. Одежда тоже вся в пыли, перемазана землёй. Наверняка вместе с землёй на куртку и джинсы букашки какие-нибудь попали.

Уна отряхивается, поспешно собирает учебники, складывает их в рюкзак и почти бегом ретируется по дорожке между изгородями. Рука болит, ноет подбородок, но зато она не чувствует сейчас холода. Ей даже жарко! Вот что значит хорошая порция адреналина в крови.

Тропинка заканчивается, и Уна снова останавливается, чтобы перевести дыхание. Местность тут ей вполне даже знакома. Школа осталась справа. Ну а ей — в противоположную сторону.

С высоты доносится звук работающего двигателя. Уна задирает голову к небу и видит небольшой самолётик. К его хвостовой части прикреплён транспарант, украшенный следующей надписью: «Наши самые наилучшие пожелания Шарлотте и Брайану». «И кто это, интересно бы знать, додумался поздравить молодых таким оригинальным способом? И сколько стоит вся эта затея?» Ни на один из этих вопросов у Уны нет готового ответа.

Она собирает волосы в охапку и заталкивает их в капюшон свитера. Идёт дальше. Прохожих в этот утренний час немного, и никто не обращает на неё внимания. Холодный ветер дует в лицо, и Уна невольно ускоряет свой шаг. Проверяет время по мобильнику. Всё в порядке! У Дафнии уже начался рабочий день.

Пришла эсэмэска. Она достаёт телефон из кармана. Так и есть! Послание от Кьяры. «Где ты?»

Уна без долгих раздумий отбивает ответ. «Заболела. Прихватило живот».

Ей неприятно, что приходится лгать. Но сказать правду она пока не может даже Кьяре. Потом, когда она разберётся со всем этим.

«Вау! Тогда с днём рождения тебя! Надеюсь, всё о’кей?»

«Да! До завтра!»

Она продолжает свой путь, потирая руки от холода. Эта дорога знакома ей до мельчайших подробностей. Пожалуй, она могла бы пройти её и с закрытыми глазами. Ведь столько лет она каждую пятницу ездила этим маршрутом на велосипеде.

«Ты приезжай ко мне в магазин после школы, — предложил ей как-то раз отец, когда она еще только-только начинала осваивать компьютер. — Домашнее задание сможешь сделать, сидя за компьютером в моей подсобке. А потом, когда я закрою магазин, мы вместе поедем домой». Так она и поступила! И вздохнула с облегчением при мысли о том, что начальные классы уже позади. Они так ей надоели! Каждый день после обеда за ней в школу являлась Мо и увозила к себе на автобусе. А после работы к ним заезжал папа и забирал её домой уже на своём велике. Уроки делались прямо на кухне Мо, за небольшим кухонным столом. На кухне почему-то всегда так противно пахло капустой. Когда Уна немного повзрослела, ей разрешили самостоятельно добираться до школы на велосипеде, а потом она ехала на работу к папе, и вечером они вместе возвращались домой.

Ничего в этом распорядке не изменилось и к концу учебного года, когда папа женился на Дафнии и та переехала к ним. Поначалу Дафния предложила ей свои услуги. «Я могу подвозить тебя до школы по утрам. Мне как раз по пути. Твой велосипед положим в багажник. И ты сможешь прямо после школы ехать к отцу в его магазин». Но Уна не захотела ломать привычный ход вещей. К тому же ей нравилось ездить по утрам на велосипеде в школу. Это так бодрило! Даже дождь её не пугал. На этот случай у неё имелась вся необходимая экипировка.

Однако по мере взросления визиты к отцу уже не стали казаться Уне такими уж притягательными. Утром она по-прежнему рулила на своём велосипеде в школу, а вот после уроков появились и другие увлечения. Чаще всего она вместе с Кьярой и другими подружками отправлялась шататься по городу. Зато по воскресеньям они с отцом в обязательном порядке совершали свой традиционный велопробег. Только она и папа! К счастью, Дафния не была поклонницей велоспорта. А потому это было то время, которое они с Финном проводили наедине.

Но сейчас всё изменилось. За весь год Уна ни разу не села на велосипед. Она даже близко не подошла к нему. Не смогла себя пересилить. Теперь по утрам в школу её отвозит Дафния, а её любимый велик пылится и ржавеет в гараже. Точно так же, как томится в магазине оставленный отцом в тот роковой день его собственный велосипед. Оба велосипеда одномоментно превратились в совершенно бесполезный хлам. Хотя Уна всё ещё никак не может решиться окончательно расстаться со своим великом.

Трагическая гибель отца повлекла за собой и некоторые иные перемены в её жизни, о которых никто из близких даже не подозревает. Дафния и Мо полагают, что после школы она тусуется с Кьярой и другими подружками. Ошибаются! Они обе очень сильно ошибаются.

Спустя пару недель после похорон Уна, еще не пришедшая в себя после пережитой трагедии, не способная пока осознать всю тяжесть своей потери, начала поиски ключей от магазина. На это ушло время. Ведь ей пришлось обшарить буквально весь дом; благо Дафния днями торчала на работе. Но она нашла ключи в конце концов! Они лежали на полке в платяном шкафу, который стоял в спальне отца и Дафнии. Кто-то предусмотрительно запихал их в самый дальний угол. Уна взяла ключи, сделала с них дубликаты, а потом так же тихонько вернула оригиналы на прежнее место.

После чего стала каждый день после окончания школьных занятий наведываться в магазин отца. Она пробиралась туда, словно шпион какой, крадучись и петляя, выбирая самый извилистый и окольный путь, чтобы — не дай бог! — не столкнуться случайно с Сином, чей магазинчик расположен рядом, по соседству. Соблюдая максимальную осторожность, открывала магазин с чёрного хода и устраивалась в подсобке, где когда-то делала свои уроки. В магазине всегда стоит страшная холодина. Вот и сегодня Уна даже не рискует снять с себя куртку.

Какое-то время она пытается сосредоточиться на домашнем задании, воображая, что ничего в её жизни за минувший год не изменилось. Папа жив и сейчас находится в торговом зале. Обслуживает покупателей, продаёт им велосипеды, защитные шлемы, насосы для подкачки шин, всяческие приспособления и инструменты для ликвидации проколов. Всё, как обычно! Всё, как всегда… Вот сейчас распахнётся дверь, ведущая в подсобку, папа появится на пороге и скажет ей, что скоро они закрываются. Потом он запрёт на ключ все двери, и они вместе тронутся в обратный путь, домой, каждый — на своём велосипеде. Ну, быть может, сделают короткую остановку, чтобы поболтать пару минут с Сином. Тот вечно маячит в дверях своей лавки, когда у него нет посетителей.

Собственные фантазии позволяют на какое-то время забыться и почти поверить в то, что это правда. Она снова склоняется над учебниками в безмолвной тишине. Но нельзя же дурачить себя до бесконечности! Одно утешение… Всякий раз, когда она переступает порог магазина, то почти физически ощущает присутствие в нём отца. Кажется, он вот здесь, рядом, за стенкой. Но стоит ей собрать свои вещи и заглянуть в торговый зал, и иллюзия моментально рушится. Темно, пусто, и его нигде нет.

Как здесь стало неуютно! Всё вокруг чужое… Везде и на всём лежит толстый слой пыли, верный признак запустения и заброшенности. А ведь у отца прилавок всегда сверкал чистотой. А сейчас и он уныло пыльный, и кассовый аппарат тоже, и несколько рядов новеньких велосипедов, так и не дождавшихся своих покупателей. С полок свисают густые плети паутины. Никто больше не потревожит пауков, никто не помешает им заниматься своим ткачеством. Атмосфера всеобщего запустения усиливается и от того, что все окна закрыты ставнями. Но Уна не рискует открывать их, дабы не быть замеченной.

Да, в ужасное местечко превратился любимый папин магазин за минувший год. Словно сошёл со страниц какого-нибудь романа. Такое чувство, что еще немного — и откуда-то из темноты возникнет зловещая мисс Хэвишем в своём пожелтевшем от времени подвенечном платье из романа Чарльза Диккенса «Большие надежды». Или согбенная фигура ужасного скряги дядюшки Скруджа, уже готового наброситься на свою любимую постную овсянку. Но самое ужасное — ни Дафния, ни Мо ни капельки не интересуются папиным магазином. Такое впечатление, что они забыли даже думать о нём. А может, они уже и о папе забыли?

Для Уны сама мысль о том, что в один прекрасный день магазин могут продать и он уплывёт в чьи-то чужие руки, нестерпима. Страшно даже представить себе, что сюда придут незнакомые люди и возьмутся всё переделывать на собственный лад. Вот тогда здесь уж точно не останется ничего, что напоминало бы об отце. Они сотрут память о нём, как стирают мел с классной доски.

Но вот и улица, на которой расположен папин магазин. Уна сворачивает на узкую тропинку, которая выводит её на задний дворик. Она подходит к чёрному ходу, приподнимает красный кирпич, лежащий рядом. Это — её тайник, под которым она прячет ключи от магазина. Открывает дверь и первым делом отключает сигнализацию. Нажимает на кнопку, и в помещении снова восстанавливается тишина. Какое-то время она молча созерцает печать запустения, лежащую на всём. В ноздрях слегка щекочет от хорошо знакомого ей с детства запаха: смесь металла и смазочных масел. Уна берёт в руки старый тёмно-синий велосипед отца. Он стоит возле стены, на том же самом месте, где его оставили год тому назад. Осторожно ощупывает пальцами раму. Сколько раз она сидела на раме ребёнком. А потом, когда немного повзрослела, отец купил ей собственный велосипед.

Но сегодня у неё нет времени задерживаться в магазине надолго. Она сбрасывает с плеч свой рюкзачок, роняет его прямо на пол, снова включает сигнализацию и выходит во двор. Прячет ключи под кирпичом и торопливо пробирается по узенькой тропинке назад, на оживлённую улицу. Минуя мясную лавку, она еще ниже опускает на лицо капюшон и нарочито поворачивается спиной к витринам. Но вот и переход на противоположную сторону улицы.

Насыщенный запах, такой густой, что кажется, его можно попробовать на вкус, заставляет её на какую-то долю секунды замереть на пороге. Она делает глубокий вдох, с наслаждением впуская в лёгкие этот аромат. Должно быть, здорово работать в таком месте! Целый день наслаждаться великолепием цветочных запахов. Впрочем, со временем можно привыкнуть и перестать обращать на них внимание. Люди ведь ко всему привыкают.

— Что угодно? — интересуется у неё продавщица за прилавком, едва Уна переступает порог торгового зала.

Молодая женщина, как говорится, в теле, с красивым круглым лицом. Нарядная блузка цвета спелого персика с огромным бантом спереди. Массивное обручальное кольцо впилось в палец. Судя по всему, чтобы стянуть его с пальца, женщине придётся приложить немало усилий.

— У вас здесь синяк, — сообщает продавщица Уне, тыча пальцем в сторону подбородка, который продолжает напоминать о себе ноющей болью.

— Всё в порядке! — успокаивает её Уна. — Неудачно стукнулась. Могло быть и хуже!

«Насколько хуже? — мысленно спрашивает она себя. — Интересно бы посмотреться в зеркало!»

— Я хочу купить у вас розы. Жёлтые, если можно.

Отец любил жёлтые розы.

— Конечно! — кивает ей продавщица. — У нас есть жёлтые розы.

Она показывает взглядом на корзину свежайших, только-только начинающих распускаться роз красивого ярко-жёлтого цвета.

— А сколько я смогу купить за десять евро? — спрашивает у неё Уна.

Женщина улыбается в ответ.

— Давайте сделаем так: за десять евро я даю вам десять роз. Идёт? — Она подходит к корзине, выбирает десять штук и заворачивает их в красивую тиснённую бумагу бледно-зелёного цвета. — Дивные розы! Наверняка они понравятся тому человеку, для которого предназначены.

— Это для моего папы.

— Как замечательно! Отцам так редко дарят цветы. Наверняка он будет в восторге! Карточку будем вкладывать?

— Нет, не надо! Спасибо!

Писать сообщение человеку, который его уже никогда не прочитает, — это уже, пожалуй, слишком. Внезапно ей хочется поделиться с цветочницей своим горем, рассказать, для чего ей нужны цветы именно сегодня, но в последнюю минуту она передумывает. Люди всегда испытывают некую неловкость, когда в их присутствии заводят разговоры о смерти. К тому же она не уверена, что сможет сама удержаться от слёз, когда заговорит о гибели отца.

Уна расплачивается за цветы и выходит из магазина, крепко прижимая букет к груди. На крыльце она достаёт из кармана мобильник и проверяет входящие. Пока никаких эсэмэсок. Она погружается лицом в розы, но, к своему большому разочарованию, обнаруживает, что цветы совсем не пахнут.

Чтобы добраться до кладбища, ей потребовалось не более десяти минут. Она не спеша проходит через массивные чугунные ворота. На кладбище тихо и почти безлюдно. Лишь несколько человек стоят возле надгробий своих близких, еще пара — неторопливо бредут по центральной аллее. Она тоже устремляется к тому месту, где находятся могилы её мамы и папы. Подходит и внимательно читает слова, выбитые на надгробном памятнике. Хотя она и так знает эти слова наизусть.

Уна навещает могилу родителей хотя бы раз в месяц. Обязательно! Её гонит сюда страстное желание хоть на время снова обрести всё то, чем они когда-то были. Семьёй! Все трое… Хотя со смерти мамы прошло уже более десяти лет и сегодня память Уны хранит лишь очень скупые и смутные воспоминания о ней. Уна бы, пожалуй, и лицо её забыла начисто, если бы не фотографии. И голоса она совсем не помнит… и запаха её тела… и то, как она жестикулировала, когда говорила… и то, как двигалась.

Порой у Уны возникает такое чувство, будто в один прекрасный день мама подхватилась со стула, на котором сидела, встала и убежала от них. И с этим ничего нельзя было поделать. Только стоять и молча смотреть ей вслед, видеть, как её фигура делается всё меньше и меньше, пока не превращается в едва заметную точку. А потом и точка эта исчезает, и уже не остаётся ничего. Лишь какая-то полузнакомая женщина улыбается ей со страниц фотоальбома.

Но вот папа… он пока еще для неё реальный человек. Она всё ещё явственно слышит его голос, чувствует приятное тепло рук, помня, как он её обнимал, ощущает слабый запах смазочных масел, которыми он весь пропитался на работе. «Моя красавица! — восклицал он, крепко прижимая Уну к своей груди. — Моя самая лучшая девочка на свете!»

Всё — правда! За исключением одного. Она совсем не девочка Финна. Папа удочерил её, когда женился на маме. Да, папа любил её и обращался с нею как со своей родной дочерью, но вот только дочерью она ему не была. Хотя сама Уна тоже относилась к Финну как к своему родному отцу. Когда она была поменьше, то вообще молилась каждый день да ночь за Финна. Помнится, зажмурит крепко глаза и начинает просить неизвестно кого, кто, быть может, и не слушает, и не слышит её, чтобы тот, он или оно, сделали так, чтобы Финн стал её настоящим отцом. Глупо, конечно! И так по-детски… Как будто можно повернуть время вспять и всё переделать. Ещё никому не удавалось изменить собственное прошлое.

Уна склоняется над могилой и бережно кладёт жёлтые розы к подножию памятника. Молча стоит на холоде, засунув руки глубоко в карманы, и мысленно разговаривает с отцом.

Она рассказывает ему всё, без утайки.

Уже половина одиннадцатого — позже, чем она планировала управиться. Уна сворачивает к неширокой аллее, которая выводит её к задам целой вереницы стандартных домиков, примостившихся на насыпи (из неё когда-то сделали улицу). Она дует на озябшие руки, пытаясь согреть их. А ведь Мо работает в двух шагах отсюда. Её «Лавка радости» совсем рядом. Знала бы она, что Уна сейчас здесь, неподалёку.

А вот и синяя машина Кевина. Припаркована возле деревянной калитки. Капот уже украшен белыми лентами. Уна торопливо сворачивает к калитке. Её появление встречает восторженный собачий лай, несущийся из маленького дворика. Девочка осторожно отодвигает засов на калитке и заходит во двор. Приветственный лай достигает своего апогея.

— Привет! — слегка приседает она перед собакой, и та немедленно закидывает свои передние лапы ей на бёдра. Потом тычется мордой прямо ей в подбородок и начинает радостно облизывать лицо. — Ты моя хорошая! Ну всё! Хватит! Хватит!

Происхождение у Долли неопределённое. Так что о породе говорить не приходится. Висячие шелковистые уши, как у спаниеля, длинный нос, как у колли, бочкообразное туловище и кривоватые тоненькие ножки — это у неё от терьера, а вот бестолковость и добрая душа — от лабрадора. В свое время Уна была неприятно удивлена, когда узнала, что точно таким же радостным лаем Долли приветствует не только её, а всех, кто заходит во двор. Даже совершенно незнакомых людей. Так что сторож из Долли никудышный, если не сказать хуже.

Открывается дверь с чёрного хода. Уна поднимает голову, чтобы посмотреть, кто там.

— Я так и подумала, что это ты! — говорит ей Джуди.

На ней голубой пеньюар, в волосах торчат разноцветные бигуди. Макияж сделал её лицо непривычно чужим: подведены глаза, тени на веках, губная помада, крем-пудра. Уна впервые видит Джуди накрашенной.

— Иди ко мне! — обращается женщина к Уне и широко раскрывает руки навстречу ей. Уна пересекает крохотный дворик, рядом неотступно семенит преданная Долли.

Джуди обнимает её, и Уна с наслаждением втягивает в себя знакомый запах. В любое время дня и ночи Джуди всегда пахнет едой.

— Рада тебя видеть! — шепчет она куда-то поверх её головы. — Хорошо, что смогла вырваться.

Джуди разжимает объятия и слегка хмурится.

— Ой! Что это с твоим подбородком?

— Да так, ерунда! Ударилась… Ничего страшного! Я видела самолёт, — переключается Уна на другое, — с поздравительным баннером.

— Правда? Это всё босс Брайана придумал! У него есть приятель, который занимается такими штуковинами. Мило с его стороны, правда? Шарлотта и не подозревала о готовящемся сюрпризе до сего дня. Брайан крепко держал язык за зубами. Пошли же в дом скорее! Иначе мы тут рискуем простудиться до смерти. Нет! — внезапно её голос делается резким. — Тебе, моя радость, вход запрещён на сегодня!

Хвост Долли моментально прекращает своё вращение, и собака плюхается на землю, явно обиженная таким негостеприимным отказом.

— А почему ей нельзя? — Уна испытывает естественную жалость к животному. Ведь на улице так холодно.

— Сегодня ей нельзя заходить в дом, и точка! Еще чего доброго вздумает вспрыгнуть на подвенечное платье Шарлотты. За неё не беспокойся! Всё с этой красавицей будет в полном порядке.

На кухне тепло, уютно и соблазнительно пахнет жареными колбасками. Шарлотта сидит за столом в пушистой розовой пижамке и с аппетитом уплетает колбаски.

— Привет! — восклицает она Уне с набитым ртом. И Уна не может сдержать улыбки. С Шарлоттой они едва знакомы. Той почти никогда не бывает дома, когда сюда приходит Уна.

Кевин стоит чуть поодаль, примостившись у кухонного шкафчика, и яростно орудует щёткой, наводя блеск на свои парадные чёрные туфли. На руках у него жёлтые резиновые перчатки. Он в нательной фуфайке с длинными рукавами. Можно предположить, что когда-то, давным-давно (очень давно!), она даже была белой. На поясе, поверх тёмно-серых брюк, у него болтается один из многочисленных фартуков Джуди — зелёный в красную полоску с красной оборкой по низу. Волосы короче, чем обычно. «Постригся с тех пор, как я видела его в последний раз», — догадывается Уна.

— А вот и мы! — приветствует он девушку. — Что это у тебя с подбородком?

— Ударилась случайно… Всё в порядке!

— Не беда! — успокаивает её Джуди. — Флорин тебе замажет потом компактной пудрой.

Никто из них не подозревает, каких трудов и мук стоил ей побег с уроков. Они уверены, что Дафния в курсе того, что у Шарлотты сегодня свадьба и что Уна тоже приглашена на свадьбу. А она ведь солгала им!

— Ела утром? — спрашивает у неё Джуди.

Уна вспоминает, что с трудом впихнула в себя пару кусочков тоста за завтраком и нерешительно мнётся с ответом.

— Садись! — приглашает её к столу Джуди, не дожидаясь ответа. — Сейчас я положу тебе пару колбасок. Я их решила все пережарить. Шарлотта, подвинься! Освободи место для Уны. Может, тебе ещё и яйцо поджарить, детка?

Ну что за люди! Чудо что за люди. Сами почти ничего не имеют, но готовы поделиться последним.

— Нет, спасибо! — отказывается вслух Уна. Колбасок ей более чем достаточно. Какое счастье, что они не знают о том, что сегодня у неё день рождения. Иначе наверняка устроили бы тут шумиху по такому поводу.

— Присаживайся! — Кевин щёткой указывает ей на свободный стул напротив Шарлотты. Уна вытаскивает стул из-за стола и садится. А Джуди в это время носится как угорелая по кухне, мечется между плитой и утюгом.

— Всё в порядке? — шепчет он ей одними губами поверх головы Шарлотты — так, чтобы это увидела одна Уна. Она молча кивает в ответ и больно закусывает нижнюю губу, чтобы не расплакаться. А Кевин снова склоняется над своим башмаком, энергично орудуя щёткой. Уна опускает глаза в стол и сидит так до тех пор, пока не отступают слёзы.

— А я видела самолёт! — обращается она к Шарлотте.

Шарлотта улыбается во весь рот и тянется рукой за маслом.

— Здорово, да! А ведь ни слова не сказал мне!

— Он летел так низко! Я испугался, что он сейчас заденет крылом окно, — вступает в разговор Кевин. — Устроили бы тут 11 сентября, действие второе.

— Ах, помолчи, папа! — обрывает его Шарлотта. — Что за ужасные вещи ты тут говоришь!

Но сама продолжает улыбаться.

— Ну, как настроение? — спрашивает у неё Уна. Для невесты, которая через каких-то пару часов пойдёт под венец, она держится просто превосходно. Само хладнокровие!

— Настроение — супер! Может, чуть позже и начнётся мандраж, но пока всё в порядке! Вот жду своей очереди на макияж. Сейчас Флорин наверху занимается Габби. — Габби — это кузина Шарлотты и единственная официальная подружка невесты на свадьбе. — А как тебе наша мамочка? — Шарлотта тычет вилкой в сторону Джуди. — Её Флорин первой накрасила.

Уна улыбается.

— Отлично получилось!

Хотя, если честно, внешний вид Джуди её сегодня немного пугает. Вроде бы это и она и в то же время совершенно на себя не похожа.

— А мне вот кажется, что вид у меня самый что ни есть дурацкий со всей этой косметикой на лице! — честно признаётся Джуди и ставит перед Уной тарелку с тремя колбасками. — Но они же все настояли, кричали, что макияж нужен обязательно.

— Ты смотришься великолепно, Джуд! — воскликнул её муж. — Просто вылитая Морин О’Хара, только ещё лучше! Много лучше!

Джуди шутливо ударяет Кевина по плечу кухонным полотенцем.

— Кончай трепаться! И когда ты уже наконец разделаешься со своими башмаками?

— Когда увижу своё лицо в их зеркальной поверхности, — парирует Кевин, продолжая наводить блеск на свой башмак. Но вот он отвернулся в сторону и шутливо подмигнул Уне.

Джуди лишь нетерпеливо вздыхает.

— Бери хлеб, детка! — обращается она к Уне. — Я сегодня утром испекла свежий хлеб из пресного теста. Шарлотта, налей Уне чаю! Кевин! Достань из шкафчика банку с черносмородинным джемом. Ты, моя девочка, поедешь в церковь вместе со мной и Тео. Нас повезёт на своей машине Дони.

Уна и понятия не имеет, кто такой этот Дони, но она согласно кивает головой. Колбаски просто восхитительные! И так вкусно пахнут. Она и не подозревала, что настолько сильно проголодалась. Уна берёт толстый ломоть ещё тёплого хлеба, намазывает его маслом, сверху кладёт несколько ложек домашнего варенья Джуди из черной смородины.

— А где же Тео? — спрашивает она, откусывая кусок.

— Наверху! Прихорашивается в своей комнате, — отвечает ей Кевин. — Видно, сильно хочет произвести кое на кого впечатление сегодня.

— Не болтай лишнего! — осекает мужа Джуди, но Уна чувствует, как краска бросается ей в лицо. Впрочем, беззлобные шуточки Кевина её ничуть не обижают. Все ведь знают, что они с Тео просто друзья. А уж если говорить о любви, то она скорее влюбилась во всю его семью и в первую очередь, конечно, в его родителей. Да, именно так! Она влюбилась в эту семью, которая лично ей кажется самой лучшей и самой счастливой семьёй на свете. Невероятно, если помнить, как всё это начиналось…

— Это сделал отец Тео Квирка, — не преминула поставить её в известность Карен О’Доберри, когда, спустя неделю с небольшим после похорон, Уна снова появилась в школе. — Думаю, тебе стоит об этом знать.

Уна бросила на одноклассницу недоуменный взгляд. Они с Карен никогда не водились, да и общались крайне редко, несмотря на то что по многим предметам ходили в одну и ту же группу. И тем не менее никакого внутреннего притяжения между ними не возникло. Безразличны друг другу во всём!

— О чём ты? — вполне искренне удивилась Уна, хотя ей было совершенно всё равно, кто и что сделал. Сейчас, когда папы больше нет в живых, всё остальное сразу и бесповоротно потеряло смысл. Папы больше нет! Вот то единственное, о чем она могла тогда думать.

— Я же тебе говорю! Это отец Тео Квирка управлял тем мусоровозом! — повторила Карен, пристально всматриваясь в лицо Уны. И Уне пришлось напрячь все свои силы, чтобы ничем не выдать охватившего её волнения.

— Знаю! — бодро солгала она, хотя слова застревали у неё в горле. Она достала из своего шкафчика учебники и громко хлопнула дверцей, снова закрывая его на замок. После чего с гордым видом удалилась прочь. Хотя на самом деле слова Карен почти убили её. Но она не покажет ей, да и другим тоже (ни за что на свете!), как потрясла её эта информация. Всего лишь одна фраза, но зато какая!

Тео Квирк! Зрительно он был ей знаком. На два года старше. Ученик выпускного класса. Насколько помнится, она даже ни разу не заговорила с этим Тео. Откуда ей вообще известно его имя?

Целый день она пыталась вспомнить, как и при каких обстоятельствах имя Тео засело ей в голову. Да и вообще… Слова Карен не отпускали от себя. Получается, что отец Тео Квирка убил её отца. Едва ли Карен сказала ей неправду. К тому же Карен встречается с каким-то парнем из выпускного класса. Наверняка тот и рассказал ей, как всё было.

Всю ночь она промучилась без сна, переваривая страшную новость. Отец Тео Квирка убил её отца! И хотя она знала, что папа в какой-то степени был сам виноват в собственной гибели (полиция уже установила вину велосипедиста), но ведь трагедии можно было бы избежать, не окажись в этот момент на улице мусоровоз. То есть так или иначе, но отец Тео причастен к случившемуся. И ничего хорошего она этому человеку пожелать не могла. Пусть бы отправлялся ко всем чертям вместе со всей своей семейкой! Оставалось лишь надеяться, что она ни разу не столкнётся с Тео лицом к лицу до конца учебного года. А в июне у них выпускные, и больше они уже точно не увидятся.

Но жизнь распорядилась иначе. Буквально спустя два дня после разговора с Карен она, торопясь в научную лабораторию, едва не сбила с ног этого самого Тео, вынырнувшего откуда-то из-за угла коридора. Он был не один, в компании ещё двух приятелей. Но, как только он увидел её, Уна сразу же, по выражению его лица, догадалась, что Тео всё знает. «Ну, конечно же, он знает! А как же иначе?»

«Привет!» — промямлил он не очень уверенным тоном, но она проскочила мимо, сделав вид, что не услышала. С какой стати она станет с ним здороваться? О чём им говорить друг с другом? Что такого он может сообщить ей? Такого, что она хотела бы услышать… Да ничего!

Но, возвращаясь после школы домой, она обнаружила, что Тео в одиночестве маячит возле школьных ворот. Её, что ли, поджидает? Или кого другого?

«Уна!» — окликнул он, как только она подошла ближе. Она снова прошла мимо, не удостоив его даже взглядом. И лишь ускорила шаг, направляясь прямо домой. Сейчас она всегда после уроков шла домой, и только домой.

Мальчишка поплёлся за ней. «Пожалуйста, выслушай меня!» — взмолился он наконец. Но она никак не отреагировала на его просьбу и лишь сменила шаг на бег. Она бежала до тех пор, пока не стала задыхаться от нехватки воздуха. Казалось, ещё немного, и сердце выскочит из груди. Она перебегала улицы, не обращая внимания на движущийся транспорт, почти расталкивала прохожих на тротуарах. Каким-то чудом в самую последнюю минуту избежала столкновения с прогулочной детской коляской, едва не зацепив и не перевернув её. И всё ради того, чтобы удрать от Тео, оторваться от его преследований. Безрезультатно! Она устала, выбилась из сил! У неё не было сил даже сказать ему, чтобы он убирался прочь со своими приставаниями.

— Послушай! — выдохнул он, догнав её и тоже тяжело дыша. — Я знаю, что ты не хочешь разговаривать со мной! И понимаю, что…

Уна тут же поворачивается к нему спиной, чтобы не видеть его лица, чтобы вообще не видеть его, потом с трудом отрывается от стены, прислонившись к которой она пыталась восстановить дыхание, и заставляет себя снова двинуться в путь.

— Это был несчастный случай! Понимаешь? — кричит он ей вслед. — Мой отец до сих пор не может прийти в себя! Мы все…

Уна зажмуривает глаза, крепко-крепко, чтобы удержать слёзы, но поздно! Одна слезинка уже скатывается по щеке и тяжело падает ей на губу.

— Честно! Если бы ты только знала, как он переживает из-за всего этого и как…

Внезапно она останавливается и круто разворачивается лицом к Тео. Какое-то время она молча сверлит его ненавидящим взглядом, чувствуя, как сердце в груди возобновляет свой бешеный ритм.

— Твой отец жив! — выдыхает она наконец с дикой яростью в голосе. — А моего отца больше нет! Это ты понимаешь? Да мне плевать на все его переживания. Плевать сто тысяч раз! Лучше бы он погиб, а не мой папа! Провалитесь вы все пропадом! Вся ваша семейка!

Тео растерянно молчит, переминаясь с ноги на ногу. Люди невольно прислушиваются к её крикам. Многие поворачивают головы в их сторону. Ну и пусть! Плевать ей на чужое любопытство! Уна снова разворачивается и шагает прочь, пытаясь проглотить ком, застрявший в её горле. «Наверняка после таких жёстких слов он больше не потащится за мной», — решает она про себя.

Уна не стала рассказывать никому о том, какая у неё произошла стычка с Тео. Даже с Кьярой не поделилась. Но несколько недель после того разговора она во время переменок передвигалась по школе, словно лазутчик, торопливо перебегала из одной аудитории в другую, стараясь нигде не столкнуться с Тео. «Ну, а если встречи всё же не миновать, то сделаю вид, что не вижу его в упор». Но Тео и в самом деле не было видно. Нигде! По всей вероятности, парень тоже решил всячески избегать её.

За это время Уне удалось отыскать ключи от папиного магазина, и она возобновила свои ежедневные походы туда. И очень скоро она стала замечать за собой разные чудачества… Всякий раз, когда корпела над очередным домашним заданием в подсобке, она прислушивалась к звенящей тишине вокруг, и мерещилось, постоянно чудилось, что вот-вот из-за закрытой двери она услышит папин голос. Или даже он сам войдёт в подсобку, положит руку ей на плечо, погладит по голове… А порой она так явственно слышала его смех или шуршание колёс его велосипеда.

Но шло время, неделя сменяла неделю, острота и боль утраты стали притупляться. Зато всё чаще в её памяти всплывали те ужасные слова, которые она в запале бросила в лицо Тео. «Лучше бы он погиб, а не мой папа!» Как она могла сказать такое? Как могла пожелать кому-то смерти? Да, она люто ненавидела того человека, по вине которого, пусть и частичной, погиб её отец. Но не до такой же степени, чтобы желать ему смерти… Папу этим не вернёшь, а вот от собственных проклятий ничего хорошего не будет. Разве можно было швыряться такими обидными словами? В конце концов, она же не ребёнок какой-нибудь взбалмошный! Сейчас ей было стыдно. Очень стыдно! Она повела себя недостойно. Это факт!

Чувство вины не проходило, и тогда Уна решила извиниться и покончить с этим неприятным инцидентом раз и навсегда. Хватит с неё бесплодных угрызений совести. Ей и так сейчас плохо. Хуже некуда!

И вот, когда учебный год уже близился к своему завершению и до последнего звонка оставалось чуть больше недели, Уна сама заняла позицию у школьных ворот, твёрдо вознамерившись выловить Тео и поговорить с ним, то есть повторить всё то, что пытался когда-то сделать он сам. Оставалось лишь молить бога, чтобы никто из одноклассников не вычислил её на этом пятачке, не подошёл, не стал расспрашивать, чего это она тут торчит у всех на виду. Когда наконец Тео показался на школьном крыльце в окружении своих одноклассников, сердце Уны ушло в пятки. Вполне возможно, сейчас он слово в слово повторит ей всё то, что когда-то она наговорила ему. Скажет, чтобы убиралась с его глаз долой. На фиг ему нужны её извинения? А самое страшное — возьмёт и выставит её сейчас на всеобщее посмешище перед своими дружками. Почему бы и нет? Но извиниться она всё равно должна… любой ценой… хотя бы ради собственного душевного равновесия…

— Тео! — негромко окликнула она его, впервые произнеся это имя вслух.

Он остановился и замер как вкопанный, безмолвно уставившись на неё. Потом что-то негромко бросил свои товарищам и направился прямо к ней.

— Нам надо поговорить… хотя бы пару минут… Можно?

Он молча кивнул в знак согласия, и они двинулись по улице, всё больше и больше отдаляясь от его компании и сторонясь других прохожих.

— Я хочу попросить у тебя прощения, — проронила она едва слышно. — Я… тогда я была сильно расстроена… Я вовсе не это имела в виду, когда…

К своему ужасу, Уна почувствовала, что у неё на глаза снова наворачиваются слёзы. После гибели отца она выплакала, кажется, уже целые реки, но стоило заговорить о чём-то, что непосредственно касалось его смерти, и она тут же опять ударялась в слёзы. Вот и сейчас они неудержимом потоком полились по её лицу. Невозможно остановить! Она порылась в кармане куртки в поисках подходящей салфетки или носового платка, но ничего не обнаружила и молча отёрла лицо рукавом.

— Всё нормально! Не переживай так! — пробормотал он смущённым голосом. — Я всё понимаю! И я точно так же бы переживал, если бы потерял своего отца.

— Разве такое можно понять? — проговорила она размягчённым голосом, рукой отирая с лица очередную порцию слёз. — Всё это начинаешь понимать лишь тогда, когда это случается на самом деле.

Уна отвернулась от Тео, застыв в нерешительности. Вроде сказано всё, что ей хотелось. Значит, надо уходить.

— Послушай! — вдруг воскликнул он, словно торопясь успеть сказать самое главное. — Понимаю, что не вправе просить тебя… о таком одолжении, и всё же… Ты бы не могла с ним встретиться?

— С кем встретиться? — замерла она на месте, застигнутая врасплох вопросом Тео.

— С моим отцом… могла бы?

В его голосе послышалась мольба.

В самую первую секунду Уне показалось, что она ослышалась. Она бросила на Тео ошарашенный взгляд. Не может быть, чтобы он предложил ей такое!

— Конечно, ты можешь отказаться! Воля твоя! — затараторил он как ненормальный. — Я всё пойму, если ты скажешь «нет». Но и ты пойми! Мой отец сейчас в страшно подавленном состоянии. Винит во всём случившемся себя и только себя. После трагедии он так и не вышел на работу. Мама вообще боится, что он…

Голос Тео сорвался, и он замолчал. Лицо покрылось краской, и он уставился в землю, боясь взглянуть Уне в глаза.

Уна отказывалась верить своим ушам. Этот парень, наверное, шутит! Неужели он хочет, чтобы она встретилась с человеком, по вине которого погиб её папа? Должно быть, он с луны свалился, не иначе!

— Ты шутишь, да? — спросила она, стараясь говорить ровным голосом. Потом вскинула свой школьный рюкзак на плечо и развернулась, чтобы уйти. Слушать она его больше не желает!

Но Тео и не подумал заткнуться и помолчать!

— Если бы ты согласилась, — продолжал он канючить у неё за спиной, — если бы пришла к нам, то у моего отца появился бы шанс… сказать тебе, как сильно он переживает о случившемся. И тогда, думаю, ему бы тоже… полегчало…

И снова Уна ощутила внутри себя прилив ярости. Она опять повернулась к Тео лицом.

— Говоришь, полегчало бы? То есть ты хочешь, чтобы именно я облегчила его муки и угрызения совести после всего, что он натворил?!

Лицо Тео сморщилось, как от боли.

— Это был несчастный случай! — обронил он едва слышно. — Несчастный случай, и только!

Уна сверкнула на него глазами. На кончике её языка уже вертелась очередная порция обидных слов, но вдруг совершенно неожиданно для себя самой она вспомнила…

Утро. Они сидят с папой за столом и завтракают. Только он и она. Мамы уже больше нет с ними, но и Дафния ещё пока не появилась в их жизни. Отец читает какую-то утреннюю газету, Уна — ей тогда было лет восемь или девять — уплетает за обе щеки свой любимый попкорн.

— Ты только послушай! — вдруг восклицает папа. И зачитывает ей историю о том, как два дальнобойщика из Калифорнии, остановившись на трассе возле пункта взимания платы за проезд по платной дороге, заплатили за проезд дважды: за себя и ещё за одного водителя легковушки, который стоял в очереди за ними.

— Журналист назвал этот жест «спонтанным проявлением доброты», — пояснил ей тогда отец смысл прочитанного. И добавил: — Как же здорово делать людям добро! Особенно незнакомым людям, которых ты совершенно не знаешь…

Уна в тот момент не нашла никаких таких поводов для особых восторгов. «Чем он так восхищается, — подумала она тогда. — Ну что здесь такого особенного? Заплатили себе и заплатили! Хотя и странно немного всё это…»

— Папа, а зачем платить за человека, которого ты совсем не знаешь? — помнится, спросила она у отца. — Ведь такой человек даже не сможет тебе вернуть свой долг потом. Он же не знает, где ты живёшь и как тебя зовут.

Отец усмехнулся:

— Знаешь, такая странная штуковина… Добро, сотворённое тобою, тебя же самого и делает счастливее. Не всё в этой жизни, девочка моя, измеряется деньгами. Как, впрочем, и совсем не обязательно только платить за кого-то. Людям можно помочь и без денег. Скажем, пригласить кого-нибудь под свой зонтик во время дождя… помочь кому-то перейти улицу… или поднести покупки из магазина до дома. Добро, оно многолико, как мне кажется. Но и статья привела просто замечательный пример! А таких примеров в нашей жизни — превеликое множество!

«Ну и что здесь замечательного, — продолжила свои размышления Уна. — Вполне возможно, человек, которому ты предложишь спрятаться под твоим зонтиком, не захочет укрываться от дождя под чужим зонтиком? А если ты вызовешься поднести кому-то его покупки, так этот человек ещё решит, чего доброго, что ты просто хочешь обворовать его». Но отец уже снова погрузился в чтение газеты, а потому Уна решила не приставать к нему с новыми вопросами. Да и время подпирало. Надо было быстрее управляться с собственным завтраком.

Но почему-то именно после этого разговора с отцом она вдруг стала замечать, что папа постоянно совершает то самое, что журналисты обозвали «спонтанным проявлением доброты». То на парковке он передаст кому-то свой стояночный диск, если время стоянки ещё не вышло до конца, то подробно объяснит туристам, бестолково сверяющим свой маршрут по карте города, как им удобнее и проще всего попасть в то или иное место. В супермаркетах, стоя в очереди в кассу, он всегда охотно пропускал вперед себя покупателей, у которых товара было немного. А однажды он нашёл по пути на работу утерянный кем-то проездной билет на автобус… Так он потом мотался на своём велике на другой конец города, чтобы вернуть находку хозяину, — благо адрес человека был указан на билете. А уж помочь кому-то донести до дому покупки… такое он проделывал сотни раз!

Внутренним зрением Уна отмечала все эти мелочи. И они, надо сказать, действовали на неё двояко. С одной стороны, она испытывала некое чувство неловкости. Дескать, вот лезет со своими услугами к незнакомому человеку. А с другой — она гордилась своим отцом всякий раз, когда видела его «спонтанные проявления доброты». Впрочем, сама она не торопилась следовать его примеру, и никаких особо добрых дел на её счету пока не было. Во-первых, она и стеснялась приставать к чужому человеку со своими предложениями о помощи. А во-вторых, что подумает про неё Кьяра? Да и другие подружки тоже… Они же просто засмеют её.

Да, но почему она вдруг вспомнила обо всём этом именно сейчас? Что бы это значило? Неужели папа только что послал ей какой-то особый знак? Наверное, он хотел сказать ей: «Это — твой шанс, девочка моя! Воспользуйся им!»

Но её ситуация совсем иная. Ничего общего с теми добрыми делами, которые когда-то совершал он. Начнём с того, что никакое это не спонтанное проявление доброты. Ведь её же просят об этом. К тому же папины добрые дела — это всё мелочи в сопоставлении с тем, что просят у неё. Это тебе не зонтик кому-то предложить или перевести через дорогу. Нет! Её просят о совершенно гигантском добре, на которое не так-то просто решиться.

И всё же сомнение осталось, и вопрос по-прежнему витал в воздухе. Так отец просит её совершить это невероятно трудное доброе дело? И он уверен в том, что у неё хватит сил и выдержки сойтись лицом к лицу с человеком, который его убил? Пусть и в результате несчастного случая! Какая разница? Ей была страшна даже сама мысль о том, что она может живьём увидеть водителя того злосчастного мусоровоза. Просто всё внутри переворачивалось!

Но одно она знала точно. Окажись на её месте папа, и он поступил бы так, как должно. В этом сомнений у неё не было! Её отец всегда был открыт для помощи другим людям. Наверняка он бы простил и этого человека, помог бы ему стать хоть на йоту счастливее. Да, именно так бы всё и было! И от этой правды нигде не спрячешься.

Так, может быть, собраться с мужеством и сказать Тео «да»? Только вот где ей взять силы для предстоящей встречи?

Уна очнулась от собственных мыслей. Тео по-прежнему стоял рядом и молчал. Она посмотрела ему в глаза. Какое-то время они молчали оба. Ей показалось, что их молчание длится целую вечность. Боковым зрением Уна отметила, что Тео гораздо выше её, что у него сбит галстук набок. «Наверное, со стороны мы похожи на влюблённую парочку, которая всё никак не может распрощаться», — подумала она.

«Хорошо! Я подумаю», — обронила она наконец и зашагала прочь. Пошла последняя неделя учебного года, впереди уже маячили летние каникулы, а Уна ни о чём другом и думать не могла, кроме как об их последнем разговоре с Тео. Сидя в подсобке папиного магазина, она то и дело ловила себя на том, что мысли её витают далеко от домашних заданий, которые она якобы делала. Снова и снова она мысленно прокручивала все возможные варианты дальнейшего развития событий.

Что это за человек, с которым ей предстоит встретиться? Что заставило его стать мусорщиком, работать на мусоровозе? И что это за работа такая? Она и понятия не имела о такой профессии. Родители всех её подружек трудятся в банках, во всяких там офисах или в магазинах. А у многих и вовсе имеется собственный бизнес.

Наверное, внешне вполне приятный мужчина. У Тео с внешностью ведь всё в порядке. А если нет? Если это — неприятный тип? Да ещё в депрессии… «Он в ужасном состоянии», — сказал про него сам Тео. Вдруг возьмёт и напьётся перед встречей с ней… А что, если он вообще не захочет с ней встречаться? Вполне возможно, вся эта затея есть исключительно инициатива самого Тео. И наконец, самое страшное… Отец Тео при встрече набросится на неё с ругательствами и даже с кулаками.

По крайней мере, хотя бы раз в день она говорила себе: «Никаких встреч! Даже не думай об этом!» У неё и сил-то нет для подобных испытаний! Но тут же Уна снова вспоминала папу. И понимала: ей не обрести душевного покоя, пока она не пройдёт через это испытание.

За два дня до окончания учебного года она снова подкараулила Тео возле школьных ворот. На сей раз, заметив её, он прямиком направился к ней.

— Я готова встретиться с ним в парке рядом с автобусной остановкой, — сказала она, хорошо зная, что район сравнительно безлюдный и никто из её одноклассников не живёт поблизости. — Только он и ты! Больше никого! Понятно?

— Спасибо! — поблагодарил её Тео растроганным голосом. — Я ведь понимал, как тебе непросто было…

— Итак, завтра ровно в три часа дня, сразу же за центральными воротами в парк.

— Будем! Обязательно будем тебя ждать.

Возвращаясь домой, Уна, наверное, сто раз пожалела о том, что дала слабину и согласилась на встречу. Всю ночь она не сомкнула глаз, рисуя в своём воображении всевозможные сценарии предстоящего свидания, и ни один из них, по её прикидкам, не сулил ничего хорошего.

— Здорово, что летние каникулы начинаются! — нарочито жизнерадостным тоном сказала ей Дафния за завтраком. Мачеха сейчас в разговоре с ней использовала преимущественно такие вот неестественно весёлые интонации. — Целый день в твоём распоряжении! Красота! Есть какие-нибудь планы?

«Интересно, как бы она отреагировала, если бы я сейчас сообщила ей о том, какие у меня планы на сегодня, конкретно — на вторую половину дня», — саркастически подумала про себя Уна.

— Да нет у меня никаких особых планов! — равнодушно отмахнулась она от вопроса и принялась намазывать тост ореховым маслом. Но есть почему-то расхотелось.

В школе Тео не было видно. После занятий Уна вместе с Кьярой и ещё несколькими подружками отправились обедать в кафе, но из всех заказанных яств она сумела впихнуть в себя лишь несколько ложек салата «Цезарь».

— У тебя всё нормально? — шёпотом поинтересовалась Кьяра, пока они стояли в очереди в кассу, чтобы расплатиться за ленч. — Ты какая-то сегодня очень тихая.

— Всё нормально. Просто не выспалась, вот и разморило немного, — солгала в ответ Уна. Ей не хотелось делиться своим секретом даже с ближайшей подругой. Едва ли Кьяра поймёт все правильно. А скорее всего, начнёт отговаривать от этой безумной затеи. А отговорить её, и Уна сама это прекрасно чувствовала, будет проще простого.

— Хочешь, прогуляемся попозже? Потолкаемся по городу, — предложила ей Кьяра.

— Очень даже может быть, что и захочу! Я тебе потом позвоню, ладно?

После смерти отца Кьяра ни разу не переступила порог её дома. Да и другие девчонки тоже. Всё это произошло как-то само собой. Первые недели после похорон Уне и видеть-то никого не хотелось. Она ходила на занятия, как робот, почти не участвовала ни в каких разговорах и больше всего на свете боялась вызвать к себе жалость.

Сразу же после школы, еще до того как она возобновила свои ежедневные походы в папин магазин, она возвращалась домой и запиралась у себя наверху. С подружками тоже перестала встречаться, прекратились и её постоянные вылазки в город в их компании. Чему, скорее всего, девочки были только рады. Кому приятно созерцать изо дня в день унылую физиономию, даже если это и физиономия твоей лучшей подруги.

Но даже когда первое и самое сильное потрясение, связанное с гибелью отца, прошло и она стала понемногу оттаивать, Уна неожиданно для себя самой поняла, что ей больше не хочется приводить подружек к себе домой. «И вовсе не из-за Дафнии! Нет, Дафния здесь совсем даже ни при чём. Разве Дафния виновата в том, что жизнь свела нас вместе и обрекла на то, чтобы и дальше существовать вдвоём. Так уж случилось… так вышло… и ничего с этим не поделаешь». Вот только напрасно Дафния так старательно притворяется добренькой и делает вид, что Уна что-то значит для неё. Вот она и не хочет, чтобы подружки воочию видели всё это лицемерие, а потом ещё и жалели её.

Время тянулось мучительно медленно. Казалось, три часа дня никогда не наступят. Какое-то время Уна бесцельно шаталась по магазинам, рассеянно перебирала вешалки с нарядами в отделах готового платья, хотя никакие обновки ей и задаром не были нужны, потом безо всякого интереса листала страницы глянцевых журналов у газетных киосков, тоже без всякого намерения купить хотя бы один из них. Без пяти минут три она уже стояла на автобусной остановке, чувствуя неприятную пустоту в желудке и такую же неприятную сухость во рту.

Но уже ничего нельзя отменить. Школа с сегодняшнего дня официально закрыта на каникулы. Остались только выпускные экзамены для старшеклассников. Ну, и где ей теперь искать этого Тео Квирка? Вот сдаст свои экзамены и упорхнёт себе на все четыре стороны. И осенью уже не появится в школе. Вполне возможно, они с ним никогда больше и не увидятся. Если бы у неё был хотя бы его телефон, то можно было бы позвонить, отменить встречу… сказаться больной. Откуда ему знать, больна она или нет на самом деле?

Уна неотрывно следила за минутной стрелкой на большом циферблате часов над киоском, торгующим билетами на проезд. Но вот, стрелка слегка дёрнулась и перевалила за очередную цифру. Без двух минут три. Ещё не поздно повернуть обратно и уйти прочь. Не нужно ей было соглашаться на просьбу Тео.

И тут Уна снова вспомнила отца. Нет! Она должна сделать всё, как положено… так, как поступил бы папа. Она повернулась и пошла прочь от остановки. Всего каких-то двести метров до входа в парк.

Они уже ждали её.

Первое впечатление, и сразу неожиданность. Этот человек — такой маленький! Пожалуй, он даже ниже её ростом… ну или чуть-чуть недотягивает (собственный сын выше его на целую голову!), и такой худой… кожа да кости… а она почему-то представляла его себе этаким здоровеньким толстячком. Маленький человечек крохотного росточка, уже изрядно облысевший, в потёртом чёрном пиджаке и мешковатых синих джинсах с пузырями на коленях. Покрасневшие глаза, под которыми залегли глубокие тени. Небольшой и явно свежий порез на лице возле самого подбородка. Такие неприятности и с папой порой случались, особенно когда он вставлял в станок новое лезвие.

Все трое сконфуженно замерли, молча разглядывая друг друга. «Мой папа Кевин», — наконец промолвил Тео, и мужчина смущенно протянул ей руку. После секундного колебания она взяла протянутую руку и почувствовала неожиданно крепкое пожатие. «А это — Уна!» — продолжил Тео церемонию знакомства. Как будто могли возникнуть какие-то сомнения по поводу того, кто эта девочка и что она тут делает.

— Может, по чашечке чая? — предложил Кевин, и Уна заметила, что голос его слегка дрожит. И смотрит он куда-то далеко, поверх её головы. Она быстро отказалась от предложения и снова — уже в который раз! — пожалела о том, что ввязалась во всё это предприятие. Ах, с каким наслаждением она бы очутилась сейчас где угодно, но только не здесь. И не с ними… Повисло короткое неловкое молчание. А потом заговорили оба одновременно — и отец, и сын. Они говорили сбивчиво, перебивая друг друга, и так же внезапно умолкли, сконфуженные донельзя.

Ужасно! Всё ужасно! Никто из них троих и понятия не имеет, с чего начать. О чем говорить… Ну зачем она пришла на эту встречу? Вот дура так дура!

Но тут отец Тео снова слегка откашлялся и посмотрел ей прямо в глаза. Уна заставила себя не отвести взгляд.

— Хочу поблагодарить… вас… — начал он, запинаясь и ещё не полностью владея собственным голосом. — …За то, что вы дали мне шанс… сказать вам… как… как сильно я переживаю… Всю мою боль невозможно… её невозможно выразить словами. Не проходит дня… ни единого дня… чтобы я не думал… о том, что тогда случилось. Ну, почему я не заболел? Почему пошёл в тот день на работу? Почему меня не поставили на другой маршрут? Почему…

Голос его сорвался, и он замолчал. Лицо стало красным-красным, и Уна испугалась, что вот сейчас он расплачется. Несколько секунд томительного ожидания показались ей бесконечными. Но вот Кевин слегка склонил голову набок и снова откашлялся, потом неловко прошёлся рукой по губам, словно отирая их. Уна стояла как вкопанная и смотрела на него, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Тео тоже превратился в подобие застывшего монумента. Он отвёл глаза в сторону, стараясь не смотреть на происходящее. Да и трудно в сложившихся обстоятельствах было ждать от него какой-то помощи. С равным успехом он мог и вовсе исчезнуть отсюда.

Кевин снова повернулся лицом к Уне, всё ещё пытаясь совладать с собственными эмоциями. Он сделал глубокий вдох, а потом с шумом вытолкнул воздух из лёгких.

— Я не знал вашего отца, — начал он тихо, но более спокойным голосом, который уже почти подчинялся ему. — Но я не сомневаюсь, он был прекрасным человеком. Уже хотя бы потому, что воспитал дочь, способную на такой поступок, — он замолчал на какое-то время. — Я совсем не удивлюсь, если вы меня ненавидите. Хотя, уверен, меньше всего на свете вам хотелось бы кого-то ненавидеть. — Кевин снова умолк и откашлялся. — Вас воспитали правильно. Как надо! И конечно, в этом в первую очередь заслуга вашего отца. Я горько, очень горько сожалею о том, что забрал его у вас… И большое вам спасибо, от всего сердца, за то, что вы дали мне возможность высказаться, сказать вам, что я думаю.

Кевин говорил совершенно искренне. Это было видно по его лицу, слышно по его голосу. Произошедший несчастный случай стал и для него самого огромным потрясением. Ведь, вольно или невольно, он явился виновником гибели другого человека, пусть и непреднамеренно, сам того не желая. Такое бесследно не проходит! Впервые Уна почувствовала нечто, отдалённо похожее на волну сочувствия к этому человеку. Произошла страшная трагедия, погиб человек, и Кевин, судя по всему, в полной мере осознавал всю степень своей ответственности за случившееся.

И она вдруг выпалила, даже не задумываясь над собственными словами:

— Это моя вина! — и те двое уставились на неё в немом изумлении.

А потом слова полились из неё нескончаемым потоком, словно они копились и копились в ней, терпеливо поджидая того момента, когда их произнесут вслух:

— Папу сбила машина в том числе и по моей вине. Ведь он ехал на велосипеде, который был куплен для меня. Он возвращался с работы домой, торопясь поскорее вручить мне подарок, новый велосипед. А ему он был явно мал. Вот он, наверное, и поскользнулся или ещё что-нибудь… не справился с управлением и выскочил прямо вам под колеса. Велосипед-то был новенький, еще не объезженный никем. Если бы папа возвращался домой, как обычно, на своём старом велосипеде, такого бы никогда не случилось. Он ведь был превосходным велосипедистом. Так что всё моя вина…

Уна умолкла, потрясённая тем, что только что сказала вслух. Но эти слова жгли её изнутри все те долгие дни и недели, что прошли после гибели Финна. Слёзы полились по её лицу. Она сунула руку в карман куртки и стала лихорадочно искать там носовой платок. Но отец Тео опередил её, протянув свой, поистине необъятных размеров.

Уна прижала платок лицу, даже не взглянув, насколько он чист. И так стояла перед ними какое-то время, заливаясь слезами и закрыв лицо чужим носовым платком. Уна ненавидела себя в этот момент за то, что отец и сын стали свидетелями её невольных слёз, можно сказать, её непреднамеренного унижения. Но с собой она ничего не могла поделать. Сколько продолжалось всё это? Трудно сказать.

Самой Уне показалось, что прошла целая вечность, пока она наконец протянула платок Кевину, стараясь не смотреть ни на кого из них. Кевин молча взял свой платок.

— Как бы то ни было, — проговорила она упавшим голосом и сконфуженно умолкла. Она смотрела в землю, и тут взгляд её вдруг выхватил носки начищенных до блеска коричневых туфель Кевина. Лицо щипало от солёных слёз, в горле першило. Влажные ресницы задевали щёки всякий раз, когда она жмурилась, стараясь стряхнуть с век очередную набежавшую слезу. «Кажется, после такой душещипательной сцены ему точно должно полегчать», — подумала она про себя.

— Гоните прочь эти дурные мысли! — прежним тихим голосом обронил Кевин. — Как вы только могли додуматься до такого! Там же кошка вдруг неожиданно выскочила прямо ему под колесо… Вы же знаете… Так при чем здесь вы или ваш велосипед? Нет и ещё раз нет! Вашей вины в том, что произошло, нет никакой!

Уна молча кивнула, всё еще не решаясь посмотреть в лицо Кевину. Кошка… да! Хотя, наверное, папа бы совладал с ситуацией… сманеврировал так, как надо, если бы был за рулём собственного велосипеда.

— Послушайте! — вдруг воскликнул Кевин хриплым от напряжения голосом. — Мы тут живём совсем рядом. Что если нам сейчас всем вместе отправиться домой и попить чайку, а? Как смотрите? Моя жена будет страшно рада познакомиться с вами.

Его кто? Жена?! Уна подняла голову и прищурилась, взглянув на Кевина. Потом перевела взгляд на Тео. Тот стоял с опущенными вниз плечами, глубоко засунув обе руки в карманы. Вот уже второй раз, мелькнуло у неё, он становится свидетелем её слёз. А она, в свою очередь, рыдает перед ним, словно полоумная! Рёва-корова! Наверняка сейчас радуется про себя, что так удачно свёл её со своим отцом. Хотя, наверное, дождаться не может, когда они все трое разойдутся в разные стороны.

— Спасибо, но… — начала она нерешительным тоном. — Но мне надо…

— Мы живём всего лишь в пяти минутах ходьбы отсюда! — горячо воскликнул Кевин. — Пожалуйста! Прошу вас! Всего лишь чашечка чая… Вам сразу же полегчает… А мы будем счастливы хоть чем-то помочь вам.

Она молча кивнула головой в знак согласия, боясь снова расплакаться. Кевин так же молча подхватил её рюкзачок, и все трое направились к выходу из парка. Уна семенила вслед за Тео, никак не попадая с ним в ногу. Все трое молчали. Уна была благодарна и отцу, и сыну — за то, что они не лезли к ней в душу со своими разговорами.

И всё же сам по себе этот короткий по времени поход был в высшей степени неправдоподобным. Вот они идут, и куда? Невероятно! Что она такое делает? Что творит? Можно только представить себе лица Дафнии и Мо, если бы те узнали о её новых контактах. Наверняка обе пришли бы в ужас… или решили, что она спятила… Помешалась, так сказать, от горя…

Но вот папа… папа всё понял бы правильно и одобрил бы её поступок. Почему-то Уна ни секунды в этом не сомневалась, и от одной только мысли о том, что папа как бы на её стороне, немного полегчало. Они миновали вереницу одинаковых домиков, выходящих фасадами на небольшой пустырь, поросший кустарниками и мелкими деревьями. На импровизированной площадке посреди пустыря несколько сопливых мальчишек гоняли в футбол. Рядом в траве паслась на привязи одинокая лошадка, не обращающая никакого внимания на доморощенных футболистов.

На улочке, куда они свернули через минуту, целая россыпь небольших магазинчиков и лавок, и среди них — та самая «Лавка радости», куда на добровольных началах пошла трудиться Мо несколькими месяцами позже. Но вот они миновали и пустырь, и тихую улочку и повернули куда-то в сторону. «Куда они меня тащат?» — впервые за всё время испугалась Уна и невольно замедлила шаг.

— Здесь недалеко, за углом! — словно прочитал её мысли Тео. — Мы всегда ходим через задний двор, — пояснил он, и она послушно последовала за ним. Раз уж рискнула, то надо идти до конца. Впрочем, других вариантов у неё просто нет. Их двое, да и Кевин забрал у неё рюкзак и тащит его сам. Можно, конечно, дать дёру и без школьного ранца. Но тогда как она объяснит Дафнии сам факт его исчезновения?

Свернув за угол, они вышли к задним дворам соседней улочки, застроенной такими же одинаковыми небольшими домиками из красного кирпича. Кевин широко распахнул калитку, ведущую в небольшой дворик с цветником и садом, и немедленно послышался громкий заливистый собачий лай.

Уна замерла на месте. А вдруг этот злобный пёс сейчас накинется на неё и покусает? Но Тео поспешил успокоить.

— Не бойся! Это наша Долли. Она у нас не кусачая. Совершенно безвредное создание…

Кевин между тем уже крепко держал Долли за ошейник и знаком показал Уне смело идти вперёд.

— Я держу её крепко! — предупредил он Уну. — У меня она не вырвется! Тише, Долли! Уймись! — Уна торопливо прошмыгнула мимо собаки, всё норовившей вырваться из крепких рук и броситься к ней, чтобы познакомиться поближе. — Кому сказано? Успокойся! — прикрикнул более строгим тоном Кевин и скомандовал, обращаясь уже к сыну: — Тео! Открой дверь!

Но не успел Тео подскочить к чёрному ходу, как дверь распахнулась сама, и на крыльце показалась невысокая женщина, круглая, как шар. Полная противоположность мужу! Всё, чего не хватало Кевину, равномерно распределилось по телу его жены. Она торопливо вытерла руки о синий кухонный фартук и широко улыбнулась, приветствуя Уну. Такое впечатление, что её здесь уже ждали.

Их познакомили. Женщина представилась как Джуди. Уна протянула руку для приветствия, но уже в следующий момент оказалась в объятиях Джуди. Женщина крепко прижала её к своей могучей груди и замерла на какое-то время в таком положении. Еще никто, ни один человек на свете, не приласкал её с такой силой и нежностью после похорон отца. Ну да! Многие подходили к ней со своими объятиями, обнимали её и всё такое. Но было во всём этом что-то показное, а потому бессмысленное, начисто лишённое обыкновенных человеческих чувств. Просто так надо! Так положено выражать свое сочувствие. А потому обнимались и тут же норовили поскорее ускользнуть прочь.

Джуди обняла Уну совсем по-другому. Было что-то убаюкивающее, необыкновенно ласковое и одновременно успокаивающее в том, как сомкнулось кольцо её рук. Она слегка покачивала девочку, а потом стала гладить одной рукой по голове. «Спасибо тебе, моя хорошая! — прошептала Джуди ей на ухо растроганным голосом. — Большое тебе спасибо!»

Удивительнее всего — то, что с самого первого момента, как Уна увидела Джуди, она не почувствовала ни капли неловкости или смущения. И объятия незнакомой, в сущности, женщины совсем не напугали её. В них не было ничего искусственного, ни капли притворства или желания расположить к себе. Сразу видно, что Джуди привыкла ласкать и баюкать своих домашних. А потому так естественен был её порыв обнять и совершенно незнакомого человека, которого она видела впервые.

— А сейчас… — проговорила Джуди, слегка ослабив свою хватку, но по-прежнему придерживая одной рукой девочку за талию, и повела её в крохотную кухоньку, в которой невероятно вкусно пахло свежей выпечкой. — А сейчас я угощу тебя чаем со свежими булочками! Только что из духовки… — и никаких вопросительных интонаций. Само собой разумеется, что сейчас все они будут пить чай. — Кевин! Подвинь-ка Уне вон тот стул! Тео! Достань из холодильника молоко! Не хочешь помыть руки, детка, прежде чем сесть за стол?

Ванная комната примостилась прямо на лестничной клетке второго этажа. Такая же крохотная, как, судя по всему, и всё остальное в этом доме. И очень скромная. Только душ за цветастой пластиковой занавеской, и никаких ванн. На подоконнике чашка с отбитой ручкой, а в ней несколько разноцветных зубных щёток, похожих издали на букет цветов. Рядом — помятый тюбик без колпачка с выдавленной наполовину зубной пастой. Чуть подальше — пенка для бритья и бритва. Небольшая белоснежная раковина, тут же мыльница с овальным кусочком розового мыла.

Уна глянула на себя в небольшое забрызганное водою зеркало, висевшее над раковиной. Да уж! Видок ещё тот! Распухшие глаза, лицо всё в красных пятнах… Она несколько раз ополоснула лицо холодной водой, потом рукой пригладила растрепавшиеся волосы и снова внимательно оглядела себя. Улучшения минимальные, если вообще они произошли. Но сойдёт и так!

Она поплелась вниз по узенькой лестнице и всю дорогу до кухни задавалась одним и тем же сакраментальным вопросом: «Что я здесь делаю?» Тео и Кевин уже сидели за столом, терпеливо поджидая её.

— Садись, моя хорошая! — пригласила её Джуди и налила полную чашку чая. Уна села рядом с Тео, и тот немедленно положил ей на тарелку вкусно пахнущую сдобную булочку.

— А это — варенье из чёрной смородины, — он ткнул пальцем в небольшую плошку, стоявшую на столе, и тут же зачерпнул несколько ложек варенья себе на булочку. Кевин сидел напротив, сжимая обеими руками большую кружку с чаем. Он бросил на неё ободряющий взгляд.

— Угощайтесь!

Несмотря на всю ирреальность происходящего, Уна вдруг почувствовала, что страшно проголодалась. Она разломила булочку напополам и вдохнула в себя сдобное тепло, которое всё еще продолжала источать выпечка. Потом щедро намазала обе половинки маслом, которое немедленно растаяло и тут же без остатка растворилось в мякише, сверху положила варенье и откусила от одной половинки. И в тот же миг поняла, что ничего более вкусного она ещё в своей жизни не пробовала.

Тёплое сладкое воздушное тесто, насквозь пропитанное сливочным маслом, щедро сдобренное черносмородиновым вареньем. Казалось бы, плохо сочетаемые ингредиенты, а вкуснотища получилась необыкновенная!

— М-м-м! — пропела она негромко, зажмурившись от удовольствия, и даже слегка покраснела от того, что не сумела скрыть своих восторгов. Но все сделали вид, что не заметили.

— Хорошие булочки, правда? — сказала Джуди, усаживаясь рядом с мужем и беря в руки молочник. — Ещё никто не смог устоять перед моими булочками! А весь секрет в тесте! Я добавляю в тесто немного сливок.

Уна заметила, что Кевин не очень-то налегает на выпечку своей жены. Он тоже взял одну булочку, порезал её на мелкие кусочки, но почти все они лежали нетронутыми на тарелке перед ним. Но никто и никак не прокомментировал отсутствие у него аппетита, хотя и жена, и сын явно заметили, что Кевин не торопится есть. «Наверное, он потому так и исхудал за эти два последних месяца, — подумала Уна, — что ничего не ест. Поди, до того несчастного случая поглощал булочки жены дюжинами».

За столом в основном говорила Джуди, обращаясь, главным образом, к своей гостье. К вящему облегчению Уны, её речи не требовали ответной реакции. Вначале она пространно рассказывала Уне о выпускных экзаменах Тео:

— Наш Тео надеется, что наберёт достаточное количество баллов, чтобы пройти в колледж. Он, кстати, очень любит готовить. Правда, сынок? И у него, надо сказать, неплохо получается! Как-нибудь он угостит тебя, моя девочка, своим коронным блюдом — спагетти болоньезе. Макароны по-итальянски.

Потом Джуди поделилась с Уной планами на лето. Рассказала, что у её двоюродной сестры, которая живёт в Вексфорде, есть свой домик на колёсах. И что они намереваются съездить к ней всей семьёй на недельку в августе.

— Они каждый год приглашают нас к себе. Они живут прямо на берегу залива. Но я вот, к несчастью, не могу долго лежать на солнце. Сразу же начинает болеть голова. Не то что Кевин! Тот загорает дочерна! Домой возвращается мулат мулатом. Я уже не раз говорила — наверняка в его жилах есть капля африканской крови.

А ещё Джуди рассказала Уне, что на следующий апрель запланирована свадьба старшей сестры Тео, Шарлотты.

— Они уже с Рождества зарезервировали для себя номер в отеле. Представляешь? Шарлотта и Брайан знают друг друга с детства. Вместе росли. Брайан и живёт от нас в двух шагах. Их дом прямо через дорогу. Сразу же за тем пустырём, которым вы шли. Кстати, я всегда говорила, что эти двое рано или поздно обязательно поженятся. И вот, как видишь, оказалась права. Брайан — очень славный парень, и мы все за них страшно рады.

Джуди не умолкала ни на минуту. Её нескончаемый монолог, половину которого она озвучивала с набитым ртом, был рассчитан, судя по всему, на то, чтобы максимально раскрепостить Уну, чтобы девочка почувствовала себя в их компании легко и непринуждённо. Несколько прямых вопросов, которые хозяйка адресовала своей гостье, не требовали развёрнутых ответов. Достаточно было сказать «да» или «нет». «У тебя волосы так красиво вьются от природы? Ах, девушкой я так мечтала, чтобы и мои волосы вились… А ты бывала когда-нибудь в Гори? Очень милое местечко… Там такое красивое побережье… и столько отличных пляжей… Тебе не кажется, что иные свадебные торжества затягиваются до бесконечности? Порой уже терпения нет ждать, пока они наконец закончатся».

— Бери ещё! — скомандовала она Уне, когда та разделалась с первой булочкой. — Не стесняйся! Они же такие крохотные! — Уна взяла ещё одну булочку. Тео уже доедал третью, а вот его отец, сидевший напротив, всё еще возился с первой. Пару раз он взглянул на неё и приободряюще улыбнулся. Уна даже решила, что этот человек определённо начинает ей нравиться. Ну вы только подумайте! Кто бы мог себе представить нечто подобное?

Однако пора собираться. Уна отодвинула стул и поднялась из-за стола. Джуди тоже моментально подхватилась со своего места.

— Тео! Ты проводишь Уну домой!

— Нет-нет! — поспешила отказаться Уна от подобной любезности. — В этом нет никакой необходимости, уверяю вас! — Ей только таких провожатых не хватало! К счастью, никто не настаивал.

— Тогда я провожу тебя хотя бы до крыльца, — сказала Джуди и открыла дверь, ведущую в холл. — У нас же и парадный выход имеется! Понятия не имею, с чего это Кевин вдруг решил провести тебя в дом с чёрного хода.

— Ну вот! Я же опять кругом виноват! — слабо улыбнулся в ответ Кевин и снова бросил мимолётный взгляд на Уну. И тоже поднялся для того, чтобы обменяться с нею прощальным рукопожатием. — Спасибо, что согласились наведаться к нам. Очень щедрый поступок с вашей стороны… дорогого стоит. Пожалуйста, приходите ещё, если захотите. Будем только рады.

— Спасибо! — поблагодарила за приглашение Уна, хотя она сильно сомневалась в том, что ещё когда-нибудь увидит этих людей. Дело сделано, и она этому только рада. А вот закреплять знакомство с ними она не собирается. Это уже было бы слишком… Девочка повернулась к Тео. — Успехов тебе на экзаменах! — пожелала она, и Тео тоже поблагодарил её. «Вообще-то, он всё это время вёл себя как надо».

Она взяла свой ранец и направилась вслед за матерью Тео к парадным дверям. Парадные двери открывались прямо на улицу, точно так же, как и в доме Мо.

Уже стоя на пороге, Джуди снова обняла её.

— Ты даже и представить себе не можешь, как много ты сегодня для нас сделала, согласившись прийти сюда! — прошептала она растроганно. — Уверена, это очень поможет Кевину… Очень! Твой папа… он точно гордился бы тобой! — впервые за всё время Джуди упомянула об отце Уны, но эти слова прозвучали так сердечно и просто, с такой теплотой и участием, что Уна восприняла их с той же благодарностью, что и эти вторичные объятия.

Но вот они оторвались друг от друга. Встретившись с Джуди взглядом, Уна заметила, что её глаза неестественно блестят. Уж не плачет ли она сама?

— Так ты ещё придёшь к нам, а? Как насчёт следующей недели? Приходи на чашечку чая! Скажем, в среду. Я специально сварганю «Пастуший пирог» к вечеру. Так придёшь?

Уна снова взглянула на её круглое лицо, излучавшее только доброту и ничего более. Она представила себе, как снова будет сидеть за их столом в крохотной кухоньке и уплетать за обе щеки вкуснейший «Пастуший пирог», приготовленный умелыми руками Джуди. В том, что он будет вкусным, сомневаться не приходилось. А какая у неё альтернатива? Скучный ужин в обществе Дафнии, и обе будут изо всех сил притворяться, что всё у них хорошо?

Но если она согласится принять приглашение Джуди, то придётся обманывать Дафнию. Сказать, что она идёт к Кьяре. Впрочем, обмануть Дафнию — это пара пустяков. Она всё равно ведь не станет перепроверять её.

— Хорошо! Приду! — пообещала она, и они тут же условились о времени визита. По пути домой Уна вдруг поймала себя на мысли, что ей очень хочется снова оказаться в гостях у родителей Тео. И более того, что она с нетерпением будет ждать следующую среду.

«Хорошо!» — вяло отреагировала Дафния, когда Уна сообщила ей, что собирается на ужин к Кьяре. «Поди, только рада в глубине души, — подумала Уна, — что хоть на один вечер может избавиться от меня». Наверное, Дафния уверена в том, что её падчерица уже справилась с постигшим их горем и сейчас беззаботно двинулась по жизни дальше. «Знала бы она, как всё обстоит на самом деле!»

А в среду Квирки пригласили её снова, уже на следующую неделю. И пошло-поехало! Раз в неделю она в обязательном порядке навещала их, а иногда и чаще. Обычно они коротали время вчетвером, но иногда и втроём. У Тео не всегда получалось успеть вырваться к ужину из своего кулинарного колледжа. Впрочем, Джуди и Кевин упорно именовали эти вечерние трапезы «чаепитием» и только. Иногда к их компании присоединялась и Шарлотта.

Но чаще они чаёвничали втроем, такая небольшая дружная компания. Никто из них ни словом не обмолвился о том, что свело их вместе. Впрочем, поскольку основным говорящим за столом по-прежнему оставалась Джуди, то она же и ревностно продолжала отслеживать нить разговора, чтобы никто из домашних не сболтнул лишнего. Постепенно Уна вполне освоилась и даже почувствовала себя у Квирков как дома. Более того, она совершенно искренне привязалась к этим людям, и они стали ей просто необходимы.

Некоторые перемены к лучшему наметились и в облике Кевина. У него появился хоть какой-то аппетит, лицо его заметно округлилось и посвежело. Спустя несколько недель после самого первого визита Уны к ним в дом он снова вышел на работу и почти вернулся к прежней — нормальной — жизни. А ещё он такой забавный, этот Кевин! Правда, Уне потребовалось какое-то время, чтобы понять это. Он так умеет рассмешить всех, иногда просто безобидной шуткой в адрес жены. Впрочем, Джуди никогда не обижалась на все подначивания мужа.

Вот так вышло, что все они стали помогать друг другу. Уна и семья, которую по всем прикидкам она должна была бы ненавидеть. Что ж, папа был прав. «Спонтанное проявление доброты», или как там ещё назвать её поступок, дало ей много больше, чем она могла даже вообразить себе. Но об этом никто не знает. Ни один человек на свете! Даже Кьяра…

А потом Мо едва всё не испортила… когда пошла работать в свой благотворительный магазин на соседней улице. Это случилось спустя пару месяцев после того, как Уна стала регулярно бывать в доме Квирков. Но, к счастью, оказалось, что Мо работает только по утрам, в первой половине дня, а потому Уна снова расслабилась. И вот сегодня она впервые пожаловала в этот дом именно днём. Она была уверена, что всё обойдётся. Ведь дом Квирков и магазинчик Мо граничат друг с другом задами своих усадеб. Ну а что толкнёт Мо шататься в рабочее время по заднему дворику?

Итак, её дружба с Квирками оставалась тайною и для Дафнии, и для Мо. Всякий раз, когда Уна отсутствовала дома вечерами, Дафния была уверена, что девочка ужинает у какой-нибудь своей подружки. Что частично было правдой. Ибо Квирки действительно стали для Уны самыми настоящими друзьями. А на каком-то этапе они даже заменили ей семью. Вот и сегодня она собирается на свадьбу Шарлотты как вполне полноправный член семьи.

— В этот день годовщина гибели твоего отца, — обронила в разговоре с нею Джуди пару недель тому назад, когда они остались на кухне вдвоём. Сидели, потягивая из кружек чай и заедая его кексом. — Но ты же знаешь, молодые всё заказывали заранее, ещё до того… Поначалу Шарлотта даже предлагала нам перенести все свадебные торжества на другой день. Но я, поразмыслив, отказалась от её предложения… Сказала «нет». Быть может, сказала я ей, хоть твоя свадьба немного встряхнёт Кевина и снова вернёт его к жизни. А ты хочешь быть в этот день вместе с нами? Мы все были бы просто счастливы! Честное слово!

Да, вот так бывает порой. Свадьба Шарлотты выпала именно на тот день, в который год тому назад случилась эта страшная трагедия. Самый худший день в жизни Уны.

— Само собой, — продолжала размышлять вслух Джуди, — мы не обидимся, если ты ответишь нам отказом. Если сочтёшь этот день не совсем подходящим для праздничных застолий… — Но Уна, взвесив все «за» и «против», приняла приглашение. Ибо резонов в пользу её участия в свадебных торжествах было гораздо больше. Во-первых, она развлечётся, во-вторых, в суматохе свадебных мероприятий постарается забыть, что это за день. Если получится, конечно…

— Да! Я согласна! — ответила она на предложение Джуди. — То есть я хочу сказать, что я рада получить приглашение на свадьбу Шарлотты. Большое спасибо!

Что ж, получается, что ей сделали подарок, и она с благодарностью приняла его и тут же начала строить планы. А почему бы и нет? И вот наконец наступил день свадьбы.

Уна уже разделалась со своими колбасками, а Кевин всё ещё продолжает размахивать щёткой, колдуя над своими башмаками, что уже явно начинает раздражать Джуди. Но вот дверь в кухню отворяется, и туда вплывает дородная особа, которую Уна видит впервые. На незнакомке тесно облегающее фигуру платье с открытым верхом без бретелек тёмно-пурпурного цвета. Цвет такой насыщенный, что в полумраке кухни кажется совсем чёрным.

— Теперь твоя очередь! — командует девушка, обращаясь к невесте. И Шарлотта тут же отодвигает от себя тарелку, хватает свою кружку с чаем и бежит наверх.

— Меня зовут Габби, — представилась незнакомка, протягивая Уне руку. — А ты, должно быть, Уна?

Тёмно-золотые волосы уложены в высокую замысловатую прическу. На веках поблескивают пурпурно-алые тени. Её плоть так и рвётся наружу из платья, являя взору многое из того, что надлежит быть сокрытым от посторонних глаз.

— А ещё колбаски есть, Джуди? Я срочно нуждаюсь в подкормке! У меня вчера был просто сумасшедший день… С утра и до поздней ночи… Даже поесть толком не успела!

— Вот так она всегда! — подаёт голос Кевин. — Объедает нас без зазрения совести!

Но Габби лишь весело смеётся в ответ, хватает кусок хлеба и намазывает его толстым слоем сливочного масла.

— Да! На аппетит мы не жалуемся, это правда! А все потому, что я еще продолжаю расти. Я ведь ещё молодая… Но ты, Кевин, тоже хорошеешь с каждым днём. Честно! Уна! Передай-ка мне, пожалуйста, варенье!

Габби отряхивает крошки с рук, а потом осторожно подтягивает платье вверх, пытаясь хоть как-то прикрыть свою внушительную грудь.

— Беда с этим нарядом! — жалуется она вслух. — И почему они не пришили сюда бретельки? Того и гляди, всё вывалится наружу!

— Вот и я о том же! Яви миру свою красоту, Габби! — подначивает девушку Кевин. Джуди слегка шлёпает мужа по спине и подкладывает новую порцию колбасок прямо на тарелку, с которой ела Шарлотта.

Дверь снова открывается, и на сей раз на пороге появляется Тео. Уна впервые видит Тео в строгом костюме. Смотрится очень импозантно, он выглядит гораздо старше своих лет. Тоже аккуратно подстрижен, как и его отец. Только что намытое розовощёкое лицо блестит, словно надраенная медная пуговица.

— Ах, какой же ты у меня хорошенький, сынок! — невольно умиляется Джуди, распахивая руки для очередного объятия. — Ступай к своей дорогой мамочке, обними меня!

Тео слегка наклоняется и неуклюже обнимает мать.

— Осторожно, мама! — тут же отстраняется он от неё. — Не помни мне костюм!

Потом хватает колбаску прямо руками со сковороды и начинает жадно есть её, прислонившись к подоконнику. Встречается глазами с Уной и выдавливает из себя довольно натянутую улыбку. Она тоже улыбается в ответ и поднимается из-за стола.

— Пойду переодеваться! — сообщает она присутствующим.

— Ступай, ступай, моя девочка! — подбадривает её Джуди. — Все твои вещи в бывшей комнате Шарлотты. Первая слева, сразу же за ванной комнатой.

Свой наряд Уна принесла к Квиркам, когда была здесь в прошлый раз. Платье она купила в одном из благотворительных магазинов, но не в том, где торгует Мо, а в другом, — спустя пару недель после того, как её пригласили на свадьбу Шарлотты. Изумрудно-зелёный цвет, какой бывает у первой весенней травы. Фасон что надо! Юбка — чуть выше колен, с большим запахом по поясу… И к тому же шёлк. Натуральный шёлк! Надо сказать, у Уны не было ещё ни одного шёлкового платья. Ткань так приятно скользит по телу… И стоит вся эта красота всего лишь каких-то восемь евро!

Туфли она тоже купила на распродаже… за двадцать евро. Хотя их исходная цена была целых семьдесят пять. Но уценили из-за какой-то маленькой царапины на одном каблуке. Её и не видно-то совсем. Кожа цвета беж, узкие носки, тонкий ремешок, перехватывающий стопу, и каблуки-шпильки высотой никак не меньше четырёх дюймов. Она ещё ни разу в своей жизни не разгуливала на таких высоченных шпильках. Есть ещё и сомнения по поводу того, хорошо ли будут сочетаться туфельки с её платьем. Но посоветоваться ей было не с кем.

Уна несколько дней тренировалась ходить на каблуках у себя дома, разгуливая вечерами в обновке по собственной комнате. Лично ей туфли представляются верхом элегантности. И ноги её делаются такими красивыми, такими длинными и стройными, когда она надевает эти туфли. Вот только сможет ли она выдержать в них несколько часов кряду?

Из украшений на сегодня она выбрала лишь крохотную пятиконечную звездочку, золотую, и на такой же изящной золотой цепочке. Это — папин подарок на день её рождения. Он подарил кулон, когда Уне исполнилось двенадцать лет. Буквально за пару месяцев до того, как врезался на своём велосипеде в распахнутую дверцу машины Дафнии. Маленькие, почти невидимые глазу бриллиантики украшают все пять концов звезды. Но стоит на них попасть лучу света, и они моментально вспыхивают и начинают играть всеми цветами радуги. Этот папин подарок всегда при ней. Она носит кулон и цепочку каждый день, всю неделю, но просто не афиширует. Когда идёт на занятия, то прячет украшение под школьной формой.

Поднявшись наверх, Уна первым делом заглядывает в ванную комнату и внимательно разглядывает свой подбородок в зеркале. Красное пятнышко размером с ноготь большого пальца — след от удара при падении со стены. На одной ладони слегка содрана кожа, есть царапины. Она, конечно, постаралась скрыть все свои «боевые травмы» от посторонних глаз, однако же… Уна тщательно промывает ссадины на руке водой, а потом насухо вытирает её. Порывшись в небольшом шкафчике, висящем над умывальником, она извлекает оттуда небольшой тюбик с мазью-антисептиком под названием «Судокрем» и втирает немного мази в ладонь.

Потом выходит из ванной комнаты и замирает на какое-то время на лестничной площадке, прислушиваясь к веселым взрывам смеха из комнаты Шарлотты. Уна ещё ни разу не была в её комнате. Она негромко стучится в дверь и заходит.

Комнатка маленькая, совсем крохотная, впрочем, как и все остальные комнаты в этом доме. В воздухе сильно пахнет лаком для волос и другой парфюмерией. Шарлотта сидит за туалетным столиком, а Флорин с кисточкой в руке колдует над её лицом. Флорин — не профессиональный визажист. Она — сестра Брайана, будущего мужа Шарлотты, и вызвалась помочь его невесте и её родным, так сказать, на добровольных началах. Уна уже встречалась с ней однажды.

— Проходи! Не стесняйся! — приглашает её Шарлотта, не отрывая своего взгляда от зеркала, в котором она и заметила появление Уны. — Все твои вещи лежат на кровати. Флорри, плесни ей в бокал немного шампанского. Не бойся! — Последние слова адресованы уже Уне. — Это всего лишь «Просекко». Оно слабенькое игристое. Можно сказать, совсем безалкогольное.

— Спасибо!

Уна делает глоток из бокала. Вино теплое и почему-то с ярко выраженным цветочным запахом. Нет! Определённо, «Вест-Кост-Кулер» намного вкуснее. И пахнет оно фруктами… Пакет с её вещами лежит на узенькой односпальной кровати Шарлотты. Уна ставит фужер с недопитым вином на подоконник, открывает пакет и извлекает оттуда платье.

— Ты только взгляни на неё, Флори! — продолжает щебетать Шарлотта, разглядывая отражение Уны в зеркале. — Вот наградил же господь человека такими шикарными волосами! Да я б за такие кудри душу бы свою отдала!

Флорин, занятая подведением глаз невесты, всецело сосредоточилась на своей работе и роняет в ответ, даже не поднимая головы.

— Да, ты права, божественные кудри! Тяжело с ними управляться?

Уна стягивает с себя свитер, потом снимает топик, подарок Дафнии. Вот только лифчик у неё простоват, это факт. Жаль, что у неё нет ничего более красивого.

— Да нет с ними никаких забот! — отвечает она Флорин. — Расчешу рукой, вот и все дела.

— Дивные волосы!

Короткая пауза. Уна надевает платье и повязывает пояс, чувствуя на себе пристальные взгляды двух других девушек.

— Здорово! Тебе очень идёт! — констатирует Флорин, отрываясь на мгновение от лица невесты и окидывая Уну взглядом. — И цвет шикарный!

— Спасибо!

Уна снимает туфли, стаскивает с себя джинсы, достаёт из пакета новые колготки, шуршит упаковкой и не спеша натягивает их на себя. У изголовья кровати лежит небольшая бежевая сумочка-клатч. Сумочку ей презентовала Шарлотта на сегодняшний день. Уна перекладывает в неё свой кошелёк и блеск для губ.

— Ну вот! То, что надо! — удовлетворённо кивает в зеркало Шарлотта, разглядывая собственное отражение. — А как тебе вчерашние закидоны нашей Урсулы Фоли? — Эта реплика уже обращена к Флорин. — Ты помнишь, что она вчера вечером наговорила Мари? Боже всемилостивый! Я не знала, куда спрятать глаза от стыда!

— Да уж! Корова безмозглая! Правда, бедняжка Мари вчера точно обожралась… Явно не собирается худеть в обозримом будущем! Посмотри вверх. Так… хорошо… Теперь — вниз. Ей бы меньше налегать на пиво… тогда и никакие диеты были бы не нужны.

Уна всаживает ноги в туфельки и делает ещё один глоток из фужера. «А в общем-то, не такое уж оно и плохое, это итальянское шампанское». Она сворачивает одежду, которую только что сняла с себя, и запихивает её в пакет. Потом нерешительно останавливается возле кровати, не зная, что делать. Уйти? Или остаться?

— Вот вы уж сегодня с Тео дадите жару! — восклицает Флорин, бросив ещё один взгляд на Уну. В руке у неё пуховка с пудрой, которой она наносит последние штрихи на лицо невесты.

— При чём здесь Тео? — моментально заливается краской Уна. — Мы с ним всего лишь друзья!

Она делает большой глоток вина. Пузырьки газа ударяют прямо в нос. Она начинает чихать, расплескивая вино из фужера. Попутно, боковым зрением, отмечает, какими многозначительными взглядами в зеркале обмениваются Шарлотта и Флорин.

— Не обращай внимания на её приколы! — миролюбивым тоном советует Шарлотта. — Это у неё такая манера шутить.

— А я и не обращаю! Тем более что это — неправда!

Но Уна точно знает, что девушки придерживаются совсем иного мнения на сей счёт.

Ещё два бокала «Просекко», и в голове Уны творится приятный лёгкий шум. Всё даже слегка плывёт перед глазами. Флорин искусно маскирует синячок на подбородке с помощью крем-пудры. А потом легонько проходится пуховкой по её лицу. «Этого достаточно! У тебя прекрасная кожа, и такая чистая, что не стоит её портить обильным макияжем». Но глаза Флорин ей всё-таки подводит, чуть тени на веки, красит губы… причем выбирает помаду гораздо более тёмного цвета, чем если бы её выбирала сама Уна. Вообще-то, сама она редко красит губы, разве что блеском пользуется, но сама идея прибегнуть к помощи губной помады ей явно нравится.

Джуди видит уже результат всех усилий Флорин и немедленно впадает в полнейший восторг. «Настоящая модель! Вот ты кто у нас!» — восклицает она с энтузиазмом, вызывая весёлый смех у самой Уны. Кевин уже тоже успел облачиться в парадный костюм. При виде девушки он лишь коротко констатирует, что выглядит она просто потрясающе. А вот Тео, занятый прикалыванием бутоньерки к лацкану пиджака, никак не реагирует на её праздничный прикид.

Джуди щеголяет в костюме дымчато-голубого цвета и светло-кремовой шляпке, украшенной перьями, слегка сдвинутой на один бок.

— Костюм купила на осенней распродаже, — не преминула она доложить Уне. — По-моему, только шляпка мне немного великовата. Как думаешь? Я её позаимствовала на время у дочери нашей соседки. Вам не кажется, что вид у меня немного вызывающий, а? Еще, чего доброго, стану всеобщим посмешищем на свадьбе собственной дочери. А я вообще не хочу привлекать к себе излишнего внимания!

— Что значит не хочу? Ты же пока на свадьбу собираешься, а не на бракоразводный процесс, — тут же вставил шпильку Кевин. — Впрочем, второй свадьбы мы точно не потянем!

На что Джуди советует мужу заткнуться и не болтать лишнего. Тем более что почти все расходы по устройству свадьбы взяли на себя Шарлотта и Брайан.

Общими усилиями для Уны, которая не подумала о том, чтобы прихватить с собой какую-нибудь одёжку сверху, отыскали тёплую шаль тёмно-синего цвета.

— Эту дивную шаль мне подарила Шарлотта на минувшее Рождество, — разоткровенничалась Джуди. — По-моему, замечательно сочетается с платьем Уны. Как думаешь, Шарлотта?

В глубине души Уна придерживается несколько иного мнения, но шаль действительно оказалась такой тёплой и уютной, что она благоразумно молчит, не возражая.

И вот суматоха сборов завершена, все при полном параде собрались на кухне. Кевин и Тео — оба в строгих светло-серых костюмах, и у обоих галстуки насыщенного пурпурного цвета, почти в тон платью Габби.

— Какие они у меня оба красавчики! — продолжает восторгаться своими мужчинами Джуди. — Правда, Уна?

Та коротко соглашается с ней. Действительно красавцы! Вот только Тео весь день старательно избегает встречаться с ней взглядом. С чего бы это? Неужели так нервничает? Но, насколько ей известно, никакая особая роль на предстоящих торжествах ему не отведена. Он — не шафер, а значит, и выступать с поздравительным спичем за столом ему не придётся. Может, он обиделся на неё за что-то? Но за что?

На дворе громко бибикает машина.

— Дони приехал! — подхватывается с места Джуди. — Ступайте, вы оба! Так, ты, Кевин, отправишься в церковь ровно без пяти минут двенадцать и ни минутой позже! Ясно? Бедняга Брайан не должен маяться в одиночестве у алтаря более пятнадцати минут. Он и так весь на нервах сегодня. Ты слышишь меня?

— Да, мэм!

— И не забудь! Прежде чем сесть в машину, вы с Шарлоттой немного пройдётесь по улице. Я пообещала соседям. Они будут ждать, чтобы посмотреть на вас.

— Да, мэм!

— И перестань называть меня этим дурацким словом! Галстук поправь. Опять съехал набок. Шарлотта! Не забудь поправить ему галстук прежде, чем он поведёт тебя к алтарю! А салфетки я с собой взяла? Кто забрал пачку бумажных носовых платков, которую я оставила на гладильной доске? Ах да! Совсем забыла! Кевин! Не забудь накормить Долли. Мы ведь бог знает когда вернёмся! А сейчас ступайте, кто-нибудь из вас, и придержите её. Иначе она начнёт прыгать на нас и перемажет все наряды!

— Я придержу! — вызывается Тео, но отец опережает его и крепкой рукой берёт Долли за ошейник, давая возможность всем троим проскользнуть мимо в направлении уже поджидающей их машины.

— Тео, ты садись на переднее сиденье рядом с водителем! — командует Джуди. — Уна! Мы поедем с тобой сзади, как самые настоящие леди. Господи, и зачем я только ела эти колбаски! У меня сейчас в желудке всё кувырком! Честно признаюсь, я очень волнуюсь!

Дони — приятель Брайана. Живёт он где-то на окраине города. По дороге в церковь он бросает несколько заинтригованных взглядов на Уну, внимательно разглядывая её в зеркальце заднего вида. Наверняка ломает себе голову, кто она такая и откуда, догадывается Уна. Ведь Джуди, представляя их друг другу, ограничилась только тем, что сообщила ему, как зовут его юную пассажирку. И больше ничего! Вот он и вычисляет теперь, какой родственницей и кому она приходится в семье невесты. Но, скорее всего, он уже решил, что она — девушка Тео. Все ведь так думают!

Проезжая мимо благотворительного магазина, в котором работает Мо, Уна предусмотрительно отворачивает голову от окна. Так, на всякий случай! Конечно, маловероятно, что Мо узнает её. У неё и со зрением-то не очень… Но мало ли что? Лучше перестраховаться. Она бросает взгляд на часы. Без четверти двенадцать. Уже больше часа с небольшим с тех самых пор, как она переступила порог дома Квирков, а она ни разу не вспомнила о том, что сегодня годовщина гибели отца. Она осторожно нащупывает рукой под шалью звёздочку на шее и гладит её, не забывая при этом улыбаться всем остальным.

Второй раз в жизни Уна присутствует на свадьбе. Первый раз это была свадьба папы и Дафнии. Уне тогда исполнилось тринадцать лет, и она изо всех сил старалась не испортить папе праздник. Делала вид, что счастлива за него и что ни капельки не против того, что сейчас в их доме поселится кто-то третий. Возможно, что Дафния даже встанет между ней и отцом. Всё ведь может быть, вопреки его заверениям. Тем более что фактически Дафния уже встала между ними.

«Ты всегда будешь первой дамой моего сердца», — сказал он, когда сообщил о своей предстоящей помолвке с Дафнией. Но на деле всё оказалось иначе! Да, он, конечно, любил её, он по-прежнему любил её! Но теперь в его жизни появилась Дафния, а Дафнии удалось снова вернуть улыбку на его лицо. Нет! Дафния ей даже понравилась. Безусловно, она очень приятная молодая женщина. Но лучше бы она вышла замуж за кого-нибудь другого, а их с папой оставила в покое.

С другой стороны, что бы стало с ней самой после гибели отца, не будь в их доме Дафнии? Наверное, ей пришлось бы переехать к Мо. Родители мамы вряд ли взяли бы её к себе. В этом она почему-то уверена на все сто. К тому же они живут не здесь, а в Англии. И сами они — англичане. Мама её тоже ведь была англичанкой. А сегодня всё общение с дедушкой и бабушкой по линии мамы у Уны сводится лишь к поздравительным открыткам. Те дважды в год — на Рождество и на её день рождения — присылают поздравительные открытки, не забывая вложить в них банкноту достоинством в десять фунтов. На открытках красуется всегда одна и та же надпись: «С наилучшими пожеланиями!» Наверняка очередная открытка от английских родственников уже поджидает её дома. Банкнота с наилучшими пожеланиями и два имени, написанных неразборчиво одним и тем же почерком в углу открытки. И больше ничего!

Они видели Уну всего лишь раз. Один-единственный раз за всю её жизнь… когда приехали на похороны мамы. И вели они себя отчуждённо, совсем не так, как ведут себя родные дедушки и бабушки. Впрочем, она помнит их очень смутно. Ей ведь было в то время всего лишь шесть лет. Кажется, оплакивали маму, впрочем, как и все остальные. И оба высокого роста. Хотя… когда тебе всего лишь шесть лет, все люди кажутся высокими. И еще запомнилось, что и дед, и бабушка были в почти одинаковых чёрных брючных костюмах. Но вполне возможно, что она и ошибается.

«Уна!» — медленно повторила имя девочки та женщина, которая её родная бабушка, после того как Финн представил их друг другу, словно пробуя имя внучки на вкус. И слегка скривилась, словно имя оказалось горьким. Оба обозрели внучку со строгим выражением на лицах и за весь день ни разу не улыбнулись ей и не попытались заговорить. Впрочем, они ни с кем не разговаривали.

«Интересно, — подумала Уна, — что они сделали со всеми теми моими фотографиями, которые мама регулярно посылала им. Едва ли они хранят их как память. Скорее всего, уже давно выбросили в мусорное ведро. И как можно винить ребёнка за то, в чем он совсем не виноват? Но вот, оказывается, можно».

Нет! Эти люди категорически отказались бы принять её в свою семью после гибели папы.

В церкви прохладно. Уна ещё плотнее закутывается в шаль и начинает исподтишка разглядывать остальных гостей. Их немного, человек пятьдесят, не больше. В основном супружеские пары приблизительно одного возраста с Шарлоттой. Но есть и те, кто постарше. Наверняка родня. Несколько маленьких ребятишек бестолково мечутся в проходе. Девочки в нарядных воздушных платьицах, мальчики — в точных копиях взрослых мужских костюмов. Два мальчика лет десяти-одиннадцати со скучающими минами на лицах чинно сидят вместе со взрослыми.

Мириам, родная сестра Джуди, восседает рядом с Уной в плотно облегающем красном платье, которое переливается блёстками всякий раз, когда она поворачивается в ту или иную сторону. Когда она раскрывает рот, чтобы что-то сказать, то на одном из передних зубов виден след от губной помады. «Ах, так ты — та самая Уна», — сказала она, когда их знакомили, и внимательно оглядела её с головы до пят. Её муж, Робби, в узконосых туфлях, с иссиня-чёрными кудрями на голове, чересчур чёрными, чтобы выглядеть натурально, пожимая ей руку, откровенно пожирал глазами её грудь. Оставалось только облегчённо вздохнуть, когда его усадили по другую сторону от жены.

Но вот наконец Шарлотта и Брайан стоят перед алтарём, и священник (кстати, тоже родственник новобрачных, только вот Уна не запомнила, со стороны жениха или невесты) соединяет пару для дальнейшей совместной жизни «в радости и в горе». Прямо перед Уной сидит Джуди; она громко хлюпает носом от избытка чувств. Уна разглядывает затылок Тео и снова задаётся вопросом, чем таким серьёзным она обидела своего друга.

Вообще-то, они отлично ладят. Много времени проводят вместе, правда, почти никогда наедине. Когда бы Уна ни пришла к ним в дом, Джуди вечно хлопочет на кухне. Да и Кевин постоянно отирается где-то поблизости. Но это отнюдь не мешает им с Тео. У них установились по-настоящему приятельские отношения. Пожалуй, до сего дня у Уны и сомнений не возникало на сей счёт. Она воспринимала Тео почти как своего родного брата. И вдруг это… Смотрит букой, сторонится её. Нет, сегодня Тео мало похож на родного брата.

Порой выпадали такие дни, что Тео возвращался из колледжа с той стряпнёй, которую приготовил на практических занятиях. То принесёт телятину, запечённую вместе с овощами в специальном горшочке, который называется «таджином» (рецепт марокканской кухни), то угостит их кулебякой или пирогом с начинкой из куриного мяса, а на десерт предложит пирог из ревеня или с заварным кремом. Джуди отведает яства и тут же начинает изливать свои неуёмные восторги. «Ох, и повезёт же кому-то обзавестись таким мужем!» — то и дело восклицает она, а бедняге Тео приходится мужественно сносить отцовские шпильки. Ну а если что остаётся после их совместных трапез, то Джуди обязательно заворачивает для Уны гостинец домой. Собственно, с гостинцами проблем никогда не возникает. По возвращении Уна сообщает Дафнии, что очередной вкуснятиной её угостили у подружки, у которой она задержалась на чай. И нельзя сказать, что она лжёт. По крайней мере, половина информации — есть чистая правда.

Дафния уже много раз предлагала ей организовать, так сказать, ответное чаепитие у них дома, пригласить своих подружек к ним, а она приготовит всё, как положено, и накроет им стол. «Должны же мы, в конце концов, отблагодарить всех этих девочек, у которых ты постоянно бываешь дома!» — резонно замечает она. Но Уна лишь отмахивается в ответ. «Потом! Как-нибудь потом!» Она прекрасно знает, что Дафния не будет сильно упорствовать или тем более сама назначать дату для приёма гостей. Её дело предложить, а там уж… Тебе решать, Уна!

Но вот заиграл орган, и публика зашевелилась. Уна встала вместе с остальными гостями, наблюдая за тем, как новобрачные выходят из ризницы и чинно шествуют по проходу по направлению к выходу из церкви. Джуди, заливаясь слезами, бросается к дочери и сжимает её в своих крепких объятиях.

Подвенечный наряд Шарлотты впечатляет. Белоснежное кружевное платье было куплено по Интернету, а потом подружка Габби ещё подгоняла его по фигуре невесты. Строгий фасон, рукав в три четверти, застёжка сзади — бесконечный ряд маленьких перламутровых пуговичек. Фата при движении слегка развевается, образуя позади невесты белоснежную пенящуюся дорожку, наподобие той, какая появляется на водной глади, когда по морю плывёт круизный лайнер. Габби, ступая в паре с шафером, поддерживает край фаты. Проходя мимо Уны, она весело подмигивает ей.

Гости тоже неспешно потянулись на выход. Переговариваются друг с другом, смеются. Толпа моментально разбивается на множество групп и группок. Но вот все подтягиваются к молодым, которые уже замерли на верхней ступеньке крыльца, выстраиваются, снова группируются вокруг молодожёнов, вспышки фотокамер, щёлкают затворы любительских фотоаппаратов, целое облако конфетти падает откуда-то сверху, взрывы смеха. Дамы поправляют свои головные уборы, снова застёгивают ремешки на туфлях. Дети с криками носятся вокруг.

Джуди плавно движется среди гостей, переходя от одной группы к другой. Она уже почти пришла в себя и успокоилась. Да и родня зятя ей знакома как своя собственная. Все они, ну или почти все, живут в одном районе, их дети росли вместе. Словом, все знают всех. «За исключением меня», — думает Уна с некоторой грустью.

Она стоит в полном одиночестве у входа в церковь и старается не трястись от холода. В висках начинает пульсировать слабая головная боль. Наверняка шампанское подействовало. Туфли, как она того и боялась, уже начинают отчаянно жать. Она то и дело чуть сбрасывает с ног то одну туфлю, то другую и легонько машет ногой в воздухе, разминая онемевшие пальцы.

Тео стоит рядом с Брайаном и другими парнями. Наверняка он заметил её, ведь она же стоит у всех на виду, но не сделал ни малейшей попытки подойти к ней и увлечь за собой к остальным гостям. Может, он ревнует её к своим родителям, размышляет Уна. Решил, что она буквально монополизировала и его мать, и его отца. Вполне возможно, он уже даже жалеет о том, что когда-то познакомил их.

Она снова украдкой взглянула на свои часики: половина второго. Итак, обеденный перерыв в школе уже закончен. Обычно во второй половине дня по пятницам у них по расписанию сдвоенный урок истории. Но в преддверии пасхальных каникул занятия явно закончатся раньше обычного. Кьяра и Эмма, как всегда, отправятся шататься по городу. «Завтра мы угостим тебя горячим шоколадом в честь дня твоего рождения», — пообещала ей накануне Кьяра. Не получилось! Во всяком случае, не сегодня.

Четвёртая подружка, Дженнифер, тоже сегодня выпала из их компании: она вечером улетает вместе с матерью и сёстрами во Францию. Они уже зарезервировали себе номер в Каннах с видом на пляж на все пасхальные каникулы. Родители Дженнифер в прошлом году развелись, всего спустя несколько месяцев после гибели Финна. И кажется, с тех пор у бывших супругов осталась лишь одна цель в жизни: соревноваться друг с другом по части того, как получше и подороже избаловать собственных детей, потакая всем их капризам.

«Такая скукотища торчать у папы каждые выходные в его дурацкой квартире! — призналась как-то раз в разговоре Дженнифер. — Сил просто нет никаких!» И тут же осеклась, взглянув на Уну, покраснела и отвела глаза в сторону. И обе долго молчали, не зная, с чего и как возобновить разговор.

— Прости меня, деточка! — возникла перед нею Джуди. — Совсем мы про тебя забыли! — Одной рукой она придерживает шляпку, чтобы ветер не сорвал её с головы. — И куда это Тео запропастился? Совсем за тобой не ухаживает!

— Да всё нормально! — попыталась успокоить её Уна, но Джуди, высмотрев Тео в толпе, с грозным видом поманила сына к себе.

Тот поспешил в их сторону, полы пиджака развеваются на ветру.

— Что, мама?

— Ты куда смотришь, обормот? Бросил бедняжку Уну скучать в одиночестве! Она же здесь никого не знает, кроме нас! Ты должен быть всё время рядом с ней! Это тебе понятно?

— Да вы не волнуйтесь! Я отлично себя чувствую! — попыталась вставить словечко Уна, догадываясь, что меньше всего на свете Тео сейчас хочется таскать за собой чужую девчонку.

Но Джуди уже снова исчезла, растворившись в толпе и оставив их одних. Так они и стоят какое-то время в портике, друг подле друга, а вокруг них не стихает гомон разговоров. Уне хочется спросить у Тео, за что он на неё разобиделся. Ведь есть же какая-то причина. Но вопрос какой-то глупый, и она так и не рискует его задать.

Переминаясь с одной ноющей ноги на другую, она лишь плотнее укутывается в свою шаль, мечтая лишь об одном: скорее бы все эти церемонии закончились, и она бы смогла усесться где-нибудь в уголке. Всё же напрасно она приняла приглашение на свадьбу. Судя по всему, не самая лучшая идея из всех.

— У меня есть воздушные змеи, — неожиданно выпалил Тео.

Уна смотрит на него удивленно, но он уже отвернулся от неё и уставился куда-то в толпу. Может, ему нужно переговорить с кем-то из гостей? Хотя, насколько могла заметить Уна, никто из собравшихся не обращает на них особого внимания.

Но вот Тео снова повернулся к ней и впервые за весь день посмотрел ей прямо в лицо.

— Говорю же, у меня есть змеи. Два воздушных змея. Я одолжил их у своего однокурсника по колледжу. У того дядя мастерит их.

Лицо его порозовело от холода, глаза зелёные-зелёные, как у кошки. «Нос, правда, немного крупноват для его лица, но что-то в этом есть, — размышляет Уна. — Сразу чувствуется характер…» Внезапно до неё доходит, что Тео очень даже красивый молодой человек.

— Змеи? — переспрашивает она, понимая, что Тео ждёт какой-то ответной реакции. — А что ты с ними собираешься делать?

Интересно, какие у него планы?

— Ты когда-нибудь запускала в небо воздушного змея?

— Никогда!

— Но это же так здорово! Ну так вот, мы их запустим сегодня, только чуть попозже. Я их ещё вчера вечером положил в багажник папиной машины.

Уна разглядывает Тео в немом изумлении. «Что это на него нашло? Запускать воздушных змеев в самый разгар свадьбы собственной сестры — это уже чересчур! Наверное, он просто шутит! Конечно, шутит! Какой разговор?» — она весело смеётся.

Но Тео остаётся серьёзным.

— Просто предложил, — роняет он обиженным тоном и снова отводит глаза в сторону. — Думал, тебе понравится моя затея…

То есть получается, что это не шутка. И Тео на полном серьёзе предлагает ей поучаствовать в запуске воздушных змеев. И более того! Он страшно расстроился, судя по выражению его лица, что она восприняла его предложение безо всякого энтузиазма. Она снова переминается с ноги на ногу и лихорадочно ищет подходящие слова для продолжения разговора.

— Но ведь для этого… для того, чтобы запустить змея, надо много места… Парк какой-нибудь или просто свободное пространство…

О том, что они оба сейчас присутствуют на свадебных торжествах, Уна благоразумно умалчивает.

Тео равнодушно пожимает плечами.

— Места хватит! — говорит он холодно. — Прямо возле отеля огромный парк. Не в этом ведь дело!

И снова оба замолкают. Уна наблюдает за тем, как Шарлотта запрокидывает голову от смеха, реагируя на что-то весёлое, что только что сказала ей Габби. Вся земля под ногами усыпана кружочками конфетти, которые издали похожи на хлебные крошки от какого-нибудь волшебного пирога, свалившегося прямо с неба.

Тео тяжело вздыхает и ещё глубже засовывает руки в карманы своих брюк. Уна понимает, что она его сильно раздосадовала своим отказом. С другой стороны, придумать такое! Как раз подходящий денёк для запуска змеев. И как он это себе представляет? Что она станет носиться за змеем по чистому полю в своём нарядном шёлковом платье и туфельках на высоченных шпильках? Уж они-то точно не предназначены для бега по пересечённой местности. Просто верх идиотизма! А с другой стороны… ведь он же думал о ней, когда укладывал этих змеев в багажник отцовской машины. А она с ходу отвергла его предложение, даже не удосужившись что-то объяснить. Не жестоко ли это с её стороны?

— Нам пора! — прерывает он их затянувшееся молчание и отходит, не дожидаясь её. Уна видит, как Джуди машет им рукой, стоя у церковных ворот. Зовёт к себе. Она медленно ковыляет вслед за Тео, каждый шаг сопровождается нестерпимой болью.

— Что, порезала все ноги новыми туфлями? — интересуется у неё Джуди, когда Уна наконец подходит. — Не беда! У Габби есть с собой пластырь. Мы у неё позаимствуем парочку, когда приедем в отель.

Видок у Джуди ещё тот! Чёрная тушь расплылась под глазами. Помада с губ тоже исчезла полностью. Одно перо на шляпе торчит, изогнувшись в другую сторону, вот-вот готовое сорваться и улететь прочь. Но Джуди вся буквально светится от счастья.

— Какой прекрасный сегодня день! — снова и снова восклицает она. — Самый лучший день, не правда ли? — И тут же сконфуженно умолкает, словно негодуя на собственное беспамятство. — Ах, прости ради бога, девочка моя! — Она в отчаянии прижимает обе руки к лицу. — Боже всемилостивый! Болтаю, даже не подумав…

— Всё в порядке! — успокаивает её Уна. — Действительно замечательный день!

Странно! Но именно так она и ощущает этот день. Значит, действительно всё в порядке.

Пластырь и правда очень помог! А ещё гелевые подушечки, которые Габби посоветовала ей подложить под сводами обеих стоп, непосредственно в области подъёма.

«Уж я-то, подруга, хорошо знаю, что это за мучения — носить тесную обувь! — доверительно сообщила она Уне. — У меня есть одни туфли, ношу-ношу, никак не разношу! Стоит лишь надеть их куда-нибудь, и, считай, я калека! И за какие грехи нам все эти напасти!»

Время уже давно перевалило за полдень. Свадебные торжества в самом разгаре. Несмотря на затянутое свинцовыми тучами небо, дождь ещё пока воздерживается. Гости разбрелись по парку, примыкающему к отелю. Фотографируются на память. Особенно часто и много — на фоне огромного, наверное, столетнего, каштана, который величественно возвышается среди красиво оформленных клумб с цветами и аккуратно постриженных декоративных кустарников. Прямо за каштаном простирается огромная лужайка, пожалуй, не уступающая по своим размерам футбольному полю. Изумрудно-зелёный газон радует глаз своей ухоженностью. То там, то здесь он прочерчен заасфальтированными дорожками, вдоль которых установлены скамейки для отдыхающих.

«Что ж, — окидывает Уна взглядом всё пространство, — места для запуска воздушных змеев здесь более чем предостаточно. Стоит только начать…»

Однако Тео явно сторонится её. Этот нелепый разговор, который у них произошёл, когда они стояли под церковным портиком, судя по всему, окончательно отбил у парня охоту иметь с ней дело. Впрочем, на многих фотографиях они запечатлены, стоя рядом. Джуди, несмотря на все протесты Уны, настояла, буквально вынудила её фотографироваться вместе с остальными членами их семейства. Но, кроме совместного фотографирования, не было никакого другого общения! Зато она успела подружиться с Эллен, двоюродной сестрой Брайана, и её мужем Полем.

— На свадьбах всегда особенно остро чувствуешь собственное одиночество! — понимающе кивнула головой Эллен, когда Уна призналась, что она никого здесь не знает, кроме непосредственных членов семьи Шарлотты. — Что ж они тебя одну пригласили? Надо было бы оформлять приглашение на двоих — на тебя и твоего парня!

Естественно, Уна постеснялась признаться Эллен, что парня у неё еще пока нет. Не стала она комментировать слова Эллен и о том, в каком формате её должны были пригласить на свадьбу. «Пусть думают, что парень у меня есть, — решила она про себя, — но просто он остался за скобками мероприятия».

За последние пару лет она уже неоднократно целовалась с мальчишками. А иногда позволяла своим кавалерам и нечто большее, чем просто поцелуи. Когда чья-то неумелая рука скользила по её груди или когда её просто гладили по обнажённой коже, то всё её тело вдруг наполнялось сладостной истомой, горячей волной, устремляющейся сверху вниз, и пробуждались в ней ещё неясные, но такие страстные желания. А когда мальчишка прижимался к ней всем телом, то она чувствовала, как вздымается и его плоть в ответном желании, и это тоже очень волновало.

И тем не менее для себя самой Уна чётко прочертила грань допустимого в том, что касается взаимоотношений полов, и твёрдо придерживалась намеченной линии… вопреки всем многочисленным намёкам других девчонок о том, какие необыкновенные радости сулят полноценные плотские утехи. Даже откровенные любовные сцены, которыми полнятся фильмы для взрослых, те, которые Уна выуживала для просмотра из Интернета, не заставили её пока переменить своего решения. «Ещё не время, — говорила она себе. — Ещё слишком рано». Ей хотелось, чтобы первый сексуальный опыт стал чем-то особенным и неповторимым, а не простым соитием двух тел. К тому же, если честно, она немного трусила.

Однако, как и всякая юная девушка, Уна тоже мечтала о любви. Можно даже сказать, о неземной любви, какими бы старомодными ни казались кому-то эти слова. В общем, в данный момент она как раз и переживала этап ожидания этой самой неземной любви.

Извинившись перед Эллен, она направилась в дамскую комнату, в кабинке достала из сумочки свой мобильник и внимательно проверила все входящие звонки и эсэмэски. Среди последних оказалось сообщение, которого она ждала долгие несколько недель.

«Я располагаю информацией, которая вам нужна. Можем встретиться сегодня вечером, скажем, в восемь тридцать, в вестибюле „Чарльз-отель“. Это очень пристойное и спокойное место, и там мы можем поговорить без опасения, что нам помешают. На мне будет коричневый пиджак, и вы сразу узнаете меня».

Уна несколько раз перечитывает сообщение, пытаясь вникнуть в смысл каждого слова. «Я располагаю информацией, которая вам нужна». Так ли это на самом деле? Пока она совсем даже не уверена в этом.

Встретиться с ним… Такого поворота она никак не ожидала. Предполагалось, что он перешлёт ей по электронной почте всё, что сумел нарыть в результате своих поисков. Получается, что она ошибалась. Этот человек хочет встретиться с ней лично. Может, ему интересно увидеть её лицо, точнее, её реакцию на те сведения, которыми он собирается поделиться с ней. Что ж, возможно, он проделал такой большой объём работы, что вполне заслуживает такой малости.

Уна ещё никогда не была в «Чарльз-отеле», но хорошо знала, где он находится. На другом конце города! Можно сказать, у чёрта на куличках… Совсем недалеко от школы ирландских танцев, которую они с Кьярой посещали когда-то, когда ещё были детьми. Чтобы добраться в такую даль, придётся заказывать такси. Насколько она помнит, никакой городской транспорт в ту сторону не ходит. Помнится, их с Кьярой попеременно отвозили на занятия и забирали после танцев их отцы на своих машинах. Кстати, Уне всегда больше нравилось ездить вместе с отцом Кьяры. Финн чувствовал себя за рулем машины не столь уверенно, как в седле велосипеда, а потому они не ехали, а плелись по городу черепашьим шагом. К тому же её папа не разрешал им включать радио в салоне.

Она всё ещё обдумывает полученное сообщение, машинально засовывает палец в рот и начинает грызть ноготь. Потом снова перечитывает текст эсэмэски. Итак, его зовут Дейв. Он упомянул о своей жене. Впрочем, жена может быть всего лишь плод его воображения, поди проверь! Да и в той информации, которую он собирается сообщить ей, вполне возможно, не окажется ни слова правды.

Но может, и окажется! Вдруг он действительно что-то отыскал? «Я располагаю информацией, которая вам нужна». Ещё как нужна! Можно сказать, нужна позарез. И так велико искушение узнать всё, что ей хочется знать, уже сегодня, буквально через несколько часов после получения эсэмэски. Да и потом… встреча в вестибюле гостиницы — в этом же нет ничего опасного. По его словам, там тихо, но какие-то люди, хоть пару человек, всё равно ведь толкутся возле ресепшена. Одни уходят, другие приходят. Наверняка хотя бы один администратор дежурит за стойкой.

Но она ведь должна быть дома к половине девятого. Кровь из носу! Дома её поджидает еще одно праздничное застолье, второе за день, на сей раз — уже в обществе Дафнии и Мо. Она не может проигнорировать этот ужин в узком семейном кругу, не может позволить себе взять и наплевать на все старания Дафнии приготовить специально для неё что-то вкусненькое. Пусть она лично и не просила мачеху о таком одолжении, пусть меньше всего на свете ей хочется, чтобы в этот день ей напоминали о том, что сегодня у неё день рождения.

Уна прислоняется к дверце кабинки и погружается в размышления. Проще всего, конечно, взять и прямо сейчас позвонить Дафнии, всё объяснить, поставить, так сказать, все точки над «i». Но можно только вообразить всё изумление Дафнии… нет, скорее, её шок, когда она узнает правду. Разобидится… начнёт приставать с расспросами…

Нет, она не станет звонить!

Пока она Дафнии ничего не скажет. Пока! Сейчас она отправит эсэмэску, сообщит, что остаётся на ужин у Кьяры. Конечно, не самый удачный предлог, Мо точно не одобрит этого! Но ничего! Переживут как-нибудь. В конце концов, это же не конец света…

Конечно, было бы лучше, чтобы на эту встречу она отправилась в сопровождении ещё кого-нибудь, размышляет она и понимает, что решение уже приняла. То есть она уже всё решила для себя в тот самый момент, когда впервые прочитала текст эсэмэски. Но беда в том, что она не может взять с собой никого. Никого! Дафния и Мо исключаются сразу… И конечно, Тео и все остальные члены его семьи — тоже. Тем более сегодня…

К Кьяре она тоже не может обратиться за помощью, тем более после утреннего обмана. Да Кьяра ведь ничего и не знает о её затее. Никто, впрочем, не знает… ни одна живая душа на свете. Только она, Уна, и тот человек, который назвался Дейвом. Следовательно, звонок Кьяре тоже отпадает.

«А что, если Джордж?» — вдруг осеняет её. Джордж обязательно придёт к ней на помощь, в этом она уверена. Она может взять с него слово держать пока всё в тайне, пообещав, что сама расскажет Дафнии, но только попозже. Она начинает спешно отыскивать номер его мобильника в базе данных и тут вспоминает, что у Джорджа сегодня в школе вечер. Его ученики будут давать какое-то театрализованное представление. Он сам ей рассказывал об этом на прошлой неделе. Потому-то он и поздравил её заранее с днём рождения. Потому что знал, что весь сегодняшний вечер у него будет занят. Итак, Джордж тоже отпадает.

И остаётся… остаётся она одна. Поймает такси на выходе из отеля… О том, чтобы тащиться на другой конец города на этих шпильках, не может быть и речи… Несмотря на все снадобья Габби. А в остальном ей придётся положиться на порядочность этого самого Дейва.

«Я не могу заплатить вам», — предупредила она его в самом начале. Но он, в свою очередь, заверил её, что не нуждается в деньгах. «Для меня это нечто вроде хобби, — написал он. — Мне нравится отыскивать людей, отслеживать их биографии. В такие моменты я чувствую себя настоящим частным детективом. Правда, моя жена немного злится… Я ведь ношусь со своими поисками, словно пёс с любимой косточкой. Дома бываю редко. Но на все претензии жены я отвечаю, что могло ведь быть и хуже… Мало ли какие увлечения могут возникнуть у мужчин?»

Сказать по правде, она вовсе не искала помощи, в том числе и его помощи. Ей просто была нужна конкретная информация. Где-то с месяц тому назад она разместила на доске объявлений на одном из порталов в Сети следующую запись: «Хотела бы отыскать своего родного отца. Всё, что я знаю о нём, — имя и национальность. Если у кого есть идеи, как мне начать эти поиски, просьба поделиться».

Мысль о том, чтобы попытаться отыскать родного отца, пришла ей в голову несколько месяцев тому назад, когда она сидела в подсобке папиного магазина и готовила уроки. До этого она никогда всерьёз не задумывалась о своём настоящем отце. Никогда! Хотя всегда знала, что папа — это не её родной отец. Ведь когда папа познакомился с мамой, Уна уже была, то есть родилась ещё до него. Да и мама много раз рассказывала ей историю своей счастливой любви с Финном.

«Папа появился в моей жизни, словно прекрасный принц из сказки, — говорила она дочурке. Обычно такие разговоры велись в тот момент, когда мама укладывала Уну в кровать, а тема сказочных принцев на ночь глядя всегда, во все времена, была и остаётся самой актуальной и востребованной. — Мы познакомились с твоим папой, когда ты была ещё совсем крошкой. И мы сразу же влюбились друг в друга, как та Золушка и её принц. А потом папа предложил мне руку и сердце, и я тут же согласилась и сказала „да“. Мы поженились, и он стал тебе папой. И пусть он тебе не родной отец, но всё равно, он самый лучший папа на свете. И мы счастливо зажили втроем и продолжаем счастливо жить и по сию пору».

«А куда подевался мой настоящий папа?» — порой спрашивала Уна у матери, но скорее из праздного любопытства, чем из желания что-то узнать о нём. И всякий раз мама качала в ответ головой и роняла коротко: «Он уехал». И ничего больше! А Уна воспринимала ответ мамы как должное и тоже не задавала лишних вопросов. К тому же её новый папа действительно был очень хорош в роли папы. И ей с лихвой хватало одного Финна. Так зачем ей нужна была какая-то дополнительная информация о том, другом отце? Ну а уж после смерти мамы они с Финном и вовсе стали не разлей вода. Вот она и думать забыла про родного отца. До поры до времени…

Но вот однажды, Уне в ту пору было лет девять или десять, её одноклассница Урсула Конрой рассказала подружкам, что она обзавелась новым папой. На что Уна неожиданно для себя самой выпалила:

— А мой папа тоже не родной! — и все девчонки уставились на неё в немом изумлении. Ведь все они привыкли к тому, что Финн всегда был рядом с Уной, сколько они помнили и знали её.

— А где же тогда твой настоящий папа? — поинтересовалась у неё Урсула, почти как сама Уна в детстве, когда задавала аналогичные вопросы своей маме. На что она была вынуждена честно признаться, что не знает.

— А как его зовут? — спросил кто-то из девчонок, и снова у неё не нашлось ответа. По лицам подружек Уна поняла, что девочки не верят ей. Даже учительница, ставшая свидетелем их разговора, с сомнением покачала головой.

— Но это правда! Честное слово! — упорствовала она. Но, поскольку весомых доказательств в подтверждение своих слов привести она не смогла, ей никто и не поверил. А потому сразу же после возвращения из школы она впервые за всё то время, что её воспитывал Финн, поинтересовалась у него о своём родном отце.

И кое-что Финн ей тогда поведал.

— Он — француз. Твоя мама познакомилась с ним в Англии, куда он приехал на время своего отпуска. Его звали Викто́р.

— А что с ним случилось?

— Ничего.

Ответ отца озадачил Уну.

— А где он сейчас? И почему он перестал быть моим папой?

Тогда отец постарался как можно деликатнее объяснить ей, что её папа и мама дружили лишь короткий промежуток времени. А потом отпуск у Викто́ра закончился, и он вернулся к себе домой, во Францию. А мама на тот момент еще не знала, что у неё будет ребёнок. Да и потом, когда узнала, она тоже не смогла бы ему ничего сообщить. Ведь она не знала ни фамилии Викто́ра, ни где конкретно он живёт.

— И тогда твоя мама уехала в Ирландию, — подвёл черту под своим экскурсом в прошлое папа. — Её родители немного рассердились на дочь за то, что она родила тебя, не будучи замужней. Вот она и решила, что лучше ей переехать жить в другое место. Но я так счастлив, что она приехала в Ирландию! Ведь останься она в Англии, и мы бы с ней никогда не встретились. И тогда бы у меня не было тебя…

Уна сосредоточенно обдумала слова отца. И наконец сказала:

— Так получается, что мой настоящий папа даже не подозревает о том, что я родилась? Он даже не знает, что он — мой отец?

— Да, моя ласточка. Именно так.

Девочка снова задумалась.

— Выходит, он меня и искать никогда не будет.

— Скорее всего, ты права.

Это её огорчило, но ненадолго. Уже в следующую минуту Уна отмахнулась от мыслей о своём непутёвом отце и забыла о нём. С возрастом, конечно, картина прояснилась в больших подробностях. Во-первых, она узнала, откуда берутся дети. А во-вторых, получила более полное представление о том, что такое курортные романы или мимолётные любовные связи на отдыхе. И всё равно ей было грустно при мысли о том, что вот где-то, быть может, и в той же Франции, живёт мужчина по имени Викто́р и даже не подозревает, что у него есть дочь. Однако что случилось, то случилось, и с этим уже ничего не поделаешь. Да и как отыскать человека, который бог знает сколько лет тому назад очутился в Англии и провёл там всего лишь каких-то пару недель? И об этом человеке ей известно лишь одно: его зовут Викто́р. Да и зачем он ей, когда и с папой хорошо? Очень даже хорошо!

А потом отец погиб, и Уна осталась с Дафнией. Собственно, Дафния получила падчерицу в наследство вместе с кольцом на палец, когда вышла замуж за Финна. Точно так же, как в своё время Уну получил и сам Финн, когда женился на её маме, с той лишь разницей, что мама-то была у девочки настоящей, родной… После смерти мамы она перешла на попечение её мужа, но всё же и тогда она приходилась родной дочерью хотя бы его покойной жене. А кем она приходится Дафнии? По сути, никем! После гибели мужа у Дафнии осталась на руках даже не его родная дочь, а всего лишь падчерица. Падчерица погибшего мужа — вот её истинный статус в глазах Дафнии.

Что между ними общего? Уж очень тонка связующая их нить, когда начинаешь обстоятельно размышлять обо всех этих родственных хитросплетениях.

Вот так по зрелом размышлении Уна пришла к выводу, что ей следует заняться поисками родного отца. Не сразу, но постепенно эта идея настолько овладела ею, что уже перестала казаться бредовой. А почему бы и не попытаться? «Ты только подумай, — уговаривала она себя, — что может случиться потом, когда ты его найдёшь. Да, поначалу он наверняка будет шокирован, узнав, что где-то у него растёт родная дочь. Но потом, когда пройдёт время и он привыкнет к этой новости, а сама новость уже даже перестанет быть для него новостью, так вот, тогда — кто знает? — вдруг он захочет познакомиться поближе. Ведь это же такое счастье — иметь почти взрослую дочь… Разве это не здорово? И тогда у меня может появиться куча новой родни, на сей раз уже французской. Всякие там сводные братья и сёстры. И они тоже очень обрадуются, когда узнают, что у них есть сводная сестра, которая живёт в Ирландии».

Конечно, всё это случится не завтра-послезавтра. Такие дела быстро не делаются, и Уна отлично понимает это. Тем более что пока у неё нет ни малейшего представления о том, с чего следует начать свои поиски. Но начинать-то надо! Вот в этом сомнений не возникало. Ведь сегодня есть столько возможностей… те же тесты на ДНК хотя бы. К тому же если ей удастся отыскать своего настоящего отца, то косвенно она поможет и Дафнии. Развяжет ей, так сказать, руки. Больше ей не придётся нести ответственность за судьбу своей падчерицы. Но она наверняка не станет сильно расстраиваться по такому поводу. Почему-то на сей счёт Уна уверена на все сто.

Многие откликнулись на её просьбу о помощи, размещённую в Интернете, но Дейв оказался единственным членом интернет-сообщества, кто не стал убеждать её в том, что подобные поиски уже изначально обречены на провал. То есть на протяжении всей их переписки он всячески поддерживал в ней надежду, писал дружелюбные послания, а вот теперь, как выяснилось, готов и предъявить нечто конкретное, нечто такое, что ему удалось обнаружить в процессе своих поисков.

Итак, у неё появился реальный шанс, и грех им не воспользоваться. Остаётся лишь надеяться, что ей предстоит иметь дело с человеком добропорядочным и честным.

Не успела Уна снова спуститься вниз, как почти сразу же гостей пригласили за стол. Уже половина пятого, и на улице начался дождь. Всех приглашённых рассадили за отдельные, красиво декорированные столики. Сервировка тоже безупречна. Место Уны оказалось рядом с ещё тремя супружескими парами (все родственники по линии жениха) и какой-то пожилой женщиной, которая так и уселась за стол, не снимая пальто.

Небольшой разговор, вспыхнувший за их столиком, протекал в основном без участия Уны, которую никто из присутствующих не знал, но это её абсолютно устраивало. Она тут же сбросила под столом свои туфли и с большим аппетитом умяла салат с креветками, который подали в небольших стеклянных вазочках для каждого гостя отдельно. Она с аппетитом сжевала даже веточку петрушки, которой сверху был украшен салат. А вот её соседи по столу просто переложили зелень на блюдце, стоявшее рядом с ними. Надо признаться, еще никогда в своей жизни Уна не испытывала такого зверского чувства голода.

— Вам белое или красное? — интересуется у неё официант с двумя бутылками в руках наперевес. По всей вероятности, он отнёс её к категории гостей, кому спиртное уже разрешено. Но Уна лишь отрицательно качает головой в ответ и наливает в свой фужер обычную воду. Плохо, конечно, что на собственный день рождения она заявится домой бог весть когда. Но предстать перед домашними с явными признаками алкогольного опьянения — это уж и вовсе последнее дело! Тогда неприятности точно не заставят себя ждать. Ну, Дафния, та, положим, ещё смолчит. А вот бабушка выдаст ей по полной.

К тому же впереди у неё ещё и встреча с Дейвом. Предстать в первый раз перед незнакомым человеком в облике подвыпившей девицы? Ещё, чего доброго, унюхает от неё запах спиртного… Хорошенькое же впечатление она произведёт на своего потенциального помощника! Но времени в запасе у неё ещё предостаточно. С банкета она уйдёт не в начале восьмого, как планировала раньше, а ровно в восемь. И появится в «Чарльз-отеле» точно в назначенное время.

За огромными, во всю стену, окнами банкетного зала видно, как разыгралась непогода. Дождь льёт, как из ведра. Уна обводит зал глазами и отыскивает Тео. Его усадили за столик неподалёку от молодых. Рядом с ним сидит мать жениха и какой-то мужчина, которого Уна не знает. «Напрасно он всё же взял с собой этих воздушных змеев, — думает она. — Кто рискнёт их запускать в такой дождь!»

Да еще если бы одежда была соответствующая! Тогда можно было бы и попытаться… Вполне возможно, получилось бы даже забавно. Надо будет поговорить с Тео. Пусть он попросит своего приятеля дать ему этих змеев ещё раз, но в другое, более подходящее время. И тогда они смогли бы их запустить где-нибудь в парке или на стадионе.

Остаётся лишь надеяться на то, что Тео перестанет на неё дуться неизвестно за что, и в следующий раз, когда они снова встретятся, их отношения наладятся.

Уна усердно орудует ножом и вилкой, с усилием разделываясь с отбивной (жестковата всё же!), уже не раз пожалев о том, что сделала выбор в пользу мяса, а не рыбы. Пожалуй, лосось был бы предпочтительнее! В сумочке верещит мобильник, сигнализируя о поступлении очередной эсэмэски. Она осторожно читает эсэмэс под столом, стараясь не привлекать к себе внимания.

«Поздравляю с днём рождения! До скорой встречи! Любящая тебя Мо».

А сама она уже начисто забыла о собственном дне рождения. Уна испытывает острый укол совести, перечитывая фразу «До скорой встречи!».

«Совсем даже ещё не скорой», — думает она, глядя на часы. Четверть шестого. Дафния уже скоро вернётся домой с работы и начнёт заниматься ужином. Цыплёнка нужно поставить в духовку, нарезать овощи, почистить картошку.

Надо ей послать ещё одну эсэмэску. Сообщить ещё одну порцию лжи. Но это потом, чуть позже. Пока не к спеху… Уна снова отключает свой телефон, кладёт его в сумочку и поворачивается лицом к одной из родственниц Брайана, которая спрашивает у неё что-то, связанное с её волосами.

К семи часам дождь, кажется, выдохся. И гости, судя по всему, тоже. Все речи и тосты уже сказаны, съеден до последней крошки восхитительный торт-мороженое «Аляска», главный свадебный торт тоже уже поделён, нарезан тонкими полосками, похожими на чьи-то жирные пальцы, и разложен по тарелкам. Но на большинстве тарелок куски торта так и остались лежать нетронутыми. Пустые чашки, фужеры, бокалы, скомканные салфетки — всё валяется вперемешку на белых скатертях, изрядно залитых вином, перепачканных кремом, с многочисленными следами пятен от разных соусов и маринадов.

Гости снуют от столика к столику, то и дело возникают небольшие кружки, которые моментально рассыпаются, а потом снова возникают, но уже в другом составе и в другом месте. Некоторые гости и вовсе испарились из банкетного зала. Скорее всего, подались в ресторанный бар. В дальнем конце зала появляются музыканты, ансамбль в составе четырёх человек. Музыканты начинают настраивать свои инструменты. Официанты и их помощники из числа персонала отеля быстро сдвигают столы в сторону, преобразуя банкетный зал в полноценный танцпол.

Уна тихонько сидит в своём уголке, никто её не тревожит, она осторожно выбирает цукаты из торта и одновременно продолжает наблюдать за залом. «Пошли с нами в бар!» — зовёт её Флорин, проходя мимо столика в компании других гостей. Но Уна вежливо отказывается, говорит, что ей здесь чудесно и что она не хочет быть никому обузой.

Потом взгляд её выхватывает Кевина. Сидит и о чем-то серьёзно беседует со священником. Джуди нигде не видно. Должно быть, тоже переместилась в бар вместе со всеми. Шарлотта и Габби уже сидят за чужим столиком, причём Габби восседает на коленях какого-то мужчины, облачённого в строгий тёмный костюм, крепко обхватив его рукой за шею. Время от времени она заливисто хохочет, а один раз даже шутливо ударяет мужчину по лицу.

Но где же Тео? Уна ещё раз внимательно обозревает зал. Его здесь точно нет. Она берёт сумочку, потом втискивает немного отдохнувшие ноги в свои парадные туфли и пробирается к выходу, держа курс на дамскую комнату в коридоре. И первым, кого она видит, доковыляв наконец до коридора, был Тео. Он стоит в дальнем конце коридора, прислонившись к стене, и сосредоточенно набирает какой-то текст на своём мобильнике.

Она подходит к нему и молча замирает в надежде, что он сам поднимет голову и заметит её. Интересно, как он отреагирует на её появление?

Но вот он заканчивает набирать текст, прячет телефон в карман брюк и поднимает голову.

— Привет! — восклицает он, и рот его кривится в неком подобии улыбки.

Она тоже улыбается. «Слава богу, — думает она с облегчением. — Кажется, уже не злится». Подходит ближе.

— А я тебя искала. Думаю, куда ты запропастился.

Наверное, успел заметить, что во время застолья она исподтишка наблюдала за ним.

— Ну, как тебе сегодня? Повеселилась немного?

— Да! Очень!

Хотя денёк сегодня выдался, прямо скажем, совсем необычный. И со своими проблемами, как водится. Взять хотя бы утро, когда она прямо на улице, укрывшись за спортивным ангаром и трясясь от холода, натягивала на себя топик, который подарила ей Дафния. Кажется, с тех пор уже прошло сто лет, так давно это было.

— А у меня сегодня, между прочим, день рождения! — выпаливает она неожиданно для самой себя.

И Тео восклицает почти одновременно с нею:

— Прости, но… — и тут же замолкает, переваривая услышанное.

— Что? Что ты сказала?

Она сконфуженно молчит, мысленно ругая себя почём зря. Вот дура! И зачем было болтать лишнее? Тем более сейчас! И ведь не собиралась никому говорить, ни домашним Тео, ни тем более ему самому.

— У тебя сегодня день рождения?

— Да я не хотела говорить, но вот так сорвалось…

— Почему нет? Почему не захотела сказать нам?

— Не хотела устраивать шумиху вокруг себя. Какое отношение имеет день моего рождения к свадьбе? Ведь сегодня день Шарлотты. Самый главный день в её жизни.

Оба стоят и молчат. Она, вперив глаза в стенку, возле которой стоит Тео, ждёт, что он сейчас скажет.

— Получается, он погиб прямо на твой день рождения? — спрашивает он тихо.

Она молча кивает и тут же начинает трясти головой, чтобы не расплакаться. Потом несколько раз сильно моргает.

— Всё в порядке! Не обращай внимания! Со мной всё в полном порядке!

— Уна! — начинает он негромко, и что-то такое звучит в его голосе, когда он произносит вслух её имя, что она чувствует, как краска приливает к её лицу. И ей моментально делается жарко.

— Послушай! — говорит он почти скороговоркой, опасливо озираясь по сторонам. Но люди, снующие мимо, не обращают на них никакого внимания. — Прости меня! Я действительно был сегодня немножко не того! И с тобой… обошёлся не совсем… Да и со змеями всё так глупо получилось… Дурацкая затея! Я просто подумал… Впрочем, не важно, что я там подумал! — Он корчит весёлую рожицу и ещё глубже засовывает руки в карманы. А потом долго и пристально рассматривает узор ковровой дорожки, которой устлан коридор. — Сам не знаю, что на меня нашло сегодня. В любом случае прости меня!

И вдруг неожиданно для себя самой Уна понимает, что больше всего на свете она в эту минуту хочет вместе с Тео запустить в небо этих злополучных воздушных змеев.

— Давай запустим твоих змеев прямо сейчас! — предлагает она, не раздумывая.

Он смотрит на неё ошарашенным взглядом.

— Так можно нам это сделать? Или как?

Тео смеётся в ответ. И его смех звучит для неё словно музыка. Такая волшебная, сказочная музыка абсолютного счастья.

— Ты серьёзно хочешь запустить змеев?

Она лишь кивает в ответ.

— Не шутишь?

— Идём же скорее, пока ещё не начало темнеть! — подгоняет она его. Тео отлучается в номер наверху, чтобы забрать ключи от отцовской машины. Она в это время тихонько ждёт его, стоя в коридоре. Потом они оба незаметно покидают отель. И как только добираются до газона, Уна тут же с огромным наслаждением сбрасывает с ног туфли.

И ничего не получается! Она совершенно беспомощна в деле манипулирования воздушными змеями. Полнейшая безнадёга!

— Возьми змея в руки. Пробегись с ним немного, потом подбрось его вверх, — командует ей Тео. — Надо, чтобы воздушный поток подхватил змея и увлёк его за собой, поднял на высоту полёта. Ясно? Ну, давай ещё разок! НУ ЖЕ! — и снова безрезультатно! Её змей, уже в который раз, падает на землю подстреленной птицей и волочится за нею, хлопая бумажными крыльями на ветру. Так проходит минут двадцать. Уна уже успела выбиться из сил и совершенно отчаяться. И порядком замёрзла. Хотя Тео и дал ей для согрева собственный пиджак. Но как тут согреешься, когда колготки по пояс мокрые от влажной травы…

Сам Тео в это время на другом конце лужайки запускает своего змея. Красный змей плавно поднимается вверх и начинает парить в воздухе. Слышно, как хлопает на ветру его бумажный хвост. Тео что-то кричит ей с противоположного конца площадки, но она не может разобрать, что именно.

Она устало опускает своего змея прямо на траву, а сама подходит к скамейке, где лежит её сумочка, и плюхается рядом с ней. Потом достаёт из сумочки телефон, отыскивает номер Дафнии и набирает онемевшими от холода пальцами следующий текст. «Извини! Я осталась на ужин у Кьяры. Её отец потом подвезёт меня домой. Надеюсь, ничего страшного? Увидимся позже».

— На! Держи! Только крепко!

Уна поднимает глаза и видит Тео, стоящего перед нею. Он протягивает ей туго натянутую бечёвку, с помощью которой управляет полётом своего воздушного змея. Он раскраснелся, но лицо светится от удовольствия. Уна быстро нажимает на кнопку мобильника, отправляя набранный текст эсэмэски Дафнии, и снова прячет телефон в сумочке.

— Но смотри! Не выпусти из рук! — строгим голосом наказывает ей Тео, сам кладёт ей бечевку на ладонь и внимательно следит за тем, как она обхватывает её пальцами.

Уна физически ощущает, как нарастает сопротивление. Нитка так и рвётся из рук, норовя унестись вслед за змеем высоко в небо. Она поворачивается слегка в сторону и видит, как Тео бежит по полю, запуская в небо второго змея. И вот наконец змей синего цвета тоже отрывается от земли, делает прямо над ними широкую дугу и устремляется ввысь. Совершенно фантастическое по своей красоте действо! Уна чувствует странную лёгкость во всем теле, словно и сама в эту минуту парит в небе вместе со змеем.

— Беги же! — снова кричит ей Тео.

И она бежит по полю прямо к нему, волосы развеваются на ветру, она смеётся и не обращает внимания на своё платье, перемазанное травой, с проступившими пятнами пота под мышками. Но вот они рядом, и Тео хватает её на руки, слегка подбрасывает вверх и начинает кружить. От неожиданности Уна громко вскрикивает. Она боится, что вот сейчас бечёвка точно выскользнет из её рук и змей унесётся прочь. Каким-то чудом ей удаётся удержать бечёвку в своей руке. Тео медленно опускает её на землю. Сердце вот-вот вырвется из груди. Она запрокидывает голову к небу: два воздушных змея танцуют высоко в небе, совершая головокружительные пируэты прямо над ними. А Тео всё не разжимает кольцо своих рук. Но вот он склоняется вниз, а она на цыпочках тянется вверх, чтобы встретиться с ним губами. И что ей за дело до туфель, оставленных где-то в траве, до мокрых колготок и замёрзших кончиков пальцев на обеих ступнях. Она закрывает глаза и замирает в ожидании его поцелуя.

— Огромное спасибо! — прочувствованно благодарит она Джуди. — Всё было просто великолепно!

Наверное, всё, что только что случилось между нею и Тео, тут же отпечаталось на её физиономии, и сейчас все всё видят и все всё знают. Но, к вящему удивлению Уны, никто над ней вслух не смеётся, не подначивает всякими каверзными шуточками, не шушукается по углам. Собственно, никто даже и не взглянул в её сторону.

Поразительно! Невероятно!

Судя по внешнему виду Джуди, та тоже пребывает в полном неведении.

— Так! Слушай меня! Домой поедешь на такси! — приказывает она Уне, и та, скрестив пальцы на руке в знак клятвы, заверяет, что так и сделает.

— И на следующей неделе мы обязательно ждём тебя в гости! Как насчёт четверга?

— Хорошо!

Вдоволь нацеловавшись, они с Тео снова упаковали воздушных змеев в багажник машины Кевина и вернулись в отель, держась за руки до самого входа. По пути Уна заглянула в дамскую комнату, чтобы подправить помаду на губах. «Он своими поцелуями съел мне всю помаду!» — прошептала она, разглядывая себя в забрызганном струями воды зеркале. Вообще-то, ей хотелось не шептать об этом, а кричать во весь голос, поделиться с целым миром своей радостью. Но пришлось довольствоваться в качестве собеседника грязным зеркалом в женском туалете отеля. «Ах, я могла бы целовать его всю ночь!» — доверительно сообщила она зеркалу, всё еще чувствуя вкус его поцелуев на своих губах и на языке. Просто невероятно, что никто из присутствующих даже не заметил, какую перемену произвёл в ней Тео всего лишь за час с небольшим.

«Я схожу по тебе с ума!» — шептал он ей в промежутках между поцелуями. «Я схожу по тебе с ума весь этот последний год!» Он присел на каменную скамью, Уна примостилась у него на коленях. Воздушные змеи послушно лежали рядом в траве.

«Я не мог отвести от тебя глаз сегодня! Но боялся лишний раз взглянуть в твою сторону! — сказал Тео, обхватив её лицо руками. — Ты… ты — такая красивая! И я боялся, что ты догадаешься по выражению моего лица о том, что я чувствую. Боялся, что ты не захочешь ничего знать о моих чувствах к тебе, что тебе всё это безразлично и неинтересно».

«Этих змеев я принёс домой уже несколько недель тому назад», — он засунул её руки себе под рубашку, пытаясь хоть как-то согреть их. «Всё хотел тебе предложить вместе запустить их в небо. Получилось бы что-то вроде свидания. Я думал, что если смогу вырвать тебя хоть на время из нашей семьи, то ты наконец обратишь внимание и на меня, проявишь хоть какой-то интерес, что ли… Ещё с вечера я сложил их в багажник папиной машины, но сегодня утром подумал, что идея дурацкая и ничего из этого не получится. Но было уже поздно забирать их назад в дом. Все бы увидели, начались бы разговоры и всё такое. Вот я и оставил всё как есть. И говорить об этих змеях я не хотел… как-то получилось само собой. Вдруг взял и сказал, когда мы стояли с тобой у входа в церковь».

«Как я люблю твои волосы!» — воскликнул Тео и осторожно коснулся рукой её волос, а потом с наслаждением погрузил пальцы в их струящийся поток, выхватил прядь и прижал к своему лицу. «Я люблю твои волосы! Они божественно прекрасны!»

«Утром я обязательно позвоню тебе!» — пообещал он, добавляя номер её телефона в память своего мобильника. И тут же набрал её номер, чтобы и в памяти её телефона тоже остался его номер. «Первым делом я позвоню тебе!»

Невероятно, что всё это случилось именно сегодня! Невероятно, что это вообще случилось!

Тео Квирк! Из всех парней на свете она влюбилась именно в него!

Распрощавшись с Кевином и не отыскав нигде ни Шарлотты, ни Брайана, которые, судя по всему, уже уединились где-нибудь в укромном уголочке, Уна поспешила на ресепшен, забрала там пакет со своими вещами и, поднявшись наверх в ванную комнату, быстро переоделась. А Тео в это время караулил её внизу. Она невольно рассмеялась, обнаружив одну досадную оплошность. Оказывается, свои кроссовки она благополучно оставила стоять на полу в комнате Шарлотты вместе с носками, которые предварительно затолкала внутрь. И что теперь делать? Пришлось снова всовывать ноги в туфли на шпильках. Но не беда! Дафнии она скажет, что позаимствовала туфли у Кьяры. А на следующей неделе заберёт обратно и кроссовки.

Она аккуратно сворачивает своё зелёное платье. Тончайший шёлк делает его почти невесомым, и оно с лёгкостью вмещается в сумочку Шарлотты. Телефон она перекладывает в карман джинсов, а синюю шаль укладывает красивыми складками вокруг шеи.

Тео провожает её до выхода.

— Жаль, что ты уже уходишь! — признаётся он сокрушённым голосом.

Но Уна объясняет ему, что дома её уже ждёт Дафния. Ей немного не по себе от того, что она лжёт Тео. Ведь сейчас она направляется отнюдь не домой! Но начинать рассказывать ему прямо сейчас о Дейве… не самое подходящее время для таких разговоров. Да и сложно всё это объяснить в двух словах.

На улице они снова целуются, прямо на виду у всех прохожих. Тео заключает её в свои объятия, почти так же, как это обычно делает его мама; шепчет ей на ухо слова прощания, и его горячее дыхание обжигает ей кожу. Она закрывает глаза и в сладостной истоме льнёт к нему, вдыхая в себя полной грудью запах его тела.

Стоило Тео взмахнуть рукой, и тут же возле них тормозит такси. Уна ещё раз сжимает руку Тео, прежде чем сесть в машину. Она негромко хлопает дверцей и улыбается ему через окошко.

— Куда едем?

Уна поворачивается в сторону водителя.

— «Чарльз-отель», пожалуйста.

Машина трогается с места, она в изнеможении откидывается на спинку сиденья. Они едут через весь город, а она всю дорогу перебирает в памяти события сегодняшнего дня. Невероятно, сколько всего самого разного вместил в себя всего лишь один день её жизни. Но тут она снова вспоминает о том, что у неё сегодня — день рождения и что её уже давно ждут дома.

Уна достаёт из кармана мобильник. Один пропущенный звонок от Дафнии, но никаких эсэмэсок от неё или речевых сообщений. Наверное, перезвонила сразу же после того, как получила эсэмэску. Пожалуй, к этому времени они уже и поужинали. Вдвоём, только Дафния и Мо. Можно представить себе, как отреагировала Мо на её отсутствие за семейной трапезой.

Уна открывает сумочку, извлекает из неё кусочек платья и с наслаждением втягивает в себя остатки запаха лосьона, которым Тео воспользовался после бритья. Потом бросает взгляд на часы: двадцать минут девятого. «Время поджимает! Слишком долго прощались», — думает она про себя и улыбается чему-то, глядя себе под ноги.

— Ну вот и приехали! — объявляет таксист. — С вас пятнадцать евро!

«Дорого! — но Уна молча расплачивается с водителем. Итого, в наличии у неё остаётся всего лишь пять евро. На такси домой уже не хватит. — Надо было сразу договариваться с ним на две поездки, в оба конца». Что ж, придётся добираться домой автобусом, если она только отыщет в темноте автобусную остановку. И уж тогда она появится дома где-нибудь за полночь. Можно только представить, что её там ждёт. Ужас! Но ничего не поделаешь. Воистину, обратной дороги нет!

Она разглядывает фасад отеля, который возвышается в каких-то пятидесяти ярдах от дороги. Здание довольно неказистое на вид, отдаёт дешёвкой. Не сравнить с тем роскошным отелем, в котором она была совсем недавно. Несколько машин на парковке. В одну из них садится какой-то мужчина. Еще один мужчина мается под навесом у входа в отель. Уна прижимает к себе сумочку рукой и направляется ко входу. Высокие каблуки громко цокают по мощёной дорожке. Прежние страхи и сомнения обретают новую силу.

Ах, если бы рядом с ней сейчас был Тео. Надо было ему всё рассказать. Он бы точно поехал вместе с ней. Он бы всё понял правильно! Так, как надо! Ну почему… почему она ничего не сказала ему?

— Уна?

Она замирает как вкопанная. Человек, стоявший под навесом, направляется прямо к ней.

— Вы Уна?

— Да!

Мужчина гораздо старше, чем она предполагала. Лет пятьдесят, если не больше. Седые волосы по обе стороны затылка коротко подстрижены, зато на макушке зияет огромная лысина. Она просто сверкает при свете фонаря так, что даже видны пигментные пятна на коже черепа. Мужчина невысок, пожалуй, одного роста с нею или чуть выше. Но зато широкоплеч, и грудь, как у какого-нибудь борца. Коричневый пиджак явно тесен ему и трещит по швам. И шея толстая, как у быка.

— Дейв, — представляется он и протягивает руку для приветствия. Уна вынуждена ответить на рукопожатие.

Да, но почему он поджидал её, стоя на улице? Разве они не договаривались, что встречаются в вестибюле?

— В дурацком положении я сегодня оказался! — говорит он, сопровождая свои слова выразительным жестом. — Представляете? Сел в машину и только потом обнаружил, что оставил дома бумажник.

Она смотрит на него непонимающим взглядом. Зачем он ей это рассказывает? И зачем ему бумажник?

— Это я к тому, — поясняет он, — что персоналу отеля может не понравиться, что мы торчим у них в фойе и ничего себе не заказываем в баре. Даже чашечки кофе.

Это что, намёк на то, что платить придётся ей? Ждёт, что она сейчас угостит его кофе? А у неё в кармане всего лишь пять евро.

— У меня деньги только на автобусный билет! — выпаливает она.

Мужчина раскатисто смеётся и трясёт головой.

— О нет! Что вы! Я и в мыслях не держал, чтобы заставить вас раскошелиться! Нет и ещё раз нет! Знаете, у меня возникло дельное предложение! — Он делает ещё один взмах рукой, в сторону, где стоят припаркованные машины. — Что если нам с вами сейчас поехать ко мне домой? Тут совсем недалеко! Минутах в пяти езды! Да и машина моя наготове!

Его машина?! То есть он предлагает ей сесть к нему в машину? Ещё один тревожный звоночек! И новая волна страхов и сомнений.

— Моя жена Джоан испекла сегодня вкуснейший яблочный пирог, — продолжает он, широко улыбаясь как ни в чём не бывало, и достаёт из кармана ключи от машины. — А её яблочные пироги, доложу я вам, это венец кулинарного искусства. Настоящие шедевры! Так как вам моё предложение?

Уна чувствует себя в ловушке. Вроде производит впечатление человека нормального… но, с другой стороны, она же его совсем не знает!

— А что, если вы расскажете мне всё, что у вас есть, прямо здесь и сейчас? Тогда нам в фойе не надо будет заходить.

Мужчина с сомнением качает головой.

— Понимаю ваше нетерпение, Уна. Естественно, вам хочется всё побыстрее узнать. Но дело совсем не простое. По сути, нарыл я совсем немного, но там всё так сложно… так запутанно… Поэтому я и не захотел пересылать ничего вам по электронной почте. Нам действительно нужно где-то сесть и всё спокойно обсудить.

Уна колеблется. Чутье подсказывает ей, что не стоит всецело доверяться этому человеку.

— Я не могу задерживаться надолго. Мачеха ждёт меня дома! — говорит она скороговоркой и тут же жалеет, что назвала Дафнию мачехой. Лучше бы сказала «моя мама»!

— Нет проблем! — с готовностью подхватывает он. — Я живу отсюда в двух шагах. Поговорим, всё обсудим, а потом я отвезу вас домой. Не переживайте! Если надо, я могу позвонить вашей мачехе и всё объяснить… поговорить с ней, если вы захотите.

Поговорить с Дафнией! Можно лишь гадать относительно того, куда в итоге вырулит такой разговор. Она снова бросает нерешительный взгляд в сторону припаркованных машин, пытается выиграть время, потянуть с ответом. Что делать? Как быть?

— Послушайте, Уна! Я же отлично вижу, что вы немного нервничаете. И это вполне понятно! Раз так, то давайте договоримся встретиться в другой раз. Я только «за»! Но вот беда, на следующей неделе меня в городе не будет. Я смогу встретиться с вами только через неделю. Как насчёт понедельника через неделю? Устроит вас?

«Говорит разумно, взвешенно. У него есть жена, и её зовут Джоан. Она — отличная хозяйка и испекла вкуснейший яблочный пирог. А тут придётся ждать ещё больше недели, чтобы узнать что-то о своём отце. Нет, это очень долго! — Уне не терпится узнать всё прямо сейчас. — Ну почему он тянет? Взял бы да и рассказал всё как есть! Зачем надо обязательно где-то усаживаться и вести какие-то предварительные разговоры?»

— Мой отец умер, да? — неожиданная догадка осеняет её. — Поэтому вы и не хотите сообщать мне подробности?

— Нет-нет! Что вы! — Дейв энергично трясёт головой, с ходу отметая её догадку. — Вы меня неправильно поняли, Уна! Ваш отец жив-здоров, и с ним всё в порядке. Так что прошу вас, успокойтесь! Но просто… просто всё там чересчур запутанно… Не хотелось бы, чтобы вы вот так, с бухты-барахты, оказались в самом эпицентре всех этих нешуточных страстей. С моей стороны было бы неправильно, если бы я лично стал подталкивать вас к… Понимаете меня?

Её терпение лопается! Она не может больше ждать! Она всё решила и должна довериться этому человеку!

— Хорошо! Я согласна! Так, где ваша машина?

— Вам лучше пристегнуться! — кивает он в сторону ремня безопасности, выруливая на шоссе. — Безопасность на дороге — это главное!

От него определённо пахнет виски. И почему она раньше не учуяла этого запаха? Она достаёт из-под себя ремень и застёгивает пряжку.

— Тут недалеко… совсем рядом, — снова повторяет он, тормозя, чтобы пропустить пешехода. Какой-то старик шаркающей походкой переходит улицу. — Через пару минут будем дома!

Уна плотнее укутывается в шаль Джуди. Он почему-то не включил печку, и в салоне — зверски холодно.

— У вас ведь с сегодняшнего дня уже каникулы, да? — спрашивает он.

Уна молча кивает в ответ, чувствуя неприятную сухость во рту. Напрасно она села в его машину! Напрасно! Это — ошибка. Большая ошибка! Она чувствует, как холодеют кончики пальцев ног в её модных туфельках.

Машина снова трогается. Дейв бросает на неё мимолётный взгляд.

— Вы сейчас в каком классе? Уже выпускной? Да? — Он сворачивает влево, на тихую улочку, примыкающую к шоссе. Мимо промелькнули окна какого-то магазина, и снова стало темно. — Ну вот, ещё немного, и мы дома!

Снова замелькали какие-то постройки, дома, потом пустырь, церковь, что-то ещё… Она никогда не была в этой части города и дороги этой совсем не знает.

— Мне ещё год учиться! — говорит она, с тревогой вглядываясь в ветровое стекло. Кажется, дороги больше нет… Он привез её в какой-то тупик.

Боковым зрением она видит, что он то и дело бросает на неё взгляды.

— Не волнуйтесь, Уна! Прошу вас! Вы не должны меня бояться. Мы ведь друзья, не так ли? А друзья всегда помогают друг другу. На то они и друзья! Я прав?

Но голос у него стал совсем другим. Она молча кивает, уже цепенея от страха. Чувствует, как пульсирует и стучит кровь в голове.

Он начинает тихонько насвистывать какой-то весёленький мотивчик, но она не может вспомнить, что это за музыка и откуда. И снова в нос ударяет крепкий запах алкоголя. Ещё один поворот, дома пошли уже реже, и всё больше пространства между ними. «Должно быть, подъезжаем, — решает она. Её уже откровенно трясёт и от холода, и от страха. — Хоть бы догадался включить отопление!»

Внезапно он умолкает и снова смотрит на неё.

— Замёрзла? Потерпи немного! Джин знает своё дело и разведёт огонь. Скоро тебе станет комфортно и тепло.

Джин?!

Усилием воли Уна заставляет себя взглянуть на мужчину.

— Вы же говорили, что вашу жену зовут Джоан!

— Разве? — Он противно улыбается в ответ, не отрывая глаза от дороги. — Упс! — Ещё один поворот! Впереди то ли стройка, то ли какой-то промышленный объект.

— Куда мы едем? — вскрикивает она, глядя, как за окном автомобиля мелькают низенькие постройки совершенно непонятного назначения. Машину трясёт на ухабах и качает из стороны в сторону. Всё не так! Всё не так! Уна чувствует, как в груди у нее холодеет от страха.

— Ещё немного, и скоро приземлимся! — роняет он беззаботным тоном.

Все мускулы застыли в напряжении, в горле застрял ком, мешая дышать полной грудью. Уна с такой силой вцепляется руками в шаль, что чувствует боль в пальцах.

— Мне нравятся твои волосы, — сообщает он ей доверительно. — Они очень красивые!

Они проскакивают еще несколько построек, потом ещё один поворот, и машина начинает замедлять ход. Как бы между прочим его мясистая рука перемещается с руля на её бедро. Уна делает резкое движение в сторону, чтобы увернуться, но он хватает её за ногу. Уна срывает с себя ремень безопасности и в страхе вжимается в дверцу машины.

— Остановитесь! — кричит она, чувствуя, как пульсирует жилка на шее, отдаваясь глухим эхом в ушах. — Остановите машину!

Он снова смеётся. Машина проскакивает мимо какого-то здания, очень похожего на склад.

— Говоришь, остановиться? А я уж думал, ты никогда не попросишь! — Он тормозит и выключает двигатель. Потом разворачивается всем корпусом к ней и захватывает свободной рукой прядь волос. — Красивые волосы! — Снова повторяет он и подносит прядь к своему лицу. И вместе с волосами тянет к себе и её голову. Закрывает глаза и делает глубокий вдох. — М-м! — роняет он едва слышно. — Твои волосы пахнут земляникой. Чудный запах!

— Пожалуйста! — она старается говорить спокойно, пытаясь отодвинуться от него на максимально возможное расстояние. — Пожалуйста, отпустите меня, — он ещё сильнее натягивает её волосы, и она чувствует острую боль в черепе. За окнами машины царит полнейший мрак. Ни огонька вокруг. Лишь смутно просматриваются контуры каких-то складских помещений поистине необъятных размеров. «Да здесь нет людей! — доходит до неё. — Ни одной живой души! Никого, кто мог бы помочь мне!»

— Пожалуйста! — уже не требует, а умоляет она.

Он снова разражается игривым смехом.

— Да будет тебе, детка! — говорит он почти ласково. Рука снова хватает её за бедро и движется вверх, пытаясь нащупать застёжку джинсов. — Будь умницей! — бормочет он неразборчиво, уже в угаре желания. Находит пуговичку на поясе и начинает расстёгивать её. — Будь со мной ласкова, детка!

Уна издаёт крик дикого ужаса. Она из всех сил колотит его по руке, пытается вывернуться. Но мужчина силён. Он гораздо сильнее её. Он уже отпустил её волосы и теперь орудует двумя руками. Добрался до застёжки молнии. Ещё одно небольшое усилие, и Уна слышит поскрипывающий звук расходящейся в разные стороны молнии.

— Вот и славно! — тяжело дышит он ей прямо в лицо. — Я люблю, когда мне сопротивляются. Тем острее удовольствие, не так ли?

Он притягивает девушку к себе и с силой вдавливает её в сиденье, одновременно начинает стягивать с неё джинсы.

— Иди же ко мне, моя хорошая! — он обдаёт девушку своим горячим дыханием. — Вот так! Вот так! Будь умницей!

Уна беспомощно машет левой рукой, колотит его по спине, лихорадочно ищет хоть какой-нибудь предмет, которым можно ударить его, но под руку не подворачивается ничего путного. Дикая мысль приходит ей в голову. Она срывает с ноги туфлю, хватает её за носок и из последних сил пытается нанести удар острым каблуком прямо по его лицу. Он смеётся, вскидывает одну руку, пытаясь перехватить удар, но каким-то чудом она изворачивается и вонзает каблук ему куда-то в лицо.

Мужчина взвывает от боли, запрокидывает голову вверх и начинает ощупывать обеими руками свои глаза. Еще одно, последнее усилие, и она выскальзывает из-под него, нащупывает в темноте ручку дверцы. Он громко причитает, осыпает её ругательствами, по-прежнему закрывая глаза руками. По всей видимости, удар каблуком пришёлся в глаз. Но сейчас ей нет дела ни до него, ни до его зрения. Она распахивает дверцу машины и почти вываливается из неё наружу, больно ударяясь ладонями и коленками о дорогу.

Пошатываясь, она поднимается с земли. Её душат рыдания. Ужас пережитого парализует сознание. Она срывает с ноги вторую туфлю, отбрасывает её в сторону и бежит, куда глаза глядят, придерживая рукой разорванные джинсы. И всё время прислушивается к звукам сзади неё. А что если он сейчас тоже бросится за ней в погоню? Или начнёт преследовать её на машине?

Сил больше нет. Сердце вот-вот выскочит из груди. Уна жадно хватает воздух, дышит рывками, и каждый вдох и выдох отдаётся болью во всей грудной клетке. Вот она поворачивает и выбегает на какую-то дорогу. Она ничего не видит, она не помнит, какой дорогой они ехали, она летит вперёд, не разбирая пути. Колготки изорваны в клочья, под босыми ногами сырая холодная земля, но разве это сейчас важно? Скорее! Как можно скорее и как можно дальше убежать от этого страшного места! Наплевать на израненные ноги! Наплевать на оставленную в машине сумочку Шарлотты, в которую она сложила своё новое нарядное платье. Ну и бог с ними! Разве об этом надо сейчас думать?

Уна бежит вперёд, и чем дальше, тем яснее она понимает, что есть — да, есть ещё на земле! — место, где она может чувствовать себя в полной безопасности. Туда и только туда она устремляет свой бег…

Дафния и мо

Дафния снова отключает свой мобильник, в отчаянии трясёт головой и смотрит на Мо с осознанием своей полной беспомощности. Уже, наверное, в сотый раз она набирает номер Уны, но слышит лишь механический голос автоответчика. Где она? Ради всех святых, куда она подевалась? Боже! Ну и денёк выдался! Когда же он закончится? А ведь кажется, что прошла уже вечность с тех пор, как она вскочила сегодня утром ещё на рассвете и, даже не проснувшись окончательно, подумала: «А ведь сегодня прошёл ровно год с того дня, как погиб Финн». А потом вроде бы пошло всё, как обычно: завтрак, подарок Уне на день рождения, она подвозит её до школы, потом едет к себе на работу, а дальше… А дальше этот день всё длится и длится, категорически не желая заканчиваться. И вот уже скоро полночь, а они всё там же, в том же пространстве и в том же времени. Как такое может быть? Невероятно!

И где же… где Уна?

«Мы обязательно найдём её!» — пообещала ей Луиза, та самая Луиза, которая поила её чаем в полицейском участке, куда Дафния явилась, чтобы заявить об угоне своей машины. Господи! Такое чувство, что всё это случилось с нею сто тысяч лет тому назад. А оказывается, у Луизы еще даже не закончилась вечерняя смена. Она и сняла трубку, когда Дафния позвонила в участок. «Девочка не могла куда-то уехать… или сбежать далеко». На самом деле еще как могла! С девяти утра, когда она высадила Уну возле ворот в школу, прошла бездна времени. За это время можно уехать, сбежать, удрать очень-очень далеко. На другой конец света даже!

«Немедленно займитесь поиском её паспорта, — советует Луиза. — А заодно взгляните, что пропало из её вещей». Паспорт обнаруживается очень быстро. Он лежит в прикроватной тумбочке, в одном из ящиков. Вот с одеждой труднее. Дафния и понятия не имеет о том, сколько и каких вещей находится на сегодняшний день в гардеробе Уны. Она просто этого не знает!

Правда, топик, который она подарила падчерице утром по случаю её дня рождения, точно отсутствует. «Но это мало что меняет. К тому же блузка слишком тоненькая, чтобы щеголять в ней по улицам без ничего. Значит, сверху она должна была натянуть на себя какой-то свитер или куртку. Должна была…

К тому же покинуть страну Уна могла и без паспорта. Почему бы и нет? Села на паром и поплыла себе в Англию как ни в чём не бывало. И где же те полицейские, которых Луиза пообещала направить к ним домой? Куда они запропастились?»

— Перестань кусать ногти! — слышит она ровный голос Мо у себя за спиной.

Поворачивается на голос и резко бросает ей прямо в лицо:

— Ах, оставьте меня в покое! Прошу вас! Разве вы не видите, что я вся на нервах?

«Стоп! Прекрати! Перестань взваливать свою вину на эту старую женщину! Она ни в чём не виновата!»

На столе лежит фотография Уны, приготовленная для полицейских. «Постарайтесь найти свежие фотографии, — сказала ей Луиза. — И такие, на которых было бы отчётливо видно лицо девочки. Мы немедленно отсканируем фотографию и разошлём по всем отделениям города».

Фотографировал Финн в марте прошлого года, одна из его последних съёмок. Дафния помнит всё как сейчас. Финн с Уной только что возвратились после своей субботней велопрогулки, которую они, как правило, совершали во второй половине дня. Дафния слышит, как они чему-то весело смеются в гараже по возвращении. Но она слишком занята на кухне, укладывает слоями овощи на противень, собирается запечь их в духовке вместе с телячьей ногой. Ей недосуг узнавать, что у них там за причина для такого бурного веселья.

Но вот широко распахивается кухонная дверь, и на пороге появляются оба. За ними шлейфом тянется свежий холодный воздух с улицы. Уна всё еще продолжает хихикать. Личико раскраснелось, на щеках полыхают розы. Как-никак, два часа крутить педали по лёгкому морозцу — это чего-то да стоит. Дафния начисто забыла, что там у них был за повод для шуток и смеха. Вполне возможно, они и не стали рассказывать ей о причинах своего хорошего настроения. Но зато она хорошо помнит, что Финн тоже пребывает в самом отличном расположении духа. Вот он достаёт из кармана свой мобильник и нажимает кнопку, запечатлевая дочь в тот момент, как она снимает с себя верхнюю одежду.

Уна стоит возле стола. Она всё еще в велосипедном шлеме, но шарф уже размотан и лежит на стуле, а она пытается расстегнуть молнию на куртке. Волосы собраны на затылке в тяжёлый пук, но несколько вьющихся прядей выбились наружу и упали на лоб. Она смотрит прямо на Финна, и озорная улыбка блуждает по её лицу.

А меньше чем через три недели Финна не станет, и больше уже никаких озорных улыбок. Уна вообще перестала улыбаться. А теперь вот и вовсе исчезла. Пропала!

Мо поднимается со стула.

— Пойду поставлю чайник на огонь, — говорит она твёрдым голосом. Как будто чай им сейчас поможет!

— Я не хочу чая, — вяло реагирует Дафния.

— Зато я хочу! — Мо ставит чайник на плиту. — Печенье у тебя есть какое-нибудь? Что-то этот торт твой не очень мне пошёл…

«Печенье? Какое печенье? Кто в такую минуту может вообще думать о чае, да еще с печеньем?»

— Неужели вам всё равно? — снова срывается Дафния, не в силах совладать с собственными эмоциями. — Какая же вы всё же твердокаменная! Ничем вас не проймёшь!

В первое мгновение кажется, что Мо бесстрастно пропускает её жёсткую реплику мимо ушей, не собираясь никак реагировать на эти слова. Она молча вынимает из сушилки две чашки и ставит их на стол, потом берёт заварочный чайник, он еще тёплый, выливает вон старую заварку, споласкивает его и кладёт на дно несколько свежих пакетиков чая. Но вот она поворачивается лицом к Дафнии и смотрит на неё в упор.

— Позволь мне сказать тебе кое-что!

И вот так, стоя возле кухонного стола, руки по швам, Мо начинает рассказывать невестке свою невесёлую историю — о детях, которые она потеряла.

Она никогда и ни с кем не делилась своими переживаниями о том, что было. Такой вопрос даже не стоял на повестке дня. Мо вполне искренне намеревалась уйти на тот свет и унести вместе с собой в могилу все свои секреты. Даже на встречах со своим психотерапевтом она ни разу не затронула тему выкидышей. И уж меньше всего на свете ей хотелось обсуждать сию тему с Дафнией.

Но когда она услышала «Какая же вы всё же твердокаменная! Ничем вас не проймёшь!», она вдруг почувствовала, что внутри у неё лопнула какая-то пружина. Словно вдруг чья-то невидимая рука убрала прочь запруду, и все те чувства, которые копились в ней столько лет, хлынули наружу. Может, отчасти и беседы с психотерапевтом тоже поспособствовали этому, кто знает? Но как бы то ни было, а слова полились из неё рекой, и она рассказала Дафнии всё.

Монотонным голосом она поведала, как вынашивала всех этих младенцев в своём чреве, каждого по очереди, всех пятерых, как придумывала им имена, вязала пинетки и кроила для них распашонки, как перестирывала и переглаживала костюмчики и комбинезончики, оставшиеся от маленького Финна. И так пять раз подряд, каждый раз с надеждой, лелеемой в сердце, а в итоге — очередной выкидыш… Самой большой трагедией в жизни для неё стало именно то, что она оказалась не способной дать жизнь ещё хотя бы одному ребёночку.

Мо говорила и говорила, и чем больше слов изливалось из неё, тем сильнее она чувствовала, как вся содрогается от ужаса. Что она делает? И одновременно каждое произнесённое ею вслух слово приносило облегчение. Наконец-то, мало-помалу, разжалась петля, которая душила её мёртвой хваткой столько лет.

— Все эти мои неудачные беременности… выкидыши один за другим… да, они в корне изменили меня, это правда, — проговорила она каким-то безжизненным голосом, стараясь не глядеть на Дафнию. — Словно что-то в моей душе захлопнулось раз и навсегда. Я стала замкнутой, отстранённой от всех и вся… Не то чтобы я ничего не чувствую… Я всё чувствую! Но просто я не могу выказать свои чувства открыто… Боюсь, что ли… Сама не знаю почему…

Дафния слушает свекровь, неподвижно замерев на стуле и упираясь локтями в стол. Она не сводит глаз с лица Мо. Рот полураскрыт, но скорее от удивления, чем от намерения начать говорить самой. Она слушает, не перебивая, давая Мо возможность выговориться по полной.

Когда Мо наконец замолкает, в комнате повисает гнетущая тишина, нарушаемая лишь ритмичным тиканьем настенных часов. Да ещё чайник подал свой сигнал, оповещая, что он уже закипел. Дафния порывисто вздыхает, словно это не свекровь, а она только что завершила свою исповедь. Взгляд её по-прежнему прикован к Мо.

— Почему вы не рассказали мне об этом раньше? — спрашивает она едва слышно. — Почему не захотели поделиться со мной своим горем?

Мо пожимает плечами.

— С какой стати? — отвечает она вопросом на вопрос, но в нём не чувствуется ни капли желчи или неприятия самой Дафнии.

— И Финн мне никогда не рассказывал…

— А он и не знал! Никто ничего не знал… Только я и Лео… Ну и, разумеется, медицинский персонал в больнице.

— Мо! Если бы вы знали, как мне жаль, что…

— Перестань! — обрывает её на полуслове Мо и снимает с плиты свистящий чайник. — Всё это в прошлом! Было и прошло! Я сама… сама не знаю, что на меня нашло. Наверное, просто настало время, когда ты всё должна была узнать. Чтобы ты поняла наконец, почему я такая, какая есть.

Мо наливает кипяток в заварник и ставит его на стол. Ей совсем не хочется чая, но нужно же чем-то занять свои руки.

Потом снова смотрит на часы и слегка прищёлкивает языком от нетерпения.

— Ну и где эти полицейские, хотела бы я знать! Да и мать твоя не торопится! Обещала ведь приехать через пятнадцать минут…

Мо уже раскаивается в том, что сделала. Этот спонтанный порыв откровенности… Зачем? Она не должна была… Такое чувство, словно она разделась догола в присутствии чужих людей. Стыдно! И все её старые кости сейчас торчат наружу! Вот что значит старческая болтливость. Держала бы рот на замке… Что на неё нашло?

— Мо! — негромко окликает её Дафния.

Мо ставит на стол тарелку с печеньем, потом приносит чашки, переворачивает ложечкой пакетики и разливает чай. Потом кладёт в свою чашку сахар и начинает размешивать. Размешивает, размешивает… Она молчит. Тишина всё длится и длится. Но вот наконец женщина поднимает голову.

— Я тоже должна вам кое-что сказать! — говорит ей Дафния, прижимая холодные руки к разгорячённому лицу и пытаясь унять жар. — Присядьте, пожалуйста!

Мо молча садится.

Дафния говорит медленно. Такое впечатление, что вначале она мысленно конструирует всю фразу, а уже потом начинает выдавать её вслух по одному слову.

— Мы с Финном хотели детей! Очень! Но не случилось… Конечно, у нас с Финном был не совсем такой случай, как у вас… И всё же я хочу, чтобы вы знали… Детей у нас не было вовсе не потому, что мы их не хотели. Нет! Это я говорю вам, чтобы вы… не думали…

Она сконфуженно умолкает. Итак, любезность в ответ на любезность. Мо доверилась ей, она поделилась своей тайной с Дафнией.

Какое-то время Мо сосредоточенно разглядывает свои руки, обдумывая каждое слово, сказанное Дафнией, пытаясь найти некий скрытый смысл, заключённый в этих словах. Но вот она слегка кивает головой, давая понять собеседнице, что информация принята к сведению.

— Не скрою… я думала… много размышляла… и даже решила в какой-то момент, что детей у вас нет потому, что ты этого не хочешь.

На короткий миг Дафния закрывает глаза плотно-плотно, боясь расплакаться.

— Я хотела! Очень хотела! Если бы вы только знали, как я хотела ребёнка именно от него!

Дафния зажимает рот рукой, и Мо видит, как слеза выкатывается у неё из-под века и медленно катится по щеке.

«Кто бы мог подумать, — размышляет она про себя. — Как же несправедлива я была по отношению к своей невестке, виня всецело её, что в их семье с Финном не было детей. Оказывается, всё не так просто! И вины Дафнии, судя по всему, нет никакой».

Дафния ни в чём не отказывала Финну. И никогда! И детей она от него хотела. Хотела родить ему ребёнка или двоих, троих… Сколько бог пошлёт. Но как же порой бывают несправедливы небеса! Или просто не видят с такой высоты… вот и посылают деток тем, кому они совсем не нужны, отказывая в своей милости людям, которые жаждут стать родителями.

К своему изумлению, Мо вдруг почувствовала, как в глазах у неё защипало и навернулись слёзы. Она стала быстро моргать, отгоняя их прочь. Нельзя поддаваться искушению! Хорошенькое же зрелище они будут являть со стороны. Сидят обе за столом и ревут в четыре ручья.

Итак, она только что солгала, сотворив, так сказать, ложь во спасение. Нельзя причинять Мо дополнительную боль. И потом, то, что она сказала свекрови, отнюдь не было ложью. Там даже были проблески правды. Скажем так, то была правда, но не вся правда. Да и какое это имеет значение сегодня? Всё кончено, кончено навсегда. Она сказала «не случилось», хотя следовало сказать «не могло случиться». Ну и какая сейчас разница? Погрешность толщиной в человеческий волос, если не тоньше… Мо совсем не надо знать, что её сын, её горячо любимый сын, который к тому же трагически погиб, не мог быть отцом. Ей хватило собственных испытаний по жизни. Можно только представить, через что пришлось пройти им с Лео все те пять раз, про которые она только что рассказала.

Как ни странно, но от доверительного разговора с Мо Дафнии полегчало. Да, она по-прежнему в страшной тревоге из-за Уны, но от сердца у неё хоть немного, но отлегло. Мысленно прокручивая слова свекрови, она снова и снова поражается её железной выдержке. Ведь её исповедь была похожа скорее на сухой бухгалтерский отчёт, чем на эмоциональный рассказ о том, как всё было на самом деле. Но никаких душещипательных подробностей, ничего лишнего… Как это она там сказала? «Не то чтобы я ничего не чувствую… Я всё чувствую! Но просто я не могу выказать свои чувства открыто…» Кто бы мог подумать, что Мо способна на такой порыв откровенности!

Но как такое вообще можно было вынести? Как было жить после этого? Даже одного ребёнка потерять ужасно. Как же может женщина, любая женщина, справиться с собой и продолжать жить дальше, потеряв пятерых? Дафния слушала Мо с болью в сердце. Да, они такие разные со свекровью, они не схожи ни в чём. И, однако, у каждой из них есть своя тайная боль. Им обеим было отказано по жизни в том, чего их душа жаждала более всего. Мо хотела иметь большую семью и много детей. А Дафния мечтала хоть об одном-единственном ребёночке…

И вот Мо исповедовалась перед ней, и Дафния была вынуждена ответить тем же, правда, полупризнанием. А сейчас они обе сидят и молчат. Да и что можно добавить к уже сказанному? «Хорошо, что этот разговор вообще состоялся, — думает Дафния. — Бог его знает, во что он может вылиться в будущем, к чему привести, но пока — хорошо…» Собственно, им давно уже нужно было поговорить друг с другом именно так, сердечно и откровенно.

Дафния берётся за чашку с чаем, которую подвинула ей Мо, но в это время в дверь звонят. Она вздрагивает от неожиданности, и прежние страхи возвращаются. В конце концов, разве в них с Мо сейчас дело?

Изабель и дафния

Возле дома стоит полицейская машина. Изабель обходит её и направляется в дом, моля бога лишь об одном: «Только бы не случилось ещё одной беды!» Но не успевает она подойти ко входу, как парадная дверь широко раскрывается, и на пороге появляются двое полицейских. Они продолжают о чем-то беседовать с Дафнией.

«…будем держать вас в курсе», — слышит она обрывок фразы и облегчённо вздыхает. «Слава богу! Значит, пока ничего страшного ещё не случилось». Она кивает полицейским, когда они проходят мимо, и говорит:

— Я — мать Дафнии.

Хотя те ни о чём её не спрашивают.

Изабель заходит в холл. Её встречает дочь. Дафния молчит, лицо её серьёзно и строго, ни тени приветственной улыбки.

— Как я понимаю, пока никаких новостей нет? — спрашивает у неё Изабель.

— Нет.

— Прости, я немного опоздала. Не рассчитала по времени. Когда мне позвонил Джек, я была не дома, — почему-то начинает оправдываться она прямо с порога. Но Дафния молчит, и тогда она добавляет совсем уж невпопад. — Я… я была в другом месте. А оттуда ехать к тебе, как оказалось, много дольше.

Дафния срывает с вешалки свою куртку.

— Может, пойдём пройдёмся по улицам, поищем её сами? Или проедемся на машине? — предлагает она, и по её дрожащему голосу Изабель понимает, что дочь напугана. Очень напугана! — Мо останется дома. Будет на связи, если что. А мы пока поездим по окрестностям…

— Конечно, дорогая! Пошли!

Больше всего на свете Изабель хочется в эту минуту обнять свою дочь и прижать её к себе. Но она понимает, что едва ли это возможно.

Дафния быстро натягивает на себя куртку. Открывается дверь на кухню, и на пороге появляется Мо. Она выглядит гораздо лучше, чем та неухоженная старуха, с которой Изабель столкнулась сегодня днём. Даже какой-то макияж на лице, правда, немного ярковат для её возраста. И костюм приличный, и туфли тоже. Интересно, рассказала ли она Дафнии о том, что виделась с ней сегодня в кафе? «Господи! Неужели это было сегодня? Такое чувство, что всё это случилось давным-давно. Столько с тех пор произошло… всякого».

Мо молча кивает ей в знак приветствия. Лицо у неё такое же озабоченное, как и у Дафнии.

— Ну, так вы поехали? — спрашивает она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Я остаюсь здесь… на тот случай, если она вдруг явится.

Дафния поворачивается к ней и неловко сжимает свекровь в своих объятиях. И Изабель чувствует почти мгновенный укол ревности. Мо никак не реагирует на этот неожиданный взрыв чувств. Всё происходит слишком быстро. В следующее мгновение Дафния уже оказывается на улице. Изабель идёт следом, плотно прикрывая за собой входную дверь. Какое-то время они идут молча. У ворот Изабель достаёт из кармана ключи от машины, нажимает на кнопку, вспыхивают передние фары.

— Куда поедем?

Дафния сосредоточенно морщит лоб.

— Сама не знаю куда. Она может быть где угодно. Я просто ума не…

Дафния замолкает и больно кусает губу, отворачивается от Изабель и смотрит в другую сторону.

Изабель включает двигатель, лихо делает разворот на крохотном пятачке, и вот они уже в конце улицы, сворачивают за угол и выезжают на главную магистраль, ведущую к центру города. Она ведёт машину точно тем же маршрутом, которым недавно добиралась к дочери: те же дома и магазины мелькают мимо, тот же самый мост через реку…

— Подружкам её ты звонила?

— Да…

— И никто ничего не знает?

— Никто.

— А её мобильник?

Слышится тяжёлый вздох.

— Молчит…

Изабель уверенно ведёт машину по тёмным улицам. Кое-где ещё встречаются запоздалые прохожие. То ли торопятся домой, то ли вышли на позднюю прогулку. Интересно, сколько сейчас времени? Она даже не поглядела на часы. Но на языке ещё остался вкус кофе, которым её потчевали в баре. «Можно было бы и повторить», — думает она, вспоминая, что именно это ей и предлагал бармен. Судя по всему, бессонная ночь им обеспечена.

Какой-то одинокий мужчина стоит, прислонившись к стене. Две женщины, держась за руки, бросаются к нему на помощь, не давая рухнуть на землю. Собачонка бежит по тротуару, старательно задирая ножку и помечая каждый фонарный столб. Какая-то парочка целуется на крыльце. Прощальное объятие? Или это ещё только начало?

Зрение обострено до предела. Малейшая деталь не ускользает от взгляда Изабель. И одновременно она чувствует что-то иррациональное во всём происходящем. Чистейшей воды сюр! Вот что, скажите на милость, они сейчас делают? Куда мчатся в кромешной тьме? Есть ли у них хоть капля надежды отыскать девочку, которая, судя по всему, категорически не желает, чтобы её нашли? Но что ещё они могут сделать в подобной ситуации? Не сидеть же на месте в полнейшем бездействии.

Слышится тихий всхлип, Изабель бросает осторожный взгляд на дочь. Лицо Дафнии блестит в темноте от слёз. Она инстинктивно кладёт свою руку на руку дочери, но та моментально отдёргивает свою и отворачивается к окну.

Изабель молча убирает свою руку. Она уязвлена и обижена. Едут дальше. В салоне царит молчание, нарушаемое лишь негромкими всхлипами Дафнии. Через пару минут Изабель нажимает на тормоз и отключает двигатель. Машина замирает на месте. «Сейчас, — говорит она сама себе. — Да, именно сейчас, без всяких предварительных репетиций, подготовки, без продуманного плана разговора и прочее. Сейчас и только сейчас!» Потому что ей и так уже с лихвой хватило за сегодняшний день. Куда уж больше?

Дафния снова поворачивается к ней, отирая рукой слёзы с лица.

— Почему мы остановились? — голос звучит жалостливо.

Изабель впивается взглядом в дочь.

— Настанет ли тот благословенный день, Дафния, когда ты простишь меня? — спрашивает она спокойно, стараясь держаться из последних сил.

Следует секундная пауза. Но вот Дафния в отчаянии трясёт головой и выкрикивает.

— При чём здесь ты?! Разве сейчас время…

— У тебя никогда не найдётся время для того, чтобы простить меня, не так ли?

— Нам нужно найти Уну, а уже потом…

— Да, нам нужно найти Уну! — соглашается с ней Изабель. — И нам нужно разобраться в наших с тобой отношениях. Нельзя и дальше тянуть с этим! Мы должны поговорить об этом прямо сейчас.

Дафния делает порывистый вдох и вытирает глаза обшлагом рукава. Изабель находит в бардачке пакет бумажных салфеток и молча протягивает их дочери. Та тоже молча берёт пакет и достаёт из него салфетку.

— Ты бросила меня, — начинает она несчастным голосом, промокая салфеткой слёзы на лице. — Ты меня бросила! Ты даже не сказала мне, что уходишь.

Изабель подавляет тяжёлый вздох.

— Думаешь, я сама не понимаю, что повела себя неподобающим образом? Как мать, в высшей степени безответственно. Но тогда я была искренне уверена, что так будет лучше… для тебя в первую очередь. Я полагала, что тебе будет гораздо, гораздо лучше с твоим…

— Да нет! Тебе просто в тот момент не нужен был хвост! Ведь я бы стала для тебя только помехой. Разве не так?

Изабель открывает рот, чтобы ответить, и тут же снова закрывает его. Да и что она может сказать? Что возразить? Мимо проносится машина. Потом ещё одна… Где найти нужные слова?

Изабель молча смотрит на заплаканное, но всё равно красивое лицо дочери.

— Прости меня! — говорит она тихо. — Я виновата перед тобой. Это правда! Сильно виновата! Я бросила тебя и почти сразу же горько пожалела о своём безрассудном поступке. Если бы ты только знала, как я по тебе скучала! Жизнь в разлуке с тобой стала для меня невыносимой. Впрочем, всё это уже в прошлом… Столько лет прошло с тех пор… Можно сказать, утекла целая жизнь. Но вот ты ответь мне! Сколько ещё лет ты собираешься мстить мне? Наказывать меня…

— Я не могу даже думать сейчас о…

— Тогда скажи мне, Дафния, как мне загладить свою вину. Что мне для этого нужно сделать? Потому что, если честно, я уже устала выступать столько лет в роли наказуемой.

В ответ тишина. Вот так всегда! Молчание… Невысказанные слова… Неозвученные упреки… Только тишина.

Изабель внимательно разглядывает свои руки и вдруг невольно вздрагивает, обнаружив, что на пальце у неё по-прежнему красуется обручальное кольцо. Как же она забыла снять его и оставить на туалетном столике в спальне? Она снимает кольцо и осторожно кладёт его в бардачок.

— Не стану тянуть со своими новостями до понедельника! — роняет она негромко. — Я бросила Алекса.

Дафния медленно поднимает голову.

— Ты… что?

— Я ушла от него несколько часов тому назад. Наш брак был ошибкой, и я положила ему конец.

Мимо по тротуару проходит компания молодых людей. Две девушки с двух сторон виснут на парне. Одна из них громко восклицает:

— Да ты никогда…

На какой-то момент у Изабель возникает ощущение, что молодые люди услышали обрывок её фразы и что девушка обращается непосредственно к ней. Но компания идёт дальше, не обращая никакого внимания ни на машину, ни на женщин, сидящих внутри.

— Когда Джек позвонил мне, я была как раз в отеле. Сняла себе номер на ночь. И добиралась к тебе уже оттуда. Потому и припозднилась.

— И что собираешься делать дальше? — спрашивает у неё Дафния. Голос звучит так тихо, что Изабель с трудом разбирает слова.

— Найду себе какое-нибудь жилье… сниму квартиру… Думаю, справлюсь со всем этим.

В салоне снова воцаряется молчание. Изабель следит глазами за каким-то бегуном, который движется им навстречу, но по противоположной стороне улицы. Никаких следов усталости. Бежит легко, непринуждённо, энергично размахивая руками. Очень похож на Джорджа. Та же фигура… и волосы. Вот только Джордж категорически не увлекается бегом.

Звонит мобильник Дафнии. От неожиданности Изабель даже вздрагивает.

Дафния хватается за телефон.

— Вернулась? — выдыхает она в трубку одно-единственное слово.

Молчание. Слышен лишь негромкий голос, что-то говорящий на другом конце. Кажется, это голос Мо. Итак, её разговор с дочерью на данный момент можно считать завершённым. Но, во всяком случае, она хоть рискнула начать его. «Посмотрим, что будет дальше», — размышляет про себя Изабель.

— Что?! Вы что? — Короткая пауза. — Где?

Ещё одна пауза. Но вот Дафния делает нетерпеливый взмах рукой.

— Нам надо срочно ехать в благотворительный магазин! — командует она матери.

— Какой магазин?

— Тот, в котором работает Мо! Разворачивай машину!

Изабель пропускает встречную машину, а потом снова искусно разворачивается прямо на месте, демонстрируя высший класс вождения уже второй раз за сегодняшний вечер. Она ни о чём не спрашивает. Она ждёт.

— Мо видела её! — Дафния впивается в собственный ноготь. Такой вредной привычки за дочерью Изабель раньше не замечала. — Мо видела Уну сегодня утром. Здесь до конца, а потом сворачивай налево. Во всяком случае, она считает, что это была Уна. Надо проверить!

— Но почему она об этом раньше тебе не сказала?

— Держи курс вон на те огоньки! Потому что она сама только что вспомнила об этом! — Дафния всем корпусом подаётся вперёд. — Сейчас направо! Быстрее! Ты можешь ехать быстрее?

Дафния продолжает диктовать маршрут, по-прежнему неотрывно глядя в ветровое стекло. Обе называют то одну улицу, то другую, выбирая кратчайший путь, обе устремлены вперёд, туда, в конечный пункт их назначения. За всю свою жизнь Изабель не переступила порог ни одной благотворительной лавки, в которых торгуют подержанным барахлом. Разумеется, она и понятия не имеет, в которой из них подвизается Мо. Впрочем, одного взгляда на неё достаточно, чтобы понять, из каких источников эта женщина пополняет свой гардероб.

— Вот здесь! — внезапно выкрикивает Дафния. Изабель выхватывает глазами из темноты витрины магазинчика, уставленные какими-то манекенами. Она тормозит, и Дафния почти на ходу выпрыгивает из машины и бежит вперёд, в конец улицы, где виднеется что-то, похожее на аллею.

Изабель засовывает свою сумочку под сиденье и тоже выбирается из машины. Оглядывается по сторонам. Пустынная улица утопает в темноте, лишь изредка её прорезает неяркий свет уличных фонарей. Да, далеко не самая презентабельная часть города. И уж точно не то место, где следует совершать вечерние променады с наступлением темноты. Она медленно бредёт по направлению к аллее. Асфальт под ногами весь в колдобинах и ямах.

— Дафния! Ты где? — окликает она дочь, вглядываясь в кромешную тьму.

— Я здесь! — слышится в ответ.

Оказывается, совсем рядом. Изабель осторожно приподнимает полы пальто, цепляясь краем юбки за какую-то груду кирпичей. Куда они идут? Что намереваются отыскать среди всех этих куч строительного мусора?

— Там была собака.

Неожиданная реплика Дафнии опять заставляет её вздрогнуть.

— Ты где? — снова спрашивает она у дочери.

— Я здесь!

Изабель сворачивает за угол и видит, что аллея превратилась в улочку, параллельную той, на которой они оставили свою машину. Дафния поджидает её прямо за углом.

— Здесь была собака, — снова повторяет Дафния. — Мо видела Уну утром. Она направлялась в один из этих домов. Говорит, была как раз на середине пути.

Изабель пристально вглядывается в темноту. С десяток небольших домиков почти прилепились друг к другу. Задние дворы, насколько это можно судить по расплывчатым очертаниям построек, выходят на дальний конец пустыря. В некоторых домах ещё горит свет.

Тихо. Никакого собачьего лая. Пёс, если он и есть где-то, предпочитает никак пока не обозначать своё присутствие. Женщины медленно бредут в темноте, старательно глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть.

— Может, постучать в какой-нибудь из домов? — предлагает Дафния, но голос её звучит не очень уверенно. В самом деле! Постучат, а что скажут, когда им ответят на стук? Что ищут молоденькую девушку семнадцати лет, которая, вполне возможно, была здесь утром? Не очень убедительный аргумент для того, чтобы ломиться в дверь чужого дома в такой поздний час.

Но вот где-то впереди залаяла собака. Изабель инстинктивно подалась вперёд, чтобы ухватиться за руку Дафнии.

— Дай мне…

Но Дафнии уже и след простыл — она опрометью бросилась на лай. Изабель нехотя поспешила следом. «Куда она рвётся? А вдруг это огромный сторожевой пёс, наученный атаковать незнакомых людей, вторгающихся на его территорию?» И вот в этот момент снова звонит мобильник дочери.

— Уна?! — почти кричит в трубку Дафния. — Ты где? Повтори ещё раз! Где-где? — Секундная пауза. — Сейчас мы приедем за тобой!

— Где она? — спрашивает Изабель, но Дафния уже поворачивается и бежит назад.

— В магазине Финна! — выкрикивает она на ходу, скрываясь в темноте и не обращая никакого внимания на громкий заливистый лай собаки, которым оглашаются окрестности.

Уна и дафния

Уна сидит в темноте прямо на полу, прижимаясь щекой к велосипеду отца и упираясь спиной в холодную стену. Она сидит, обхватив руками сбитые до крови ноги, голова покоится на коленях. «Скоро приедет Дафния! Скоро приедет Дафния! — снова и снова повторяет она про себя эти три слова, словно заклятие. — Скоро этот кошмар закончится».

В ногах страшная ноющая боль. Трудно дышать. Каждый вдох и выдох тоже сопровождается резкой болью в груди. Она устала… она смертельно устала! Хочется спать, но она боится заснуть. Боится, что ночь обернётся очередной порцией кошмаров. К тому же она замёрзла. В неотапливаемом помещении магазина стоит зверский холод, и её уже буквально трясёт от холода.

Шалью Джуди она кое-как замотала свои израненные ноги. Она еще даже не удосужилась осмотреть их как следует. Наверняка они все в синяках и ссадинах. Надо была попросить Дафнию прихватить с собой хоть какие-то носки или чулки, но Уна забыла сказать ей об этом.

Как вспомнит, как она добиралась сюда! Бегом, всю дорогу бегом, петляя по незнакомым улицам, вжимаясь в двери подъездов или прячась за мусорными бачками, едва завидев вдалеке свет фар приближающейся машины. Бежала, подгоняемая почти животным страхом… А вдруг он всё же бросился за ней в погоню?

Когда она наконец снова оказалась в черте города, то на улицах стали попадаться редкие прохожие. Многие, подойдя к ней ближе, бросали удивлённые взгляды. Было чему удивляться, однако… В такую ненастную погоду босиком в темноте, шаль завязана узлом на поясе, чтобы поддержать джинсы, которые того и гляди свалятся — молния-то ведь сломана, пуговицы вырваны. Впрочем, Уне было наплевать на любопытство посторонних людей. Наверняка многие из них согласились бы помочь ей — и помогли бы, — если бы она обратилась к ним за помощью. Но она была слишком напугана, ещё не вполне отошла от недавно пережитого шока, а потому едва ли могла думать ясно и чётко. Одно она знала точно, и эта мысль гвоздём засела в её голове: во что бы то ни стало она должна добраться до магазина отца.

А когда она наконец очутилась там, то едва всё не испортила, чуть было не включив сирену сигнализации. Потому что она даже не могла вспомнить поначалу код. Мозг категорически отказывался выдать ей привычный набор цифр. Какое-то время Уна заторможенно взирала на сигнализацию, чувствуя, как её снова охватывает паника. Но в самую последнюю минуту нужные цифры всё же всплыли в памяти.

И что сейчас с ней будет? Дафния разозлится? Само собой! Есть ведь из-за чего! Ей придётся так много чего объяснять мачехе. Наверняка потребуется снова лгать и изворачиваться. Всё это время Дафния и Мо звонили ей наперебой, а она лишь только теперь удосужилась достать телефон из кармана и проверить, обнаружив целую кучу вызовов, оставшихся без ответа. Надо собраться с мыслями, надо быть готовой к тому, чтобы дать вразумительные ответы на все вопросы, которые ей зададут.

Она скажет Дафнии, что пришла сюда рано утром и провела в магазине целый день. Она честно признается, что с ужином у Кьяры слегка соврала. Никто её не приглашал ни на какой ужин! А вот про Квирков надо молчать! И про свадьбу тоже… И уж само собой, ни слова о том, что случилось потом.

Да, но как она объяснит Дафнии, почему сидит на полу босая с разбитыми ногами? Где её туфли? Где кроссовки? Что придумать такого, чтобы Дафния ей поверила?

Но вот со двора слышится звук подъезжающей машины. Уна поспешно разматывает шарф, которым укутала ноги, и пытается подняться с пола. Торопливые шаги на ступеньках крыльца. Дверь с чёрного хода Уна специально оставила открытой.

— Уна! Ты где? — окликает её Дафния.

— Я здесь! — отвечает она хриплым шёпотом. — Здесь!

Щелчок, и она зажмуривается от обилия электрического света, которым заполняется всё помещение. Дафния замерла у стены, её рука всё ещё покоится на выключателе.

Их взгляды встречаются.

— Я виновата, — начинает Уна, но не успевает она произнести первые несколько слогов, как тут же оказывается в объятиях Дафнии. Та прижимает её к своей груди с такой силой, что у девочки занимает дыхание. Такой бурной реакции она никак не ожидала от своей мачехи.

— Боже мой! — восклицает Дафния со слезами в голосе. — Я вся извелась за эти несколько часов! Почему ты ушла? Почему решила исчезнуть таким непонятным образом? Как ты могла так обойтись со мной? Взять и уйти, никому ничего не сказав… Я уже не знала, что и думать! Была напугана до полусмерти… Боялась, что ты… что с тобой случилось что-то ужасное… Я почувствовала неладное еще тогда, когда ты прислала мне эсэмэску, что не придёшь домой на ужин. Правда! Уже тогда я поняла, что тут что-то не так! Но потом, когда я перезвонила Кьяре и та сообщила мне, что тебя сегодня и в школе не было, я испытала самый настоящий шок! Вначале я даже не поверила Кьяре. Ведь я же сама, лично, отвезла тебя утром в школу. Как же так получилось? И где ты пропадала целый день? Ты так напугала всех нас! Я очень-очень волновалась, правда! Нельзя тебе было поступать так. Тем более сегодня! Понимаю, ты переживаешь… Такой день… А тут ещё твой день рождения… Всё это ужасно… И мы все понимаем это… И всё же это не повод для того, чтобы взять и скрыться из дома, убежать прочь… А где твои туфли? Почему ты босая? Что всё это значит? Но слава богу! Ты нашлась! От сердца отлегло… Никогда — слышишь? — никогда больше не поступай со мной так!

Всё время, пока длился этот монолог, Дафния не переставала рыдать. Слова вырывались из её груди вместе со всхлипами и порывистыми вздохами, и она всё так же крепко прижимала к себе Уну, не давая ей пошевелиться. И той приходилось слегка отстраняться от мачехи и изгибаться, чтобы иметь возможность хотя бы дышать. Но Дафния не видела никого и ничего вокруг. Вот на пороге появилась её мать. Вид у Изабель немного растерянный. Она явно не знает, как себя вести, присутствуя при откровенной истерике дочери. Интересно, а она откуда тут взялась? Но самое удивительное и непонятное и в то же время — самое очевидное из того, что творится вокруг неё сейчас… и Уна только сейчас это понимает… Так вот, пока Дафния продолжает душить её в своих объятиях, орошая её волосы и лицо потоками своих слёз, пока она непрестанно твердит ей о том, как была напугана, пока не перестаёт требовать от падчерицы отчёта о том, где она была всё это время и почему поступила так, как поступила, почему так жестоко обошлась именно с нею, до Уны всё пронзительнее, всё яснее доходит одна простая вещь. Весь этот суматошный, сумбурный день, в котором было столько всякого и разного, столько эмоций, страхов, ужасов, неразберихи, обмана и прочего, — именно он помог прояснить ей главное. Она совершенно не знала Дафнию! И все её представления о мачехе, все её предубеждения против этой женщины, её неприятие и непонимание Дафнии, всё это в корне неверно и ошибочно.

— Можешь пожить пока у нас, — предлагает ей Дафния. — Я имею в виду, до тех пор, пока подыщешь что-нибудь своё…

Она видит, как морщится лицо Изабель, еще немного, и она расплачется.

— Только пожалуйста! Прошу тебя! Обойдёмся без слёз, ладно? — предупреждает она мать нарочито строгим тоном. В самом деле! Слёз сегодня и так хватило с лихвой. — Не такое уж это большое одолжение с моей стороны, право! Я просто предлагаю тебе перекантоваться какое-то время у нас, пока ты со всем разберёшься.

Изабель кивает в знак согласия.

— Я приеду завтра, если это возможно.

— Очень даже возможно! В любое время дня после одиннадцати.

«Простишь ли ты меня когда-нибудь?» — вопрос по-прежнему продолжает витать в воздухе, но вторично задавать его Изабель пока не рискует. Он вырвался у неё неожиданно для неё самой в разгар их переживаний, того стресса, в котором они обе пребывали из-за исчезновения Уны. Но теперь Уна, слава богу, нашлась, и с ней всё в порядке, более или менее…

Дафния тоже мысленно прокручивает этот вопрос в своей голове. Её спонтанный порыв предложить матери временное пристанище — это не более чем акт благодарности за её участие в случившемся. И она поступила совершенно правильно, пригласив Изабель пожить какое-то время у них дома.

До сего дня она никогда не задумывалась над тем, что её отчужденность мать воспринимает как наказание. Вплоть до сегодняшнего вечера, когда Изабель сама употребила именно это слово. Дафния сказала бы проще: все эти годы она держала дистанцию, не позволяя себе сделать лишний шаг навстречу матери. Что ж, такие натянутые отношения с Изабель — это всего лишь отголоски прошлого, вполне оправданная реакция на то, что было. Но назвать это «наказанием»! Дафнии и в голову не пришло бы такое. Неужели же Изабель вот уже более тридцати лет мучается и страдает из-за того, что родная дочь так и не простила её, наказывая столь изощрённым, можно сказать, изуверским способом?

Но продолжать и далее размышлять на эту тему у неё сегодня нет сил. Пока она предложила матери кров, а там посмотрит, что из этого получится… А сейчас все её мысли только об Уне и обо всём том, что приключилось уже с ней.

Они с Изабель стоят на пороге дома. Мо вернулась домой, её отвёз на своей машине Джек, которого они обо всём предупредили по мобильнику, коротко введя в курс дела на обратном пути из магазина Финна. Дафния выпроводила отца и свекровь по домам, как только Джек объявился на пороге. Она понимала, что такая спешка с её стороны не очень пришлась по вкусу Мо, которая была совсем не против задержаться ещё на пару часиков, чтобы узнать все подробности из первых, так сказать, уст. Но Дафния быстро пресекла всяческие ненужные разговоры на корню. А Уна же, со своей стороны, молчала и сидела тихо как мышка. «Я вам завтра обязательно перезвоню», — пообещала невестка, и Мо пришлось довольствоваться тем, что есть. А поскольку выбора у неё не было, то пришлось ретироваться в добровольно-принудительном порядке.

Изабель на некоторое время задержалась. В конце концов, она имела на это вполне законное право! Как-никак, а именно она отвезла дочь в магазин по продаже велосипедов, который принадлежал Финну. Она принесла тазик с тёплой водой и велела Уне опустить туда ноги, а также дождалась полицейских. Приехали снова те двое, что были у них в прошлый раз. Пока Дафния и Уна беседовали с ними, сидя в гостиной, она занялась наведением порядка на кухне. Но вот полицейские уехали, тогда засобиралась и она.

— До завтра! — прощается она с дочерью, не делая ни малейшей попытки обнять её. До подобных нежностей им обеим ещё предстоит проделать долгий путь.

Дафния запирает входную дверь и снова возвращается на кухню. Уна сидит, укутавшись в одеяло, и парит ноги в тазике с горячей водой. Перед ней на столе стоит чашка с кофе и кусок торта с ядовито-розовым кремом.

— Ванну не хочешь принять? — спрашивает у неё Дафния.

Девочка отрицательно мотает головой. Дафния берёт стул, ставит его рядом и берёт руки Уны в свои. Больше у них нет секретов друг от друга. Больше не надо изворачиваться, лгать, выдумывать всякие небылицы… Этой ночью уже сказано многое из того, что должно было быть сказано, но разговор ещё не закончен… далеко не закончен…

— Послушай — начинает Дафния осторожно. — Ты рассказала полицейским, я знаю… И всё же я хочу спросить тебя ещё раз… Этот мужчина… он обидел тебя? То есть я хочу спросить, он…

— Нет!

— Точно нет?

Слабая улыбка на мгновение озаряет белое как мел лицо Уны. И она снова повторяет:

— Точно нет! Говорю же!

— Твой кофе совсем остыл! Давай, я заварю тебе свежий…

— Не надо! Всё нормально!

Но Уна не делает ни малейшего движения, чтобы взять в руки чашку и сделать глоток.

«Какая же она бледная, — размышляет Дафния, исподтишка разглядывая личико падчерицы. — Бледная, как сама смерть». Дафния снова берёт её за руку и крепко сжимает руку девочки двумя ладонями.

— Нам надо поговорить, да?

Уна молчит, уставившись на тесное переплетение их рук.

— Нам надо разобраться в наших с тобой отношениях, ведь так?

— Наверное…

Улыбка сползает с лица девочки, и выражение его снова отстранённо-замкнутое и смертельно усталое.

Какое-то время Дафния молчит, сосредоточенно подыскивает слова, с которых стоит начать весь разговор. Ведь, несмотря на все драматичные события сегодняшнего вечера, барьер между ними по-прежнему существует, и его ещё никто не устранил.

— Тут есть кое-что, — едва слышно начинает первой Уна. — Возможно, тебе и не понравится услышать всё это…

— Но я хочу! Я хочу услышать всё! — горячо протестует Дафния. — При чём здесь мои «понравится — не понравится»?

Она говорит и понимает, что вот сейчас уже всецело отдаёт себя на волю судьбе. Что будет? Что скажет ей падчерица? В чём таком сознается? Ясно одно: что бы это ни было, она должна принять всё и смириться.

Тихо тикают часы на стене, отмеряя секунды и минуты. Но вот Уна высвобождает свою руку и подносит ко рту чашку с кофе, делает глоток.

— Хорошо! — роняет она негромко, обхватив чашку обеими руками. — Тогда я расскажу…

И она начинает свою исповедь под мерное тиканье настенных часов.

Вначале Уна рассказывает Дафнии всё, что связано с велосипедным магазином.

— Я бывала в магазине каждый день, — признаётся она. — Приходила туда после школы и делала уроки в подсобке, как бывало когда-то, когда папа был ещё жив. Ключи я отыскала спустя несколько недель после его гибели… Сделала с них дубликаты. Сама не знаю, что меня так тянет в папин магазин. Ведь мне нестерпимо видеть его пустым, и всё вокруг покрыто толстым слоем пыли. От одного вида этого запустения хочется плакать… К тому же там постоянно холодно… Приходится делать уроки, даже не снимая куртки или пальто. Но одно я знаю точно. Я прихожу в магазин потому, что именно там я могу представить себе папу как живого. Я буквально чувствую его присутствие у себя за спиной.

Но это лишь начало исповеди.

— А ещё я познакомилась с тем человеком, который сидел за рулём мусоровоза в тот день, когда всё это случилось. Его зовут Кевин Квирк, но это вы и без меня хорошо знаете. Его сын учился вместе со мной в одной школе, только на два года старше. Он… он-то, спустя несколько недель после похорон, и попросил меня встретиться с его отцом. Говорил, что отец страшно переживает всё случившееся. Вначале я наотрез отказалась. Сама мысль о том, чтобы встретиться лицом к лицу с убийцей папы, показалась мне в тот момент кощунственной… Я сказала «нет»! Но потом… потом я подумала… Я подумала, что папа одобрил бы мой поступок, и тогда я согласилась на встречу. Мы встретились в парке, недалеко от автобусной остановки. Его сын тоже пришёл. Нас было только трое: я, он и его сын. Этот человек… Кевин, я имею в виду, он оказался совсем не таким, как я его себе представляла. Я даже пошла вместе с ними к ним домой, они там живут неподалёку, познакомилась с его женой… Они были очень гостеприимны, напоили чаем со сдобными булочками и всё время благодарили меня за то, что я согласилась встретиться с Кевином. Приглашали приходить к ним ещё, и я стала навещать их… Сама не знаю почему, но часто, очень часто… У них я чаще всего и задерживалась на ужин, а вовсе не у Кьяры или других девочек из класса. А тебе я не говорила всей правды, потому что боялась, что ты можешь разозлиться на меня… Ведь это — те самые люди, по вине которых…

Но и это ещё не конец!

— У них я была и сегодня. Они пригласили меня на свадьбу своей старшей дочери. А потому я солгала полицейским, когда сказала им, что просидела весь день в папином магазине. Да, я там была сегодня с самого утра, оставила в подсобке свой ранец с учебниками. Но потом я ушла. Пошла в цветочный магазин, купила цветы для папы на все те десять евро, что ты мне дала. Сходила на кладбище и поспешила к Квиркам. Я купила в одном благотворительном магазине нарядное платье из зелёного шёлка. Такое красивое оно было! И туфли на высоком каблуке тоже купила. Свадьба была хорошей… Мне очень понравилось…

Внезапно Уна замолкает, и Дафния видит, как на её лице появляется краска.

— То есть, я хочу сказать, что там всё было нормально, — добавляет она сбивчиво. — А потом я взяла такси и прямо от отеля, где проходил свадебный банкет, поехала на встречу… Ну а остальное вы уже слышали.

Дафния машинально собирает в горсть крошки со стола. Получается, что девочка солгала полиции. Но с этим она разберётся завтра. К счастью, Луиза будет дежурить и завтра. А сейчас её волнует гораздо более важное обстоятельство. Почему Уна полагала, что будет лучше, если она не станет говорить мачехе правду? Почему лгала ей? Почему не доверяла? Вот это, и именно это, она должна выяснить прямо сейчас, не откладывая дело в долгий ящик.

— Знаешь, Уна, — начинает она, стараясь говорить непринуждённым тоном, — ты могла бы поделиться со мной своим желанием найти родного отца. Я не вижу в этом ничего предосудительного, ничего такого, против чего я стала бы возражать. Мне вполне понятны и твои мотивы, и твоё желание отыскать его.

Уна отводит глаза в сторону.

— Я просто думала… не хотела быть тебе обузой… Вот я и решила, что если отыщу родного отца, вдруг он захочет забрать меня к себе… Удочерить или как там это называется… И тогда тебе не пришлось бы больше нести ответственность за меня…

Вот оно что! Уна думала, что она здесь больше не нужна, что она лишь в тягость Дафнии. Что ж, виновата во всей этой неразберихе сама Дафния. Только она одна! Как она могла не объяснить Уне того, что лежит на поверхности и что понятно ей самой? Ребёнок Финна, не важно, родной он или приёмный, для неё всегда был, есть и будет самым дорогим существом. И вот теперь, разглядывая убитое горем личико девочки, Дафния испытывает жутчайший стыд.

— Уна! — начинает она робко. — Ты напрасно…

Но Уна перебивает её, не давая закончить фразы.

— И всё это время меня постоянно мучит вина. Это я виновата в папиной смерти! Я это знаю… чувствую… Если бы в тот день он возвращался на своём велосипеде, ничего бы этого не случилось. Умом понимаю, что всё равно уже ничего не изменишь, но постоянно думаю о том, что, если бы папа воспользовался своим велосипедом, у него мог бы появиться шанс… Мог бы! И тогда всё сложилось бы по-другому.

Уна замолкает. Кажется, она уже высказала всё, что собиралась сказать. Поток слов иссяк. Обе молчат. Молчание длится ужасно долго. Или только им кажется, что оно уже продолжается целую вечность? Всё так же мерно тикают часы над холодильником. Со двора доносится протяжный истошный вопль. Кошка, что ли?

Но вот Дафния слегка поёрзала на своём стуле.

— Хорошо! Теперь моя очередь! — говорит она и мысленно молит бога о том, чтобы всё то, что она собирается сейчас сказать падчерице, что она должна сказать, дошло бы до сердца девочки, и она бы поняла её правильно.

— Начнём с того, что я во многом виновата перед тобой. Ведь, если честно, я никогда не смотрела за тобой как должна была. С радостью отдавала все родительские хлопоты на откуп твоему отцу. Потому что знала, что со всеми этими обязанностями он справляется гораздо лучше меня. Да и опыта у меня по этой части нет никакого. Я ведь никогда и ни за кем не ухаживала, не присматривала и прочее. Когда Финна не стало, я на первых порах пыталась что-то делать, но представляла я себе всё, что связано с воспитанием чужого ребёнка, очень смутно. А спросить, что и как, было больше не у кого. Тогда я постаралась убедить себя, что ты уже почти взрослая. Вполне возможно, рассуждала я, ты будешь только раздражаться при виде моих усилий стать для тебя образцовой матерью, что тебе не понравятся мои попытки лезть в твою жизнь и прочее. И тогда… тогда я ограничилась тем, что лежит на поверхности. Ребёнок должен быть накормлен. У девочки должно быть достаточно одежды, и я тут же покупала тебе всё, о чём ты просила. А также регулярно выдавала тебе деньги на карманные расходы. И считала, что вопрос с воспитанием исчерпан и я честно исполняю свой родительский долг.

Дафния замолкает. Молчит и Уна.

— Но сегодня вечером, — возобновляет свой монолог Дафния, медленно роняя каждое слово, — до меня наконец дошло, хоть и с большим опозданием, что всё у меня пошло кувырком. Конечно, гибель твоего отца стала для меня не просто шоком, а самым настоящим потрясением, от которого я пока так и не оправилась. Впрочем, как и ты сама. Но это ничуть меня не оправдывает во всём остальном. Я — взрослый человек. Я несу за тебя ответственность, я обязана была вести себя с тобой совсем иначе. Получается, что со своими обязанностями приёмной матери я не справилась. Провалилась по всем статьям. Прости! Мне очень стыдно!

Уна открывает рот, чтобы что-то возразить ей, но Дафния взмахом руки велит замолчать.

— Подожди минутку, — говорит она, и Уна послушно закрывает рот.

— У меня сегодня угнали машину, — сообщает она Уне ещё одну новость дня, но голос её звучит так буднично, что Уна даже не сразу понимает смысл сказанного. А когда до неё наконец доходит, то глаза её моментально округляются от потрясения. Ничего себе новость! Угнали машину…

— Нет, ты только послушай! — торопится Дафния, словно Уна только что снова пыталась перебить её. — Я как раз в это время была на объекте… проводила оценку дома. Ушло на это чуть больше часа… Уже и не припомню точно. А когда я закончила и вернулась на то место, где оставила машину, её там уже не было. Представляешь моё состояние в эту минуту? В результате я так и не попала к Финну на могилу. Когда я приехала на кладбище, оно уже закрылось. Но и это ещё не всё! Во всех этих неприятностях я начисто забыла о торте, который заказала в кондитерской специально к твоему дню рождения. И не забрала его. Представляешь? Пришлось покупать этот в супермаркете по пути домой.

Обе они одновременно устремляют свои взоры на остатки торта, сиротливо лежащего на тарелке посреди стола.

— К чему я тебе рассказываю всё это? Наверное, затем, чтобы поделиться с тобой вот такими своими соображениями. Сегодня всё с утра пошло наперекосяк, не так как надо. Домой я вернулась, можно сказать, никакая. Но все мои переживания в течение дня оказались сущими пустяками по сравнению с тем стрессом, который я испытала, когда обнаружила, что ты пропала. А когда выяснилось, что тебя не было дома уже целый день… сама не могу сказать, что на меня нашло… я была как ненормальная. Но одно я понимала. Все остальные беды и неприятности этого ужасного дня — ничто в сравнении с твоим исчезновением. Ты для меня — самое главное и самое важное. Понимаешь? Я была настолько убита… настолько напугана тем, что могло с тобой случиться, что даже почти потеряла способность соображать. А потом, когда я тебя увидела там, в магазине, такой несчастной, такой потерянной, я вообще…

Дафния замолкает и, обхватив себя руками за пояс, начинает трясти головой, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение от той истерики, которая случилась с ней в магазине Финна.

— Словом… ты сама всё видела, — добавляет она неуклюже. — Я была вне себя… Ничего не помнила!

Дафния пытается выдавить из себя улыбку, но не уверена, что это у неё получается.

Она подаётся вперёд и впивается напряжённым взглядом в девочку.

— Послушай меня, Уна! Я помогу тебе отыскать твоего родного отца. Честное слово! Но если ты решила заняться этими поисками исключительно потому, что считаешь, будто бы ты мне не нужна, то тогда прошу тебя! Не делай этого! Ты мне нужна! Очень нужна! — снова повторяет она и опять сжимает руки Уны в своих. — Договорились?

Секундная пауза.

— Так как? — переспрашивает она.

— О’кей! — отвечает Уна.

— О’кей! — машинально повторяет за ней Дафния и в подтверждение своих слов несколько раз кивает головой, глядя Уне прямо в глаза. — Хорошо! С этим разобрались! Идём дальше! Ты меня слушаешь?

— Да!

— В том, что случилось с твоим отцом, нет ни капли твоей вины! — Дафния старается говорить спокойно, но уверенно, не сводя глаз с девочки. И снова повторяет, как заклинание. — Ты ни в чём не виновата! — она повторяет это трижды, продолжая смотреть Уне прямо в глаза и не выпуская её рук из своих. — Хочу, чтобы именно эти слова ты твердила себе каждый день. До тех пор, пока сама не поверишь в то, что так оно и есть. Да, твой отец погиб. Случилась страшная трагедия. Но виновных в ней нет. И уж тем более в случившемся нет твоей вины. Ты должна заставить себя поверить в это! Во что бы то ни стало…

Уна внимательно слушает, и по выражению её лица Дафния понимает, что девочка действительно хочет поверить ей. «Что ж, вполне возможно, в один прекрасный день так оно и будет».

И снова следует короткая пауза, после которой Дафния переходит уже к Кевину Квирку. Она не может не вспомнить о нём, не может не сказать того, что думает обо всём остальном.

— Что же до твоего знакомства с водителем мусоровоза, — снова она говорит очень медленно, тщательно взвешивая каждое слово. — Не скрою, с одной стороны, это явилось для меня неожиданностью. — Пауза. — Но я считаю, что ты поступила правильно. Это мужественный поступок! И ты — молодец! Лично у меня точно не хватило бы силы духа согласиться на такую встречу, если бы меня попросили о ней.

Она опять умолкает, бесцельно шаря взглядом по столу. Остатки торта, стопка чисто вымытых чашек и блюдечек — об этом позаботилась Изабель, пока они беседовали с полицейскими. Рядом молочник и разложенные веером ложечки.

— Не уверена, что смогу простить его когда-нибудь, — продолжает она свою мысль. Голос звучит решительно. — Умом я понимаю, что сделал он это ненамеренно. Всё это прекрасно известно! И тем не менее вот так! Звучит ужасно, да? — Дафния бросает короткий взгляд на Уну. — Я имею в виду то, что не хотела бы встречаться с ним.

Уна отрицательно качает головой.

— Вовсе нет! Ничего ужасного! Я и сама не хотела с ним встречаться. Я его вообще ненавидела… И никакой силы духа я не проявила! Напротив, меня просто трясло от страха, когда я собиралась на ту встречу. В самый последний момент я хотела развернуться и убежать куда глаза глядят.

— Но, однако, ты сумела преодолеть себя и встретилась с ним!

— Да.

Впервые за весь день Дафния чувствует, как спадает её напряжение. Даже мускулы на лице разгладились.

— Надеюсь, Финн всё видит! — тихо обронила она. — Как же он замечательно тебя воспитал! Какую хорошую дочь вырастил!

Уна слабо улыбается в ответ.

— Завтра утром Мо заберёт из кондитерской твой торт… тот, настоящий, который предназначался тебе… Я велела ей забрать торт и отнести его к себе в магазин, угостить своих коллег. Решила, что нам здесь будет точно не до сладкого. А теперь вот думаю, что перезвоню ей утром и попрошу оставить пару кусочков и для нас. Как думаешь, мы заслужили с тобой по куску вкусного шоколадного торта?

— Наверное, он стоит кучу денег, — робко замечает Уна.

Но Дафния делает вид, что не расслышала реплики.

— Да, и вот ещё что! — она снова отпускает руки Уны и пальцами слегка взъерошивает её волосы. — У меня есть что сказать тебе по поводу магазина папы. Хочу, чтобы ты тоже была в курсе…

И она во всех подробностях излагает ей разговор, состоявшийся сегодня со свекровью за ужином. «Какой необычный день», — снова и снова повторяет она мысленно. Всего лишь один день, но сколько он вместил в себя… страхи, ужасы, сюрпризы, неожиданности… откровения и открытия. Разговор с Мо — еще один ингредиент в этом сложном коктейле событий и впечатлений минувшего дня. И что страшного, если она посвятит в планы Мо и девочку? «Едва ли в лице Уны свекровь обретёт себе сторонницу и союзника. У её идеи вообще нет никакого будущего… Совершенно нелепая мысль!»

Уна слегка приподнимает голову, переворачивает подушку и снова утыкается лицом в мягкую прохладную ткань наволочки. Вряд ли она заснёт сегодня… Ведь о стольком надо еще подумать. Ведь завтра первый день пасхальных каникул! Не надо вставать в школу. Так что успеет отоспаться!

Она перебирает в памяти все подробности той ужасной встречи с насильником, вспоминает, как удирала от него через весь город, босая, в темноте… И цель у неё была одна — папин магазин! Не дом, который был гораздо ближе, а именно папин магазин… Она закрывает глаза и вспоминает, как душила её Дафния в самый первый момент их встречи. Пожалуй, её объятия были такими же горячими и сердечными, как и объятия Джуди.

Она вспоминает, как мачеха рыдала, и этот бессвязный поток слов… И как впервые до неё самой дошло, что она для этой женщины — совсем даже не пустое место. Дафния по-настоящему переживает и волнуется за неё.

Потом Уна думает о том, как некрасиво обошлась со своей лучшей подругой… солгала ей… И эта маленькая ложь повлекла за собой целую цепочку событий, к которым оказалась причастной и Дафния. Сколько волнений и хлопот Уна доставила всем… Надо будет обязательно завтра же навестить Кьяру, извиниться перед ней и постараться всё объяснить. Быть может, Кьяра даже простит её!

Потом она снова мысленно переносится в магазин отца, вспоминает тёмное пыльное помещение торгового зала. «А хорошо было бы снова вернуть его к жизни! Отмыть, отскоблить добела полы, покрасить заново все полки и заполнить их… да чем угодно!» Она представляет себе новую нарядную вывеску над входом в магазин. Мелодично звенит колокольчик, и очередной покупатель заходит в зал, открывая новенькую входную дверь, совсем даже не похожую на громоздкую старую. А она в это время стоит за прилавком в нарядной униформе обязательно из натуральной ткани… чтобы было прохладно. И цвет чтобы ей шёл. Но над фасоном можно будет подумать отдельно…

Потом она начинает думать о Кевине и Джуди, о том, как они были добры к ней всё это время, как Джуди буквально закармливала её своими вкусными сдобными булочками, как они пригласили её на свадьбу дочери. Она вспоминает самую свою первую встречу с Кевином и его слова о том, что отец гордился бы ею. И эти слова немного утешают её. Не совсем, конечно! Она по-прежнему очень переживает гибель папы… но всё же хоть и слабое, но утешение…

Наконец она снова возвращается мыслями к Дафнии. Вспоминает, как та трижды повторила ей: «В том, что случилось с твоим отцом, нет ни капли твоей вины», — и всякий раз просила, чтобы она поверила ей. Ах, как было бы здорово, если бы Уна действительно смогла поверить!

Может, она и правда ни в чём не виновата…

А ещё она вспоминает, как бежала по газону в своём нарядном шёлковом платье, изо всех сил пытаясь удержать в руке воздушного змея, пока не попала прямиком в объятия мальчика, который подхватил её на руки, закружил и стал целовать. А ведь он пообещал ей перезвонить завтра с самого утра. От одной мысли об этом она чувствует, как сладостно сжимается сердце.

И снова о Дафнии! О том, как она опять обняла её на пороге спальни, когда они уже желали друг другу доброй ночи, и прошептала ей прямо на ухо: «Ну что, мир? Отныне и навсегда! О’кей?»

А потом Уна долго размышляет о своём французском отце, которого она никогда не видела. И вряд ли увидит, даже если Дафния возьмется ей помочь. Конечно, грустно осознавать, что вот живёт на белом свете человек и даже не знает о том, что у него есть дочь. Но грусть её, как ни странно, легка и послушна ей. В конце концов, у неё ведь уже был отец, самый замечательный отец в мире. Пусть недолго, но он всё же присутствовал в её жизни.

«Хорошенький же у тебя получился день рождения!» — невесело пошутила Дафния, когда они обе уже поднимались наверх. Но Уна лишь пожала плечами в ответ и сказала, что всё в конце концов обернулось совсем даже неплохо.

Наверняка Дафния подумала, что главным образом она имела в виду свадебные торжества.

29 апреля, пятница (еще год с небольшим спустя)

Дафния

Дафния заходит на кухню, и сразу же в глаза бросается жёлтый бумажный пакет, стоящий прямо посреди стола.

Она осторожно закрывает за собой дверь, раздвигает ночные шторы на окнах. Утро обещает погожий день. Небо радует своей безоблачной синевой. Она подходит к столу на цыпочках, чтобы не стучать высокими каблуками по плитке. Какое-то время разглядывает пакет со всех сторон, но не прикасается к нему. Хочет просто насладиться его созерцанием.

Из пакета выглядывает небольшой деревянный шест, на который наколот белоснежный треугольник, похожий на бумажный флажок. На нем зелеными чернилами слегка округлыми буквами — почерк Уны! — написано: «С днём рождения!»

«С днём рождения, миссис Дарлинг!» — поздравил её Финн. И это было всего лишь пять лет тому назад. Ей тогда было тридцать два. И она только что стала его женой. Левой рукой он слегка обнимал за талию, ладонь её правой руки покоилась в его руке. Они вальсировали (во всяком случае, пытались вальсировать) на глазах собравшихся гостей. Сорок семь пар глаз наблюдали за их первым вальсом в качестве мужа и жены. «Я люблю тебя», — тихо прошептал он ей, и она ответила ему теми же словами. Никогда в жизни она не чувствовала себя более счастливой, чем в тот момент.

И вот уже два года, как его нет. И каждый день, прожитый без Финна, по-прежнему отдаётся болью в сердце. Лёжа по ночам без сна, Дафния вспоминает его голос, его улыбку, и слёзы сами собой льются из глаз. Впрочем, постепенно её стало отпускать. Горечь утраты уже не представляется такой всепоглощающе безысходной. Время, как оказывается, действительно лечит. Во всяком случае, ему под силу хоть как-то облегчить страдания и сделать их более терпимыми.

Хотя, по большому счёту, проку в этом немного.

Дафния вытаскивает из пакета поздравительный флажок. Внизу полно свёртков самой разнообразной формы в нарядной подарочной бумаге всех цветов и оттенков. Сиреневый, лимонно-жёлтый, розовый, светло-зелёный, голубой, абрикосовый. Каждый пакет перевязан белыми ленточками.

Она разворачивает свёртки один за другим.

Пара резиновых перчаток в синюю и зелёную полоску для работы в саду.

Две увесистые деревянные подставки для книг, выкрашенные в оранжевый цвет, одна — в форме буквы «А», другая — в форме буквы «Z».

Набор фигурных формочек для выпечки печенья. Четыре формочки: звезда, полумесяц, пальма, фигурка пряничного человечка.

Небольшой кошелёк из мягкой голубой кожи для монеток, а внутрь засунут крохотный пакетик с любимым шоколадным драже именинницы.

Серебряный браслет, тонкий, словно струна.

И вот, наконец, последний свёрток, тот, что в бумаге абрикосового цвета. По форме и по весу похож на книжку небольшого формата в бумажной обложке. Дафния срывает ленту, разворачивает бумагу и видит себя и Уну.

Их сфотографировал Финн. Дафния хорошо помнит тот день.

Суббота, осень, спустя всего лишь четыре месяца после их свадьбы. Все трое отправились на её машине на пикник — в лес, за город. Когда Дафния паковала провизию для пикника, в кухонное окно ярко светило солнце, но едва они миновали городскую черту, как небо вдруг затянулось тучами, невесть откуда набежавшими и полностью закрывшими солнце.

Пришлось накрывать поляну прямо в машине: жареные куриные крылышки, салат из моркови, оладушки, яблочный сок. Они вкушали все эти яства, прислушиваясь к тому, как дождь барабанил по капоту. Иногда очередным порывом ветра машину слегка встряхивало на месте. Через стекло было видно, как трепещут и гнутся до земли кроны деревьев. Покончив с едой, все трое занялись интеллектуальными играми, всякие там умные вопросы, викторины. Никто из них никуда не торопился, не призывал побыстрее вернуться в город. Кажется, все трое готовы были просидеть вот так в машине весь остаток дня, терпеливо дожидаясь, пока снова выглянет солнце. Но оно так и не осчастливило их своим появлением.

Финн, устроившись на заднем сиденье, сфотографировал их с Уной в тот момент, когда они обе чему-то смеялись. Снимок получился немного размытым (всё же Финн был не очень искушённым фотографом), но вот их превосходное настроение ему удалось запечатлеть в полном объёме. Да, в тот день они были счастливы, это точно. Все, без исключения! И даже дождь не смог испортить им хорошего настроения. Словом, прекрасная получилась вылазка на природу, несмотря на разыгравшееся ненастье.

Дафния уже забыла, когда видела в последний раз эту фотографию, представшую перед ней сейчас в простой оправе из светлого дерева. В каком из альбомов Уна умудрилась отыскать её? Наверное, специально искала фотографию, на которой они обе запечатлены со счастливыми выражениями лиц.

Дафния ставит фотографию на подоконник, рядом с коробкой, в которой лежат жидкость для мытья посуды, резиновые перчатки и скребки для чистки кастрюль. Потом она надевает на руку браслет. Аккуратно сворачивает обёрточную бумагу, сматывает в клубок ленты и кладёт всё это обратно в жёлтый пакет. А все остальные подарки переносит на кухонный стол. Потом накрывает на стол, заваривает чай, кладёт хлеб в тостер. В этот момент пиликает её телефон, извещая о поступлении очередной эсэмэски.

Это от Джорджа. «Поздравляю с днём рождения! До скорой встречи. Очень рассчитываю на твой хороший аппетит».

«Куча хлопот, — сказала она, когда неделю тому назад он предложил устроить праздничное застолье у него дома. Вообще-то Дафния намеревалась организовать обед в доме Мо. — Тебе же придётся кормить целую роту гостей!»

«Не беда! — весело отмахнулся Джордж. — Должен же я когда-нибудь рассчитаться с тобой за все те обеды-ужины, которыми ты меня потчевала на протяжении стольких лет. К тому же теперь у меня есть рядом надёжный помощник».

Под «надёжным помощником» Джордж, конечно, имеет в виду Луизу, ту самую молодую женщину-полицейского, которая дежурила в участке, когда туда явилась Дафния, чтобы заявить об угоне своей машины год тому назад. А на следующее утро Луиза же ей и перезвонила, чтобы сообщить уже приятную новость.

«Ваша машина нашлась! Представьте себе, в Голуэйе! Кто бы мог подумать! Машина в отличном состоянии… никаких повреждений… во второй половине дня вам её доставят, после того как снимут все отпечатки».

И вот так всё закрутилось и завертелось. Как оказалось, сын Луизы учится в том самом классе, в котором учительствует Джордж. А вскоре Джордж не на шутку увлёкся и мамой своего маленького ученика.

Словом, Джордж влюбился в Луизу как мальчишка, чему Дафния страшно рада.

Как её машина очутилась в Голуэйе, за целых шестьдесят миль от родного дома, так навсегда и осталось загадкой для всех. Обнаруженные отпечатки не совпали ни с одними из тех, что хранятся в полицейских базах данных. Никто не рискнул явиться в полицию и с добровольным признанием. Дескать, угнал чужую машину просто для того, чтобы покататься. Но, скорее всего, именно так всё и было.

«Быть может, какой-нибудь молодой парень торопился на поезд или на рейсовый автобус в Голуэй. Проходил мимо, а тут видит, стоит машина, и ключи торчат в зажигании. Вот и решил, что есть возможность сэкономить пару-тройку десятков евро, воспользоваться, так сказать, дармовым транспортом. Вам ещё крупно повезло!»

Ей действительно повезло. Ни единой царапины или вмятины, никаких следов присутствия того анонимного угонщика, который воспользовался её машиной, чтобы добраться до Голуэйя. Она получила свою машину обратно в идеальном состоянии, чистой, вымытой, с пропылесосенным салоном. Получила и тут же постаралась забыть о неприятном инциденте, правда, мысленно пообещав самой себе впредь быть более внимательной.

Снова звуковой сигнал, извещающий о поступлении эсэмэски.

«С днём рождения! Желаю счастья. Тх».

Именно так, большая буква Т, а за ней маленькая х.

Т — это Том, старший брат Луизы.

Вот как, оказывается, тесен этот мир!

— Слышал хорошие новости о вашей машине, — сказал он.

Был понедельник, ровно три дня спустя после их первой встречи. Он явился в риелторское агентство безо всякой предварительной договорённости. В первую минуту она его даже не узнала.

— Луиза — моя сестра, — пояснил он. — Она как раз дежурила в полицейском участке, когда вы пришли туда, чтобы сделать заявление об угоне своей машины. Надеюсь, вы не сердитесь, что она поделилась со мной некоторыми своими служебными новостями. Так уж случилось, что она в курсе того, что вы как раз занимались моим домом, когда произошёл этот досадный угон.

Дафния не сердилась. Да и какая ей разница, с кем Луиза делится своими впечатлениями о рабочем дне? К тому же машина в целости и невредимости вернулась к своей владелице. Так что никто не собирается делать из произошедшего государственную тайну.

— Да! Всё хорошо, что хорошо кончается! — ответила она ему.

«Однако странное стечение обстоятельств, — мелькнуло у неё тогда. — Мало того, что эти двое связаны между собой родственными узами, так я еще и умудрилась в течение одной пятницы пообщаться и с братом, и с сестрой. Просто диво дивное!»

Но зачем же он явился в агентство сегодня? Неужели только для того, чтобы поздравить её с тем, что машина нашлась? Едва ли! Ведь он же один из её клиентов. Наверняка зашёл обсудить дальнейшие перспективы их сотрудничества. Узнать, какие у неё возникли мысли по поводу продажи его дома. А про машину он упомянул просто так, вскользь, только для того, чтобы начать разговор с чего-то приятного.

— Садитесь! — вежливо предложила она и вспомнила, как он вёз её на кладбище, как она, подгоняемая желанием успеть, выскочила из кабины прямо посреди дороги. Она даже не помнит, поблагодарила ли тогда его за то, что он подвёз до места.

Но он остался стоять.

— Я заглянул к вам только на пару минут, — пояснил он. — У меня сейчас деловая встреча. Не могу задерживаться. Вот зашёл, чтобы сказать вам — я искренне рад тому, что машина нашлась. Просто гора с плеч! — он улыбнулся. — Ведь в какой-то мере я тоже несу ответственность за случившееся. Заставил вас столько ждать… Быть может, если бы не это…

— Ах, что вы! — воскликнула она, устыдившись того, что с ходу приписала некоторые меркантильные мотивы его появлению на её рабочем месте. К тому же если честно, то в глубине души она действительно немного винила этого человека в том, что у неё угнали машину. И теперь ей тоже было совестно за такие нехорошие мысли.

И как это мило, что клиент счёл необходимым лично засвидетельствовать ей свою готовность порадоваться и за неё, и за её машину. Наверняка большинство просто не додумались бы до подобного политеса.

— Кстати, хочу кое-что уточнить, — добавил он. — Вообще-то, дом принадлежит не мне. Не помню, упоминал ли я в нашем с вами разговоре эту подробность. В этом доме жил мой покойный дядя. Несколько месяцев тому назад он умер, и, согласно завещанию, дом перешёл к нам с сестрой. Последние год или два дядя не жил в этом доме. Находился в пансионате для престарелых.

«Теперь понятно, почему в доме царит такое запустение», — подумала Дафния. Это не заброшенное жилище одинокого мужчины, который недавно развёлся со своей женой, как она это решила для себя в первый момент, а просто пустующий дом, хозяин которого умер. И это обстоятельство многое объясняет.

Дафния проследила взглядом, как за мужчиной закрылась дверь. Наверное, стоило бы сообщить ему, что у неё уже имеется на примете один потенциальный покупатель. Они с Джорджем как раз договорились сегодня во второй половине дня поехать и осмотреть дом. Но ничего страшного! Она перезвонит ему попозже и расскажет об итогах этой поездки.

Однако запланированный выезд на объект так и не состоялся. Позвонил Джордж и отменил встречу. Сказал, что он вообще раздумал покупать себе дом в ближайшее время. «Пока решил повременить с покупкой недвижимости, — сказал он. — Давай отложим этот разговор на несколько месяцев! Думаю, что в настоящий момент мне стоит остаться рядом с отцом и поддержать его». Вот в этом весь Джордж. Интересы ближних для него всегда на первом месте.

Вот почему Дафния так рада, что в его жизни появилась Луиза. Или же, наоборот, он появился в жизни Луизы. Дафнию очень тронуло, когда где-то в начале ноября он поведал ей о своих делах сердечных. «Она — мама одного из моих учеников. По крайней мере, он был моим учеником до июня месяца». Так было приятно смотреть на Джорджа в тот момент, когда он делал своё признание. Смущался, неловко шаркал ногой и всё время энергично тёр рукой лицо, словно пытаясь стереть с него широкую улыбку абсолютно счастливого человека. «И пока у нас всё хорошо, — добавил он, а улыбка стала ещё шире и счастливее. — А там посмотрим!» — закончил он, крайне довольный тем, что наконец-то решился на столь откровенный разговор с Дафнией.

Между тем нашлись и другие покупатели. Правда, многих отпугивало то, что домик всё же очень небольшой, а потому после первого осмотра многие клиенты отказывались от мысли купить его. Ещё один уязвимый момент — это отсутствие заднего двора с садиком. Но на смену одним клиентам приходили другие, и Дафния зачастила на Брайдстоун-авеню, почти как к себе домой. Правда, сейчас она строго контролировала себя и всегда проверяла, где лежат её ключи от машины.

Иногда Том приезжал на место первым и даже успевал включить несколько обогревателей, чтобы было не так холодно. А однажды, после того как клиенты, осмотрев дом, уехали, он предложил составить ему компанию за чашечкой кофе в небольшом отеле неподалёку. И хотя Дафния отказалась от приглашения (время поджимало, её в офисе уже дожидался другой клиент), она тем не менее была тронута, причем настолько, что совершенно неожиданно вечером того же дня поймала себя на мысли, что всё ещё продолжает думать о его приглашении. Более того, она даже пришла к выводу, что с таким мужчиной ей было бы явно приятно провести часок-другой за чашечкой кофе.

Не то чтобы ей нужен был какой-то мужчина или вдруг захотелось кофе в общественном месте. Впрочем, вполне возможно, и он тоже, приглашая её, не имел в виду ничего такого. Обычный жест вежливости и только. К тому же, насколько ей было известно, у него уже имеется спутница.

А потом, где-то в середине июля, когда дом числился в их реестрах уже более трёх месяцев, он вдруг позвонил ей прямо на мобильник. Помнится, она даже слегка вздрогнула от неожиданности, но сердце почему-то сладко ёкнуло в груди от одного звука его голоса. «Уж явно такое сердцебиение не имеет никакого отношения к только что выпитой чашке кофе», — подумала она тогда с некоторой даже досадой на саму себя.

— Боюсь, я вынужден вас огорчить, — сказал он, и вначале она подумала, что он отказывается от предложения их последних покупателей. Что ж, его можно понять! Эти люди хотят заполучить его дом практически задаром.

— Мы с Луизой решили не продавать дом, — продолжил он в трубку. — И более того! В ближайшее время Луиза собирается переехать туда вместе со своим сынишкой на постоянное жительство.

— О! — только и выдыхает она в трубку. Странное состояние. Тем более что в последнее время она испытывает его довольно часто. Но в этот момент Дафния почувствовала во всём теле необыкновенную лёгкость, будто кто-то вдруг взял и выкачал из неё весь воздух. — Но в любом случае большое спасибо за то, что вы…

— Могу я пригласить вас на ужин или хотя бы на ленч? — перебил он её. — Или ещё куда-нибудь! Хочу поблагодарить вас за помощь в нашем деле.

— Ну что вы! Какая помощь? Это ведь моя работа!

— И всё же! Мне бы очень хотелось…

Как оказалось, и ей тоже. Потому что Дафния вполне охотно приняла приглашение. А что такого? Обыкновенная светская любезность. Пообедают вместе в дружеской, так сказать, обстановке, только и всего. Вполне возможно, больше она с этим человеком никогда и не увидится.

«Они сейчас живут вместе со мной, — сказал он, когда они уже сидели за столиком и подали пасту, макароны по-итальянски. — Я имею в виду Луизу и её сынишку Джоша. Папаша у нас отсутствует. Собственно, его никогда и не было в наличии. Парень сбежал, как только узнал о том, что его девушка беременна. И тогда я забрал сестру к себе. Для меня это не составило большого труда. Ведь я живу один. В доме полно свободного места. Но, как мне кажется, сейчас в жизни моей сестры наступил такой момент, когда ей действительно следует обзавестись собственным домом.

Кстати, я предлагал ей переехать в дом дяди Стефана сразу же после его смерти. Но тогда она была категорически против, настаивала на том, чтобы незамедлительно продать дом. Вбила себе в голову, что в противном случае она лишает меня причитающейся части наследства. Но сейчас она, кажется, уже думает иначе. И слава богу! Я буду только рад! Очень разумное решение…»

После ужина он проводил Дафнию до её машины, церемонно пожал руку на прощание. «Как смотрите, если мы когда-нибудь организуем подобную вылазку ещё раз?» — спросил он, и Дафния не стала возражать. В следующий раз они встретились дней через десять, а потом опять, уже через неделю.

Итак, вольно или невольно, снедаемая страхами, сомнениями, раскаянием и угрызениями совести, она тем не менее во второй раз вступила на стезю поиска романтических отношений. Но надо отдать должное Тому: он был очень тактичен, очень! Предусмотрителен даже в мелочах. И, кажется, всё понимал правильно. И ангельски терпелив тоже. Стоило ему сделать шаг навстречу, и она тут же инстинктивно пятилась назад, опасаясь, что ещё не готова к новым отношениям. Пока ещё не готова. И он терпеливо ждал.

Но так замечательно было снова почувствовать себя собой. А ведь она уже боялась, что никогда не обретёт этого прежнего желания жить и любить. И вот процесс душевной реабилитации, пусть и медленный, но зато устойчивый, был запущен. Конечно, Том — не Финн. И никогда не станет Финном. Но она ведь и не хочет иметь рядом с собой второго Финна.

Забавно, как порой складывается наша жизнь. И поистине удивительно, какими непредвиденными оборотами и неожиданностями она изобилует.

Распахивается дверь на кухню.

— Доброе утро! — здоровается Дафния.

— С днём рождения тебя! — поздравляет её Уна. — А сегодня будет отличный денёк.

— Судя по всему, да! — соглашается с ней Дафния. — Спасибо тебе за подарки! Они просто восхитительны!

— Рада, что они пришлись тебе по душе. — Уна достаёт чистую кружку из сушки и замечает фотографию на подоконнике. — А ты помнишь этот пикник? — спрашивает она.

— Помню! — хотя, если честно, вспомнила о нём только тогда, когда увидела фотографию.

— Мы ещё тогда играли в эту игру «Вопросы — ответы». Помнишь?

— Да.

— Папа тогда был безнадёжен. Ни одного путного вопроса не смог придумать! Впрочем, наверное, он нам просто подыгрывал.

Уна всё чаще заводит разговоры об отце, постоянно упоминает о нём. И всегда в такие моменты голос её делается по-особому нежным. Чувствуется, как сильно она его любит. Нет, она не перестала горевать о его уходе из жизни. Она, так же, как и сама Дафния, всё еще переживает его гибель, и всё же с главным она справилась. Нашла в себе силы продолжать жить без него тоже.

В прошлом году в начале июня, где-то спустя пару месяцев после своего приснопамятного семнадцатилетия, Уна рассказала Дафнии о Тео.

«Так уж вышло! — сказала она, словно оправдываясь. — Вначале мы были просто друзьями… а потом… сама не знаю, как всё это началось… Но всё изменилось. Он очень мил. Славный, хороший парень! Как думаешь, я поступаю правильно?»

Девочка вперила в мачеху отчаянный взгляд, всеми фибрами души надеясь, что Дафния ответит ей положительно. И Дафния, хоть и не вполне и не до конца уверенная в том, что это — правильно, согласилась с ней.

И вот прошёл год, но молодые люди по-прежнему встречаются. Дафния уже видела Тео. Он несколько раз бывал у них дома. В свой первый визит он принёс ей горшок с красной геранью, которая вот-вот снова зацветёт. А в следующий раз притащил целую коробку со всякой вкуснятиной, которую приготовил сам. Надо сказать, что парень ещё ни разу не приходил к ним с пустыми руками.

Поначалу он держался в присутствии Дафнии очень скованно, всё время отводил глаза в сторону, боясь встретиться с ней взглядом. У него даже на шее проступали красные пятна от смущения. Наверное, боялся, что Дафнии не очень-то приятно будет видеть его у себя дома. А ей было только жаль мальчишку. В общем-то, страдает без вины виноватый. Жертва обстоятельств. Как и она сама, впрочем. Он и сейчас всё ещё стесняется её, хотя, конечно, уже не так сильно. Но со временем он освоится вполне, если только их роман с Уной будет продолжаться.

— Ореховое масло уже почти закончилось, — сообщает ей Уна, выскабливая ножом со дна банки остатки масла.

— Хорошо! Внесу в список того, что нужно не забыть купить.

— Я могу и сама зайти и купить после школы. А ты продолжай праздновать свой день рождения. Негоже в такой день отвлекаться на магазины.

— Хорошая мысль! — улыбается Дафния. — Тогда у меня впереди просто бездна свободного времени.

Правда, с утра у неё запланированы две деловые встречи с выездом на объекты, потом кладбище, ленч с Джоанной, коллегой по работе, потом кое-какие бумаги, звонки… И, наконец, вечер. Ужин у Джорджа в его новом доме.

Без двадцати минут девять. Она поднимается из-за стола.

— Пора!

Уна тотчас же прекращает колдовать над экраном своего мобильника и тоже отодвигает стул в сторону.

— Можно, я сяду за руль? — спрашивает она, как повторяет этот же вопрос всю минувшую неделю. Но Дафния снова отвечает твёрдым отказом. Нет, пока ещё рано…

Не успели они подъехать к школе, как снова звонит мобильник Дафнии.

— Разговаривай! — говорит Уна, выпрыгивая из машины. — До вечера!

— С днём рождения! — слышит Дафния в трубке голос матери. — Как ты? Всё в порядке?

— Всё замечательно! Вот только что высадила Уну возле школы.

Она машет девочке рукой в ответ на её прощальный жест, наблюдая в окно за тем, как Уна смешивается с толпой других школьников, спешащих на занятия.

— А как у тебя дела?

— Тоже всё в порядке! Вот допиваю свой чай и готовлюсь к открытию. С нетерпением жду вечера и праздничного застолья у Джорджа.

— Я тоже! Надеюсь, он не пожалеет о том, что затеял эту грандиозную пьянку. — Дафния нажимает на сенсорный значок на панели телефона. — Я совсем была не против организовать застолье у себя дома или у Мо.

— Не говори глупостей! Ты пока ещё не можешь праздновать собственный день рождения дома. А вот у Джорджа — самое то! Всё будет отлично! К тому же я просто уверена в том, что мальчик умирает от желания удивить всех нас и продемонстрировать, на что он способен.

Вот и эта глубокая, кровоточащая рана, которая образовалась много-много лет тому назад, когда Изабель бросила их с отцом и ушла прочь, тоже постепенно начинает затягиваться. Первый шаг к примирению был сделан год назад в годовщину гибели Финна. Именно в тот день Дафния предложила матери какое-то время пожить у неё. Потом она же помогла Изабель подыскать себе подходящее жильё. Но окончательное примирение состоялось много позже, уже спустя несколько месяцев после того, как Изабель переехала к себе на новую квартиру. И как это ни парадоксально звучит, но поспособствовал этому Финн. Именно он помог им навсегда положить конец неприязни, зарыть, так сказать, топор войны на вечные времена. Впрочем, Мо тоже заслуживает особой и отдельной благодарности.

«Поговори со своей матерью! — предложила ей как-то раз Мо, когда идея о том, чтобы снова открыть магазин Финна, приобрела уже вполне осязаемые очертания и формы. — У неё же есть опыт работы за прилавком». Итак, первой эту мысль озвучила Мо. Но без Финна и его отца, вложивших всю душу в магазин, практически создав его на пустом месте, ничего бы этого не было. Нет магазина, нет и потребности в том, чтобы заниматься поисками человека, способного снова возродить детище Финна к новой жизни.

Несмотря на то что отношения с матерью на тот момент уже стали постепенно налаживаться, Дафния поначалу отнеслась к предложению Мо с опаской. Пригласить Изабель на работу в магазин Финна? А не слишком ли это рискованная затея? Готовы ли они все к столь ответственному шагу? Не торопит ли она события? Не подгоняет ли их?

«Это же вовсе не означает, что ты будешь вынуждена общаться с нею днями напролёт, — резонно заметила Мо. — На самом деле ты вообще не будешь иметь к магазину никакого отношения. Главное, что бизнес будет по-прежнему находиться в семейных руках. И это очень хорошо!» В сущности, предложение Мо было очень дельным, с какой стороны на него ни взгляни, а потому все свои страхи Дафния на время отодвинула в сторону.

— Магазин ремёсел, я бы так его охарактеризовала, — сказала она матери, встретившись с нею буквально на следующий день, за неделю до дня рождения Изабель. Трудно было поверить в то, что ей исполняется шестьдесят лет. — Будем продавать всякие поделки, мелочи для домашнего обихода, безделушки, сувениры, подарочные наборы, бижутерию и прочее. Всё только ирландского производства и местного дизайна. Как тебе моё предложение?

Изабель встретила вопрос молчанием. Судя по выражению её лица, идея дочери поначалу не вызвала у неё никакого энтузиазма. Её совершенно не интересовал поиск новой работы. К тому же работы, связанной с непосредственным подчинением Дафнии. Словом, она лихорадочно соображала, как сказать «нет» с максимальным тактом, не обидев дочь.

— Так ты решила открыть магазин? — спросила она наконец, не придумав ничего лучше встречного вопроса.

— Не лично я! Я останусь работать в своем агентстве, но те деньги, которые были нам выплачены муниципалитетом в связи с гибелью Финна, мы пустим в дело. Мо будет вести всю бухгалтерию, как и прежде. А Уна станет помогать вам по субботам, пока не…

— И ты хочешь, чтобы и я была в деле?

— А почему нет? Мо считает, что наше предложение может заинтересовать тебя.

— То есть ты мне предлагаешь работу в своём магазине?

— Да, если тебе это кажется интересным…

— Хорошо! Я согласна! Спасибо! Мне это будет интересно! Большое спасибо!

Вот так они с Мо нашли продавщицу для своего магазина.

В одном Мо ошиблась, предрекая, что контакты матери и дочери не будут слишком интенсивными и частыми, чего больше всего в глубине души опасалась Дафния. Случилось всё с точностью до наоборот. Изабель и Дафния стали встречаться практически каждый день. Что и понятно. В подготовке магазина к открытию были задействованы все, без исключения. И Изабель тоже трудилась наравне с остальными. Занималась поиском нужных товаров, пустила в ход свои многочисленные связи для организации устной рекламы по принципу сарафанного радио, наконец, принимала самое непосредственное участие в оформлении интерьера. И надо отдать ей должное! Помощь Изабель всегда была нужной и полезной.

Изредка в разговорах с дочерью они возвращались к прошлому, постепенно заполняя те информационные пустоты, которые за долгие годы образовались у каждой из них.

«Я работала в этом кинотеатре с понедельника по пятницу. Ну, в том самом, куда я тебя постоянно водила, когда ты приезжала ко мне. Я работала билетёршей. Довольно скучное занятие. Но другой работы я себе не смогла найти».

«Я снимала крохотную квартирку, — призналась Изабель дочери в очередной раз. — Прямо над обувной мастерской и над мастерской по изготовлению ключей. Внизу постоянно грохотали станки, скрежет металла… Невыносимый шум! Но самым невыносимым был истошный ор бродячих котов. У меня были спаленка и небольшая гостиная, соединённая с кухней. Всё маленькое, убогое, жалкое… В ванной комнате поместилась только сидячая ванна… Но квартира была дешевой, а главное — я была свободна… вольна идти куда захочу…»

В своих разговорах они никогда не касались темы личной жизни. Дафния ни разу не спросила мать, как она сама оценивает два своих неудачных брака. Никогда не упоминала имени того злополучного дантиста, из-за которого Изабель в своё время оставила их с отцом. Неожиданное решение бросить и второго мужа тоже никогда не обсуждалось.

В свою очередь Дафния тоже не торопилась посвящать мать в историю появления Тома в своей жизни. Она никогда не упоминала о нем, не рассказывала, что именно благодаря ему снова почувствовала себя счастливой. Такого уровня взаимного доверия они с Изабель ещё пока не достигли.

Но как-то, за одним из ленчей, уже в самом конце трапезы, Изабель вдруг сказала ей: «А знаешь, мне нравились субботы, которые мы проводили вместе с тобой. Я с таким нетерпением ждала каждую очередную субботу!» И в эту минуту Дафния вдруг почувствовала запоздалый укол раскаяния. Сама-то она страшно тяготилась этими встречами, её оставляли равнодушными все те развлечения, которые придумывала для неё мать, и всякий раз она не могла дождаться, когда их очередное свидание подойдёт к концу и за ней приедет отец.

Да, им с матерью предстоит еще пройти долгий совместный путь, чтобы наладить по-настоящему доверительные и тёплые взаимоотношения. Оставалось лишь надеяться на то, что это будет им по силам. Что они справятся.

Запустить новое дело с нуля оказалось совсем не так просто, как казалось на первый взгляд. Проблемы стали возникать почти сразу же. Так, один потенциальный поставщик обанкротился, оставив их без нужного товара, а времени на поиски подходящей замены было мало. Другой и вовсе переметнулся к более крупному партнёру, ограничившись пренебрежительной отпиской, что он, дескать, расторгает с ними всяческие деловые контакты. Дорожники в ходе проведения ремонтных работ магистрали повредили водопроводные трубы, а восстановление водопровода более чем на неделю задержало поставку товаров на склад.

В начале ноября, за полтора месяца до открытия магазина, случилось то, что должно было случиться уже давно. На городском кладбище появилась свежая могила. Бедный Лео упокоился наконец с миром после стольких лет вынужденной изоляции от окружающего мира. Разумеется, Мо сильно переживала уход мужа. Хотя с присущим ей упорством изо всех сил боролась с приступами ипохондрии и тоски. Она продолжала трудиться в благотворительной лавке и, отработав там утреннюю смену, торопилась посмотреть, как идут дела в их новом магазине. Попутно обрабатывала поступившие счёт-фактуры, не переставая при этом жаловаться на то, что расходы на обновление интерьера магазина просто зашкаливают.

Но мало-помалу всё как-то стабилизировалось, утряслось, и до торжественного открытия магазина ремёсел и поделок оставались уже считаные дни. И чем ближе был назначенный день, тем чаще Дафния задумывалась над тем, смогут ли поладить между собою две такие разные женщины, как её свекровь и мать. Сработаются ли они, когда магазин начнёт функционировать уже в нормальном режиме, уживутся ли друг с другом в рамках неизбежного ежедневного общения. Острый язычок Мо всем хорошо известен. С такой женщиной всегда непросто работать в одном коллективе. «Как оно там будет?» — гадала Дафния, исполненная самых дурных предчувствий. Но, к её великому удивлению, женщины отлично поладили. А если между ними и возникали какие-то трения, то они не торопились оповестить о том своего финансового спонсора, коим в данном случае выступала Дафния.

Конечно, идея того, чтобы потратить полученную после гибели Финна компенсацию на запуск нового бизнеса, которую впервые озвучила Мо, оказалась очень продуктивной. Всё правильно! Они распорядились деньгами именно так, как должно было. Помнится, ещё на стадии обсуждения, когда Дафния, снедаемая страхами и сомнениями, ещё колебалась, Мо не раз и не два повторяла ей: «Думаю, Финн был бы только „за“! Он был бы счастлив, если бы его магазин снова открылся, снова заработал и по-прежнему оставался в руках семьи». Ну а когда на сторону Мо переметнулась и Уна, которая сразу же пришла в полнейший восторг от идеи бабушки, то Дафнии пришлось уступить.

Поначалу её терзали угрызения совести. Ведь она же поклялась себе не прикасаться к этим деньгам ни под каким предлогом. Но, видя, как постепенно возвращается к жизни заброшенный магазин Финна, с каким энтузиазмом включилась в работу Уна, она вынуждена была признать очевидное. «Мо оказалась абсолютно права! Финн действительно был бы только „за“!»

И вот, спустя четыре месяца, несмотря на все проблемы и сложности, магазин продолжает работать. Ежедневно, с половины десятого и до половины шестого. И более того, как сообщил им бухгалтер, которого они пригласили на смену вышедшей из строя Мо, в последнем месяце они даже впервые с момента открытия магазина вышли на чистую прибыль. Объём прибыли, конечно, невелик, но здесь важен сам факт. Значит, курс, который они взяли, верный, и они движутся в правильном направлении.

Что же до названия магазина, то его придумала Уна. «У папы был синий велосипед», — сказала она и предложила назвать магазин именно так: «Синий велосипед». И все согласились, хотя именно велосипеды в их магазине и не продавались. Но название было запоминающимся, ярким, броским, как и логотип, который тоже придумала Уна, — в форме монетки ярко-синего цвета достоинством в один пенни. Всё это вместе взятое быстро сделало их магазин узнаваемым объектом.

Да, за минувший год случилось много всякого, и не всегда только хорошего. Ушёл из жизни Лео, потом беда приключилась с Мо. Но в целом год всё же оказался к ним более милосердным, чем предыдущий. Время, как известно, нельзя остановить. Оно неумолимо движется вперёд, увлекая за собой вперёд всех, кто ещё жив. Но сейчас Дафния, поспешая вслед за ускользающим временем, уже не испытывала прежнего чувства безысходности при мысли о том, что ждёт её впереди. Напротив! Она уже могла смотреть в будущее даже с некой робкой надеждой.

На своём рабочем месте она обнаруживает поздравительные открытки от мистера Доннелли и Джоанны. Уильям, как обычно, в разъездах. Решает вопросы с клиентами за пределами города. Их агентство по недвижимости продолжает карабкаться и выживать, несмотря на все сложности рынка. Каждый месяц отмечен своими успехами и разочарованиями.

В одиннадцать утра Дафния покидает офис и отправляется на встречу с очередной клиенткой. Едет на другой конец города, чтобы показать пожилой вдове квартирку на втором этаже многоквартирного дома, поскольку фамильный дом стал слишком велик для неё одной. Да и управляться с ним у неё уже нет больше сил.

— Вот только моего сада мне будет не хватать, — признаётся женщина, проворно семеня вслед за Дафнией и равнодушно обозревая крохотный балкон. — Я совсем даже не против расстаться со своим домом. По нему вечно гуляли сквозняки. Но по своему саду я буду сильно скучать.

И вот Дафния, которая уже успела показать дом вдовы с на редкость ухоженным садом целым трём потенциальным покупателям, вместо того, чтобы продолжать убеждать старушку в целесообразности приобретения данной квартиры, безропотно запирает квартиру на ключ и предлагает своей клиентке посмотреть небольшой коттедж неподалёку от её прежнего дома, принадлежавший ранее некой миссис Клохесси. Домик действительно очень небольшой, но зато он с таким же крохотным, как и сам, садиком, тоже очень аккуратным и ухоженным. Домик должен вот-вот быть выставлен на продажу родственниками усопшей. Слышал бы её в этот момент мистер Доннелли! Ей бы точно не поздоровилось за такое разбрасывание клиентами…

Она прощается с вдовой и опять едет через весь город на знакомую узкую улочку, застроенную с двух сторон однотипными одноэтажными домиками с разноцветными парадными дверями, выходящими прямо на тротуар. Она останавливается возле дома номер пять и какое-то время неподвижно сидит в кабине, бездумно прислушиваясь к звуку негромко работающего двигателя, обдуваемого со всех сторон потоками охлаждающего воздуха. В этом доме жила все последние годы Мо, вплоть до недавнего инцидента, случившегося с нею шесть недель тому назад.

Дафния вспоминает, как Финн впервые привёл её в этот дом, спустя где-то пару месяцев после того, как они начали встречаться. До того она видела Мо лишь единожды, когда явилась на следующий день после столкновения с велосипедистом в его магазин с лимонным тортом в руках в качестве компенсации за причинённый физический и моральный ущерб. Пожилая женщина встретила её тогда ледяным холодом. А потому Дафния в глубине души страшно боялась новой встречи с ней.

«Ты не обращай внимания на её сдержанность, — пытался успокоить её тогда Финн. — Мама у нас такая по жизни, немного замкнутая, отстранённая от всех и вся». Но на Дафнию все эти уговоры подействовали мало, и она, помнится, буквально покрылась пупырышками от страха.

И, как оказалось, совсем даже не напрасно. Все те сорок пять минут, пока длился их визит, в течение которых Мо напоила их крепким до черноты чаем, а в качестве угощения подала тарелку с имбирным и ореховым печеньем, сервировав стол в своей крохотной гостиной, так вот, все сорок пять минут Дафния ощущала не просто сдержанность поведения хозяйки дома, а откровенную неприязнь и почти полное неприятие той, кого выбрал себе сын в качестве новой спутницы жизни. Финн старался изо всех сил, можно сказать, лез из кожи вон (да упокой, господи, душу его!), но все его титанические усилия разговорить обеих женщин и сделать их общение более непринуждённым потерпели сокрушительное фиаско. Дафния так и просидела все сорок пять минут на самом краешке дивана, изредка откусывая крошки от печенья, которое вынуждена была взять, как долг вежливости хозяйке (на самом деле она терпеть не могла имбирного печенья), и запивая эти крошки чересчур крепким для неё чаем.

Со временем, конечно, их отношения со свекровью стали менее натянутыми. Дафния привыкла к прямолинейности Мо и её порой грубоватым манерам. Словом, они научились сосуществовать друг с другом, как все приличные люди. Нет, они никогда не были близки, слишком уж они разные и по характеру, и по темпераменту, и тем не менее они регулярно общались, и порой это общение даже доставляло им определённое удовольствие.

Когда в годовщину гибели Финна Мо поведала Дафнии о своих неудачных беременностях, та впервые увидела свою свекровь совсем в ином свете. Она поняла, откуда в этой женщине столько суровости и почему так мало тепла, что страшно огорчало и даже нередко обижало её в прошлом.

Бедняжка Мо! И вот теперь она и вовсе замолчала.

Дафния вылезает из машины, слегка отступает назад, пропуская мимо себя молодую женщину с прогулочной коляской, и направляется прямиком к парадной двери, которую Финн регулярно, через год, перекрашивал в один и тот же светло-коричневый цвет. Сейчас краска уже изрядно облупилась. Дверь явно нуждается в том, чтобы её срочно перекрасили. Надо будет поговорить с Уной. Вдвоём они быстро управятся в одно из ближайших воскресений.

Она открывает дверь и заходит в прихожую и сразу же ощущает холод нежилого дома. Всё пусто, всё обезличено, всё мертво без живого голоса Мо. Дафния снимает жакет и идёт на кухню, находит половую тряпку, спрей для полировки мебели, моющие средства — всё там, где она оставила в прошлый раз.

Вот то немногое, чем она может помочь свекрови в сложившихся обстоятельствах. Но хоть это! Она бесшумно движется по безмолвному дому, переходит из одной комнаты в другую, тщательно вытирает пыль с подоконников, мебели, со стола в гостиной, с реек, защищающих стены комнат от повреждения спинками стульев, с книжных стеллажей и каминных полок. Потом так же старательно протирает чистой тряпочкой стёкла многочисленных фотографий в рамочках. Лео, Финн, Уна, Сюзанна, Дафния, свадьбы, дни рождения, рождественские праздники. Этими фотографиями увешаны все стены в спальне Мо. Она всегда хранила их рядом с собой. Ведь на них запечатлены самые близкие её сердцу люди.

Дафния замирает на минуту перед одной из последних фотографий. Её сделал Джордж в знаменательный для всех них день, когда они открывали свой магазин в минувшем декабре. Запечатлел на память торжественный момент. Все четверо стоят рядом, взявшись за руки и расположившись на ступеньках крыльца прямо под вывеской магазина. Изабель, Дафния, Мо, Уна. На улице страшный холод, они закутаны в шарфы, в пальто, в шляпах, но все одеты в самые свои нарядные платья, и у каждой на лице застыло нетерпеливое ожидание. Что там им сулит их новое начинание? Какие такие сюрпризы оно принесёт им в будущем?

Но для Мо всё это уже в прошлом. Никогда больше она не прикоснётся к бухгалтерским ведомостям, счёт-фактурам и балансовым отчётам, не станет сводить воедино цифирь общих поступлений и просчитывать налог на прибыль. Для неё их совместное начинание закончилось в тот день, когда она потеряла сознание и упала в подсобке своей благотворительной лавки. Завтра исполняется ровно шесть недель с того рокового дня. «Только-только выпила свой чай, — рассказала Дафнии Марта, одна из коллег Мо по работе, — потом поднялась со своего места, видно, хотела выйти во двор, чтобы перекурить. И тут с ней и случился этот удар».

Помнится, Дафния лишь скептически хмыкнула, услышав, что её свекровь собиралась перекурить. Мо никогда не курила! Но в тот момент она не стала ничего возражать. Да и какая теперь разница?

На обратном пути в офис Дафния заезжает на кладбище. Кладбище утопает в первых весенних цветах, памятники сверкают и купаются в роскошных лучах почти по-летнему тёплого апрельского солнца.

— Всё так же скучаю по тебе! — доверительно сообщает она Финну. — Я тебя никогда не забуду! Сегодня ровно пять лет со дня нашей свадьбы. И этот день я тоже никогда не забуду! Ведь это был самый счастливый день в моей жизни… но это ты и без меня прекрасно знаешь.

Дафния задирает голову вверх. Несколько ласточек кружат высоко в небе. Такое же чудное солнечное утро было и в день их бракосочетания, но после обеда собрался дождь, и первый семейный обед, который они устроили для своих гостей в ресторанном зале одного из отелей, прошёл под проливным дождём. Вода сплошными потоками стекала с огромных стёкол ресторанных окон. Она даже не помнит, что им тогда подавали на горячее. Цыплята-табака? Или рыбу? Впрочем, еда в тот момент её занимала меньше всего на свете.

Потом Дафния начинает размышлять о том, выйдет ли она снова замуж. Но вот Финн ведь женился! Встретил женщину, которую смог полюбить и во второй раз. Возможно, такое случится и в её жизни. Ещё одно спонтанное проявление человеческой доброты, которые так обожал её покойный муж. Наверное, правы те, кто утверждает: всё приходит вовремя к тому, кто умеет ждать.

После кладбища она снова спешит обратно в центр города — впереди ленч с Джоанной, — останавливается на красный свет на очередной «зебре» и с умилением разглядывает нестройную колонну ребятишек, одетых в синие костюмчики. Дети, взявшись за руки, попарно переходят улицу. Наверное, первоклашки или чуть постарше. Но не более шести лет.

Кто-то подпрыгивает, кто-то крутит головой во все стороны, ленты в косах трепещут на ветру, мальчишеские головы взъерошены. Столько всего вокруг интересного, успевай только подмечать! Вот, один из двух взрослых, сопровождающих ребятню, начинает что-то строго выговаривать двум мальчишкам, которые вдруг застыли прямо посреди перехода, разглядывая что-то архиинтересное, что они обнаружили у себя под ногами. Мальчишка, идущий следом, не рассчитал дистанцию и врезался в них сзади. Наверное, больно ударился. Что ж, без таких неожиданных столкновений, незапланированных падений и прочих мелких неприятностей немыслимо никакое детство. Ах, детство, детство! Пора невинности и чистоты, когда мир вокруг тебя полон неизведанных чудес и радостей.

Тридцать семь! Сегодня ей исполняется всего лишь тридцать семь лет. Еще есть время, ещё есть…

Изабель

Кукушка дважды высовывает свою головку из часов, оповещая о том, что уже пора. Изабель снимает с входной двери табличку «Закрыто» и вешает другую — «Открыто», после чего отодвигает засов. Напрасно она всё же за ленчем соблазнилась на салат из зелёного лука. Ей нравится та пикантная острота, которую придаёт весенняя зелень традиционному салату из помидоров и огурцов. Но вот дышать на покупателей запахом лука — это уж последнее дело! К счастью, в сумочке она обнаруживает несколько мятных подушечек.

Какое-то время Изабель стоит на крыльце, наблюдая за нестройной колонной деток, явно учащихся начальных классов, которые переходят улицу под строгим наблюдением двух взрослых наставников. Она провожает взглядом эту шумную ватагу, человек двадцать, если не больше, которая устремляется вниз по улице, минуя химчистку, аптеку, книжный магазин, новый многоквартирный жилой дом, и следит за ними до тех пор, пока они не исчезают из виду.

Она вдруг вспомнила, какой была Дафния приблизительно в этом возрасте. Дочь пошла в школу спустя несколько месяцев после того, как ей исполнилось четыре года. Смешная такая… Синее форменное платьице в комплекте с передником закрывало худенькие коленки, школьный ранец казался непомерно тяжёлым для её хрупких плеч и чрезмерно большим тоже, что выяснялось всякий раз, когда ей продевали ручки в лямки ранца, а потом пристёгивали застёжки на спине.

Изабель вспомнила, как дочка что есть силы вцепилась в её руку, когда они вместе впервые переступили порог класса. Поскольку Джек, как всегда, был занят на своих курсах по вождению, а у неё самой смена в отеле начиналась только в четыре часа дня, то именно ей и выпала честь сопровождать дочь в первый раз в первый класс[4].

Помнится, Дафния взглянула на мать глазами, полными слёз, и спросила: «А мне надо обязательно сюда ходить?» И Изабель, чувствуя себя в тот момент настоящим монстром, ответила, что да, надо, обязательно, и что со временем, когда она познакомится с другими детками, ей здесь будет очень хорошо и весело. Ты только посмотри, сказала она маленькой Дафнии, как весело играют дети. Неужели тебе не хочется присоединиться к ним?

Девочка твёрдо ответила, что нет, ей не хочется, и потребовала, чтобы мама зашла вместе с ней и в классную комнату. «Ты тоже иди со мной!» — сказала она, и Изабель пришлось повиноваться. И лишь где-то минут через десять, когда Дафнию увлекли в примерочную, предложив ей попробовать разные маскарадные костюмы, она смогла беспрепятственно улизнуть из класса. С тех пор так и повелось. Они с Джеком по очереди завозили её в школу и забирали после уроков.

Ну а когда Дафнии исполнилось шесть, то эта обязанность уже всецело легла на плечи Джека.

Она отыскивает в сумочке начатый пакетик с мятными подушечками. Мо обожала эти подушечки. Невозможно было оставить без присмотра упаковку, она мгновенно исчезала. Да, сейчас без Мо здесь тихо по пятницам. Обычно она всегда приходила в магазин во второй половине дня и занималась своей бухгалтерией в подсобке. А покончив с бумагами, являлась в торговый зал и висла там ещё около часа.

Сказать по правде, иногда она очень надоедала. Вечно лезла не в своё дело. Только Изабель красиво разложит товар на витрине, нет, она придёт и тут же всё переставит по-своему. Причем будет при этом путаться под ногами у покупателей, изучающих ассортимент, представленный на витрине. Да еще и пребывая в полной уверенности в том, что её помощь просто неоценима. Нет, в чём-то от неё определённо была какая-то польза, это правда. Например, она строго следила за тем, чтобы под рукой всегда было достаточно упаковочной тары — бумаги, пакетов, — своевременно пополняя запасы всех этих материалов. Могла без всякого напоминания или просьбы взять веник и подмести пол или вынести вон корзину с мусором.

Но вот её разговоры с ничего не подозревающими покупателями могли вывести из себя кого угодно. Изабель только поёживалась, слушая её реплики. Так, к примеру, Мо могла откровенно высказать своё мнение по поводу полной бесполезности в хозяйстве такой вещицы, как мешалка для шоколада в чашке кофе. «Зачем его мешать? — резонно вопрошала она. — Шоколад и так мгновенно растворится, стоит его положить в чашку с горячим кофе». Столь же решительно она была настроена против разноцветных бумажных фонариков, якобы пригодных для того, чтобы служить ночниками. «И не говорите мне, — заявляла она категорическим тоном, — что это безопасно. Горящая свеча под бумажным колпаком — того и жди беды!»

«Мы в своё время использовали для этой цели каминную полку», — сообщила она одной покупательнице спустя всего лишь неделю после того, как они открылись, когда та вознамерилась приобрести миниатюрные шпильки-гвоздики для того, чтобы развесить на них рождественские открытки. А один раз она почти расхохоталась в лицо покупательнице, когда та поинтересовалась, имеется ли у них в наличии тостер розового цвета. Пожалуй, не знай Изабель характер Мо, можно было бы подумать, что она самым беспардонным образом срывает им работу, мешая торговле.

Разумеется, такого она и в мыслях не держала. Напротив! Мо, как никто из них, всем сердцем и душой желала только процветания детищу её дорого Лео. Вот ей бы только помолчать иной раз, не торопиться озвучивать вслух своё мнение касательно того или иного товара, и всё было бы вообще прекрасно. Но нельзя же было приковать её цепями к счётной машинке и не выпускать из подсобки до тех пор, пока в торговом зале не останется ни одного покупателя.

Разумеется, им обеим потребовалось время, чтобы притереться друг к другу, чтобы Изабель смирилась с тем, что Мо может возникнуть в торговом зале в любую минуту (хотя что здесь делать бухгалтеру?!). Поначалу она пыталась загружать Мо всякими безобидными поручениями, стараясь максимально оградить покупателей от этих контактов. Но вскоре Мо взбунтовалась.

«Думаю, у вас нет никакого права гонять меня туда-сюда, словно девчонку на побегушках!» — объявила она оскорблённым тоном, когда однажды Изабель попросила отнести несколько пустых коробок в подсобку. «Вы здесь не начальница, а всего лишь наёмная работница!» — не преминула она тут же напомнить Изабель её законное место. Словом, закатила настоящий скандал, после которого Изабель стала вести себя гораздо осмотрительнее. Бог его знает, что старухе может взбрести в голову. Ещё, чего доброго, пойдёт и нажалуется Дафнии. В итоге пришлось смириться и затаиться, безропотно принимая посягательства Мо на свою законную территорию. Оставалось только молчать и скрежетать зубами, слушая бездумные комментарии, которыми она сыпала в разговорах с покупателями. Вот так, постепенно они пришли пусть и к шаткому, но всё же компромиссу, терпя присутствие друг друга.

Но вот сейчас, когда Мо ушла от них, Изабель уже почти жалеет об этом. Порой ей явно недостаёт присутствия сварливой свояченицы рядом. Разве что по её чаю она не скучает, это уж точно. Мо имела обыкновение заваривать такой густой и такой крепкий чай, чтобы ложка стояла. Кружки, которые Изабель принесла на работу для их каждодневных чаепитий во время обеденного перерыва, предварительно выбросив весь тот старый хлам с отбитыми ручками и отколотыми краями, который хранился в подсобке до неё, так вот, эти кружки приходилось просто отскабливать чуть ли не ножом после каждого очередного чаепития, такой налёт оставлял на стенках чашек чай, заваренный Мо.

Изабель медленно идёт по торговому залу, поправляет подушечки, на которых разложена бижутерия, выравнивает ряды открыток, разматывает шарфы, поправляет криво висящие картины и акварели. Вот она останавливается возле одного из полотен, на котором запечатлён красивый вид на море. Этот пейзаж ей очень нравится. Вчера его едва не купили. Но остановила, как всегда, цена. Всё же целых семьдесят пять евро. А имя художника практически никому не известно. Вот и болтается картина на стене уже почти два месяца, всё еще ожидая своего покупателя.

Само собой, Мо не осталась в стороне, когда картину только-только выставили на продажу. «Вы оценили её в целых семьдесят пять евро? — воскликнула она недоверчиво, комично вскинув брови вверх. — За что? Пару мазков кистью, пару синих и белых пятен… Да любой ребёнок нарисует вам лучше! Готова поспорить на что угодно…» Изабель предпочла не вступать ни в какие дискуссии, прекрасно понимая, что спорить с Мо всё равно бесполезно. К тому же, как известно, о вкусах не спорят.

Вчерашняя покупательница… она, к примеру, весьма впечатлилась этим пейзажем и уже была почти готова купить картину, но вот только цена… Одним словом, женщина взяла паузу на раздумья. Сказала, что ей нужно посоветоваться с мужем, возможно, даже привести его сюда и показать картину. Но Изабель всё поняла правильно. Обычные отговорки и извинения в подобных случаях. К сожалению, большинство людей слабо разбираются в искусстве. Вот, к примеру, история, случившаяся несколько недель тому назад. Покупательница, взяв очень красивую акварель с изображением парусной регаты, заявила, рассчитываясь за приобретение, что купила акварель только потому, что красные паруса на одной из яхт удачно гармонируют по цвету с обивкой её дивана. Вот тебе и всё искусство!

Впрочем, и сама Изабель вынуждена была признаться — до замужества с Алексом она тоже не была большим ценителем искусства. Пожалуй, не смогла бы отличить Ренуара от Пикассо, не говоря уже о живописных полотнах их соотечественника, ирландца Луи ле Броку. А кто бы смог, с другой стороны? Зато ей нравились картины Вермеера, а из ирландских художников — произведения Джека Йейтса и Пола Генри. Уже кое-что!

Когда она впервые переступила порог дома Алекса, первое, что её поразило, — это обилие живописных полотен. Картинами были увешаны все стены, причем большинство из них написаны современными художниками. На тот момент их имена ничего не говорили Изабель. Некоторые полотна ей понравились, другие — нет, но комментировать свои пристрастия и антипатии она не стала. Не хотела демонстрировать мужу своё невежество в вопросах искусства.

Алекс постоянно посещал выставки, читал искусствоведческие обзоры — словом, был в теме. Когда он приносил домой очередное живописное приобретение, Изабель всегда спрашивала у него: «А что тебе понравилось в этой картине?» Ей хотелось понять, какими глазами муж смотрит на картину, что видит в ней, что чувствует, но в ответ он лишь слегка пожимал плечами и говорил: «О, это очень трудно объяснить!»

Понадобилось время, чтобы разобраться в очевидном. Мужа меньше всего интересовало искусство, так сказать, ради искусства. Для него картины были обычным товаром, выгодным капиталовложением, чем-то таким, из чего впоследствии можно будет извлечь хорошую прибыль. И на этом точка! Но, живя в окружении произведений искусства, Изабель мало-помалу и сама начала интересоваться живописью и даже разбираться в ней. Она тоже стала посещать выставки, иногда вместе с Алексом, чаще — одна. И постепенно у нее открылись глаза: она стала видеть, подмечать, понимать, научилась отличать хорошее полотно от ремесленной поделки.

Кстати, именно она и подала идею продавать в их магазине ремёсел и живописные полотна наряду с прочими товарами. Более того, она сама же и занялась поисками того, что можно приобрести для последующей продажи. Ей понравилось работать и с художниками напрямую, и с их агентами, у неё уже появились постоянные контакты с некоторыми из них. В результате её интенсивных поисков были отобраны с полдюжины картин, которые развесили отдельно, выделив для этого специальный угол. Результатами своей бурной деятельности на ниве искусства Изабель тоже осталась вполне довольна, справедливо полагая, что произведения живописи, будучи выставленными в магазине, сразу же поднимают уровень престижности самого магазина, а это не менее важно, чем чистая прибыль. На сегодняшний день было продано всего лишь два полотна, та самая акварель с регатой и ещё одна картина, но Изабель не сомневалась, что купят и все остальные. Просто каждое полотно должно дождаться своего покупателя.

Одним словом, если морской пейзаж провисит у них до дня её рождения, то есть до сентября, то тогда она сама купит картину — себе в подарок.

Да, её день рождения. Уже шестьдесят один. Впрочем, это всего лишь цифра, не более того. Одной цифрой больше, одной меньше… Просто надо не обращать внимания на эти калейдоскопически быстро меняющиеся годы жизни, только и всего! Жизнь пока продолжается, и это — главное.

Она вспомнила, с каким ужасом ждала в прошлом году приближающийся шестидесятилетний рубеж. Тогда ей казалось, что жизнь её кончена, что в ней уже никогда не случится ничего хорошего. И вообще ничего не случится.

А между тем всё так кардинально изменилось именно на подступах к этой круглой дате. Она ушла от Алекса, переехала в собственную квартиру, уволилась из магазина Филлис, но главное — она наконец-то преодолела полосу отчуждённости в своих отношениях с Дафнией.

«Поживи пока у меня, — предложила ей Дафния в тот роковой вечер, когда пропала Уна, — пока подыщешь себе что-нибудь подходящее». И Изабель с радостью уцепилась за это приглашение дочери, у неё даже затеплилась робкая надежда на примирение. Она переехала к Дафнии на следующее же утро и оставалась у неё в течение десяти дней. Каждый вечер готовила ужин для Дафнии и Уны, днём вместе с дочерью осматривала потенциальное жильё для себя. Наконец она остановила свой выбор на небольшой квартире с одной спальней — в доме, расположенном в самом центре города, прямо за кафедральным собором.

И вот сейчас каждое воскресенье она просыпается под колокольный перезвон. И с дочерью она общается почти ежедневно — лично или по телефону. Кажется, они разобрались с ошибками, и дочь простила её. Во всяком случае, прежнее отчуждение исчезло. Конечно, налаживание по-настоящему родственных отношений — это процесс медленный, во многом болезненный, но он идёт, и это — опять же! — главное. Изабель чувствует буквально каждый день, как меняется отношение дочери к ней, по тому, как та с ней разговаривает, как улыбается, как смотрит на неё. Рано или поздно всё образуется, она просто уверена в этом. И это не может не радовать.

Разумеется, не всё так безоблачно в её нынешней жизни. Приходится снова привыкать к собственному одиночеству. В первые месяцы после ухода от Алекса ей было очень тяжело, особенно по ночам, когда одолевала бессонница. С другой стороны, она словно гору с плеч сбросила, такое почувствовала облегчение, когда оставила мужа. А вместе с ним и всю ту прежнюю свою жизнь, которая была невыносимой. Как она могла прожить десять лет с человеком, к которому у неё не было ни капли любви? Вот вопрос, который озадачивал и её саму.

Между тем бракоразводный процесс уже запущен, и пока всё протекает гладко. Всю основную работу делает её адвокат. Он по мере сил щадит клиентку и избавляет от всяких неприятных моментов, которые неизбежны в таком деле. Довольно быстро были согласованы все детали соглашения сторон, расторгающих свой брак. Судебное решение будет оглашено в положенные сроки. Зная Алекса, можно не сомневаться, что он постарается урегулировать все вопросы без излишней эмоциональности и трепотни нервов друг другу.

Со своей стороны, Изабель согласилась на все условия, выдвинутые её бывшим мужем. Какая ей разница, что она там теряет, так легко уступая требованиям Алекса, если она и так уже потеряла целых десять лет своей жизни, бездумно согласившись когда-то выйти за него замуж? «Но вам положено! — не раз и не два горячился её адвокат, пытаясь хоть как-то отстоять интересы своей клиентки. — Вы имеете полное право на…» — он особенно часто любит повторять именно эту фразу, явно наслаждаясь её формулировкой. Но как же он не может понять? Ей ничего не надо от Алекса. И она не станет предъявлять свои права ни на что.

С того самого вечера, как она покинула дом Алекса, они больше не встречались. Хотя несколько раз она видела его издали. Однажды в окно витрины наблюдала за тем, как он прохаживался по книжному магазину, изучая стеллажи с новыми поступлениями. Второй раз, когда он остановился на красный свет светофора, нервно постукивая одним пальцем по рулю, — привычка, которая ей хорошо известна; ещё один раз, когда он выходил из ресторана в обеденный перерыв в компании с несколькими своими коллегами.

Вполне возможно, Алекс тоже имел возможность наблюдать её издали. Но за весь минувший год они ни разу не встретились лицом к лицу. Впрочем, рано или поздно такое обязательно должно случиться. Город ведь не настолько огромен, чтобы они с бывшим мужем смогли в нём затеряться до конца дней своих. Что ж, если такая встреча случится, она справится с собой. Поздоровается с ним вежливо, как это бы сделал на её месте любой воспитанный человек. Остаётся лишь надеяться, что и Алекс поведёт себя подобающим образом.

Квартира у неё небольшая, но с очень хорошей, продуманной планировкой, которая её удовлетворяет по всем статьям. Изабель уже научилась не обращать внимания на посторонние шумы, неизбежные, когда живёшь в многоквартирном доме: соседи сверху, соседи снизу. Она приобрела себе специальные беруши и пользуется ими, когда ложится спать. Словом, нет таких неудобств, с которыми нельзя было бы справиться. К сожалению, этот жизненный урок она выучила слишком поздно.

А что же до её нынешней работы, так это и вообще счастливый подарок судьбы, иначе не скажешь. Этот подарок с небес упал к ней аккурат накануне её шестидесятилетия, буквально за неделю до дня рождения. И отныне у неё словно второе дыхание открылось. Да, приходится торчать в магазине целыми днями, да, от долгого стояния за прилавком у неё к концу рабочего дня страшно болят ноги. Но ничего! Горячая ванна и бокал хорошего вина сделают своё доброе дело. Они помогут, даже если все другие средства окажутся бессильными. К тому же зарплата очень хорошая, грех жаловаться. Так что, в общем и целом, работа ей в радость.

Звонок мобильника. Изабель снимает телефон с полки. На дисплее высвечивается имя Джорджа. Как хорошо, что они продолжают общаться и после того, как она ушла от его отца.

— Слушаю тебя, мой дорогой!

— Изабель! Ты можешь сейчас говорить?

— Могу! Говори!

— Мы тут обнаружили, что у нас не хватает столовых приборов на всех гостей… Ты не могла бы прихватить с собой три комплекта?

— Конечно! Нет вопросов. — Джордж сегодня устраивает первый официальный ужин для своих гостей. «Пора! В следующем месяце ему уже стукнет двадцать восемь. Не забыть купить цветы по пути домой!» — Что-нибудь ещё? Тарелки там, или фужеры?

— Подожди минутку! Пойду перепроверю всё ещё раз.

Изабель вспомнила — спустя неделю после того, как она ушла от Алекса, однажды утром вдруг зазвонил её телефон.

— Это Джордж! — торопливо выпалил он в трубку, словно опасаясь, что она уже уничтожила все его координаты в банке данных. То есть вычеркнула из своей жизни не только отца, но и его тоже. —  Я знаю, что у вас произошло. Не стану спрашивать, почему ты так решила. Просто хочу, чтобы ты знала: я очень надеюсь, что мы останемся друзьями, несмотря ни на что. Не хочу принимать ничью сторону, это ваше дело.

Изабель помнит, как её обрадовал этот звонок. Просто душу перевернул. Она так и сказала ему в ответ:

— Я так рада! Слов нет! Я сама всё время собиралась позвонить тебе, но боялась, что ты не захочешь разговаривать со мной…

— Что за ерунда! С какой такой стати? — по его интонациям Изабель поняла, что Джордж откровенно удивлён тому, что она могла подумать про него такое. И сама устыдилась себя же. В самом деле! Как она могла усомниться в добропорядочности Джорджа?

Она не спросила его про отца. Имя Алекса вообще не было упомянуто в ходе этого краткого разговора.

— Я пока останусь здесь, — счёл нужным сообщить ей Джордж. — Пока у меня нет особой спешки с приобретением дома для себя. С этим можно и подождать какое-то время.

Изабель моментально почувствовала себя виноватой.

— Это всё из-за меня, да? Ты вынужден остаться с отцом, поддержать его…

— Вовсе нет! Просто решил пока повременить с покупкой недвижимости. Только и всего. Меня действительно ничто не подгоняет.

Джордж прожил с отцом ещё целый год, и вот сейчас вдруг такой неожиданный поворот.

Вполне возможно, её уход от мужа поспособствовал тому, что Джордж решил зажить самостоятельной жизнью. И, когда всё более или менее утряслось, так и поступил.

Снова его голос в трубке.

— Изабель! Это опять я! Всё остальное есть, спасибо! Разве что… Можешь купить для нас несколько длинных тонких свечек?

— Могу! Что за разговоры. А как насчёт подсвечников?

— Нет! С этим всё в порядке. Мы обнаружили в сарае целую гору симпатичных цветочных горшков. Они точно сгодятся для этой цели. Приходи пораньше! Я покажу тебе все наши владения, пока другие гости подтянутся.

Изабель ещё не видела сам дом. Да и Джордж живёт в нем всего лишь чуть дольше недели. «Домик небольшой, — рассказала ей Дафния. — Всего лишь две спаленки. Там ещё много работы по его приведению в порядок. Но при доме имеется маленький и очень милый садик. И гараж».

Вот Дафния хорошо знает этот дом. Собственно, она и увидела его первой, когда приезжала на оценку объекта. Год тому назад наследники надумали продавать дом. Кстати, всё это случилось в тот злополучный день, когда у неё угнали машину, которую она припарковала неподалёку.

Но потом наследники переменили своё решение и отказались от продажи дома. Молодая женщина, одна из двух наследников, в конце концов переехала в этот дом вместе со своим маленьким сыном, который — чудны дела твои, господи! — учится в том самом классе, где преподаёт Джордж. На каком-то этапе взаимоотношений мамы ученика и учителя между ними вспыхнул роман. И вот его логический итог. Джордж тоже переехал в этот дом, оставив отца жить в одиночестве. Сколь долгим будет оно, покажет время.

— Я там тебя не отвлекаю? — спрашивает у неё Джордж. Изабель успокаивает его, отвечает, что пока в магазине тихо. Особого наплыва покупателей в послеобеденное время не наблюдается.

— Но у вас там всё нормально, да?

— Всё нормально, — заверяет она его. В целом всё действительно нормально и даже хорошо.

— А такой же рисунок, только на синем фоне, есть?

Покупательница рассматривает подушку оливково-зелёного цвета с изображением совы с рыжевато-коричневым оперением. — Зелёный фон мне не подходит. Нужен синий.

Розовощёкое лицо блестит, как надраенная медная пуговица. Тёмно-каштановые волосы подстрижены коротко. Чёлка почти закрывает весь лоб, образуя безукоризненно ровную линию над самыми бровями. На мочке левого уха, когда на него падает свет, поблескивает крохотный бриллиантик.

— Боюсь, это у нас единственный экземпляр.

— Жаль! Мне нравятся совы! Они такие мистические создания! — Женщина прошлась тонким пальцем по очертаниям своего черепа. — Наверняка совы состоят в какой-то родственной связи с ведьмами. Совсем даже не чёрные коты, как мне кажется.

— Правда? — делано удивляется Изабель. Чего только не наслушаешься за день от своих покупателей. Но вот приходится слушать.

— Точно я вам говорю! Эти огромные глаза… А то, как они вертят головой вокруг шеи… и какие звуки издают. У меня от их уханья мороз по коже, когда слышу.

И тем не менее она хочет купить себе подушку именно с совой. Правда, на синем фоне.

— У нас есть одна подушка синего цвета. Но на ней изображён слон. А как вы смотрите на сиамского кота… огромный такой кот и тоже, по-моему, на синем фоне? У меня у самой дома такая подушка. Она всем так нравится!

У Изабель дома и близко нет никакой подушки с изображением сиамского кота. Впрочем, как и с другими животными. Её диван выдержан в бледно-жёлтых тонах, напоминающих по цвету дикую примулу. А декоративные подушки, соответственно, уже в самых разнообразных оттенках кремового и без всякого принта. Но эта маленькая ложь очень часто срабатывает. Клиенты на удивление охотно покупаются на такие ненавязчивые рекомендации.

Но только не эта!

— Нет, спасибо! Мне нужна именно сова! — отвечает она, скользя небрежным взглядом по полкам с товаром, словно на одной из них должна материализоваться эта самая сова. Возьмёт и вылетит сейчас из заварочного чайника… или выскочит из тостера… Или вместо кукушки высунет свою голову в дверцу, когда в часах сработает пружинка.

Покупательница уходит ни с чем. Оставшись одна, Изабель отправляется к себе в подсобку и насыпает в заварочный чайник зелёный чай. Когда чайник закипает, она выдвигает ящик стола и видит допотопную счётную машинку Мо. «Эта вещь служила мне верой и правдой десятки лет, — похвалилась она как-то раз Изабель. — Машинку купил мне Лео. Лучше всяких компьютеров, уж поверьте! За все эти годы она меня ни разу не подвела!»

Они бы уже могли давно выбросить её вон. Их новый бухгалтер рассчитывает все суммы на своём новеньком планшете. Да он просто рассмеётся им в лицо при виде этого музейного экспоната. Наверное, стоит отнести машинку в благотворительную лавку, ту, в которой трудилась сама Мо. Вдруг какой-нибудь любитель антиквариата и покусится на неё? Конечно, можно просто взять и выбросить её вон в корзину с мусором. Но пока ещё никто не посмел сделать этого или вообще прикоснуться к машинке.

Из зала доносится очередной звонок её мобильника. На сей раз приходит эсэмэска от Джека.

«Тебя подбросить сегодня? — спрашивает он. — Я буду ехать мимо твоего дома».

Как всегда, предусмотрителен и заботлив. Она внимательно читает, а потом перечитывает текст послания и начинает обдумывать ответ. Придумывает несколько вариантов, потом выбирает из них один.

«Спасибо! — набирает она ответную эсэмэску. — Но я поеду к Джорджу пораньше. Обещала помочь им с приготовлениями. Встретимся прямо у него. До скорого».

После разрыва с Алексом Изабель поставила в известность о своём поступке и Джека. Она и сама толком не смогла бы объяснить, почему это сделала. Но просто где-то в глубине души Изабель чувствовала, что обязана рассказать ему. С Джеком они впервые встретились накоротке у Дафнии в тот ужасный вечер, когда пропала Уна. Конечно, в тот момент им было не до разговоров личного характера. А вот где-то спустя пять или шесть дней после своего ухода от Алекса она сняла трубку и набрала номер телефона Джека.

«Дафния мне уже рассказала», — коротко ответил он. О чём, Изабель и так уже догадалась. И всё же она чувствовала какую-то внутреннюю необходимость сообщить ему о случившемся лично. «Мне жаль, что всё так вышло», — добавил он, и сожаление, звучавшее в его голосе, не показалось Изабель наигранным.

«На сей раз в этом не замешан никто третий», — сказала она, хотя Джек не задавал никаких лишних вопросов. Вполне возможно, ему всё это было и неинтересно. Но, опять же, она хотела, чтобы он знал, что больше в её жизни нет никаких мужчин. По непонятным для неё самой причинам, ей было крайне важно, чтобы Джек знал об этом.

Мужчин в её жизни действительно больше не было. Вот уже больше года, с того самого момента, как она закрыла за собой двери дома Алекса, она не сходила ни на одно любовное свидание. И свою постель тоже не делила ни с кем. Сексуальная жизнь Изабель закончилась вместе с её супружескими отношениями с Алексом. Иногда мужчины-покупатели даже начинали флиртовать с нею… она чувствовала это, но безобидным флиртом всё и заканчивалось. И слава богу! Она вполне довольна своей сегодняшней жизнью. Собственное одиночество её вполне устраивает, разве что немного страшит одинокая старость.

А потому Изабель только рада, когда время от времени их пути с Джеком пересекаются. Долгие годы её отношения и с бывшим мужем, и с дочерью были весьма натянутыми, если не сказать больше. Что вполне понятно. Изабель уже думала, что они никогда не смогут наладить по-настоящему дружеские или тем более родственные связи. Но за минувший год Изабель и Дафния существенно продвинулись по этому пути, а потом наступила очередь нормализации отношений и с Джеком. Сейчас, когда они изредка встречаются друг с другом, главным образом в доме дочери, они оба держатся весьма непринуждённо, чему Изабель в душе только радуется. Правда, она всё равно ощущает определённую сдержанность со стороны бывшего мужа, что — опять же! — вполне понятно. Она ведь заслужила и много худшего.

Словом, Изабель довольна тем, как развиваются её контакты с Джеком. Довольна, потому что знает, это будет приятно Дафнии. Да и ей самой тоже. Джек — хороший человек, кто бы спорил!

Дверь открывается, и в магазин заходит супружеская пара. Обоим далеко за тридцать, оба в ярких жакетах, краснощёкие, что сразу же выдаёт в них любителей свежего воздуха. Наверное, спортсмены. Таких легко вообразить в белых брюках и полосатых джемперах на борту какой-нибудь яхты.

— Замечательно оформлена у вас витрина! — восклицает мужчина. Акцент американский или канадский. Изабель никогда не была сильна в том, чтобы различать нюансы произношения.

— Это всё моя внучка постаралась! — объясняет она, не вдаваясь в подробности родственных взаимоотношений. В самом деле! Коль скоро Дафния приходится ей дочерью, почему бы не предъявить свои права и на Уну? — Она меняет экспозицию каждую субботу. У девочки очень хороший художественный вкус.

— И это видно невооружённым глазом! А вот тот велосипед? Он продаётся?

Вот вопрос, который покупатели задают ей регулярно. И снова, и снова Изабель приходится объяснять, что велосипед, выставленный в витрине, принадлежал бывшему владельцу магазина, её родственнику по линии дочери, и что он, к сожалению, не продаётся.

— Велосипед мы храним в память об этом человеке. Он умер в еще сравнительно молодом возрасте.

Между тем история с велосипедом развивается совсем даже неплохо. Синий велосипед, принадлежавший когда-то Финну, постоянно присутствует в витрине. Меняется лишь антураж вокруг него. Вот и нынешняя экспозиция… Все предметы — из числа тех товаров, которые они получают от своих постоянных поставщиков. Так, с ручки руля свешивается нарядный зонтик, на багажнике пристроилась клетка для птиц, красивый шарф задрапирован вокруг седла. Как бы то ни было, а велосипед придаёт облику магазина свою изюминку. Что заставляет людей, приходящих к ним, обязательно купить себе что-нибудь на память об этом посещении.

Пока пара осматривает товары, разложенные на полках, входная дверь снова открывается. На сей раз это — Уна. Как всегда, такой обязательный атрибут школьной формы, как форменный галстук, отсутствует, волосы собраны высоко на затылке в конский хвост. С некоторых пор Уна предпочитает именно такую причёску.

— Для меня работа есть? — интересуется она прямо с порога. Уна бывает в магазине почти ежедневно, приходит сюда после школы. Раньше, до болезни Мо, такого за ней не водилось. — Может, что надо помочь?

— Легка на помине! — приветствует её Изабель. — А я только что рассказывала о тебе вон тем туристам. — Она повторяет комплимент мужчины в адрес Уны. — Он еще и велосипедом интересовался.

— Ещё один! — смеётся в ответ Уна.

Удивительно, какой счастливой выглядит сегодня эта девочка, успевшая, между прочим, потерять за свою короткую жизнь и мать, и отца. Магазин она просто обожает. Такое впечатление, что она буквально создана для того, чтобы работать здесь. А уж помощница какая! Уна любит помогать и всегда рядом с теми, кому помощь нужна. А ещё, глядя на неё, нетрудно догадаться, что Уна влюблена. Её выбор поначалу озадачил всех их, но любовь, как известно, не спрашивает. Она сама диктует свой выбор.

А уж как они ладят с Дафнией сейчас! Не каждая родная мать может похвалиться такой близостью со своей дочерью. Что тем более удивительно, потому что у Дафнии ведь нет своих детей, да и опыт общения с родной матерью — увы и ах, и в этом, надо признаться честно, пример далеко не самый позитивный. Но вот ведь смогла же найти подход, подобрать ключи к душе чужого ребёнка, и теперь они обе — не разлей вода.

Кажется, и у Дафнии на любовном фронте наметились некоторые сдвиги в лучшую сторону. Что тоже не может не радовать Изабель.

Она оглядывает прилавок.

— Пожалуй, принеси мне из подсобки немного рифлёной бумаги и пузырчатой плёнки для упаковки, — просит она Уну. И девочка мгновенно исчезает за дверью.

— Можно вас?

Изабель поворачивается на возглас. Американцы или канадцы — кто их там разберёт! — стоят возле морского пейзажа и внимательно разглядывают его.

— Заверните нам, пожалуйста, эту картину, — говорит мужчина. — Она просто восхитительна!

Уна остаётся в магазине ещё на час с небольшим. Протирает пыль на полках, потом снова расставляет все предметы в том же строгом порядке, что и был. Наблюдая за тем, как она грациозно порхает между полок, Изабель невольно спрашивает себя, задумывается ли девочка когда-нибудь о тех временах, когда в этом зале хозяйничал её отец? Вспоминает ли она тот старый их магазин, в котором торговали велосипедами?

Конечно, сегодня мало что сохранилось от прежнего облика магазина. Разве что прилавок остался в своём неизменном виде. Они его выскоблили добела с помощью песка, потом отполировали и покрыли лаком, но всё же прилавок тот самый, за которым когда-то стоял и Финн. «Интересно, часто ли Уна вспоминает отца именно так, стоящим за прилавком?»

— Идёшь к Джорджу? — спрашивает у неё Изабель.

— Да! Думаю, будет здорово! — улыбается в ответ девочка.

И в этот момент на улице сигналит машина. Уна тут же вспыхивает: а вот и тот, кого она ждёт не дождётся! Мальчишка всегда забирает её из магазина, заезжает сюда после окончания занятий в своём кулинарном колледже. Уна тут же прячет тряпицу, которой вытирала пыль, на своё законное место под прилавком и вскидывает на плечо рюкзак.

— До скорого! — бросает она на прощание уже через плечо и устремляется на выход. Она движется по залу с тем естественным изяществом, которое свойственно большинству молодых. Всего лишь восемнадцать лет. Как говорится, вся жизнь впереди. Помнится, когда ей самой было восемнадцать, с грустью думает Изабель, она тоже была счастлива и полна самых радужных надежд.

Но вот часы показывают двадцать минут шестого. Изабель снимает кассу за день. Вот удивится Дафния, когда узнает, что морской пейзаж наконец продан. Хороший подарок ей ко дню рождения!

Пожалуй, и Мо, если бы она могла говорить, тоже бы вставила своё словечко. Уж у неё точно нашлось бы, что сказать!

Уна

Уна набирает номер Джорджа. Гудки.

— Алло!

— Привет, Джордж! Это я, Уна! Кевин сказал, что щенков уже можно забирать. Мы бы могли сегодня вечером привезти вам того, который оставлен для Джоша, если вы не против, конечно.

Всё случилось где-то в начале января. «Мы понятия не имеем, кто папаша, — честно признался Кевин, когда всем стало очевидно, что их всеобщая любимица пребывает на сносях. — Посмотрим, кого она нам принесёт!» Интрига разрешилась в середине марта. Шесть пар торчащих в разные стороны непомерно больших ушей, шесть лохматых хвостиков. Целый выводок здоровеньких крепеньких извивающихся щенков с окрасом на любой вкус: от чисто-чёрного, такого, как у самой Долли, до чисто-белого и желтовато-коричневого с рыжевато-красными подпалинами.

«Щенков нужно всех до одного раздать в хорошие руки! — заявила Джуди и добавила: — Думайте все!» После чего Уна незамедлительно связалась с Джорджем, а тот, в свою очередь, поговорил с Луизой. Ответ был положительным. Уна немедленно сняла всех щенков на свой мобильник и переслала фотки Луизе и Джорджу. Те сделали свой выбор в пользу щеночка мужского пола. Симпатичный такой пёсик каштанового цвета с бежевым пятнышком под одним глазом.

— Отличная мысль! — обрадованно восклицает Джордж. — Я обеими руками — «за»! Привозите, вот Джош обрадуется!

— Хорошо! Тогда до встречи!

Уна отключает телефон и сообщает новость Кевину. Тот незамедлительно отправляется на поиски подходящей коробки для транспортировки щенка.

Шарлотта в это время сидит за столом и деловито намазывает толстый слой масла на уже вторую сдобную булочку.

— А имя они ему уже придумали? — спрашивает она и берёт банку с вареньем. Начиная с ноября, Шарлотта усиленно ест за двоих. «Ест, как дюжина солдат», — пошутил как-то раз Кевин и тут же получил кухонным полотенцем по загривку.

— Наверное, они хотят, чтобы Джош сам выбрал имя для своего щенка, — отвечает Уна.

Джош, которому в прошлом августе исполнилось уже пять лет, пока ещё не знает, что в скором времени у него появится свой щенок. Можно только представить себе, как он обрадуется, когда увидит щенка воочию. Уна просто не может дождаться этой минуты. Между прочим, с Рождества она при нём состоит в качестве официальной няни. В её обязанности входит вовремя уложить Джоша спать. Обычно вечерняя программа отхода ко сну у них одна и та же: Уна укладывает мальчика в кровать, поправляет со всех сторон одеяло, взбивает подушку, а потом читает ему три сказки. После чего они по очереди поют друг другу всякие песенки, пока Джош не засыпает крепким сном.

Сейчас у неё появилась своя машина, и Уна каждую минуту свободного времени тратит на то, чтобы научиться водить и как можно скорее сдать экзамены по вождению. Вот тогда Джорджу не придётся каждый вечер отвозить её домой на своей машине.

Уна просто не поверила своим глазам, когда на восемнадцатилетие Дафния вручила ей ключи от машины. Сие грандиозное событие случилось всего лишь четыре недели тому назад.

— Но это же слишком дорого! — только и нашлась она вымолвить в ответ.

— Том уступил мне её по вполне приемлемой цене, — сказала Дафния и тут же покраснела. «Вот уж никогда бы не подумала, — мелькнуло тогда у Уны, — что люди, которым уже под сорок, всё еще способны так краснеть».

— Условие у меня одно, — продолжила Дафния. — Уроки по вождению ты берёшь у моего отца. Первые шесть уроков он даст тебе бесплатно. Это его подарок тебе на день рождения. — Ну, что может быть лучше, чем учиться водить машину под руководством Джека?

Машина, конечно, сплошное ретро. Никто из её друзей в глаза не видел такую модель, как «Моррис Минор» образца шестидесятых-семидесятых прошлого века. То-то все балдеют от одного её вида. Автомобиль принадлежал какому-то старому родственнику Тома. Несмотря на свой почтенный возраст, она в отличном состоянии, да и общий пробег на спидометре не дотягивает даже до отметки в сорок тысяч миль.

Правда, поначалу в салоне дико воняло табаком. Видно, прежний владелец дымил как паровоз. Но они с Тео отмыли все сиденья и стенки, потом многократно сбрызнули всё, что только можно, освежающим дезодорантом. Словом, запах сигарет улетучился полностью. В Интернете Уна отыскала один сайт, на котором продаются разные автомобильные наклейки, и заказала себе четыре штуки: красные цветы на чёрном фоне. Смотрятся шикарно! «Хипповый вид», — коротко прокомментировал Тео, когда увидел наклейки на левом заднем крыле. Но что он в этом смыслит, дуралей?

В минувшую среду у Уны состоялось уже пятое занятие по вождению. В целом Джек доволен её успехами, говорит, что у неё отличные рефлексы: реагирует на ситуацию с быстротой молнии. Иногда она еще немного тренируется с Тео где-нибудь за городом. Или Тео привозит её на своей машине в университетский кампус, на территории которого вождению обучаются все кому не лень. Сам Тео полноценные водительские права получил в семнадцать лет. Вождению его обучал Кевин. А машину себе он купил на Рождество, всего лишь за пятьсот евро. Подержанный «Ниссан Микра» с восемнадцатилетним сроком эксплуатации. Пока его машины им вполне хватает на двоих. А вскоре Уна и сама получит права, и тогда Дафния наконец позволит ей сесть за руль. Ведь как ни крути, а «Моррис Минор» гораздо круче, чем «Микра» Тео. Но эти свои мысли Уна предпочитает держать исключительно при себе.

Через два месяца она оканчивает школу. Пару недель передохнёт, а потом начнёт работать полный рабочий день в магазине «Синий велосипед».

Они с Изабель станут работать попеременно, неделю — одна, неделю — другая. Ну, если наплыв покупателей станет чрезмерным, так будут выходить на работу вместе.

Уна обожает субботние дни, когда она работает в магазине целый день. Впрочем, она изрядно надоедает Изабель и в другие дни недели, чего уж там греха таить? Но что поделать, если её просто неудержимо тянет в это место. Она до сих пор ощущает там присутствие отца. Правда, сейчас эти ощущения уже не вызывают у неё прежних приступов тоски. О папе она всегда вспоминает со светлой грустью. Она точно знает, папа был здесь счастлив. Как и она сама сейчас. Но порой её охватывает страх. Сколько ещё продлится это её безоблачное счастье? Ведь оно же не может длиться вечно. Но в такие минуты она всегда одёргивает себя: «Конечно, не может! Ну так и наслаждайся им, пока оно с тобой».

Уна боится пока загадывать, как сложатся в будущем их отношения с Тео. Ведь они оба ещё так молоды, и у каждого из них это — первая любовь. Но она надеется, что они останутся с Тео навсегда. Ей очень хочется, чтобы первая любовь стала для неё и единственной, и последней.

Она даже папе рассказала о Тео. «Он бы тебе очень-очень понравился! Он — хороший парень, он такой же хороший и добрый, как ты».

— Ну, вот вам и коробка подходящая! — объявляет Кевин, снова появляясь на кухне с небольшой коробкой в руках. — Тео! Возьми ножницы и проткни ими несколько отверстий в стенках.

Джуди снимает с себя передник и с шумом опускается в кресло.

— Душу отдам тому, кто сделает мне чашку чая! Шарлотта, там ещё есть заварка в чайнике?

— Пусто!

— Я заварю свежий! — подхватывается со своего места Уна и бежит к раковине, чтобы сполоснуть заварочный чайник. У Квирков она чувствует себя как дома, особенно теперь, когда все воспринимают её почти как члена семьи. На её день рождения Джуди испекла специально для неё слоёный торт с начинкой из повидла, щедро обмазала его со всех сторон белковым кремом, а сверху украсила надписью, уже из масляного крема. Надпись короткая: «Счастливые 18!» «Я не была уверена, что смогу вместить сюда ещё несколько слов, типа „С днём рождения“», — пояснила ей Джуди происхождение столь нетипичной надписи. А Уна, взглянув на этот торт, вспомнила, как они в прошлом году вместе с Дафнией доедали на следующий день после её несчастливого семнадцатилетия куски шоколадного торта, которые приберегла для них Мо. Ах, каким же восхитительно вкусным, каким сладким был тот прошлогодний торт. Откусывали понемногу, наслаждаясь его ароматами и сладостью, которые помогали обеим забыть все ужасные кошмары вчерашнего дня.

Тот человек, который напал на неё… Как оказалось, на самом деле его звали не Дейв. К большому-пребольшому удивлению, полиции таки удалось напасть на его след и задержать насильника. Помог в этом деле компьютер. Так вот! Он был женат! Только жену его звали не Джин, а Джоан. И, разумеется, женщина и понятия не имела, чем занимается её муженёк, ползая по социальным сетям.

Вначале он пытался всё отрицать, говорил, что в глаза не видел Уну, общался с ней только по Интернету. Но в ходе допроса раскололся, сознался и сказал, что такое с ним случилось впервые. Дескать, сам не знает, что на него нашло. И что он глубоко сожалеет о случившемся, раскаивается и всё такое. Выслушав его извинения и оправдания, следователи предъявили ему обвинение в попытке совершить сексуальное насилие.

К счастью для Уны, последующее судебное разбирательство по этому делу не потребовало ее личного участия для дачи свидетельских показаний уже непосредственно в зале суда. Меньше всего на свете ей хотелось бы встретиться с этим человеком ещё раз. Сейчас он уже отбывает свой срок наказания, но Луиза сказала им, что, как только он выйдет из мест заключения, ему будут предъявлены новые обвинения. По меньшей мере еще шесть женщин считают себя потерпевшими от его сексуальных домогательств. «Впредь он сто раз подумает, прежде чем посмотреть в сторону молоденькой девушки!» — заключила она со смехом.

Уна не рассказала Тео о том, что с ней приключилось в тот вечер. И его домашние тоже ничего не знают. Про сумочку Шарлотты она выдумала, что просто забыла её в такси, и как только нашла что-то подходящее в качестве замены, то тут же купила Шарлотте новую. Зачем им знать всю правду? Её не знает никто, кроме Дафнии и Изабель. Возможно, что-то знают Мо и Джек, которым всё же дали кое-какие объяснения по поводу отсутствия Уны дома. Она даже понятия не имеет, что именно сообщила им Дафния, но ни Мо, ни Джек ни разу потом не затронули эту тему в разговорах с нею.

А сейчас она уже и думать не хочет о том, что случилось с ней год назад. Было и прошло! Так зачем же забивать себе голову всякими дурными мыслями?

Ну вот, щенка перекладывают в коробку, рядом с ним кладут резиновую косточку-пищалку и упругий теннисный мячик, с которым он особенно любит играться. Коробку закрывают крышкой. Уна просовывает палец в одно из отверстий и немедленно чувствует, как крохотный влажный язычок начинает самозабвенно облизывать её палец. Она берёт коробку и направляется на улицу. Надо всё сделать быстро! Нельзя, чтобы Долли заметила, что у неё забрали одного из её малышей. Тео уже подогнал машину.

Половина седьмого на часах. Дорога до дома Луизы займёт у них не менее сорока минут. Пятница! На дорогах, как всегда накануне выходных, сплошные пробки. Уна устраивается на переднем сиденье, коробку с щенком кладёт себе на колени и снова просовывает палец в отверстие, слегка помахивая им. И тут же маленькие острые зубки больно впиваются в него.

— Мы же там ненадолго, да? — интересуется у неё Тео. — То есть я хочу сказать, что сразу после ужина мы…

Тео всё еще страшно комплексует от одной только мысли, что ему предстоит общение с родней Уны. Пока он знаком только с Дафнией, да и то Уна буквально силой заставила его. Зато сегодня вечером он увидит в полном составе всю её семью. Конечно, Тео боится! И Уна прекрасно понимает его. Она вообще не надеется на то, что когда-нибудь он сможет держаться свободно с её близкими. Наверное, такого не случится никогда. Да, он ни в чём не виноват. И никто ни в чём его не винит. Но в их глазах он навсегда останется сыном того человека, который насмерть сбил на своём мусоровозе её отца.

— Всё будет хорошо! — говорит она ему. — Вот увидишь! — А в глубине души молит бога, чтобы так оно и было. — Мы уйдем сразу же, как только ты захочешь уйти. Ой, я умираю, так хочу поскорее взглянуть на счастливую мордашку Джоша! — намеренно переводит она разговор на другое. Но по выражению лица Тео понимает, что он готов отправиться с нею куда угодно, хоть на край света. Но только не туда! Только не туда…

Уна протягивает руку и слегка касается ладонью его бедра.

— Всё будет хорошо! — снова повторяет она, словно мантру. — Честно! Все они чудесные люди! Замечательные! Сам увидишь!

Тео сбрасывает скорость и тормозит на красный свет светофора.

— Убежать бы отсюда куда-нибудь, на другой конец света, — меланхолично роняет он. — Взять и удрать в Австралию, например. И больше никогда сюда не возвращаться. Мы можем уехать в Австралию сегодня вечером… прямо сейчас!

Уна весело смеётся в ответ. Ей нравится подтекст его слов. Ведь Тео открыто предлагает её провести всю жизнь вместе с ним. Пусть пока он и говорит это в шутливом тоне.

— Но у нас же нет при себе ни паспортов, ни денег, ни даже одежды подходящей… А щенок? Куда мы его денем? Нас с ним не пустят в Австралию!

— Да уж! Задачка! — Загорается зелёный свет. — И с паспортами может возникнуть заминка…

— И со щенком…

— И со щенком тоже!

Уна наклоняется к Тео и целует его в щёку.

— Ты им понравишься! Вот увидишь! Они полюбят тебя так же, как полюбила тебя я.

И видит растроганную улыбку на губах Тео.

Они продолжают свой путь. А на часах уже без двадцати семь.

Все

Десять часов вечера. Наконец дошла очередь и до торта.

— Основной компонент — это пшеничная мука, — делится своим рецептом с Дафнией Луиза. — Немного белой пшеничной муки, коричневый сахар, но тоже немного. Морковь ведь сама по себе сладкая…

Только что задули три небольшие розовые свечки. Сейчас они лежат рядом с остатками торта. Шесть длинных белых свечей, которые прихватила с собой Изабель, расставлены по всей комнате. Три горят на столе, одна — на подоконнике, две — на подсервантнике. Все они стоят в красивых керамических горшках для цветов, которые предварительно заполнили песком. Помимо свечей из освещения — ещё два торшера с двумя абажурами, каждый — насыщенного жёлтого цвета.

Уже съедено фирменное блюдо Луизы — мясо молодого барашка, тушенное вместе с соусом карри и с гарниром из дикого риса, потом подали фруктовый салат и мороженое с чёрным хлебом, приготовленное по специальному рецепту Джорджа. Дафнии уже вручены все её подарки — серьги, набор хрустальных фужеров для вина, две книжки, масса всяких поделок, изготовленных собственными руками, масло для принятия ванн и пара красных перчаток из тончайшей и мягчайшей кожи.

Джош отчаянно клюёт носом, норовя угодить им в тарелку, на которой лежит почти нетронутый кусок торта. Заметив, что ещё немного и малыш уронит на тарелку всю свою головку, Уна поднялась на ноги.

— Пойду, отнесу его наверх и уложу в кровать.

Она взяла Джоша на руки, и тот подчинился, не протестуя.

— А где Боб? — только и спросил он полусонным голосом, глядя через её плечо. Уна глянула в ту сторону, где прямо под радиатором было устроено спальное место для нового члена семьи и всеобщего любимца с первого же взгляда. Маленький щенок уже сладко посапывал в своей кроватке.

— С Бобом ты увидишься завтра, — сказала она мальчику. — Он уже крепко спит. И тебе пора, мое солнышко!

Веки ребёнка смежились сами собой, и Уна понесла его наверх уже почти спящим.

— Можешь пойти вместе с Уной! — предложила Луиза Тео, и тот не преминул воспользоваться столь благоприятным предлогом, чтобы исчезнуть из гостиной.

Остальные семь человек остались сидеть за столом. Снова наполнили чашки кофе, подрезали торта. Общий разговор перешёл в частные беседы между сидящими рядом.

— Сегодня Дафния выглядит счастливой, — говорит Изабель.

— Она и счастлива! — отвечает ей Джек.

Они оба смотрят на дочь, которая всё еще продолжает начатый разговор с Луизой. Свечи в цветочных горшках медленно догорают и тают, время от времени вспыхивая неярким светом и отбрасывая причудливые тени по углам комнаты.

— А как ты? — спрашивает Джек, поворачиваясь всем корпусом к своей бывшей жене. — Ты сама счастлива?

Изабель бросает на него удивлённый взгляд.

Она молчит. Он ждёт. Время идёт. Она слегка наклоняет голову набок, обдумывая, что ей сказать в ответ.

— Пожалуй, да! — говорит она после некоторой паузы и добавляет. — Я вполне счастлива. — Потом издаёт короткий смешок. — Даже больше, чем я того заслуживаю! — Следует ещё одна короткая пауза, не вызывающая, впрочем, никакой неловкости у собеседников. — А что скажешь про себя, Джек?

Он улыбается, глядя в свою чашку с кофе.

— У меня всё в порядке! В полном порядке, — отвечает он, тоже немного помолчав. — Я рад, что у нас всё более или менее наладилось… У нас с тобой, я имею в виду. Вот сидим, разговариваем… Это хорошо!

— Да! Я тоже рада этому…

Когда-то, много лет тому назад, она сама сломала свою супружескую жизнь с этим человеком. Но сейчас она много старше и много мудрее. Ведь всё в их семейной жизни могло сложиться совсем иначе, если бы она дала шанс им обоим. И конец у их истории мог бы быть совсем другим. Если бы тогда она умела больше ценить то, что уже имела! А не рвалась куда-то за несбыточным…

— Почему бы нам вместе где-нибудь не пообедать? — неожиданно предлагает ей Джек. — Или просто выпить по чашечке чая. Только ты и я… Вспомним, так сказать, старые добрые времена…

— Хорошая мысль!

Только ты и я! Конечно, он не имел в виду ничего такого. Но ведь они по-прежнему остаются родителями Дафнии. У них есть общие точки соприкосновения, это естественно. Джек настроен дружелюбно. Кажется, он намеренно оставляет свои двери открытыми. И ей тоже приятно его общество. Если честно, ей нравится быть рядом с ним. А почему бы и нет? Но ничего такого!

И всё равно она обязательно наденет свой голубой брючный костюм, когда отправится пить вместе с ним чай. Голубое ей идёт, и она всегда чувствует себя превосходно в этом наряде.

— Моя точка зрения неизменна, — констатирует Луиза. — Люди и собаки не должны спать вместе! Вся кровать в шерсти! Фи! Это же негигиенично!

— У тебя очень строгая сестра, — жалуется Джордж Тому. — Я бы даже сказал, суровая! Неужели вы никогда не держали дома никакой живности? Всяких там щенков или котят…

— У нас был кот, — Том поворачивается к Луизе. — Ты помнишь нашего Сисси?

— Ещё бы! Он ведь уничтожал всё вокруг, что движется! Просто терминатор какой-то…

— Так Сисси — это кот, а не кошка? Вау! Вашего терминатора звали Сисси?

— Ну да! Сисси — это сокращённо, а полное имя этого котяры-убийцы было Сизифус. У него была смертельная хватка. — Том снова поворачивается к сестре. — Ты помнишь, Лу, как он лихо разделался с маленькими ежатами?

— А то! А сколько бедных птичек он слопал! От него нигде невозможно было укрыться. А уж как он терроризировал маленького собачонку по соседству. Тот при виде Сисси готов был улепётывать на самый край света.

Джордж улыбается во весь рот.

— Предлагаю и нам обзавестись таким Сисси. Пусть тоже наводит страх на всех соседей. Как думаешь, Луиза?

Луиза смотрит на него строгим взглядом.

— Никаких Сисси! Хватит с вас пока и Боба!

Все по очереди бросают умиленные взгляды на спящий комочек под батареей. Любимый щенок Джоша!

— Боб! — роняет задумчивым голосом Том. И все трое смеются.

Чужой смех всегда заразителен. Восседая по левую руку от Тома, Мо пытается изобразить на лице слабую улыбку. Но чувствует, что получилась кривобокая гримаса. После семидесяти шести лет почти безупречной службы её тело, точнее, половина её тела, категорически отказывается ей повиноваться, решила выйти на полный покой.

«Не шевелись!» — кричала ей Марта, когда всё это случилось, и Мо поняла, что язык её не слушается, и она издаёт какие-то нечленораздельные звуки вместо слов. Вся левая сторона вдруг омертвела, всё перед глазами поплыло, и она рухнула на пол. А ведь только что поднялась со стула, чтобы выйти на улицу и выкурить свою обычную сигарету.

«Не шевелись! — снова повторила ей Марта и крикнула кому-то через плечо: — „Скорую“! Быстро!»

«Лежи спокойно! — снова обратилась она к Мо и взяла её за руку. За левую руку, ту, которая вдруг стала совершенно бесполезной и ненужной. — И не смей разговаривать!» — строго прикрикнула Марта, когда Мо попыталась выдавить из себя несколько слов, сказать ей, что хочет подняться с пола. Но вместо слов из её горла вырвались какие-то нечленораздельные звуки, в которых не было ничего даже отдалённо похожего на слова. Да и рот… рот её тоже стал чужим. И тоже отказывался повиноваться ей. «Лежи спокойно, и всё! „Скорая“ прибудет с минуты на минуту!»

Кто-то что-то подложил ей под голову. Кто-то снял с её ног башмаки, расстегнул верхние пуговички на блузке. Сверху набросили одеяло, от которого пахло плесенью и перегнившей листвой. Марта, стоя на коленях, непрерывно массировала ей руку, мяла её, словно тесто. «Всё будет хорошо! — повторяла она как заведённая. — Сейчас тебе окажут помощь! И всё будет хорошо! Только не волнуйся, пожалуйста!»

Вбежала Гретта, глянула на Мо сверху вниз… Лицо у Гретты было испуганное. Она спросила, что случилось, но Марта рявкнула на неё таким тоном, что женщину как ветром сдуло. Вся левая часть тела отнялась, и Мо не чувствовала её совсем. Словно кто-то взял и разрезал её туловище пополам. В голове стоял страшный шум, не прекращающийся ни на секунду барабанный бой, словно тысячи барабанщиков задавали кому-то неизвестному только ему ведомый ритм. Марта крикнула, чтобы им принесли влажные салфетки, и вытерла подбородок Мо. «Всё обойдётся, Мо! „Скорая“ уже в пути. Они вот-вот будут здесь!»

А потом послышался вой сирены, под этот вой её и доставили в больницу. Куда-то везли на носилках, мелькали потолки вверху, яркий свет бил прямо в глаза, громкие голоса, чьи-то незнакомые лица склоняются над нею, задают вопросы, на которые она не может ответить. Анализы, рентген, ещё что-то, и всё время твердят одно и то же: «Не двигайтесь, Мо! Не пытайтесь говорить, Мо! Просто лежите спокойно! Здесь чувствуете что-нибудь? А здесь? А здесь…» Незнакомые люди в голубых костюмах, белых халатах, и все называют её Мо. Белые простыни, гора подушек. «Выпейте вот это, Мо! — капля по капле, вытекают слёзы из глаз и падают на белую простынь. — Не плачьте, Мо! С вами всё будет в порядке!»

Через какое-то время появляется Дафния. У неё такое же испуганное лицо, как и у Гретты. «С вами случился удар, Мо», — сидит рядом, держит за руку и гладит её, как гладила Марта. Психолог… Том… стоит рядом возле её стула. Кажется, они встречаются.

Мо перестала навещать своего психотерапевта в конце октября прошлого года, после почти года регулярных визитов к нему, начиная с самого первого.

«Думаю, вы более не нуждаетесь в моих услугах», — сказал он ей тогда, и она поняла, что он прав. Пожал ей руку на прощание, сказал, что в случае необходимости она может обращаться к нему в любое удобное для себя время. И она ушла… ушла, в полной уверенности, что более они никогда не встретятся. Даже после смерти Лео и потом, некоторое время спустя, она обошлась без этих сеансов психотерапии. Смерть мужа отнюдь не вызвала в ней страшного неприятия того, что случилось. Уход Лео, печальный и закономерный, пробудил в Мо лишь тихую грусть, и она нашла в себе силы справиться со всеми своими эмоциями сама.

А потом, накануне официального открытия магазина Финна, они устроили небольшую вечеринку, на которую пригласили близких, друзей, некоторых представителей прессы. И, к своему удивлению, Мо увидела среди гостей и своего психотерапевта. Он о чём-то непринуждённо беседовал с Дафнией, и по всему было видно, что они знакомы уже не первый день.

«Том Уоллес», — представила его Дафния, и он поздоровался с Мо за руку с видом человека, который видит её впервые. И она тоже сделала вид, что не знает его. Оказалось, что они с Дафнией познакомились несколько месяцев тому назад, когда он надумал продавать свой дом. Кстати, тот самый, в котором сейчас обитают Джордж и Луиза. Судя по всему, вскоре после первой встречи между ними завязались отношения.

Вначале Мо обиделась. «Быстро же моя невестка нашла замену Финну, — размышляла она о Дафнии. — Отбросила свой брак с ним, как выбрасывают вон батарейку, отработавшую свой срок». Но потом она взяла себя в руки и попыталась рассуждать логически. Что ни говори и ни думай, а брак Дафнии закончился в тот самый день, когда погиб Финн. А Дафния ещё молода. Она вполне заслуживает, чтобы судьба дала ей второй шанс. Ведь у Финна этот шанс был.

«На время вы переедете к нам, — сказала ей Дафния, сидя в изголовье. — Как только врачи сочтут, что вы достаточно окрепли, чтобы выписать вас, мы с Уной заберём вас к себе. И будем ухаживать до тех пор, пока вы не поправитесь настолько, чтобы вернуться в свой дом». И Мо тут же прослезилась от переизбытка чувств. Горячая слеза покатилась по её щеке, той, которую она чувствовала, и Мо даже рассердилась на себя. Превратилась в настоящую плаксу… хнычет по любому поводу, словно грудной младенец. Она открыла рот, чтобы поблагодарить Дафнию, но ничего путного из её попытки сказать какие-то благодарственные слова не получилось. Одно мычание…

Шли дни и недели, наполненные самой интенсивной терапией. С Мо занимались не только лечащие врачи, но и психотерапевты, невропатологи, логопеды, женщины, мужчины… все старались вернуть к жизни бесчувственную половину её тела, заставляли делать то, это… «Мо, постарайтесь произнести этот звук!» «Мо! Делайте вот эти упражнения!» «Ещё одна попытка, Мо!» Все уговаривали её не сдаваться, не падать духом, не отчаиваться. «Я знаю, Мо! Это больно. Но пожалуйста, ещё раз! Пожалуйста, Мо! Ради меня! Прошу вас, Мо!»

Дафния навещала её каждый день. Иногда с Томом, чаще — без. Регулярно бывали Уна, Изабель, Джордж. Наведалась несколько раз Марта и другие её коллеги по лавке благотворительности. Принесли виноград, журналы, цветы, шоколад. Посидели рядышком, повосторгались тому, как она сейчас хорошо выглядит. «Не успеешь оглянуться, как будешь уже дома», — говорили они, растягивая губы в натужных улыбках, и при этом старались смотреть куда угодно, но только не на её перекошенное после паралича лицо.

Завтра будет ровно шесть недель с тех пор, как это случилось. Шесть недель, а подвижки пока минимальные. Процесс реабилитации идёт крайне медленно, если вообще идёт. Шесть недель врачи отчаянно борются за то, чтобы вернуть её к полноценной жизни, снова заставить её говорить и двигаться. «Нужно время! — твердят они ей. — Процесс будет длительным, но вы уже делаете заметные успехи!»

Ложь! Обман чистейшей воды… Но она делает вид, что верит им. Она справится. Она всегда справлялась со всем. Слава богу, голова у неё работает. Ум ясный, и она всё прекрасно понимает. Видит, что делается вокруг неё. И даже может как-то объяснить, показать, что она хочет, и быть понятой другими людьми. А ведь могло быть хуже, много хуже! Ей ли этого не знать?

«Врачи разрешили нам взять вас на ужин по случаю дня рождения Изабель», — объявила ей Дафния пару дней тому назад. А ведь Мо планировала устроить этот ужин у себя, пригласив в помощницы Уну, чтобы та помогла ей прибраться и приготовить ужин. Но всё получилось не так, как хотелось.

«Мы с Томом заберём вас, а потом привезём обратно. Врачи сказали, это будет такой пробный ваш выезд на люди. Посмотрим, как вы справитесь со всеми нагрузками, как будете себя чувствовать и всё такое прочее». И вот ей выписали увольнительную… на вечер, а больничная койка терпеливо дожидается её возвращения обратно в палату.

Кресло-коляску доставили вместе с ней, предварительно погрузив в багажник машины Тома. Пока Мо еще не в состоянии передвигаться без неё. Её левая нога еще не окрепла настолько, чтобы полностью удерживать её, как раньше. И это несмотря на ежедневный массаж и самые разные комплексы упражнений по разработке мускулатуры… всякие там болезненные растяжки, наклоны, сгибания…

Речь тоже пока не восстановилась. Сказать по правде, здесь вообще не наблюдается никакого прогресса. Она прилежно открывает рот, но из него вырываются звуки, мало похожие на нормальную речь, понятную окружающим. «Надо стараться!» — постоянно подбадривает её врач, который занимается именно её речью. Но если честно, Мо и сама не горит особым желанием снова начать говорить. Оказывается, безмолвие дарует человеку такую необъятную свободу. Отпадает необходимость вести всякие дурацкие и никому не нужные разговоры, не надо больше ни с кем спорить, совать свой нос в чужие дела или огорчать кого-то бескомпромиссностью собственных суждений.

А для того, чтобы поговорить с кем-то по душам, у неё всегда есть Лео. Теперь, когда она сама оказалась, подобно ему, в почти полной изоляции от остального окружающего мира, она снова обрела с ним невидимую связь. Мысленно Мо может разговаривать с мужем часами, и она чувствует, что он её слушает. Она даже явственно представляет себе, как он поворачивается к ней лицом и внимательно слушает то, что она ему рассказывает. И по глазам она видит, что разум снова вернулся к Лео, и он всё понимает именно так, как надо. Её муж снова стал тем прежним Лео, в которого она когда-то влюбилась без памяти. И это такое счастье, что сейчас он постоянно рядом с ней.

Уж он-то понимает её превосходно, можно сказать, с полуслова. Сейчас Лео — единственный человек на всём белом свете, кто понимает её.

«Конечно, потребовалось время, чтобы убедить Дафнию! Ты же понимаешь… но в конце концов она сдалась. Имей в виду, магазин совсем не такой, каким он был при тебе. Ты бы его не узнал. Но там всё хорошо, и работа спорится… Ты не поверишь, на что сегодня люди тратят свои денежки… Покупают всякую ерунду! Тостеры, расписанные цветами, всякие разукрашенные подставки для яиц, часы с циферблатами, на которых все цифры вверх тормашками. А уж цены… Раньше за эти деньги можно было кормить целую неделю всю семью из четырёх человек. А сегодня столько стоит одна корзинка для пикников. Ты только подумай! Корзинка для пикников!

В магазине работает мать Дафнии. Ты её никогда не видел. Немного высокомерная особа, но за прилавком — то что надо! Честно, хорошая продавщица! За спиной у неё два неудачных замужества… Красивая женщина, ничего не скажешь, а вот мужей при себе удержать не смогла. Видно, характер у дамочки ещё тот! Уж больно привередливая, наверное…

По субботам в магазине работает Уна. Она обожает наш магазин. Вечно рыскает по Интернету в поисках новых товаров для нас. Думаю, после окончания школы она вряд ли пойдёт учиться дальше. Впрочем, она и сама не скрывает своих планов. Говорит, что, как только получит аттестат зрелости, сразу же начнёт работать в магазине полный рабочий день. Ну а мы с тобой разве будем возражать? Нет, конечно! Она ведь продолжит то дело, которое когда-то начал ты. Девочка точно не даст заглохнуть нашему семейному бизнесу.

Сейчас Уна учится вождению. Представляешь себе? Кстати, её инструктирует Джек. Я, конечно, не в большом восторге от того, что она получила в подарок машину на своё восемнадцатилетие. Совсем ведь ещё девчонка! Но она на седьмом небе от счастья. Да и на Джека можно положиться. Уж кто-кто, а он сделает из неё хорошего водителя. Машина у неё — „Моррис Минор“. Помнишь наш серый „Моррис Минор“, который мы купили себе, когда Финн был еще совсем маленьким?

Между прочим, у Уны и парень имеется! Вообрази себе такое! Они уже встречаются какое-то время. Правда, я его ещё не видела… Кто-то из её же школы, полагаю. По словам Дафнии, славный мальчишка. Тихий, спокойный…

У Дафнии тоже есть человек. Хороший мужчина, он бы тебе понравился. Он мне очень помог после ухода Финна. Был моим единственным доверенным слушателем, а мне так нужно было выговориться тогда. Он и к Дафнии относится очень хорошо».

Ах, у неё столько всего, о чём ещё нужно будет поговорить с Лео. Столько нескончаемых тем для разговоров!

Но сейчас она устала. На парализованной части лица глаз закрывается сам собой. Она рассеянно вслушивается в разговоры, которые ведутся за столом, берёт здоровой рукой последний кусочек торта со своей тарелки. Медленно кладёт кусочек в рот и тщательно пережёвывает его той частью челюсти, которая подчиняется ей. Всё делает так, как учат её врачи. Интересно, когда же они отвезут её в больницу? Ей уже хочется спать.

Мо перехватывает взгляды, которыми обмениваются Джордж и Луиза. Ну, эти двое без ума друг от друга, как когда-то она и Лео. Счастливое было время… Мо рада за Джорджа. Он заслужил себе хорошую жену. И за Луизу она тоже рада. Оказывается, Луиза её не забыла после той первой их встречи.

«Я вас сразу же узнала, с первого взгляда!» — призналась она Мо в прошлом году, когда Джордж объявил всем, что у него появилась женщина, и представил ее всем своим близким, включая и Мо, разумеется. «Такое разве забудешь?» — продолжила она доверительным тоном, когда Джордж отлучился на пару минут в уборную, и они с Мо остались наедине. «Когда приходишь к человеку с такими ужасными новостями, то об этом помнишь потом всю жизнь. Но когда я встретила вас снова в магазине, то сделала вид, что не узнала. Не хотела напоминать вам о том дне и лишний раз огорчать…»

Да! Вне всякого сомнения, Луиза будет хорошей женой Джорджу. Она будет ухаживать за ним как следует, беречь и лелеять его. Что же до молодого человека Уны, то пока ещё трудно составить о нём какое-то конкретное мнение. Он весь вечер просидел за столом молча. Лишь пару раз раскрыл рот, чтобы сказать «да» или «нет». Но Уна, судя по её лицу, влюблена в него по уши. И Дафния ничего не имеет против. Что ж, как говорится в таких случаях, поживём — увидим!

Сама Дафния тоже наверняка в обозримом будущем пойдёт под венец вместе с Томом. Мо совсем даже не удивится, если то же самое случится с Изабель и Джеком. «То-то она смотрит на своего бывшего муженька телячьим взглядом. Едва ли такие нежности — вещь случайная. Бедняга Джек, судя по всему, втюрился в неё по второму кругу, бог ему в помощь! Чего только в этой жизни не случается! Бывает и худшее…»

— Мо!

Она поднимает глаза. Том кладёт свою руку на её ладонь.

— Устали? Хотите обратно?

Он всё понимает! Он всё понимает правильно! Мо молча кивает головой.

— Сейчас принесу ваше пальто.

Она ждёт и молча оглядывает всех сидящих за столом. Всматривается в их лица, впитывает в себя ту атмосферу любви и дружеской приязни, которая витает в комнате. Все эти люди — дороги её сердцу. Все они исполнены своих надежд, и все они готовы простить друг другу те недоразумения и обиды, которые были между ними в прошлом. Ей надо запомнить всё до мелочей, чтобы завтра рассказать обо всём увиденном Лео.

Да, она должна запомнить всё-всё-всё!

Дафния ставит на стол кофейную чашку и ещё раз оглядывает собравшихся. Финн остался бы очень доволен сегодняшним задушевно прекрасным ужином. Он всегда любил такие застолья, любил, когда собираются близкие люди, трапезничают, ведут неспешные разговоры обо всём на свете.

Взгляд её выхватывает Мо. Свекровь явно подустала. Вот Том склоняется к ней, и они о чем-то коротко переговариваются. И почти сразу же Том поднимается из-за стола. Они переглядываются. Дафния молча кивает ему головой в знак согласия на вопрос, который ему не надо даже задавать. Всё и так ведь понятно.

Дафния поджидает Тома, который наверняка пошёл за вещами Мо, и исподтишка разглядывает своих родителей. Они сидят рядом, прямо напротив неё. «Приятно смотреть, как они легко и непринуждённо общаются друг с другом. После всего, что было… Изабель выглядит превосходно, впрочем, как и всегда. Модная блузка приталенного фасона цвета спелого абрикоса, ухоженные блестящие волосы аккуратно подстрижены и уложены, стройная, подтянутая фигура. И это в шестьдесят! Вот она слегка склонила голову набок, лёгкая улыбка скользнула по её губам. Видно, отец только что сказал ей что-то интересное, что-то такое, что заставило её на секунду-другую погрузиться в раздумья. Вообще, когда смотришь на них со стороны, то можно даже подумать, что эта парочка флиртует. А почему бы и нет?»

— Дафния, — окликает её Том.

Она переводит глаза в его сторону. Через руку у него переброшено зелёное пальто Мо.

— Ты еще побудь со всеми, — предлагает он ей. — Я сам отвезу Мо в больницу. А тебя подвезут домой Изабель или Джек.

Но Дафния тоже поднимается из-за стола. Пора и честь знать!

Она начинает быстро собирать свои вещи, и в этот момент появляются Уна и Тео. Они тоже готовы ретироваться. И почти сразу же воцаряется всеобщая суматоха, неизбежная при прощаниях: задвигались стулья, послышалось звяканье автомобильных ключей. Гости устремились в холл разбирать свои вещи. Но вот все облачились в свои куртки и пальто, кресло-коляска Мо уже перекочевала из холла опять в багажник машины Тома. Шумной толпой гости устремляются на выход. И снова бесконечные поцелуи, слова благодарности, пожелания новых встреч.

Мо усаживают на переднее сиденье рядом с Томом. Дафния садится сзади. Машина уже вот-вот тронется с места, и в этот момент она перехватывает взгляд Тома в зеркальце заднего обзора.

Он весело подмигивает ей. И она расплывается в ответной улыбке. Как же дорог её сердцу стал этот человек!

Она откидывается на спинку сиденья и вспоминает, как впервые встретилась с Томом во дворе вот этого самого дома. Тогда он опоздал, а она попала под дождь, изрядно вымокла и была страшно сердита на него.

Дафния вдруг вспомнила, как всё у неё внутри оборвалось, когда она поняла, что машину кто-то угнал. И потом, как Том подвозил её на своей машине к кладбищу, и, как оказалось, напрасно, ибо кладбище закрылось буквально у неё перед носом. Как она пришла в полицейский участок, совершенно раздавленная всеми неприятностями, обрушившимися на неё, а женщина-полицейский, которую звали Луизой и которая, как выяснилось впоследствии, приходилась родной сестрой Тому, проявила к ней столько участия. Помнится, заварила ей чай, утешала, подбадривала. А потом она забыла забрать из кондитерской дорогущий шоколадный торт, который специально заказала ко дню рождения Уны. И пришлось по пути домой купить какую-то дешёвую замену с ядовито-розовым кремом. Этот торт она в сердцах выбросила вон в мусорное ведро. Откуда его снова извлекла на свет божий Мо. Словом, везде он побывал, этот розовый торт, прежде чем быть съеденным.

А потом весь этот ужас, когда до неё внезапно доходит, что Уна исчезла. И её подружка Кьяра сообщает, что Уна отсутствовала в школе целый день. И какое же облегчение, какую радость она испытала, когда, ворвавшись в магазин Финна, обнаружила там Уну. Живой и невредимой. Оказывается, за те годы, что она прожила вместе с Финном, она успела полюбить и его приёмную дочь. О чем раньше никогда не задумывалась…

Вот таким выдался тот сумбурный день чуть более года тому назад. Столько всего намешано было в нём — и плохого, и хорошего. И каким непохожим оказался год, который они все прожили после. Воистину, его можно с полным основанием назвать годом новых начинаний. Прошлое постепенно отпускает от себя. И пусть себе покоится с миром… Не то чтобы будущая жизнь представляется ей совершенно безоблачной. Так не бывает. Будут и трудности, и проблемы, и неожиданные препятствия. Но всё же все они сумели побороть свои печали, пережить своё горе и найти в себе силы жить дальше. В этом Дафния абсолютно уверена. Как и в том, что Мо, с её железным характером и несгибаемой силой духа, обязательно поборет свой недуг и тоже выйдет победительницей из этой тяжёлой схватки.

Да, все они сейчас устремлены в будущее. И им есть на что надеяться и чего ждать от этого будущего.

Благодарность

Мои самые тёплые и сердечные слова признания всем-всем-всем, кто, так или иначе, поучаствовал в создании этой книги. Но в первую очередь я адресую свою благодарность необыкновенно внимательному редактору Элисон Уолш, постоянно воодушевлявшей меня на творчество, а также всему коллективу издательства Hachette Books Ireland, имеющему отношение к изданию книги. Отдельные слова благодарности — моему литературному агенту Сэллиэнн Свинни из Mulcahy Associates: её помощь была неоценима на всех этапах работы над книгой. Моя самая искренняя признательность литературному редактору Хейзел Орм и моему брату Ангузу Мини, который трудился над корректурой текста. Они оба совершили множество самых настоящих чудес в процессе своей работы. А как можно забыть замечательный Центр Тайрон-Гартри в графстве Монахан, где мне на целую неделю устроили просто шикарные условия для завершения работы над книгой. Столь же неоценимой была помощь моего брата Сайрана Оманайх, большого знатока компьютеров, моей подруги, бухгалтера по специальности, Агнес Кин, специалиста в области маркетинга и рекламы, Шэрон Нунан, Хелен Кари из Керри, Майка О’Коннор из Клэр. Все они помогали мне с поиском, обработкой и изучением необходимого материала. Но больше всего и самым главным образом я должна благодарить тебя, мой дорогой читатель! Ибо без вас, глубокоуважаемые читатели моих книг, труд мой остался бы невостребованным.

Ваша Роушин хх

www.roisinmeaney.com

Twitter: @roisinmeaney

Facebook: www.facebook.com/roisin.meaney

Примечания

1

День рождения Дафнии (и день их свадьбы с Финном) — 29 апреля (прим. ред.).

2

Шотландская техника вязания (прим. ред.).

3

У Лео болезнь Альцгеймера (прим. ред.).

4

Ирландская система дошкольного образования, где обучают детей в возрасте от 4 до 6 лет (прим. ред.).

Content

Роушин Мини
Два дня в апреле

2 апреля, пятница (год спустя)

Дафния дарлинг

Мо дарлинг

Изабель франклин

Уна дарлинг

Дафния и мо

Изабель и дафния

Уна и дафния

29 апреля, пятница (еще год с небольшим спустя)

Дафния

Изабель

Уна

Все

Благодарность

Примечания