Стивен Эриксон

Полночный прилив. Сказание пятое из Малазанской книги павших

Steven Erikson

Midnight Tides

© Steven Erikson, 2004

© А. Андреев, А. Юшенкова, П. Кодряной, С. Рюмин, перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Кристоферу Порожному

Благодарности

Глубочайшая благодарность старой команде: Рику, Крису и Марку – за подробные комментарии к роману. А также Кортни, Кэму и Дэвиду Кеку за их дружбу. Как всегда, спасибо Клэр и Боуэну, Саймону Тэйлору и команде «Transworld»; Стиву Доналдсону, Россу и Перри; Питеру и Нику Краутерам, Патрику Уолшу и Говарду Морхэйму. А также работникам «Tony’s Bar Italia» – за этот, уже второй роман, который они заправили своим кофе.

Действующие лица

Тисте эдур

Томад Сэнгар, глава рода Сэнгаров

Урут, жена главы рода Сэнгаров

Фир Сэнгар, старший сын, оружейник шести племен

Трулл Сэнгар, второй сын

Бинадас Сэнгар, третий сын

Рулад Сэнгар, четвертый, младший сын

Майен, нареченная Фира

Ханнан Мосаг, колдун-король союза шести племен

Терадас Бун, старший сын рода Бунов

Мидик Бун, второй сын

Бадар, неокропленный

Ретал, воин

Канарт, воин

Корам Ирард, неокропленный

Холб Харат, неокропленный

Матра Брит, неокропленный

Рабы-летерийцы у тисте эдур

Удинаас

Пернатая Ведьма

Хулад

Виррик

Летери во дворце

Эзгара Дисканар, король Летера

Джаналл, королева Летера

Квиллас Дисканар, принц и наследник

Уннутал Хебаз, преда (командующая) летерийской армии

Брис Беддикт, финадд (капитан) и королевский поборник, младший из братьев Беддиктов

Морох Неват, финадд охраны принца Квилласа Дисканара

Куру Кван, седа (чародей) короля

Нисалл, первая наложница короля

Турудал Бризад, первый консорт королевы

Нифадас, первый евнух

Герун Эберикт, финадд королевской гвардии

Трибан Гнол, канцлер

Лаэрдас, маг в свите принца

На севере

Бурук Бледный, торговец на севере

Сэрен Педак, аквитор Бурука Бледного

Халл Беддикт, посланник на севере, старший из братьев Беддиктов

Некал Бара, чародейка

Арахатан, маг

Энедиктал, маг

Йан Товис («Сумрак»), атри-преда в Пределе фентов

В городе Летерас

Тегол Беддикт, житель столицы, средний из братьев Беддиктов

Хеджун, сотрудница Тегола

Риссар, сотрудница Тегола

Шанд, сотрудница Тегола

Калас, сторож

Бири, торговец

Хальдо, владелец заведения

Бугг, слуга Тегола

Ублала Панг, преступник

Харлест, домашний охранник

Ормли, лучший крысолов

Рукет, главный следователь гильдии крысоловов

Баберд, гильдия крысоловов

Блестка, гильдия крысоловов

Рубин, гильдия крысоловов

Оникс, гильдия крысоловов

Сверк, гильдия крысоловов

Кубышка, девочка

Шурк Элаль, воровка

Селуш, облачительница усопших

Паддерант, подручный Селуш

Урул, старший официант Хальдо

Инчерс, горожанин

Хулбат, горожанин

Тербл, горожанин

Унн, бедняк-полукровка

Делисп, мамаша борделя «Храм»

Прист, садовник

Чахотка, головорез

Зеленый Свин, печально известный маг прошлого

Другие

Вифал, оружейник мекросов

Ринд, нахт

Мейп, нахта

Пьюл, нахт

Та, кто внутри

Силкас Руин, одиночник-элейнт тисте анди

Скабандари Кровавый глаз, одиночник-элейнт тисте эдур

Готос, яггут

Руд Элаль, мальчик

Стальные прутья, солдат

Корло, маг

Полуклюв, солдат

Улшун Прал, имасс

Пролог

Первые дни раскола Эмурланна

Вторжение эдур, эпоха Скабандари Кровавого глаза

Время Старших богов

Закрученные, пропитанные дымом тучи плакали кровавым дождем. Последние летучие крепости, объятые огнем и изрыгающие черный дым, покидали небо. Падая, они пропахивали в земле глубокие борозды и разлетались со страшным грохотом мириадами кровавых камней по кучам трупов, устилавших землю до горизонта.

От людных городов остались усыпанные пеплом развалины; встающие над ними громадные дымы, несущие к небу следы разрушения, – дымы, наполненные сором, размолотой плотью и брызгами крови, – закручивались вихрями рассеянного тепла и расползались по небу.

Посреди уничтоженных армий легионы победителей собирались на центральной равнине, большей частью покрытой точно пригнанными плитками – там, где остатки летающих крепостей не вырыли глубоких воронок, – хотя выстроить ровные ряды мешали бесчисленные трупы поверженных. И смертельная усталость. Легионы принадлежали двум союзным армиям; и было ясно видно, что одной из них пришлось гораздо хуже, чем другой.

Расправив окутанные кровавым туманом крылья стального цвета, Скабандари спускался, пронзая вспененные тучи; он моргал третьим веком, прочищая небесно-голубые драконьи глаза. Снижаясь широкими кругами, дракон наклонил голову, обозревая своих победоносных отпрысков. Серые стяги легионов тисте эдур яростно колыхались над строящимися воинами; насколько мог судить Скабандари, в живых осталось не меньше чем восемнадцать тысяч из его теневого племени. Вечером будет плач в шатрах первых поселенцев – день начался с того, что больше двухсот тысяч тисте эдур вышли на равнину. И все же… их достаточно.

Эдур ударили в восточный фланг армии к’чейн че’маллей вслед за волнами опустошительной магии. Строй противника был рассчитан на лобовую атаку, и солдаты разворачивались навстречу угрозе с фланга со смертельной медлительностью. Словно клинок, легионы эдур ударили в сердце армии врага.

Снижаясь, Скабандари видел тут и там полночные знамена тисте анди. В живых осталась лишь тысяча, а то и меньше. Потрепанным союзникам победа далась тяжело. Они сошлись с охотниками К’елль, элитой кровавых армий трех Матрон. Четыреста тысяч тисте анди против шестидесяти тысяч охотников. Другие батальоны – и анди, и эдур – атаковали летающие крепости; они ведали, что отправляются на верную смерть, и их жертва стала в тот день главной для общей победы: летающие крепости не смогли прийти на помощь армиям на равнине. Сама по себе атака на четыре летающие крепости принесла лишь незначительный результат, ведь опустошительная ярость Короткохвостых, пусть и малочисленных, давно известна, – но она дала время тисте Скабандари и его союзнику одиночнику-дракону обрушиться на небесные цитадели, использовав Пути Старвальд Демелейн, Куральд Эмурланн и Куральд Галейн.

Дракон скользнул туда, где высилась неровная гора трупов к’чейн че’маллей, отмечающая последнюю линию обороны одной из Матрон. Куральд Эмурланн разметал защитников, лишь дикие тени еще порхали на склонах. Скабандари расправил крылья, взметнув душный воздух, и приземлился на кучу тел рептилий.

Через мгновение он принял образ тисте эдур. Кожа цвета кованого железа, свободные длинные седые волосы, худое лицо с острым носом, пронзительные, близко посаженные глаза. Широкий рот с опущенными углами губ, никаких морщин. Высокий гладкий лоб, украшенный шрамом наискосок, мертвенно-бледным на смуглой коже. На кожаном ремне двуручный меч, на бедре – перевязь длинных ножей; плечи укрыты чешуйчатым плащом – еще свежей и блестящей шкурой Матроны.

Он стоял, покрытый брызгами крови, и смотрел, как строятся легионы. Командиры эдур, взглянув на него, принялись отдавать приказания войскам.

Скабандари обратил взор на северо-запад, прищурившись на клубящиеся тучи. Через мгновение из туч появился костяно-белый громадный дракон – во всяком случае, крупнее самого Скабандари в образе дракона. Он тоже был забрызган кровью… и по большей части своей собственной, поскольку Силкас Руин сражался со своим племенем анди против охотников К’елль.

Скабандари следил, как приближается союзник, отступив на шаг, только когда громадный дракон опустился на вершину холма и тут же сменил образ. На голову выше одиночника тисте эдур и все же ужасно худой; мышцы вились канатами под гладкой, почти прозрачной кожей. Когти какого-то хищника мерцали в густых длинных белых волосах воина. Тело Силкаса Руина покрывали раны от ударов меча. Большая часть доспехов пропала, открыв голубые жилы, ветвящиеся под тонкой кожей на безволосой груди. На ногах и на руках запеклась скользкая кровь. Ножны справа и слева на поясе были пусты – оба клинка сломались, несмотря на вплетенное в них чародейство.

Скабандари склонил голову в приветствии.

– Силкас Руин, брат по духу, самый верный союзник. Взгляни на равнину – мы победили.

Бледное лицо альбиноса тисте анди перекосило в беззвучном рычании.

– Мои легионы поздно пришли тебе на подмогу, – сказал Скабандари, – и мое сердце разрывается от горя по твоим павшим. Но все же мы овладели вратами. Путь в этот мир принадлежит нам, и сам мир лежит перед нами… на разграбление нашим народам, нашим империям.

Руин смотрел на равнину, и его руки с длинными пальцами сжимались. Легионы эдур выстроились неровным кольцом вокруг последних оставшихся в живых анди.

– Смерть пропитала воздух, – прорычал Силкас Руин. – Даже говорить трудно.

– Нам хватит времени обсудить новые планы, – сказал Скабандари.

– Мои воины перебиты. Теперь ты окружил нас, но защита запоздала.

– Очень символично, брат. В мире есть и другие тисте анди – ты сам так сказал. Тебе непременно нужно найти первую волну, и ты обретешь новые силы. А потом придут и другие. Мой и твой народы залечат раны поражения.

Силкас Руин нахмурился еще сильнее.

– Сегодняшняя победа горька.

– К’чейн че’маллей почти не осталось. Мы повидали много мертвых городов. Теперь стоит только Морн – на далеком континенте, где короткохвостые сейчас порвали цепи в кровавом восстании. Враг разделенный – враг почти разбитый, мой друг. У кого еще в этом мире найдутся силы противостоять нам? Яггуты? Их немного, и они разрозненны. Имассы? Как может тягаться каменное оружие с нашим железным? – Он помолчал и продолжил: – Непохоже, чтобы форкрул ассейлы нас осуждали. К тому же их с каждым годом становится все меньше и меньше. Нет, мой друг, сегодняшняя победа положила мир к нашим ногам. И тебе не грозят гражданские войны, какие подтачивают Куральд Галейн. А меня и моих последователей минует раскол, поразивший Куральд Эмурланн.

– Раскол, к которому ты сам приложил руку, Скабандари, – хмыкнул Силкас Руин.

Он все еще разглядывал армии тисте внизу и не заметил вспышки гнева, вызванной его бездумным замечанием; вспышка угасла мгновение спустя, и на лицо Скабандари вернулось равнодушное выражение.

– Мир принадлежит нам, брат.

– На северном хребте стоит яггут, – сказал Силкас Руин. – Он видел битву. Я не подходил близко, почуяв, что начинается ритуал. Омтоз Феллак.

– Ты боишься этого яггута, Силкас Руин?

– Я боюсь неизвестности, Скабандари… Кровавый глаз. Еще многое нужно узнать об этом мире.

– Кровавый глаз?

– Ты не видишь себя, – сказал Руин. – Я дал тебе это имя – из-за крови, которая теперь застит тебе взор.

– Сильно сказано, Силкас Руин, и странно услышать такое от тебя. – Скабандари пожал плечами и аккуратно пошел по шатким трупам. – Говоришь, яггут…

Скабандари обернулся, но Силкас Руин стоял к нему спиной и не отрываясь смотрел на немногих выживших последователей на равнине.

– Омтоз Феллак, Путь льда, – сказал Руин, не оборачиваясь. – Что он замышляет, Скабандари Кровавый глаз? Хотелось бы знать…

Одиночник эдур снова двинулся к Силкасу Руину.

Он нагнулся к отвороту левого сапога и вытащил кинжал с гравированным лезвием. Чародейство играло на стали.

Последний шаг – и кинжал вонзился в спину Руина.

Тисте анди содрогнулся и взревел…

… а легионы эдур разом развернулись на анди и бросились со всех сторон, завершая последнюю бойню дня.

Магия оплела волнистыми цепями Силкаса Руина, и альбинос тисте анди рухнул на землю.

Скабандари Кровавый глаз присел рядом на корточки.

– Так и бывает у братьев, увы, – пробормотал он. – Править должен один. Не двое. Как ни велик этот мир, Силкас Руин, раньше или позже началась бы война между эдур и анди. Теперь только один будет управлять вратами. И только эдур смогут проходить через них. Мы выловим всех анди – кто из них сможет противостоять мне? Они уже, почитай, мертвые. Один народ. Один правитель.

Он встал, слушая крики последних воинов анди с равнины.

– Да, я не могу убить тебя совсем – ты слишком могуществен. Я отнесу тебя в подобающее место, к корням, земле и камням этого искалеченного двора.

Он снова обернулся драконом. Громадная когтистая лапа обхватила недвижного Силкаса Руина, и Скабандари поднялся в воздух в шуме крыльев.

До башни было меньше сотни лиг на юг; лишь низкие обветшалые стены, окружающие двор, говорили, что строили башню не яггуты, что она вознеслась рядом с тремя яггутскими башнями сама по себе, по законам, неведомым ни богам, ни смертным. Вознеслась… и ждала появления тех, кто будет заключен навечно. Созданий смертельной силы.

Таких, как одиночник тисте анди, Силкас Руин – третий и последний из сыновей Матери Тьмы.

И уйдет с пути Скабандари Кровавого глаза последний настоящий противник среди тисте.

Три сына Матери Тьмы.

Три имени…

Андарист, давным-давно отказавшийся от своей силы в ответ на горе, которое нельзя исцелить. И никому неведомо, что горе принесла моя рука.

Аномандр Рейк, порвавший со своей матерью и со всем родом. Он исчез, прежде чем я успел с ним разобраться. Исчез и вряд ли когда появится вновь.

И теперь – Силкас Руин, который уже вскоре познакомится с вечным узилищем Азатов.

Скабандари Кровавый глаз радовался. За свой народ, за себя. Этот мир он завоюет. Только первые поселенцы анди могли бы встать на его пути.

Не представляю, кто смог бы мне противостоять…

Скабандари Кровавому глазу и в голову не приходило поинтересоваться, куда отправился тот сын Матери Тьмы, который исчез.

И даже не это было его главной ошибкой…

На ледяном уступе северного хребта одинокий яггут начал плести чародейство Омтоз Феллак. Он видел разорение, которое принесли два одиночник-элейнта со своими армиями, и не сочувствовал к’чейн че’маллям. Они все равно вымирали, по сотням причин – и совсем не заботили яггута. И захватчики не беспокоили его. Он давно уже разучился беспокоиться. И бояться. И, надо признать, удивляться.

Он издали ощутил предательство, отзвук вспышки магии и пролитую кровь. Из двух драконов остался один.

Привычное дело.

А потом, чуть позже, отдыхая в ходе ритуала, он почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной. Старший бог явился в ответ на жестокий разрыв миров. Как и ожидалось. И все же… кто именно? К’рул? Драконус? Сестра Холодных ночей? Оссерк? Кильмандарос? Сечул Лат? Давно привыкший к безразличию, яггут тем не менее уступил любопытству и обернулся к вновь прибывшему.

Ого, неожиданно… и интересно.

Маэль, Старший властитель морей, был широк и коренаст; темно-синяя кожа переходила в бледное золото на горле и обнаженном животе. Гладкие светлые волосы свободно свисали с его широкой, почти плоской макушки. А в янтарных глазах Маэля горела испепеляющая ненависть.

– Готос, – проскрежетал Маэль, – какой ритуал ты готовишь в ответ?

Яггут нахмурился.

– Они натворили дел. Мне придется чистить.

– Лед, – фыркнул Старший бог. – У яггутов на все один ответ.

– А какой ответ у тебя, Маэль? Потоп или… потоп?

Старший бог смотрел на юг. Мышцы на скулах напряглись.

– Мне обязательно нужен союзник. Кильмандарос идет через прореху.

– Остался лишь один одиночник-тисте, – проговорил Готос. – Видимо, он сразил своего компаньона, а потом доставил его под присмотр переполненного двора башни Азатов.

– Опрометчиво. Он считает к’чейн че’маллей единственным противником в этом мире?

– Вероятно. – Яггут пожал плечами.

Маэль помолчал какое-то время, потом сказал со вздохом:

– Своим льдом, Готос, не разрушай все это. Наоборот, я прошу тебя… сохранить.

– Зачем?

– У меня есть на то причины.

– Рад за тебя. И какие же?

Старший бог посмотрел сердито.

– Наглый ублюдок.

– А что такое?

– В морях, яггут, время течет явно. В глубинах – течения безграничной древности. На мелководье шепчет будущее. Приливы и отливы сменяют друг друга бесконечной чередой. Таковы мои владения. Таково мое знание. Запечатай разорение своим проклятым льдом, Готос. Заморозь тут само время. Сделай так, и я буду у тебя в долгу… однажды это тебе пригодится.

Готос обдумал слова Старшего бога и кивнул.

– Пожалуй, можно. Хорошо, Маэль. Отправляйся к Кильмандарос. Прихлопните этого тисте элейнта и рассейте его народ. Но торопитесь.

Маэль прищурился.

– Почему?

– Я чую далекое пробуждение – увы, не такое далекое, как тебе хотелось бы.

– Аномандр Рейк.

Готос кивнул.

Маэль пожал плечами.

– Предсказуемо. Оссерк встанет на его пути.

– Снова? – Улыбка яггута обнажила массивные клыки.

Старший бог, не сдержавшись, улыбнулся в ответ.

И хотя они улыбались, не было радости на ледяном уступе.

1154 год Сна Огни

Год Белых жил в Черном дереве

Три года до Седьмого завершения летери

Он очнулся, ошалевший от соли, голый и наполовину погребенный в белом песке посреди вынесенных штормом обломков. Над головой кричали чайки; их тени носились по рябому берегу. У человека свело внутренности, он застонал и медленно повернулся на бок.

Тела, обломки… На мелководье шуршало крошево быстро тающего льда. Вокруг ползали тысячи крабов.

Великан приподнялся на руки и колени, и его вырвало желчью на песок. В голове ухали мучительные удары, от которых он наполовину ослеп; не сразу удалось повернуться и сесть прямо. Он еще раз огляделся.

Берег там, где берегов не было.

Вчера вечером из глубин всплывали ледяные горы. Одна, самая большая, достигла поверхности прямо под плавучим городом мекросов. И развалила город на части, словно плохо связанный плот. В истории мекросов не сохранилось упоминаний, даже отдаленно напоминающих катастрофу, свидетелем которой стал великан. Внезапно и полностью уничтожен город в двадцать тысяч жителей. В голове это не укладывалось до сих пор, как будто память хранила невероятные образы, порождения горячечного мозга.

Но он знал, что ничего не вообразил. Он был всему свидетелем.

И каким-то образом выжил.

Солнце пригревало, но не обжигало. Небо над головой было не голубым, а молочно-мутным. И чайки, теперь он ясно видел, были не чайками. А рептилиями с бледными крыльями.

Он поднялся. Боль в голове утихала, зато все тело охватила дрожь, а глотку яростным демоном пыталась разодрать жажда.

Кружащие ящерицы закричали по-другому, и человек отвернулся от моря.

Появились три существа, перебравшись через бледные пятна травы над линией прилива. Существа человеку по пояс, чернокожие, безволосые и с острыми ушками на совершенно круглых головах. Бхока’ралы – в юности он видел таких, когда торговое судно мекросов вернулось из Немила, – только эти оказались мускулистыми, раза в два тяжелее тех живых игрушек, которых торговцы привозили в плавучий город. Существа направились прямо к нему.

Он огляделся в поисках подходящего оружия и заметил в плавнике большой сук – сгодится как дубинка. Ухватив сук, великан стал ждать бхока’ралов.

Они остановились, уставив на него желтоватые глаза.

Средний махнул рукой.

Идем. Смысл жеста – совсем человеческого – понять было нетрудно.

Человек вновь осмотрел побережье – насколько он видел, ни одно тело не шевелилось, и крабы беспрепятственно пировали. Он еще раз взглянул на странное небо и пошел навстречу трем существам.

Они развернулись и повели его по траве.

Подобной травы человек прежде не видел – длинные закрученные треугольники с острыми, как лезвия, краями – это он понял, пройдя по зарослям и обнаружив, что ноги покрылись порезами. Дальше протянулась равнина, на которой лишь изредка виднелись пятна той же травы. Между ними бесплодная земля покрылась соляной коркой. Несколько каменных глыб торчали тут и там – все разные и очень острые, не тронутые непогодой.

Вдали стоял одинокий шатер.

Бхока’ралы подвели человека к нему.

Подходя, он заметил, как струйки дыма пробиваются в острие шатра и через занавес, обозначающий вход.

Сопровождающие остановились и новым жестом направили его ко входу. Человек, пожав плечами, пригнулся и протиснулся внутрь.

В мутном свете сидела фигура; черты лица скрывал капюшон. Перед фигурой стояла жаровня, от которой понимался пьянящий дым. У входа стояла хрустальная бутыль, лежали сушеные фрукты и буханка темного хлеба.

– В бутыли ключевая вода, – проскрипел на мекросском хозяин шатра. – Не спеши, подкрепись после сурового испытания.

Пробормотав слова благодарности, человек схватил бутыль.

Когда жажда унялась, он принялся за хлеб.

– Благодарю, незнакомец. – Человек помотал головой. – От этого дыма ты плывешь перед моими глазами.

Раскат сухого кашля, видимо, означал смех; потом хозяин, похоже, пожал печами.

– Лучше плыть, чем тонуть. Увы, так я облегчаю боль. Я не задержу тебя надолго. Ты – Вифал, кузнец-оружейник.

Человек замер, нахмурив широкий лоб.

– Да, я Вифал, из третьего города мекросов. Города больше нет…

– Печально. Ты единственный выживший… благодаря мне, хотя вмешиваться не следовало.

– Куда я попал?

– В никуда. В странствующий осколок. Я принес сюда какую-никакую жизнь, по воспоминаниям о доме. Мои силы возвращаются, хотя муки изломанного тела не стихают. Но послушай: я сказал и не закашлялся. Уже неплохо. – Искалеченная рука появилась из рваного рукава, чтобы подбросить семян в угли жаровни. Семена затрещали, дым повалил гуще.

– Кто ты? – спросил Вифал.

– Падший бог… которому нужно твое мастерство. Я все приготовил к твоему появлению, Вифал. Место для жилья, кузницу, материалы, которые понадобятся. Одежду, еду, воду. И трех верных слуг, ты их уже видел…

– Бхока’ралы? – фыркнул Вифал. – Да что они…

– Не бхока’ралы, смертный. Хотя были когда-то. Теперь это нахты. Я назвал их Ринд, Мейп и Пьюл. Они выведены яггутами и быстро учатся всему, что понадобится.

Вифал попытался встать.

– Благодарю тебя за спасение, падший, но я покину тебя. Вернусь в свой собственный мир…

– Ты не понимаешь, Вифал, – прошипел темный силуэт. – Ты сделаешь то, что я говорю, или будешь молить о смерти. Ты теперь мой, оружейник. Ты мой раб, а я – хозяин. У мекросов ведь есть рабы? Несчастные, похищенные во время ваших набегов на островные деревни. Значит, ты представляешь, каково это. Все же не отчаивайся: как только выполнишь то, о чем я прошу, ты сможешь уйти.

Дубинка все еще покоилась на коленях у Вифала. Он размышлял.

Раздался кашель, потом смех – и снова кашель; бог поднял руку сдерживающим жестом.

– Не советую тебе проявлять непокорность, Вифал. Я специально извлек тебя из моря. Ты потерял остатки чести? Окажи мне услугу, иначе пожалеешь, что разгневал меня.

– Что тебе от меня нужно?

– Что мне от тебя нужно? Разумеется, то, что у тебя получается лучше всего. Сделай мне меч.

Вифал фыркнул.

– И все?

Силуэт подался вперед.

– Я хочу получить совершенно особенный меч…

Книга первая. Стылая кровь

Вижу ледяное копье, вонзенное в сердце суши. Его душа жаждет убийства. Тот, кто схватит это копье, познает смерть. Снова и снова он познает смерть.

Видение Ханнана Мосага

Глава первая

Слушай! Моря шепчут и видят сны о высшей истине под хруст камня.

Ханталлит из Майнер-Шлюза

Год последнего мороза

Год до Седьмого завершения летери

Восхождение Пустой Обители

Вот вам сказание. Между приливами, когда исполины опустились на колени и стали горами. Когда они посыпались на землю, словно балласт с неба, но не могли устоять перед занимающимся рассветом. Между приливами поговорим о таком исполине. Потому что сказание о нем.

И потому что оно забавное.

Вот.

В темноте он закрывал глаза. Только днем он держал их открытыми: ночь мешает зрению; если мало что можно разглядеть, зачем пытаться пронзить взглядом тьму?

Он добрался до края земли и нашел море; и был очарован непостижимым зрелищем. Очарование обернулось в назначенный день одержимостью. Он смотрел, как качаются вверх и вниз волны вдоль берега, в неутомимом движении вечно грозя поглотить сушу целиком, но не справляясь. Он смотрел на море под полуденными штормами, видел, как волны набрасываются на покатый берег, порой забираясь далеко, но всегда угрюмо возвращаясь.

Когда настала ночь, он закрыл глаза и лег спать. Завтра он вновь посмотрит на море.

Ночью начался прилив, закручиваясь вокруг спящего. Вода пропитывала минералами плоть, пока исполин не превратился в скалу, камень на берегу. И каждую ночь – тысячи лет – прилив возвращался, чтобы подтачивать его. Украсть очертания.

Но не до конца. Чтобы увидеть его настоящего, нужно смотреть в темноте. Или сильно прищуриться при ярком солнце. Смотреть искоса, сосредоточиться на чем угодно, только не на самом камне.

Из всех даров, что Отец Тень оставил своим детям, этот талант – самый главный. Отвернись, чтобы увидеть. Поверь, и ты придешь в тень. Где кроются все истины…

Отвернись, чтобы увидеть.

Отвернись.

Мыши метнулись прочь, когда тень скользнула по снегу, голубоватому в сумерках. Мыши бросились наутек, но судьба одной уже была предрешена. Мохнатая когтистая лапа пронзила меховую плоть и раздробила крохотные кости.

С ветки дерева на краю поляны бесшумно скользнул сыч, пронесся над плотным снегом и над разбросанными семенами и, схватив с земли мышь, поднялся по восходящей дуге – тяжело хлопая крыльями – на ближайшее дерево. Уцепившись за ветку одной ногой, птица тут же начала трапезу.

Воин, оказавшийся на поляне через несколько мгновений, не заметил ничего необычного. Мыши разбежались, не оставив на жестком насте ни следа, сыч замер среди ветвей ели, настороженно следя за движениями фигуры на поляне. Воин пробежал мимо, и сыч продолжил трапезу.

Сумерки – время охоты, и вечер хищника еще не подошел к концу.

Трулл Сэнгар бежал по обледеневшей тропинке, против обыкновения не обращая внимания на окружающий его лес, на все знаки и подробности. Он даже не остановился, чтобы принести жертву Шелтате Лор, Дочери-Сумраку, самой почитаемой из трех дочерей Отца Тени, – ничего, возместит завтра на закате. Так же бездумно он проскакивал и по последним пятнам света на тропинке, рискуя обидеть переменчивую Сукул Анхаду, Дочь обмана, называемую также Пятнистая.

На лежбище Калача собрались тюлени. Они появились рано, удивив Трулла, собирающего нефрит над берегом. Сами по себе размножающиеся тюлени породили бы только возбуждение у юного тисте эдур, но сюда прибыли и другие – на кораблях, окруживших залив, и страда была в разгаре.

Летери, белокожие люди с юга.

Ох, какой гнев охватит жителей деревни, к которой он приближался!.. Дерзкое вторжение на территорию эдур, воровство тюленей, принадлежавших его народу, было наглым вызовом старым соглашениям.

Идиоты есть и у летери, как и у эдур. Трулл не сомневался, что эту выходку никто не разрешал. Всего через две луны состоится Большая Встреча. И ни одним, ни другим сейчас ни к чему проливать кровь. Неважно, что эдур вправе напасть и уничтожить корабли нарушителей; делегация летери придет в ярость из-за убийства их граждан, пусть даже преступивших закон. Шансы заключить новое соглашение становятся мизерными.

Трулл Сэнгар тревожился. Эдур только что завершили долгую войну; о новой даже думать невыносимо.

Он не опозорил братьев в захватнических войнах; на широком поясе разместились в ряд двадцать одна красная заклепка в честь побед; а семь из них обведены белой краской – обозначая убитых врагов. Из всех сыновей Томада Сэнгара больше знаков отличия было на поясе только у старшего – и это правильно, это возвышает Фира Сэнгара среди воинов племени хиротов.

Разумеется, войны с другими пятью племенами эдур строго ограничивались правилами и запретами, и даже в крупных затяжных сражениях мало кто погибал. И все равно завоевания утомляли. В битвах с летери для воинов эдур не существовало никаких ограничений. Никаких подсчетов. Просто убивай. И неважно, держит ли враг оружие в руках – даже беспомощные и невинные познают укус меча. Такая бойня равно пятнала и воина, и жертву.

Однако Трулл знал: как бы он сам ни осуждал предстоящее убийство, свои мысли он не выскажет вслух и пойдет бок о бок с братьями с мечом в руке, чтобы вершить суд над нарушителями. Выбора нет. Спустишь одно преступление – и последуют новые, нескончаемым потоком.

Ровной рысцой он пробежал мимо сыромятни с лоханями и дубильными ямами к опушке леса. Несколько рабов летери взглянули в его сторону и уважительно склонились, дожидаясь, пока он пробежит. Впереди возникли высокие кедровые столбы – ограда деревни; за стеной поднимались к небу струйки дыма. С обеих сторон узкой дороги, ведущей к далеким воротам, тянулись поля чернозема. Зима только начала выпускать из мертвой хватки землю, и первая поросль появится лишь через несколько недель. К середине лета на полях взойдут почти три десятка разных культур, дающих еду, лекарства, волокна для тканей и корм для скота; расцветут растения, привлекая пчел, от которых получали мед и воск. Мужчины снарядят отряды в лес – добывать древо; другие отправлялись на судах кнарри за провизией в моря и на отмели.

Так и должно быть, пока между племенами царит мир. Десяток лет назад мужчины чаще отправлялись на бой, чем куда-то еще, и порой приходилось терпеть нужду. Без войны голод никогда не грозил эдур. Трулл хотел, чтобы разорение прекратилось. Теперь над всеми племенами эдур властвовал Ханнан Мосаг, колдун-король хиротов. Из толпы воюющих людей возник союз, хотя Трулл прекрасно знал, что это только название. Ханнан Мосаг взял в заложники первенцев у подчиненных вождей, создав отряд магов – к’риснан, – и правил, как диктатор. То есть мир покоился на острие меча… И все же мир.

Знакомая фигура шагала от ворот частокола к развилке дороги, где остановился Трулл.

– Приветствую, Бинадас.

За спиной младшего брата было прикреплено копье, кожаная перевязь тянулась от плеча к бедру; на другом боку – длинный меч в деревянных, обитых кожей ножнах. Складывалось впечатление, что его лицо так же потрепано погодой, как и одежда из оленьей кожи. Из братьев Трулла Бинадас был самым неуловимым и труднопредсказуемым. Он жил в деревне только изредка, предпочитая чащобы западного леса и горы на юге, и не участвовал в налетах, однако никто не сомневался в его храбрости.

– Ты на взводе, Трулл, – заметил Бинадас, – и я снова вижу у тебя на лице печаль.

– Летери встали на якорь у лежбища Калача.

– Тогда я не буду задерживать тебя. – Бинадас нахмурился.

– Надолго уходишь, брат?

Бинадас пожал плечами и миновал Трулла, свернув на развилке на запад.

Трулл Сэнгар вошел через ворота в деревню.

Сразу за стеной располагались четыре кузницы; каждую окружал глубокий ров, открывавшийся во внутренний канал, который вел от деревни и окружающих полей. Долгие годы над кузницами висел почти непрерывный звон – ковалось оружие. Запах тяжелого едкого дыма наполнял воздух, и деревья вокруг были одеты коркой белесой сажи. А сейчас, проходя мимо, Трулл видел, что только в двух кузницах около дюжины рабов трудятся неторопливо.

За кузницами тянулись длинные кирпичные хранилища – разбитые на части здания, напоминающие ульи, где держали запасы зерна, копченой рыбы и тюленьего мяса, китового жира и собранного урожая. Похожие хранилища таились в глубине леса, окружающего деревню; большинство из них были сейчас пусты – из-за войн.

За хранилищами стояли каменные дома ткачей, гончаров, резчиков, писцов, оружейников и других ремесленников деревни. Со всех сторон раздавались приветствия; Трулл отвечал совсем коротко, соблюдая вежливость, и его знакомые понимали, что он не может остановиться для разговоров.

Воин эдур теперь двигался по жилым улицам. Рабы-летери называли такие деревни городами, но никто из жителей не видел нужды менять слово; они родились в деревне, деревней она и останется, пусть здесь проживали двадцать тысяч эдур и втрое больше летерийцев.

Усыпальницы Отца и его Любимой Дочери возвышались над жилыми домами – приподнятые платформы, окруженные священной рощей черных деревьев; поверхность каменных дисков была сплошь покрыта изображениями и письменами. Куральд Эмурланн непрестанно играл в круге деревьев, заставляя плясать по изображениям тени – магические эманации, разбуженные жертвоприношениями в сумерках.

Трулл Сэнгар вышел на аллею Колдуна, священное преддверие грандиозной цитадели, служившей одновременно храмом, дворцом и резиденцией колдуна-короля, Ханнана Мосага. Вдоль аллеи росли кедры с черной корой. Вплетенное чародейство пронизывало весь круг полуночных деревьев и сочилось сиянием, укрывая аллею мерцающим саваном.

В конце аллеи цитадель и землю укрывал частокол поменьше, тоже сложенный из бревен черного дерева, покрытых чародейскими знаками. Живые деревья образовывали туннель – постоянно затененный проход; он вел к пешеходному мостику, соединяющему берега канала, в котором плавала дюжина рейдовых баркасов – к’орфан. Мостик упирался в выложенную плитками площадь, окруженную казармами и хранилищами. Дальше стояли каменные, обшитые деревом большие дома благородных семей, связанных кровными узами с Ханнаном Мосагом; крыши с коньком из черного дерева были покрыты дранкой. Ряд резиденций аккуратно делился пополам продолжением аллеи – еще через один мост, до самой цитадели.

На площади тренировались воины; Трулл заметил высокую широкоплечую фигуру старшего брата, Фира, который вместе с полудюжиной помощников наблюдал за упражнениями с оружием. Трулла охватило сочувствие к молодым воинам. Он и сам настрадался от беспощадной критики брата за годы своего учения.

Кто-то поприветствовал его, и Трулл, обернувшись, увидел младшего брата, Рулада, и Мидика Буна. Они, похоже, проводили учебный поединок, а через мгновение Трулл понял причину их необычного рвения: на площади появилась Майен, нареченная Фира, с четырьмя подругами – видимо, по дороге на рынок, судя по дюжине сопровождавших их рабынь. Остановиться и понаблюдать внезапную, несомненно, импровизированную демонстрацию боевого искусства было необходимо, в соответствии со сложной системой правил ухаживания. Майен полагалось проявлять должное уважение ко всем братьям Фира.

И все же Трулл ощутил холодок тревоги. Желание Рулада щегольнуть мастерством перед женщиной, которая станет женой старшего брата, привело его на грань неприличия. А Фир, на взгляд Трулла, проявлял чрезмерную снисходительность, когда дело касалось Рулада.

Как и мы все.

Рулад явно взял верх над младшим противником в поединке, судя по его разрумянившемуся симпатичному лицу.

– Трулл! – крикнул он, взмахнув мечом. – Я уже пролил кровь сегодня и жажду пролить еще! Давай, стряхни ржавчину с меча на своем боку!

– В другой раз, брат, – отозвался Трулл. – Мне нужно безотлагательно поговорить с отцом.

Хотя Рулад улыбнулся вполне дружелюбно, Трулл и с десяти шагов разглядел торжествующий блеск в ясных серых глазах.

– Ну, значит, в другой раз. – Рулад напоследок взмахнул мечом, повернувшись к женщинам.

Но Майен уже поманила жестом сопровождающих, и они двинулись прочь.

Рулад открыл рот, чтобы сказать что-то вдогонку, однако Трулл опередил его:

– Брат, я приглашаю тебя пойти со мной. Новости, которые я несу отцу, необычайно важны, и я хотел бы, чтобы ты участвовал в обсуждении. – Такое предложение обычно получают только воины, чьи пояса отмечены многими битвами.

– Большая честь, Трулл, – ответил брат, убирая меч в ножны.

Оставив Мидика, который поглаживал ссадину от меча на запястье, Рулад присоединился к Труллу, и братья зашагали к большому дому семьи.

Снаружи стены были покрыты трофейными щитами – многие поблекли на солнце за долгие века. Широкая крыша держалась на китовых костях. Тотемы, захваченные у враждебных племен, образовывали беспорядочную арку над входом; связки шкур, кожаных бус, ракушек, когтей и клыков напоминали вытянутые птичьи гнезда.

Братья вошли в дом.

Прохладный воздух чуть горчил от дыма очага. В нишах вдоль стены, среди гобеленов и растянутых шкур, горели масляные лампы. В центре палаты, где прежде семья готовила пищу, еще стоял традиционный очаг, хотя теперь рабы трудились на кухнях снаружи дома, чтобы снизить опасность пожара. Мебель черного дерева разгораживала отдельные комнаты, не разделенные стенами. На крюках, вделанных в поперечные балки, висело разнообразное оружие – иногда из тех древних дней, когда искусство ковки железа было утеряно после исчезновения Отца Тени; грубая бронза была изъедена и исковеркана.

Сразу за очагом высился ствол живого черного дерева, из которого торчал под углом блестящий меч – чуть выше человеческого роста: настоящий эмурланнский меч, выкованный древним способом, который кузнецам еще предстоит открыть заново. Меч семьи Сэнгар, знак благородной крови; обычно такое оружие семьи привязывали к совсем молоденькому саженцу, и с веками меч скрывался, зарастая, в сердцевине дерева. Но это дерево, причудливо изогнувшись, вытолкнуло меч, выставив напоказ черное с серебряным отливом лезвие.

Братья, проходя, коснулись меча рукой.

Их мать, Урут, в окружении рабынь заканчивала родословный гобелен со сценами участия Сэнгаров в Объединительной войне. Погруженная в работу, она не подняла взгляда на проходящих сыновей.

Томад Сэнгар восседал с тремя другими благородными патриархами у игральной доски, изготовленной из громадного разлапистого рога лося; фигурки были вырезаны из кости и нефрита.

Трулл остановился, чуть не доходя до них, и положил ладонь на рукоять меча – это значило, что он принес вести безотлагательные и, возможно, опасные. За его спиной Рулад резко вздохнул.

Гости Томада, не поднимая глаз, разом встали, а сам Томад принялся собирать фигуры. Трое старейшин удалились в молчании, а Томад, отставив доску в сторону, сел.

Трулл присел напротив него.

– Приветствую, отец. Флот летерийцев убивает тюленей на лежбище Калача. Тюлени появились рано, и теперь их убивают. Я видел все собственными глазами и поспешил вернуться.

Томад кивнул.

– Значит, ты бежал три дня и две ночи.

– Пришлось.

– А страда летери в разгаре?

– Отец, к рассвету Дочь Менандор увидит набитые под завязку трюмы кораблей, и паруса, наполненные ветром, и кровавый след за каждым кораблем.

– А на их место придут другие! – прошипел Рулад.

Томад нахмурился на несдержанность младшего сына и выразил неодобрение следующими словами:

– Рулад, передай новости Ханнану Мосагу.

Рулад вздрогнул, но согласно кивнул.

– Как скажешь, отец. – Он повернулся и пошел прочь.

Томад нахмурился сильнее.

– Ты позвал неокропленного воина на совет?

– Да, отец.

– Зачем?

Труллу не хотелось рассказывать, как заботит его неприличное внимание Рулада к нареченной Фира. И он промолчал.

Томад вздохнул, словно изучая большие, покрытые шрамами руки, которые он положил на бедра.

– Мы стали слишком благодушны…

– Отец, разве благодушие – полагать тех, с кем имеешь дело, честными?

– Да, и тому есть доказательства.

– Тогда почему колдун-король согласился на Большую Встречу с летери?

Темные глаза Томада уперлись в Трулла. Из всех сыновей Томада только у Фира был такой же цвет глаз и такой же сильный взгляд, как у отца.

– Я забираю обратно глупый вопрос, – сказал Трулл, опустив глаза, чтобы скрыть смятение. Прощупывание врага. Это нарушение, каковы бы ни были изначальные намерения, станет обоюдоострым мечом – эдур неизбежно ответят. Оба народа возьмутся за оружие. – Неокропленные воины будут довольны.

– Неокропленные воины однажды будут сидеть в совете, Трулл.

– Разве это не награда за мир, отец?

Томад не ответил.

– Ханнан Мосаг созовет совет. Там ты расскажешь, что видел. Колдун-король велел мне прислать ему моих сыновей для особого задания. Вряд ли новости, которые ты принес, что-то изменят.

Трулл справился с удивлением и произнес:

– Я встретил Бинадаса по дороге…

– Он уже знает и вернется в течение месяца.

– А Рулад знает?

– Нет, хотя пойдет с тобой. Неокропленный – это неокропленный.

– Как скажешь, отец.

– А теперь отдыхай. Тебя разбудят к совету.

Белый ворон, спрыгнув с просоленного корня, начал рыться в мусоре. Сначала Трулл принял его за чайку, задержавшуюся на берегу в быстро угасающем свете, но ворон каркнул и, держа в бледном клюве ракушку, бочком отошел к воде.

Поспать не удалось. Совет назначили на полночь. Беспокойные нервы зудели; Трулл пришел на галечный берег к северу от деревни, к устью реки. И теперь, когда тьма накатывала вслед за сонными волнами, он увидел, что на берегу только они с белым вороном. Птица донесла добычу до линии прибоя и начала макать ракушку в набегающие волны. Шесть раз.

Привередливый, решил Трулл, наблюдая, как ворон вспрыгнул на ближайший камень и начал клевать моллюска.

Белое – зло, само собой. Вспышка цвета кости, свет ненавистной Менандор на рассвете. И паруса летери, разумеется, белые – ничего удивительного. И чистые воды залива Калач откроют сияние морского дна, белого от костей тысяч убитых тюленей.

Вскоре надлежало начать восстановление сильно уменьшившихся запасов для шести племен, чтобы бороться с голодом. Подумав об этом, Трулл по-новому взглянул на браконьерство. Точно рассчитанный удар по союзу племен, выходка, призванная ослабить позиции эдур на Большой Встрече. Довод необратимости. Тот же довод они швырнули нам в лицо, построив поселения на Пределе. «Королевство Летер расширяется, его потребности растут. А ваши лагеря на Пределе были временными и с войной окончательно опустели».

Новые независимые корабли неизбежно будут появляться в богатых водах северного побережья. И за всеми не уследить. Стоит только вспомнить другие племена, жившие когда-то за границей земель летери, которые получили громадную награду, присягнув на верность королю Летера Эзгаре Дисканару.

Но мы-то – не другие племена.

Ворон каркнул со своего каменного насеста и, мотнув головой, отшвырнул ракушку, потом, расправив призрачные крылья, поднялся в ночь. Последний насмешливый крик из темноты… Трулл сделал охранный жест.

За спиной заскрипели под ногами камни, и он, обернувшись, увидел брата.

– Приветствую, – негромко произнес Фир. – Твои новости взбудоражили воинов.

– А колдун-король?

– Молчит.

Трулл снова принялся изучать темные волны, накатывающиеся на берег.

– Они в упор глядят на те корабли…

– Ханнан Мосаг знает, как отвернуться, брат.

– Он хочет собрать сыновей Томада Сэнгара.

Фир теперь стоял сбоку, и Трулл заметил, как брат пожал плечами.

– Видения ведут колдуна-короля с самого детства, – сказал Фир немного погодя. – Он хранит кровавые воспоминания с самых темных времен. Отец Тень помогает ему во всем.

Упоминание видений напрягло Трулла. Он не сомневался в их силе – совсем наоборот. Темные времена принесли тисте эдур раздоры, атаку чародеев, чужеземные армии; а сам Отец Тень пропал. И хотя магия Куральд Эмурланн не запрещалась племенам, путь был потерян для них; лишь разрозненные осколки остались в руках ложных королей и богов. Трулл подозревал, что в мыслях Ханнана Мосага таится куда больше, чем только объединение шести племен.

– Ты не горишь желанием, Трулл. Ты умело это скрываешь, но я вижу больше других. Ты воин, который не жаждет схватки.

– Это не преступление, – пробормотал Трулл и добавил: – Из всех Сэнгаров только у тебя и отца больше трофеев.

– Брат, в твоей храбрости нет сомнений. Но смелость – не главное, что нас связывает. Мы эдур. Когда-то мы были хозяевами Гончих. Нам принадлежал престол Куральд Эмурланн. И принадлежал бы по сей день, если бы нас не предали – сначала родственники Скабандари Кровавого глаза, а затем тисте анди, которые пришли с нами в этот мир. Мы в осаде. Летерийцы – лишь один из множества врагов. И колдун-король понимает это.

Трулл смотрел, как звездный свет играет на спокойной глади залива.

– Я без промедления вступлю в бой с врагом, Фир.

– Хорошо, брат. Этого хватит, чтобы Рулад замолчал.

Трулл напрягся.

– Он что-то болтает обо мне? Этот неокропленный… щенок?

– Если он видит слабость…

– Что видит он и что есть на самом деле – не одно и то же, – сказал Трулл.

– Тогда покажи ему разницу, – спокойно произнес Фир.

Трулл промолчал. Он демонстративно не обращал внимания на Рулада с его бесконечными вызовами и громкими заявлениями – и был прав, ведь Рулад неокропленный. Но у Трулла были более важные причины: он пытался воздвигнуть стену вокруг невесты Фира. Конечно, говорить об этом вслух непристойно и вызвало бы шепот недовольства. В конце концов, Майен – нареченная Фира.

Все было бы проще, уныло подумал Трулл, если бы он понимал саму Майен. Она не напрашивалась на внимание Рулада, но и не отвергала его. Она ходила по краю приличий, уверенная в себе, как была бы уверена – и по праву – любая дева, удостоенная чести стать женой оружейника хиротов. И вновь Труллу пришлось напомнить себе, что это не его дело.

– Я не буду показывать Руладу то, что он и так уже видел. Он не сделал ничего, чтобы завоевать мое уважение!

– Руладу не хватает тонкости, чтобы понять, что твое нежелание не означает слабость…

– Это его беда, а не моя!

– Ты позволишь слепому старику переходить поток по камням и не поможешь ему? Нет, ты поведешь его, пока своим внутренним взором он не представит то, что видят все.

– Если все видят, – ответил Трулл, – то слова Рулада не навредят мне, и я могу не обращать на них внимания.

– Брат, Рулад не единственный, кому не хватает тонкости.

– Ты хочешь, Фир, чтобы среди сынов Томада Сэнгара зародилась вражда?

– Рулад не враг ни тебе, ни кому-то еще из эдур. Он молод и жаждет крови. И ты когда-то шел по этому пути; вспомни себя в ту пору. Не время бередить раны. А для неокропленного воина пренебрежение – самая глубокая рана.

Трулл поморщился.

– Я согласен, Фир. Я постараюсь побороть свое равнодушие.

Брат сделал вид, что не заметил иронии.

– Совет собирается в цитадели. Войдем в королевский зал вместе?

– Это большая честь, Фир.

Братья повернулись спиной к темной воде и не заметили скользящей над ленивыми волнами недалеко от берега тени с бледными крыльями.

Тринадцать лет назад Удинаас был молодым моряком – шел третий год контракта его семьи с торговцем Интаросом из Трейта, самого северного города Летера. На борту китобоя «Сила» они возвращались из вод бенедов. Под покровом ночи удалось убить трех китов, и теперь туши волокли в нейтральные воды к западу от залива Калач, когда заметили погоню – пять к’орфан, кораблей хиротов.

Жадность капитана обрекла их – он отказался бросить добычу.

Удинаас хорошо помнил лица командиров китобоя и самого капитана, которых привязали к туше одного кита и оставили на милость акул и дхэнраби; простых моряков забрали с судна, отняв все железное и вообще все, что приглянулось эдур. На «Силу» спустили теней-призраков – сожрать и разодрать на части останки летерийского корабля. С двумя тушами на буксире пять кораблей к’орфан черного дерева отбыли, оставив третьего кита убийцам глубин.

Даже тогда Удинааса не волновала ужасная судьба капитана и командиров. Он родился должником, как и отец, и отец отца. Договор ученичества и рабство – два названия одного и того же. Да и жизнь в рабстве у хиротов не была особенно суровой. За повиновение ты получал защиту, одежду, жилье, спасающее от дождя и снега, и – до последнего времени – вдоволь пищи.

Среди множества обязанностей Удинааса в хозяйстве Сэнгаров была починка сетей для четырех рыболовных кораблей – кнарри, принадлежавших знатной семье. Бывшему моряку не позволялось покидать сушу, так что он мог только лишь смотреть на морские воды, починяя сети и крепя к ним грузила, на южном берегу устья реки. Да и не стремился он бежать от эдур. В деревне было много рабов – все, разумеется, летери, – так что он не скучал по компании своих, как правило, жалких соплеменников. И уют Летера не манил его пойти на попытку побега – все равно обреченную. Все равно уют ему был недоступен. А главное, Удинаас страстно ненавидел море, еще с тех пор, как был моряком.

В неверном свете он видел на другом берегу речного устья двух старших сыновей Томада Сэнгара и без удивления ловил еле долетающие слова их разговора. Корабли летерийцев снова нанесли удар – рабы уже знали новости, не успел юный Рулад добраться до ворот цитадели. Как и следовало ожидать, собрался совет; и Удинаас полагал, что вскоре начнется бойня, закрутится яростный вихрь стали и чародейства, как и во время любого столкновения с летери на юге. И честно говоря, Удинаас желал воинам эдур доброй охоты. Похищенные летерийцами тюлени грозили народу эдур голодом, а в голод первыми страдают рабы.

Удинаас вполне понимал своих соплеменников. Для летерийцев только золото что-то значит. Золото – мерило всего. Власть, положение, достоинство, уважение – эти товары можно купить за деньги. В самом деле, долговые обязательства опутывали все королевство, определяя отношения, бросая тень на каждое действие. Добыча тюленей – лишь первый ход в хитроумном плане, который летери применяли бессчетное множество раз, против всех соседних племен. И эдур, по мнению летерийцев, такие же, как все. Но они не как все, идиоты!

В любом случае следующий ход будет сделан на Большой Встрече; Удинаас подозревал, что колдун-король и его мудрые советники пойдут на соглашение, как слепые старцы.

Будто детеныши, захваченные отливом, народы двух королевств неслись головой вперед в смертельные глубины.

Мимо шли три раба из дома Бунов с вязанками водорослей на плечах. Один из них обратился к Удинаасу:

– Пернатая Ведьма будет ворожить ночью, Удинаас! Как раз когда соберется совет.

Удинаас принялся сворачивать высохшую сеть.

– Я приду, Хулад.

Рабы ушли, и Удинаас вновь остался один. Взглянув на север, он увидел, как Фир и Трулл поднимаются по склону к боковым воротам наружной стены.

Свернув сеть, он собрал инструменты в корзинку, закрыл крышку и выпрямился.

За спиной раздалось хлопанье крыльев, и Удинаас обернулся – слишком поздно и темно для птиц. Белый силуэт скользнул над водой и исчез.

Удинаас моргнул и присмотрелся, убеждая себя, что ему показалось. Нет. Только не это. Удинаас сделал несколько шагов влево, к открытому песку, и, пригнувшись, мизинцем левой руки быстро начертил на песке знак-мольбу; правую руку он поднял к лицу и двумя пальцами на мгновение прижал веки, прошептав молитву:

– Брось костяшки, Спаситель, обрати сегодня ночью свой взор на меня. Странник! Обрати взор на всех нас!

Он опустил правую руку и посмотрел на начертанный символ.

– Ворон, сгинь!

Вздох ветра, шорох волн. И отдаленное карканье.

Содрогнувшись, Удинаас резко выпрямился и, схватив корзинку, побежал к воротам.

Королевская палата представляла собой громадный круглый зал; потолочные балки из черного дерева терялись в дымке. Неокропленные воины благородного происхождения стояли с краю, во внешнем круге допущенных на совет. Дальше на скамьях со спинками сидели матери семейств, замужние и вдовы. Еще дальше на шкурах сидели, поджав ноги, незамужние и нареченные. В шаге перед ними пол опускался на длину руки, образуя центральный круг утоптанной земли – здесь сидели воины. И в самом центре располагалось возвышение – диаметром в пятнадцать шагов, – где стоял колдун-король Ханнан Мосаг, а вокруг него, глядя на присутствующих, сидели пять захваченных принцев.

Спустившись с Фиром в круг, чтобы занять свое место среди окропленных воинов, Трулл поднял глаза на короля. На первый взгляд, Ханнан Мосаг, среднего роста и телосложения, был совсем непривлекательным. Простые черты лица, кожа светлее, чем у большинства эдур, и широкие глаза, словно распахнутые в постоянном удивлении. Его власть покоилась не на физической силе, а на голосе. Богатый и глубокий, этот голос хотелось слушать, даже если он звучал тихо.

Стоя в тишине, как сейчас, Ханнан Мосаг казался попавшим во власть случайно, словно забрел в центр громадного зала и теперь оглядывается в небывалом изумлении. Нарядом он не отличался от остальных воинов и не носил знаков отличия; в конце концов, его трофеи сидели вокруг него на возвышении – первые сыны подчиненных ему вождей.

Внимательно присмотревшись к колдуну-королю, можно было заметить и другой знак силы. Громадная тень простерлась за его спиной – длинная, расплывчатая, но обе руки в рукавицах держат по смертельному мечу. Шлем, квадратные от доспехов плечи. Тень-призрак Ханнана Мосага – недремлющий страж. И Трулл заметил, что в позе охранника нет никакого смущения.

Немногие колдуны могли создать такое существо, опираясь на жизненную силу собственной тени. Куральд Эмурланн тек сильно и свирепо в этом молчаливом, вечно бодрствующем страже.

Взгляд Трулла упал на тех заложников, что смотрели в его сторону. К’риснан. Не просто представители своих отцов, а ученики Ханнана Мосага в чародействе. Они лишились своих имен, а новые втайне выбрал хозяин и скрепил их заклятием. Однажды они вернутся в свои племена вождями – абсолютно преданными повелителю.

Прямо перед Труллом сидел заложник из племени мерудов. Самое большое племя из шести, меруды капитулировали последними. Они считали, что так как их почти сто тысяч, из которых сорок тысяч – окропленные или в скором времени окропленные воины, то они имеют право главенствовать среди эдур. Больше воинов, больше кораблей, во главе – вождь, у которого на поясе больше трофеев, чем у кого-либо. Меруды – главные.

Так и было бы, не владей с таким необычайным мастерством Ханнан Мосаг фрагментами Куральд Эмурланна, которые приносят власть. А вождь Ханради Кхалаг гораздо лучше управлялся с копьем, чем с колдовством.

Никто, кроме Ханнана Мосага и Ханради Кхалага, не знал подробностей этой последней капитуляции. Меруды крепко держались против хиротов и примкнувших племен арапаев, соллантов, ден-ратов и бенедов; ритуальные военные условности быстро забывались, уступая место ужасающей жестокости, порожденной отчаянием. Древние законы оказались на грани раскола.

Однажды ночью Ханнан Мосаг, почему-то никем не замеченный, пришел в деревню вождя, в его собственный большой дом. И к первому свету жестокого пробуждения Менандор Ханради Кхалаг сдал свое племя.

Трулл не знал, как относиться к историям, утверждавшим, что Ханради больше не отбрасывает тени. Сам он впоследствии не видел вождя мерудов.

Первенец вождя теперь сидел перед Труллом – голова выбрита в знак того, что он отлучен от родной семьи, паутина глубоких широких шрамов покрывает лицо, невыразительные глаза смотрят настороженно, словно выискивая убийственный заговор в собственном зале колдуна-короля.

Масляные лампы, подвешенные под высоким потолком, разом моргнули, и все умолкли, пристально глядя на Ханнана Мосага.

Он не повышал голос, но богатый тембр разносился по огромному залу, так что никому не приходилось напрягать слух, чтобы уловить слова.

– Рулад, неокропленный воин и сын Томада Сэнгара, принес мне весть от своего брата, Трулла Сэнгара. Этот воин отправился на побережье Калача в поисках нефрита. Он стал свидетелем ужасного события и бежал без остановки три дня и две ночи. – Взгляд Ханнана Мосага уперся в Трулла. – Поднимись и встань рядом со мной, Трулл Сэнгар, и поведай свою историю.

Трулл прошел мимо расступившихся воинов и запрыгнул на возвышение, стараясь скрыть слабость ног, чуть не подкосившихся от усилия. Выпрямившись, он прошел между двумя к’риснан и встал справа от колдуна-короля. Трулл оглядел поднятые к нему лица и увидел, что большинство уже знают, о чем он собирается поведать. Лица потемнели от гнева и жажды мести. То и дело кто-то озабоченно хмурился.

– Я принес слово совету. Клыкастые тюлени пришли рано на свое лежбище. За мелководьем я видел акул – бессчетное количество. А среди них – девятнадцать летерийских кораблей…

– Девятнадцать!

Полсотни голосов слились в едином крике. Однако такое нарушение приличий можно было понять. Трулл подождал мгновение, потом продолжил:

– Их трюмы были почти полны – корабли сидели в воде низко, а море покраснело от крови и потрохов. Промысловые лодки сновали рядом с большими кораблями. За пятьдесят ударов сердца, что я стоял и смотрел, я видел сотни трупов тюленей, поднимаемых на крюках. Двадцать лодок ждали у берега, а на берегу среди тюленей было семьдесят человек.

– Они заметили тебя? – спросил один воин.

Ханнан Мосаг, похоже, решил совсем махнуть рукой на правила – по крайней мере, пока.

– Заметили… и прекратили бойню – на мгновение. Я видел, как двигаются их губы, хотя не мог слышать слов за ревом тюленей, и видел, как они смеются…

Ропот поднялся среди слушателей. Воины вскочили на ноги.

Ханнан Мосаг поднял руку.

Мигом все стихли.

– Трулл Сэнгар еще не кончил рассказ.

Трулл, откашлявшись, кивнул.

– Вы видите меня, воины, а те из вас, кто знает меня, знают и мое любимое оружие – копье. Вы видели меня когда-нибудь без моего окованного железом потрошителя врагов? И вот, увы, я оставил его… в груди того, кто засмеялся первым.

Эти слова были встречены ревом.

Ханнан Мосаг положил руку на плечо Трулла, и молодой воин отступил в сторону. Колдун-король мгновение изучал лица собравшихся, потом заговорил:

– Трулл Сэнгар сделал то, что сделал бы любой воин эдур. Его поступок воодушевил меня. Однако теперь он стоит тут безоружный.

Трулл почувствовал, как тяжела рука на его плече.

– Размышляя взвешенно, как положено королю, – продолжал Ханнан Мосаг, – я понимаю, что должен отринуть гордость и смотреть вдаль. На то, что имеет значение. Брошенное копье. Мертвый летери. Безоружный эдур. И вот, глядя на лица моих драгоценных воинов, я вижу тысячу летящих копий, тысячу мертвых летери. Тысячу безоружных эдур.

Все молчали. Никто и не подумал возразить: у нас много копий.

– Я вижу жажду мести. Налетчики заслужили смерть. Даже в преддверии Большой Встречи, потому что их смерть нужна. Нашего ответа ждали, потому что такую игру затеяли летерийцы с нашей жизнью. Поступим мы так, как хочется им? Конечно. На такое преступление ответ может быть только один. И, ответив предсказуемо, мы будем следовать неизвестному плану, который, вне сомнения, откроется на Большой Встрече.

Эти слова заставили многих нахмуриться в явном смущении. Ханнан Мосаг увел слушателей на незнакомую территорию сложностей.

– Нарушители умрут, – продолжал колдун-король, – однако никто из вас не прольет их крови. Мы сделаем то, чего от нас ожидают, но так, как они и представить не в состоянии. Время убивать летери наступит не сейчас. Я обещаю вам кровь, мои воины. Но не теперь. Нарушителям не выпадет честь умереть от вашей руки. Их судьбу решит Куральд Эмурланн.

Трулл Сэнгар, не сдержавшись, содрогнулся.

Снова тишина окутала зал.

– Полное раскрытие, – гремел Ханнан Мосаг, – покажут мои к’риснан. Не оружие настигнет летерийцев. Их маги ослепнут и потеряются, не в силах противостоять тому, что придет за ними. Нарушители умрут в мучениях и ужасе. Объятые страхом, визжа, как дети, – и судьбу несчастных прочтет на их лицах тот, кто найдет их.

Сердце Трулла колотилось, во рту пересохло. Полное раскрытие. Какую давно потерянную силу обнаружил Ханнан Мосаг? Последнее полное раскрытие Куральд Эмурланна сотворил сам Скабандари Кровавый глаз, Отец Тень, до того, как путь был утерян. Потерю возместить не удалось. И никогда, подозревал Трулл, не удастся. Неужели колдун-король обнаружил что-то новое?

Потрепанные, потертые и щербатые глиняные плитки лежали перед Пернатой Ведьмой. Бросок уже был сделан, когда Удинаас ввалился в пыльный сарай, торопясь объявить о знамении – предупредить молодую рабыню, чтобы не забиралась в Обители. Поздно. Слишком поздно.

На гадание пришла примерно сотня рабов, меньше, чем обычно. Ничего удивительного, многие воины эдур загрузили своих рабов работой – готовились к ожидаемой стычке. Когда Удинаас вошел в круг, на него обернулись. Сам он смотрел только на Пернатую Ведьму.

Она уже прошла далеко по пути к Обителям. Голова поникла, подбородок уперся между выдающимися ключицами, густые желтые волосы опустились на лицо, и маленькое детское тело сотрясала ритмичная дрожь. Пернатая Ведьма родилась в этой деревне восемнадцать лет назад. Редкое зимнее рождение – редкое, потому что она выжила; о способностях девочки стало известно до ее четвертого дня рождения, когда в своих повторяющихся снах она начала говорить с голосами предков. Старые плитки Обителей выкопали из могилы последнего летерийца в деревне, обладавшего способностями, и отдали ей. Некому было научить ее тайне плиток, но, как оказалось, девочке и не требовалась помощь смертных – обо всем позаботились духи предков.

Она была служанкой Майен и после свадьбы Майен придет в дом Сэнгаров. А Удинаас был в нее влюблен.

Разумеется, безответно. Пернатая Ведьма достанется мужу из числа достойнейших рабов летери, человеку, чья семья владела титулом и властью в Летерасе. Должникам вроде Удинааса нечего рассчитывать на такую партию.

Удинаас стоял и смотрел на нее, пока Хулад не взял его за запястье и не усадил на землю среди остальных.

Наклонившись поближе, друг тихо спросил:

– В чем дело, Удинаас?

– Она бросила…

– Да, и теперь мы ждем, когда она вернется.

– Я видел Белого Ворона.

Хулад содрогнулся.

– Там, на берегу. Я взмолился Страннику, но ничего не помогло. Ворон только посмеялся над моими словами.

Их разговор услышали, и поднялся ропот.

Внезапный стон Пернатой Ведьмы заставил всех замолкнуть. Она медленно подняла руку.

Белки закатившихся глаз напоминали лед горных потоков, радужки и зрачки словно пропали навсегда. А за белками проплывала двойная спираль призрачного света, зыбкая на черном фоне Бездны.

Ужас исказил прекрасные черты девушки, первоначальный ужас души, стоящей перед забвением, в месте такого одиночества, что единственным ответом было отчаяние. И все же это было также место мысли, и мысль мерцала через Бездну, лишенную Творцов, рожденных во плоти, чтобы существовать, – только разум может вернуться в прошлое, только мысли могут там существовать. Ведьма отправилась во времена до начала миров и теперь шла вперед.

Чтобы увидеть восхождение Обителей.

Удинаас, как и все летери, знал порядок и формы. Сначала три Опоры, известные как Творцы владений. Огонь, бесшумный вскрик света, водоворот звезд. Дольмен, суровый и не имеющий корней, бесцельно странствующий в пустоте. И на пути у этих двух стихий – Странник. Носитель своих собственных непонятных законов, он вовлек Огонь и Дольмен в яростные войны. Громадные поля непрерывного взаимного уничтожения. Однако порой – редко – устанавливался мир между двумя противниками. И огонь ластился, но не обжигал, а Дольмен прекращал скитания и пускал корни.

И тогда Странник принимался плести таинственные узоры, создавать сами Обители. Лед. Элейнт. Азаты. Зверь. Посреди них возникли остальные Опоры. Топор, Кастет, Клинок, Стая, Оборотень и Белый Ворон.

Потом, когда владения приняли форму, спиральный свет стал ярче, и явилась последняя Обитель. Незримая, она существовала с самого начала. Пустая Обитель – средоточие верований летери – была в центре громадной спирали владений. Дом престола, не знавшего Короля, дом Странствующего Рыцаря и Хозяйки, ожидающей в одиночестве на постели снов. Дом Наблюдателя, видевшего все, и Скорохода, обходившего границы, которых даже сам не видел. Дом Спасителя, никогда не стискивавшего кулак. И наконец, дом Предателя, чьи нежные объятия разрушали все, чего он касался.

– Идем со мной к Обителям.

Слушатели вздохнули разом, не в силах сопротивляться страстному тихому приглашению.

– Мы стоим на Дольмене. Разбитый камень, изрытый разлетевшимися осколками, на его поверхности кипит жизнь такая мелкая, что трудно разглядеть. Жизнь, запертая в бесконечных войнах. Клинок и Кастет. Мы среди Зверей. Я вижу Костяной трон, скользкий от крови и укрытый слоями призрачных воспоминаний о бесчисленных узурпаторах. Я вижу Старца, все еще безлицего, все еще слепого. И Каргу, которая отмеряет цену неясным путям исполинов. Провидца, который обращается к безразличным. Я вижу Шамана, ищущего истину среди мертвых. И Охотника, который живет одним днем и не думает ни о чем, кроме непрерывных убийств. И Следопыта, который ищет знаки неизвестного и бредет бесконечными тропами трагедии.

Обитель Зверя в этой долине – всего лишь царапина на твердой коже Дольмена.

Никого нет на Костяном троне. Хаос затачивает оружие, убийства продолжаются. Из мощного водоворота выходят существа, и убийства творятся без меры.

На такую силу следует ответить. Странник возвращается и бросает семя в пропитанную кровью землю. Так возникает Обитель Азатов.

Смертельное пристанище для тиранов… их нетрудно соблазнить. Так достигается равновесие. Но ведь равновесие жуткое, правда? Нет конца войнам, хотя и стало их меньше, так что наконец все сосредоточилось на них.

В голосе Ведьмы звучало вольное чародейство. Грубая песня врывалась, мучила, открывала видения разуму всех слушающих. Пернатая Ведьма вернулась из Первоначального ужаса, и не было страха в ее словах.

– Но шаги времени и есть тюрьма. Мы закованы в прогресс. И Странник приходит снова, и возникает Обитель Льда, с прислужниками, путешествующими по владениям, чтобы противостоять времени. Бродяга, Охотница, Закройщик, Оруженосец, Дитя и Семя. А на Ледяном троне сидит Смерть, в капюшоне, стылая; похищает любовь, разбивает тревожные оковы смертной жизни. Это дар, дар холодный.

Затем, чтобы снова достичь равновесия, был рожден Элейнт, и хаос обрел плоть – плоть драконью. Правила Королева, убиваемая снова и снова каждым ребенком, которого приносила. И ее Консорт, не любящий никого, кроме себя. Вассал – слуга и телохранитель, обреченный на вечное поражение. Рыцарь, клинок самого Хаоса – не вставай на его пути! И Врата, которые есть дыхание. Вивал, порождение драконов, и Дама, Сестра, Пьющий кровь и Землемер. Павшие Драконы.

И остается еще одна Обитель…

Удинаас в унисон со всеми прошептал:

– Пустая Обитель.

Пернатая Ведьма внезапно наклонила голову, ее чело нахмурилось.

– Что-то кружит над Пустым троном. Не знаю что, но… кружит. Бледная рука, пляшет сама по себе… нет, это…

Она оцепенела, из ран на плечах хлынула кровь, и ее оторвало от пола.

Крича, собравшиеся повскакали на ноги и ринулись вперед, протягивая руки.

Поздно! Невидимые когти сомкнулись крепче, и невидимые крылья взметнули пыль в сарае. Пернатую Ведьму понесло в тень под закругленным потолком. Она закричала.

Удинаас бросился, расталкивая всех, к деревянной лестнице, ведущей на чердак. Щепки впивались в ладони, когда он карабкался по крутым грубым ступеням. Крики Пернатой Ведьмы наполняли воздух, пока она извивалась в невидимых когтях. У воронов нет таких когтей…

Он добрался до чердака, не отрывая глаз от Пернатой Ведьмы, в шаге от края прыгнул в воздух и, растопырив руки, пролетел над головами толпы внизу.

Он целился в беснующийся воздух, пытался дотянуться туда, где парило невидимое существо. И столкнулся с тяжелым чешуйчатым телом, обхватил руками нечто липкое и мускулистое. Раздалось дикое шипение, над левым плечом лязгнула челюсть. Остро отточенные зубы проткнули кожу, глубоко вонзившись в плоть.

Удинаас заревел.

Вивал, порождение элейнтов…

Левой рукой он пытался нащупать на поясе рыболовный нож.

Зверь вцепился в плечо, и хлынула кровь.

Нащупав потертую деревянную рукоятку, Удинаас выхватил кривой нож. Внутренняя кромка была остро наточена, чтобы легко срезать узлы. Извиваясь, стиснув зубы, стараясь не обращать внимание на челюсти рептилии, кромсающие изодранное плечо, он нанес удар сверху вниз – туда, где должна была находиться одна из лап вивала. Попал. Снова полоснул внутренней кромкой ножа по сухожилиям.

Зверь взревел.

И отпустил Пернатую Ведьму.

Она рухнула в лес поднятых внизу рук.

Удар когтей пробил грудь Удинааса.

Он взмахнул ножом – и снова попал. Лапа отдернулась.

Челюсти разжались – и снова сжались, теперь на шее.

Кривой нож выпал из разжавшейся руки. Кровь залила рот и нос.

И снова взревел вивал, теперь от ужаса и боли; звук вырывался из ноздрей чудища горячими струями, обжигавшими спину Удинааса. Челюсти раскрылись.

Удинаас полетел вниз.

И больше ничего не чувствовал.

Все потянулись к выходу, когда Ханнан Мосаг тронул Трулла за плечо.

– Останься, – тихо произнес он. – И твои братья пусть останутся.

Трулл наблюдал, как уходят группками знакомые воины. То и дело можно было заметить, как вспыхивает смятение на лице взволнованного воина, повернувшегося бросить последний взгляд на колдуна-короля и его к’риснан. Фир подошел ближе, за ним – Рулад. Лицо Фира оставалось непроницаемым – он ничему не удивлялся, – а Рулад, похоже, не мог успокоиться; он вертел головой туда-сюда, рука похлопывала по рукояти меча у пояса.

Еще двенадцать ударов сердца – и они остались одни.

Заговорил Ханнан Мосаг:

– Посмотри на меня, Трулл Сэнгар. Надеюсь, ты понимаешь: я не намерен критиковать твой поступок. Я и сам бросил бы копье в этого летери за его наглость. Я выставил тебя в плохом свете, прими мои извинения.

– Это ни к чему, государь, – ответил Трулл. – Мне приятно, что в моих действиях вы нашли точку опоры, чтобы повлиять на совет.

Колдун-король наклонил голову.

– Опоры. – Он улыбнулся, хотя и натянуто. – Тогда больше не будем об этом, Трулл Сэнгар.

Ханнан Мосаг перевел взгляд на Рулада и заговорил строже:

– Рулад Сэнгар, неокропленный, ты сейчас присутствуешь здесь, потому что ты – сын Томада… И мне нужны все его сыновья. Надеюсь, ты будешь слушать, а не говорить.

Рулад, неожиданно побледнев, кивнул.

Ханнан Мосаг прошел между двумя своими к’риснан – которым пришлось расступиться – и повел трех сыновей Томада с возвышения.

– Я понимаю, почему Бинадас снова странствует. У него нет якоря, верно? Ну ничего, расскажете брату, когда он вернется, обо всем, что услышите от меня сегодня.

Они вошли в чертог колдуна-короля. Тут не было ни жены, ни рабов. Ханнан Мосаг жил просто, в компании теневого стража. Просторная комната содержалась в строгом порядке.

– Три луны назад, – начал, повернувшись лицом к братьям, Ханнан Мосаг, – мой дух путешествовал, пока я спал. И было мне видение. Я находился на заледеневшей равнине – за землями арапаев, к северу и востоку от Голодного озера. Земля там всегда спокойна, но сейчас там рождается сильное присутствие, злое и безжалостное. Ледяная игла. Или копье – я не смог подобраться близко. Оно возвышалось над снегами, блистая, ослепляя отраженным солнечным светом. Что-то темное таилось в его сердцевине… – Глаза Ханнана Мосага помутились, и Трулл с содроганием осознал, что повелитель вновь оказался в том холодном пустынном месте. – Дар. Для эдур. Для колдуна-короля.

Он замолк.

Никто не проронил ни слова.

Вдруг Ханнан Мосаг протянул руку и вцепился в плечо Фира, пристально глядя на старшего брата Трулла.

– Четыре сына Томада Сэнгара должны туда отправиться. Забрать дар. Вы можете взять еще двоих – я видел в видении шесть пар следов, ведущих к ледяной игле.

Фир заговорил:

– Терадас и Мидик Буны.

Колдун-король кивнул.

– Да, правильный выбор. Фир Сэнгар, я назначаю тебя командиром отряда. Ты исполняешь мою волю, и никто не посмеет прекословить тебе. Ни ты, ни другие не должны прикасаться к дару. Возьмите его из ледяной иглы, заверните в шкуры, если получится, и возвращайтесь.

Фир кивнул.

– Ваше приказание будет исполнено, государь.

– Хорошо. – Ханнан Мосаг оглядел трех братьев. – Многие уверены, может, даже вы сами, что объединение племен было моей единственной целью, как вождя хиротов. Сыновья Томада, знайте: это лишь начало.

Внезапно в комнате возник кто-то еще; и король, и братья разом повернулись к входу.

На пороге стоял к’риснан.

Ханнан Мосаг кивнул.

– Рабы, – кивнул он, – были заняты сегодня ночью. Пойдемте все вместе.

Вокруг души витали тени-призраки; да от него и осталась только душа, недвижимая и беззащитная. Она видела без глаз, ощущала без кожи, как смутные жестокие существа приближались и кружили, как собаки вокруг черепахи.

Они были очень голодны, эти призрачные духи. И все же что-то удерживало их, какой-то глубокий запрет. Они тыкали и пинали его, но и только.

Тени-призраки неохотно подались назад, когда появился кто-то или что-то, и Удинаас почувствовал рядом теплое охраняющее присутствие.

Пернатая Ведьма. Она невредима, смотрит на него насмешливыми серыми глазами.

– Сын долга, – сказала она, покачав головой. – Говорят, ты освободил меня, одолев вивала… Твоя любовь жжет мне глаза, Удинаас. Что мне делать с этой правдой?

Удинаас почувствовал, что может говорить.

– Ничего не делай, Пернатая Ведьма. Я знаю, чему не бывать. Я не сломаюсь под этой ношей.

– Я вижу.

– Что произошло? Я умираю?

– Умирал. Урут, жена Томада Сэнгара, откликнулась на наши… страдания. Она призвала Куральд Эмурланн и сумела прогнать вивала. А сейчас она исцеляет нас обоих. Мы лежим бок о бок, Удинаас, на пропитанной кровью земле. Лежим без сознания. А она удивляется, что мы не хотим возвращаться.

– А мы не хотим?

– Ей нелегко излечить наши раны – я сопротивляюсь за нас обоих.

– Почему?

– Я встревожена. Урут ничего не чувствует, ей кажется, что ее сила чиста. А она… запятнана.

– Не понимаю. Ты сказала – Куральд Эмурланн…

– Он утерял чистоту. Не знаю как, не знаю почему, но он изменился. Среди всех эдур он изменился.

– И что нам делать?

– Возвращаться, – вздохнула она. – Выполняй ее приказы. Вырази благодарность за участие, за излечение нашей истерзанной плоти. Однако на ее многочисленные вопросы мы можем ответить немногое. Все смешалось. Битва с неизвестным демоном. Хаос. И об этом разговоре, Удинаас, мы не скажем ничего. Понял?

– Да.

Она потянулась. Удинаас почувствовал ее руку рядом со своей, и к нему потекло тепло.

Теперь он слышал, как стучит сердце в ответ на прикосновение. Услышал стук и другого сердца – на расстоянии, но все ближе. Но это не она… Удинаас почувствовал ужас.

Мать Трулла отступила назад, нахмуренные брови расправились.

– Возвращаются, – сказала она.

Трулл уставился на двух рабов. Удинаас – из их дома. А вторая – из служанок Майен, ее прозвали Пернатая Ведьма за умение ворожить. Дыры в их рубашках еще были заляпаны сгустками крови, но сами раны затянулись. На груди Удинааса виднелись пятна другой крови – золотой и по-прежнему блестящей.

– Надо запретить эти гадания, – прорычал Ханнан Мосаг. – Позволять колдовство летери в своем доме – опасная снисходительность.

– Есть и польза, высокий король, – сказала Урут. Трулл видел, что она все еще озабочена.

– И в чем же, жена Томада?

– На ясный призыв, высокий король, нам стоит обратить внимание.

Ханнан Мосаг поморщился.

– Это кровь вивала на рубахе у мужчины? Он заразился?

– Возможно, – согласилась Урут. – Многое из того, что творится в душе летери, скрыто от моего искусства, высокий король.

– Этим страдаем мы все, Урут. – Колдун-король оказал большую честь, назвав ее настоящим именем. – Нужен постоянный присмотр, – продолжил он, глядя на Удинааса. – Если в нем кровь вивала, в конце концов правда откроется. Чей он?

Томад Сэнгар прочистил горло.

– Этот – мой, колдун-король.

Ханнан Мосаг нахмурился. Трулл понял, что тот думает о своем сне и о решении вовлечь в историю семью Сэнгар. Совпадения в мире редки. Колдун-король заговорил строже:

– Пернатая Ведьма принадлежит Майен, да? Скажи, Урут, ты чувствовала ее силу, когда лечила?

Мать Трулла покачала головой.

– Ничего особенного. Или…

– Или что?

Урут пожала плечами.

– Или она, несмотря на раны, умело скрывала свою силу. Если так, ее сила превосходит мою.

Невозможно. Она летери. Она рабыня и еще девственница.

Ханнан Мосаг хмыкнул, явно подумав о том же.

– На нее напал вивал, справиться с которым ей явно не по плечу. Нет, девчонка – неумеха. Плохо обучена и не представляет огромности того, во что ввязывается. Смотри, она только в себя приходит.

Пернатая Ведьма подняла дрожащие веки, и выражение непонимания быстро сменилось животным ужасом.

Ханнан Мосаг вздохнул.

– Какое-то время от нее не будет толку. Пусть о ней заботятся Урут и другие женщины.

Он повернулся к Томаду Сэнгару:

– Когда вернется Бинадас…

Томад кивнул.

Трулл обернулся на Фира. Позади него коленопреклоненные рабы, присутствовавшие на гадании, прижались к земле, не шевелясь с самого появления Урут. Строгие глаза Фира словно сосредоточились на чем-то, чего не видел никто другой.

Когда вернется Бинадас… сыновья Томада отправятся. В ледяную пустыню.

Удинаас издал болезненный стон.

Колдун-король, не обращая внимания, зашагал к выходу из сарая; к’риснан держались сбоку, а теневой страж протянулся сзади. На пороге этот чудовищный дух вдруг чуть помедлил и бросил взгляд назад – хотя невозможно было понять, на кого глядели невидимые глаза.

Удинаас вновь застонал, и Трулл заметил, как дрожат руки раба.

На пороге теневой дух пропал.

Глава вторая

Хозяйка отпечатков,

любовница тех следов,

которые оставил он,

ведь он странствует путями,

пролегающими среди нас.

Сладкий вкус потери

питает каждый горный поток,

несущий лед к морям,

теплым, как кровь,

сплетая наши сны.

Ведь там, куда он ведет ее,

лежат кости,

а путь, по которому он идет, —

безжизненная плоть,

и море не помнит ничего.

Баллада древних Обителей. Рыбак кель Тат

В туманной дымке далеко позади и на западе, в сверкающей шири залива Предела, отражалось бледное небо, пряча черные бездонные глубины. Со всех других сторон, кроме каменистой тропы прямо перед Сэрен Педак, возвышались зубчатые горы. Укрытые снегом пики блестели на солнце, не видном отсюда, с южной стороны перевала.

Пронизывающий ветер пропах льдом, зимним дыханием холодного разложения. Сэрен поплотнее завернулась в меха, наблюдая за продвижением каравана по тропе.

Три фургона на крепких деревянных колесах скрипели, покачиваясь. Вокруг каждого фургона суетились слуги из племени нереков с голыми торсами – передние впряглись в веревки, а задние несли стопорные блоки, чтобы остановить в случае чего подавшуюся назад неуклюжую повозку.

В фургонах, среди прочего товара, лежали девяносто металлических заготовок – по тридцать на фургон. Не знаменитая летерийская сталь, разумеется, но следующая по качеству, отожженная и практически без примесей. Каждая заготовка длиной в руку Сэрен и в два раза ее толще.

Разреженный воздух был обжигающе холодным. И все равно нереки работали полуобнаженные, и пот струился по скользкой коже. Если стопор не сработает, нерек сам бросится под колеса.

За это Бурук Бледный платил им по два докса в день.

Сэрен Педак работала у Бурука аквитором, обеспечивая проход по землям эдур. Было семь аквиторов, одобренных последним соглашением. Ни один торговец не смел появиться на территории эдур без сопровождения аквитора. Платили Сэрен Педак и остальным шести щедро. А Бурук платил Сэрен щедрее всех, и сейчас она принадлежала ему. Верней, ему принадлежали ее услуги как проводника и следопыта, – но об этом различии он, похоже, все больше забывал.

Впрочем, контракт заключен на шесть лет. И осталось всего четыре.

Наверное.

Она еще раз повернулась и стала смотреть на тропу впереди. Они отошли меньше чем на сотню шагов вверх от линии деревьев. Высотой по колено, вдоль тропы росли вековые карликовые дубы и ели. Мох и лишайник покрывали громадные валуны, в течение веков нанесенные сюда ледяными потоками. В затененных местах сохранились покрытые хрустящим настом пятна снега. Ветру не под силу было двинуть хоть что-то – ни жесткие ели, ни корявые голые ветви дубов; неспособный справиться с такой невозмутимостью, он мог только выть.

За спиной первый фургон с грохотом вышел на ровную поверхность, прокатился вперед под крики на нерекском языке и замер. Нереки поспешили на помощь к товарищам на подъеме.

Скрипнула дверца, и из фургона выбрался Бурук Бледный. Он широко расставил ноги, словно пытаясь обрести равновесие, отвернулся от ледяного ветра и вцепился в отороченную мехом шапку, моргая на Сэрен Педак.

– Это зрелище отпечатается на каждой кости моего черепа, достойный аквитор! Разумеется, вместе со многими остальными. Бурый меховой плащ, величавая, первозданная грация. Обветренное величие вашего профиля, так искусно обрамленного дикими вершинами… Эй, нерек! Давай сюда старшего – устроим лагерь здесь. Готовьте пищу. Разгрузите дрова из третьего фургона. Я желаю костер. Шевелитесь!

Сэрен Педак сняла заплечный мешок и прошла дальше по тропе. Ветер отнес слова Бурука. Пройдя тридцать шагов, она приблизилась к первой из древних усыпальниц – там, где тропа расширялась и поцарапанное каменное основание доходило до отвесных скальных стен. На каждой площадке расставленные валуны образовывали контуры корабля; заостренные нос и корма были отмечены каменными столбами. Носовой валун когда-то изображал бога эдур, Отца Тень, но ветра давно стерли детали. Что бы раньше ни стояло в двух боковых кораблях, оно давно исчезло, оставив только странные пятна.

Отвесные каменные стены хранили остатки древней силы. Гладкий черный камень просвечивал, словно тонкий дымчатый обсидиан. А за ним двигались фигуры. Скалы казались пустотелыми, и каждая панель была своего рода окном, открывающим таинственный, вечный мир внутри. Мир, не замечающий ничего за границами неприступного камня и этих странных панелей, то ли слепых, то ли равнодушных.

Полупрозрачный обсидиан не позволял Сэрен рассмотреть фигуры, движущиеся по ту сторону, как и всегда прежде, когда она сюда приходила. Но сама мистерия была неотразимо притягательна, снова и снова маня к себе.

Аккуратно обойдя корму каменного корабля, Сэрен подошла к восточной панели и, сняв отороченную мехом рукавицу, приложила правую руку к гладкому камню. Тепло вытягивало окоченелость из пальцев и ломоту из суставов. Это был секрет Сэрен, она обнаружила исцеляющую силу, еще когда впервые коснулась камня.

Долгая жизнь в этих жестких землях отняла гибкость у тела. Кости стали хрупкими и отчаянно болели. От бесконечного твердого камня под ногами каждый шаг вскоре начинал отдаваться болью и толчками в позвоночнике. Нереки, племя, которое, прежде чем склониться перед королем летери, проживало на дальнем востоке, считали себя порождением женщины и змея. Они полагали, что змей еще таится в теле и, огибая нежно хребет, прячет голову в центре мозга. Однако горы презирают змея и желают вернуть его обратно в землю, в свое нутро, чтобы он скользил в трещинах и свивался под камнями. И так в течение жизни змею приходится гнуться, извиваться и крутиться.

Нереки хоронят мертвых под плоскими камнями.

По крайней мере, хоронили раньше, пока королевский указ не вынудил их принять судьбу Обителей.

Теперь мертвецы остаются там, где упали. И даже их хижины пустеют. Уже столько лет прошло, а Сэрен Педак с болью помнила, как перевалила через гору и посмотрела на громадное плато, где обитали нереки. Деревни потеряли границы, перемешались в унылом хаосе. Каждая третья или четвертая хижина превратилась в развалины, во временную могилу для умерших от болезни, старости или от излишнего потребления алкоголя, белого нектара или дурханга. Дети бродили без призора, преследуемые беспощадными каменными крысами, которые плодились бесконтрольно и из-за болезней были несъедобны.

Нереки уничтожены, выкарабкаться из ямы им уже не суждено. Их родная земля превратилась в запущенное кладбище, а города летери предлагали только долги и уничтожение. Никто им не сочувствовал. Образ жизни летери суров, но правилен, это путь цивилизации. Доказательством служило процветание – там, где идущие другими путями оступались или оставались слабыми и нуждались в поддержке.

Ледяной ветер больше не кусал Сэрен Педак. Тепло камня разлилось по телу. Прикрыв глаза, она уперлась лбом в гостеприимную поверхность.

Кто там движется? Это вправду предки эдур, как утверждают хироты? Если так, почему они видят не лучше самой Сэрен? Неясные тени, снующие туда-сюда, потерянные, словно дети нереков в умирающих деревнях.

Она была верна своим, пусть и неприятным, убеждениям. Они – стражи тщетности. Аквиторы абсурда. Отражения нас самих, навеки запертые в бессмысленных повторениях. И всегда расплывчатые, ведь большего мы не можем достичь, глядя на себя, на свою жизнь. Ощущения, память, опыт – зловонная почва, в которой укореняются мысли. Бледные цветы под безжизненным небом.

Если бы она могла, то нырнула бы в эту каменную стену. Бесконечно бродить среди бесформенных теней, вероятно, то и дело оглядываться и не видеть чахлых деревьев, мха, лишайника и прохожих… Нет, видеть только ветер. Один только завывающий ветер.

Она услышала его шаги задолго до того, как он вышел в дрожащий круг света от костра. Его поступь насторожила и нереков, сгрудившихся под драными шкурами полукругом на краю освещенного пространства, – они быстро поднялись и потекли навстречу твердым шагам.

Сэрен Педак продолжала смотреть на огонь – беспечную трату дров, согревавшую Бурука Бледного, пока он напивался, мешая вино с белым нектаром; она старалась унять тик в углу рта, непрошеную и неприятную ироническую усмешку, выражавшую горькое веселье по поводу близящегося соединения разбитых сердец.

Бурук Бледный вез с собой секретные инструкции – занимавший целый свиток список поручений от других торговцев, спекулянтов и чиновников; и даже, похоже, от самого Королевского Двора. И что бы ни подразумевали эти инструкции, их содержание убивало Бурука. Вино он всегда любил, но без добавления обольстительного разрушителя – белого нектара. Только в этом путешествии он начал использовать новое топливо для угасающей души; в этом топливе он готов был утонуть, как в глубинах залива Предела.

Еще четыре года. Наверное.

Нереки обступили пришедшего, десятки голосов сплелись в суеверном бормотании, словно прихожане молили особо привередливого бога. Он пытался, выдавая лишь глазами, как неприятны ему бесконечные объятия, сказать каждому что-то – что-нибудь, что не сочли бы благословением. Он хотел сказать, что вовсе не достоин такого почитания. Он хотел сказать, что сам – сплошная неудача, как и они сами. Все они потеряны в этом мире с ледяным сердцем. Он хотел сказать… но Халл Беддикт ничего не говорил. По крайней мере, ничего столь отважно беззащитного…

Бурук Бледный встрепенулся и заморгал мутными глазами.

– Кто там?

– Халл Беддикт, – ответила Сэрен Педак.

Торговец облизнул губы.

– Старый посланник?

– Да. Хотя я не советовала бы так его называть. Он давно вернул королевский жезл.

– И тем самым предал летери, – засмеялся Бурук. – Бедный честный дурачок. Честь требует бесчестия, забавно, да? Доводилось видеть ледяную гору в море? Ее без устали грызут снизу жадные зубы соленой воды. Вот так.

Он запрокинул бутылку, и Сэрен глядела, как дергается его кадык.

– Бесчестье вызывает жажду, Бурук?

Он опустил бутылку, выпучив глаза. Потом слабо улыбнулся.

– Страшную, аквитор. Я как тонущий человек, который глотает воздух.

– Только это не воздух, а вода.

Бурук пожал плечами.

– Сперва удивляешься.

– Потом привыкаешь.

– Ага. И в последние мгновения звезды плывут невиданными потоками.

Халл Беддикт разобрался с нереками и вышел на освещенное место. Ростом почти как эдур. Завернут в белую шкуру полярного волка, такие же белые волосы заплетены в косу. От солнца и суровых ветров лицо приобрело цвет дубленой кожи. Серые глаза так поблекли, что казалось, что человека за ними нет. Нет его и дома – Сэрен Педак это хорошо знала.

Нет, его потерянная плоть и кости, его тело перед нами.

– Погрейся, Халл Беддикт, – предложила она.

Он смерил ее отсутствующим взглядом – так смотреть умел только он.

Бурук Бледный засмеялся.

– А что толку? Его не прогреть через эти шкуры. Хочешь есть, Беддикт? Пить? Вряд ли. Женщину? Могу предложить одну из нерекских полукровок – крошки ждут в моем фургоне. – Он шумно глотнул из бутылки. – Будешь?.. Гляньте, он даже не скрывает отвращения.

Глядя на старого посланника, Сэрен спросила:

– Ты шел через перевал? Снег стаял?

Халл Беддикт посмотрел на фургоны и ответил странным голосом, словно разговаривал последний раз давным-давно:

– Должно быть.

– Куда ты направляешься?

– С вами, – ответил он, глядя на Сэрен, которая в ответ подняла брови.

Бурук Бледный засмеялся, размахивая бутылкой; последние капли шипели, попадая в огонь.

– Прекрасная компания! Великолепно! Нереки будут в восторге. – Он покачнулся в опасной близости от огня, но выпрямился и заковылял к своему фургону.

Сэрен и Халл проводили его взглядами, и Сэрен увидела, что нереки вернулись на свои спальные места, однако следят блестящими глазами за старым посланником, который подошел ближе к костру и медленно уселся, протянув к теплу огрубевшие руки.

Порой они мягче, чем кажутся, вспомнила Сэрен. Однако память лишь всколыхнула давно остывший пепел, и Сэрен просто подбросила полено в голодный огонь перед Халлом, глядя, как взметнулись в небо искры.

– Он хочет остаться в гостях у хиротов до Большой Встречи?

Она метнула в него взгляд, потом пожала плечами.

– Думаю, да. Поэтому ты решил отправиться с нами?

– Все будет не как с прошлыми договорами, – сказал он. – Эдур больше не разобщены. Колдун-король правит безраздельно.

– Да, все меняется.

– И Дисканар посылает Бурука Бледного.

Она фыркнула, бросив в костер откатившееся полено.

– Неудачный выбор. Вряд ли он сумеет протрезветь достаточно, чтобы много разведать.

– Семь торговых домов и двадцать восемь кораблей обрушились на лежбища Калача, – сказал Халл Беддикт, сжимая пальцы.

– Знаю.

– Делегация Дисканара заявит, что разрешения на охоту не давалось. Они осудят бойню. Потом на этом основании заявят, что старый договор имеет слабину и должен быть пересмотрен. Потерю тюленей они благородно возместят – бросят золото к ногам Ханнана Мосага.

Сэрен промолчала. В конце концов, он прав. Халл Беддикт понимает больше, чем король Эзгара Дисканар – или королевский двор, что не всегда одно и то же.

– Подозреваю, что это еще не все, – произнесла она, наконец.

– То есть?

– Думаю, ты не слышал, кто возглавит делегацию.

Халл хмыкнул.

– Об этом горы молчат.

Сэрен кивнула.

– Представлять интересы короля будет Нифадас.

– Хорошо. Первый евнух не дурак.

– Нифадас будет делить полномочия с принцем Квилласом Дисканаром.

Халл Беддикт медленно повернул к ней лицо.

– Значит, она здорово поднялась.

– Поднялась. И за те годы, что не пересекались пути твои и ее сына… Квиллас мало изменился. Королева держит его на коротком поводке, и всегда рядом канцлер, чтобы скормить ему сладкое угощеньице. Ходят слухи, что главный в прибылях семи торговых домов, которые нарушили договор, не кто иной, как сама королева Джаналл.

– А канцлер не осмеливается покидать дворец, – сказал Халл Беддикт, и Сэрен уловила насмешку в его голосе. – Поэтому он отправил Квилласа.

Напрасно. Принц не чувствует тонкостей. Он знает, что необразован и туп, поэтому подозрителен к окружающим, особенно если они говорят что-то, чего он не понимает. Нельзя на переговорах поддаваться эмоциям.

– Это не секрет, – ответила Сэрен Педак. И стала ждать.

Халл Беддикт плюнул в огонь.

– Им все равно. Королева спустила сына с поводка. Ему позволят барахтаться и бросать неуклюжие оскорбления в лицо Ханнану Мосагу. Это что – от высокомерия? Или они действительно хотят войны?

– Не знаю.

– А Бурук Бледный – чьи указания он выполняет?

– Не могу сказать точно. Но он вовсе не рад.

Наступило молчание.

Двенадцать лет назад король Эзгара Дисканар назначил любимого преду гвардии, Халла Беддикта, посланником. Ему следовало отправиться к северным границам и дальше, следовало изучить племена, еще населявшие дикие пустоши и горные леса. Халл Беддикт, хоть и талантливый воин, был простодушен. То, что он полагал познавательным путешествием, первым шагом к мирному сосуществованию, на деле явилось прелюдией к захвату. Его подробные описания племен нереков, фараэдов и тартеналов были тщательно изучены подручными канцлера Трибана Гнола. По описаниям определены слабые места. А потом все это пригодилось в серии захватнических кампаний.

А Халл Беддикт, связавший себя кровными узами с этими жестокими племенами, был вынужден смотреть, как предаются его знания и энтузиазм. Подарки, оказавшиеся вовсе не подарками, привели к долгам, за долги отбирали землю. Смертельный лабиринт, расчерченный торговцами, купцами, продавцами ложных желаний, поставщиками гибельной отравы. Сопротивление подавлялось нещадно. Растаптывались гордость, независимость и самостоятельность. Одним словом, началась война, настолько циничная в своей холодной, бессердечной поступи, что ни одна честная душа не могла пережить ее спокойно.

Особенно душа, на которой и лежала ответственность. За все.

А нереки по сей день боготворили Халла Беддикта. И полдюжины нищих попрошаек – все, что осталось от фараэдов. И разбросанные остатки тартеналов, больших, шатающихся и пьющих в нищих поселках вокруг городов на юге – каждый из них носил татуировку, три полоски под левым плечом; точно такая же была на спине у самого Халла.

Сейчас он сидел рядом с Сэрен, уставившись на последние огоньки угасающего костра. Одного из своих гвардейцев он отправил в столицу – доставить королевский жезл. Посланник перестал быть посланником. И больше не вернется на юг. Он ушел в горы.

Впервые Сэрен встретила его восемь лет назад, в дневном переходе от Высокого форта, усохшим, словно потерянный на пустоши зверек. И привезла его обратно. По крайней мере, в каком-то смысле. И все это было не так благородно, как казалось вначале. А могло быть. Вполне благородно. Не используй я его в своих целях.

Она поддалась эгоистичным желаниям.

Простит ли он ее когда-нибудь? Простит ли она сама себя?

– Бурук Бледный знает все, что нужно знать мне, – сказал Халл Беддикт.

– Возможно.

– Он скажет мне.

Если не захочет, не скажет.

– Несмотря на его инструкции, – сказала Сэрен, – он всего лишь мелкая фигурка в этой игре, Халл. Глава торгового дома, очень кстати расположенного в Трейте, и имеет опыт торговли с хиротами и арапаями. – С моей помощью как проводника по землям эдур.

– Ханнан Мосаг пошлет воинов за кораблями, – сказал Халл Беддикт. – Доля королевы в прибыли этих торговых домов пострадает.

– Думаю, она предвидела потери.

Человек, сидящий рядом, не был наивным юношей, однако он долго оставался вне хитрых схем и смертельной ловкости рук, составлявших суть летерийцев. Чувствовалось, как он с трудом продирается через путаные слои замыслов и планов.

– Я начинаю понимать, что она задумала, – сказал он немного спустя таким безнадежным голосом, что Сэрен отвернулась.

– Тогда, – продолжал Халл, – мы прокляты, что так стремимся смотреть вперед, только вперед. Как будто путь впереди будет чем-то отличаться от уже пройденного.

Да, и я получаю по голове каждый раз, как оглянусь.

Пора уже перестать оглядываться.

– Пять перьев отдадут тебя в рабство, – пробормотал лежащий в постели Тегол Беддикт. – Никогда не думал, как это странно? Конечно, у каждого бога должен быть престол, но разве не следует из этого, что любой престол, воздвигнутый для бога, уже занят? А если не занят, кто в здравом уме решил, что нужно поклоняться пустому престолу?

Бугг, сидящий на низеньком трехногом табурете в ногах кровати, прекратил вязать и, критически прищурившись, оглядел получающуюся рубаху из грубой шерсти.

– Я практически уверен, что моя левая рука почти или совсем такая же по длине, как и правая. Почему ты упорствуешь? Если подумать, у тебя нет никаких талантов, о которых стоит говорить. Может, поэтому я так и люблю тебя, Бугг.

– И вполовину не так, как себя, – проворчал старик, возвращаясь к вязанию.

– Не вижу смысла спорить. – Тегол вздохнул, пошевелив пальцами ног под старым одеялом. Ветер освежал благословенной прохладой, лишь слегка отдавая гнильцой Вонючих равнин. Кроме кровати и табурета, под крышей дома Тегола мебели не было. Бугг продолжал спать внизу, несмотря на удушающую жару, и поднимался, только если для работы требовалось больше света. Экономия на масле для лампы, говорил себе Тегол; масло чудовищно дорожало, поскольку китов становилось все меньше.

Он потянулся к старой тарелке с полудюжиной сушеных фиг, которую Бугг поставил рядом.

– А, снова фиги. Значит, меня ждет поход в общественное место уединения. – Тегол бездумно жевал, глядя на рабочих, снующих как мартышки по куполу Вечного дома. Совершенно случайно отсюда открывался поразительный вид на отдаленный дворец, возвышающийся в сердце Летераса, и даже больше – на соседние башни и мосты Третьей высоты, аккуратно обрамляющие заносчивость короля Эзгары Дисканара. – Надо же, Вечный дом. Вечно недостроенный.

Купол оказался таким сложным для королевских архитекторов, что уже четверо совершили самоубийство по ходу его строительства, а еще один погиб трагически – если не сказать таинственно, – застряв в сточной трубе.

– Семнадцать лет – и конца-края не видно. Похоже, они окончательно сломались на пятом крыле. Как думаешь, Бугг? Я ценю твой опыт мастера.

Опыт Бугга сводился к перестройке очага на кухне внизу. Двадцать два обожженных кирпича были уложены почти в правильный куб – если бы только не три кирпича от развалившегося мавзолея с местного кладбища. Устроители могил придерживались очень странных взглядов на то, какими должны быть размеры кирпичей. Благочестивые уроды!..

Услышав вопрос, Бугг поднял взгляд на Тегола, кося обоими глазами.

У дворца было пять крыльев и купол в центре. В каждом крыле было четыре этажа, а в прибрежном успели построить только два уровня. Работы приостановили, когда глина под фундаментом стала расползаться, как масло из сжатого кулака. Пятое крыло тонуло.

– Гравий, – сказал Бугг и снова принялся за вязание.

– Что?

– Гравий, – повторил старик. – Пробурить в глине глубокие колодцы, через несколько шагов друг от друга, заполнить гравием и утрамбовать бабой для забивки свай. Накрывай и строй сверху свой фундамент. Тяжесть не будет давить на глину, значит, ей незачем расползаться.

Тегол уставился на слугу.

– Точно. И откуда, во имя Странника, ты это взял? Только не говори, что сам придумал, чтобы не дать очагу уплыть.

Бугг затряс головой.

– Нет, очаг не такой тяжелый. Иначе я так и поступил бы.

– Пробурил бы дыру? А как глубоко?

– До камня, разумеется.

– И засыпать гравием.

– Ага, мелким. И утрамбовать.

Тегол взял с тарелки еще одну фигу и отряхнул ее – Бугг отоваривался на мусорной куче рынка, отнимая добычу у крыс и собак.

– Похоже на впечатляющий кухонный очаг.

– Похоже.

– Можно спокойно готовить и знать, что плита с места не сдвинется – если только не землетрясение…

– Да нет, и землетрясение выдержит. Это ведь гравий? Понимаете, он подвижный.

– Потрясающе. – Тегол выплюнул косточку. – Как думаешь, Бугг: вставать мне сегодня с постели?

– Вроде незачем… – Слуга вдруг замолчал, потом задумчиво наклонил голову. – А может, и есть зачем.

– Неужели?

– Утром приходили три женщины.

– Три женщины. – Тегол посмотрел на ближайший мост Третьей высоты, на людей и повозки. – Я не знаю трех женщин, Бугг. А если бы даже знал, три женщины вместе – это повод для ужаса, а не какое-нибудь «а, как кстати».

– Да, вы их не знаете. Ни одной из них, я думаю. Мне, во всяком случае, их лица не знакомы.

– Ты их не видел прежде? Даже на рынке? Или у реки?

– Нет. Может, они из другого какого-нибудь города, может, из деревни. Акцент странный.

– И они называли мое имя?

– Не совсем. Они спрашивали, принадлежит ли дом человеку, который спит на своей крыше.

– Раз они такое спрашивали, значит, точно из какой-нибудь Жабохлюпки. Что еще их интересовало? Цвет твоих волос? Что на тебе было надето, когда ты стоял перед ними? Может, они хотели узнать и собственные имена? Они сестры? У них у всех сросшиеся брови?

– Я не обратил внимания. По-моему, симпатичные. Молодые и пухленькие. Впрочем, вам, полагаю, не интересно.

– Нечего слуге полагать. Симпатичные. Молодые и пухленькие. Ты уверен, что это женщины?

– Совершенно уверен. Даже у евнухов не бывает грудей таких больших, идеальных и, честное слово, торчащих чуть не до подбородка…

Тегол вдруг понял, что стоит у кровати.

– Бугг, ты доделал рубашку?

Слуга снова вгляделся в вязание.

– Только рукава еще подвязать.

– Наконец-то. Я снова могу выйти в люди. Закрывай края, или что там нужно сделать, и давай сюда.

– Но я даже не начал штаны…

– Забудь, – отрезал Тегол. Он обернул простыню с постели вокруг талии, раз, другой и заткнул конец на поясе. Потом задумался; на лице появилось странное выражение. – Бугг, во имя Странника, пока никаких фиг, ладно? Где эти несметно одаренные сестрички?

– На Красной улице. У Хальдо.

– Снаружи или во дворе?

– Во дворе.

– Хоть что-то. Как думаешь, Хальдо забыл?

– Нет. Но он много времени проводит на Утопалках.

Тегол улыбнулся, потом начал тереть пальцем зубы.

– Выигрывает или проигрывает?

– Проигрывает.

– Ха! – Он пригладил рукой волосы и встал в небрежную позу. – Как я выгляжу?

Бугг протянул рубашку.

– Не постигаю, – сказал он, – как вы сохраняете такие мышцы, хотя ничего не делаете.

– Фамильная черта Беддиктов, дорогой печальный прислужник. Ты бы посмотрел на Бриса во всех его доспехах. И даже ему далеко до Халла. Я как средний сын, разумеется, представляю золотую середину: ум, физическая развитость и множество талантов плюс природная грация. Добавь сюда выдающееся умение всем этим пользоваться, и налицо блистательный результат, который ты видишь перед собой.

– Изящная и трогательная речь, – кивнул Бугг.

– А что, скажешь, нет?.. Мне пора. – По дороге к лестнице Тегол сделал жест рукой. – Приберись тут. Возможно, вечером будут гости.

– Приберусь, если время найду.

Тегол остановился у неровного края дыры – там, где провалилась часть крыши.

– Ах, ну да, тебе же еще штанами заниматься… Шерсти хватит?

– Могу сделать одну штанину в полную длину – или обе покороче.

– Насколько?

– Прилично короче.

– Давай одну штанину.

– Как прикажете, хозяин. А потом пойду, поищу что-нибудь поесть. И попить.

Тегол обернулся, уперев руки в боки.

– Мы продали буквально все, кроме кровати и табурета. Сколько же нужно времени на уборку?

Бугг прищурился.

– Немного, – согласился он. – Что вы хотите на ужин?

– Что-нибудь, что требуется готовить.

– То есть что-то вкусное и приготовленное или что-то, что еще требует готовки?

– И так, и так хорошо.

– Как насчет дров?

– Я не буду есть…

– Для очага.

– А-а… Найди где-нибудь. Посмотри на табурет – ну зачем ему три ноги? Когда воровство не приносит дохода, нужно выкручиваться. Я отправляюсь навстречу своим судьбам, Бугг. Молись, чтобы Странник отвернулся, ладно?

– Разумеется.

Тегол двинулся вниз по лестнице, с ужасом обнаружив, что осталась только одна из трех ступенек.

Комната на уровне земли была голой, только у стены лежал свернутый матрац. Одинокий грязный горшок отдыхал на плите очага, устроенного под окном, на полу – пара деревянных ложек и две миски. И все-таки, отметил Тегол, есть в этом некая суровая элегантность.

Он отодвинул жалкую занавеску, заменявшую дверь. Кстати, надо сказать Буггу, чтобы достал дверную задвижку из очага. Немного почистить – и можно получить пару доксов с жестянщика Каспа.

Тегол вышел из дома и оказался в узком проходе – узком настолько, что приходилось протискиваться до улицы бочком, отшвыривая на каждом шагу мусор. Пухленькие женщины… Жаль, я не видел, как они протискивались к моей двери. Точно, надо пригласить на ужин.

Улица была пуста, только в нише стены напротив нового дома обнаружились три нерека – мать с двумя детьми-полукровками; они спали. Тегол прошагал мимо прижавшихся друг к другу нереков, пнул крысу, подобравшуюся слишком быстро, и пролавировал среди наставленных в высокие штабеля деревянных ящиков, которые почти перекрыли улицу. Склад Бири постоянно был переполнен, и Бири рассматривал конец улицы Кул по эту сторону канала Квилласа как свою личную территорию.

На скамье с другой стороны, где улица Кул выходила на площадь Берл, примостился сторож Калас, положив на колени отделанную кожей палицу. Красные глаза уткнулись в Тегола.

– Отличная юбка, – сказал сторож.

– Ты меня утешил, Калас.

– Рад услужить.

Тегол остановился, уперев руки в боки, и осмотрел заставленную площадь.

– Город процветает.

– Ничего нового… разве что в тот раз.

– Мелкая стычка в переулке, собственно говоря.

– Это если не слушать, как рассказывает Бири. Он по-прежнему хочет засолить твою голову и бросить в бочке в море.

– Бири всегда не хватало воображения.

Калас хрюкнул.

– Тебя не было видно несколько недель. Особый случай?

– У меня свидание с тремя женщинами.

– Дать тебе палицу?

Тегол внимательно разглядел видавшее виды оружие.

– А как же ты? Останешься беззащитным?

– Мое лицо всех распугает. Впрочем, кроме нереков. Эти вон проскочили.

– Доставляют неприятности?

– Нет. На самом деле тише воды. Но ты ведь знаешь Бири.

– Даже лучше, чем он сам себя знает. Так ему и передай, если он надумает их притеснять.

– Передам.

Тегол пошел дальше, ввинчиваясь в бурлящую толпу на площади. Нижний рынок окружал ее с трех сторон; какую бесполезную чушь тут продавали – Тегол и представить не мог. И люди все это прекрасненько покупали день за днем. Наша цивилизация зиждется на тупости. Не нужно большого ума, чтобы вскрыть эту жилу идиотизма и доить богатых. Такова горькая правда.

Тегол пересек площадь и вышел на Красную улицу. Тридцать шагов – и он у арочного входа в ресторан «У Хальдо». Прошел по затененному коридору и вновь оказался на ярком солнце во дворе. Полдюжины столов – все заняты. Тут отдыхают благословенно неведающие или не имеющие ни гроша, чтобы проникнуть в игровой зал – святая святых Хальдо, где днем и ночью обделывались грязные делишки. Вот еще один пример, подумал Тегол, за что готовы платить люди, только выдайся случай.

Три женщины за столом в дальнем углу выделялись не только по естественной причине – больше тут женщин не было, – но и по более тонким признакам. Симпатичные… вот правильное слово. Если сестры, то только по духу и по общей склонности к своего рода военной доблести, судя по мускулатуре и сложенным под столом доспехам и оружию.

У сидящей слева рыжие, выцветшие на солнце локоны рассыпались по широким плечам. Она прихлебывала прямо из обмазанной глиной бутылки, то ли презирая, то ли не понимая назначения стоящего перед ней бокала. Лицом она походила на героическую статую из тех, что стоят вдоль колоннад, – крепкую и гладкую. Ее голубые глаза смотрели застывшим, безмятежно равнодушным взглядом, под стать тем же статуям. Рядом с ней оперлась предплечьями на стол женщина с примесью фараэдской крови – судя по медовому оттенку кожи и чуть раскосым темным глазам. Темные, почти черные волосы, собранные на затылке, полностью открывали сердцевидное лицо. Третья женщина сидела, чуть сгорбившись; левую ногу она отставила в сторону, а правой, затянутой в выделанную почти до белизны кожу, непрерывно подергивала – хорошие ножки, отметил Тегол. Бледная кожа на бритой голове третьей женщины поблескивала. Широко посаженные светло-серые глаза лениво оглядывали гостей, пока не остановились на Теголе, который стоял на пороге.

Он улыбнулся.

Она поморщилась.

Из тени вынырнул Урул, старший официант Хальдо, и жестом пригласил Тегола.

Тот подошел так близко, насколько было возможно.

– Хорошо… выглядишь, Урул. Хальдо тут?

Нежелание Урула мыться вошло в легенду. Клиенты делали заказы с завидной краткостью и до конца трапезы редко подзывали Урула, чтобы принес еще вина. Сейчас он стоял прямо перед Теголом, теребя пальцами широкий пояс.

– Хальдо? Нет, слава Страннику. Он на Нижней галерее на Утопалках. Тегол, эти женщины сидят тут все утро! Они меня пугают: так страшно хмурятся…

– Я ими займусь, Урул. – Тегол отважился хлопнуть официанта по мокрому плечу.

– Ты?

– А что? – Тегол поправил простыню, подтянул рукава и пошел между столиками. Остановившись перед тремя женщинами, он поискал взглядом свободный стул, нашел, подтянул к себе и со вздохом сел.

– Что тебе нужно? – спросила бритая.

– Это мне следует спрашивать. Слуга сообщил, что вы утром приходили. Я Тегол Беддикт… который спит у себя на крыше.

Три пары глаз уставились на него.

Смутит и закаленного полководца… а меня? Разве что чуть-чуть.

– Ты?

Тегол сердито посмотрел на лысую.

– Почему мне все задают этот вопрос? Да, я. А вы, рискну предположить по акценту, с островов. Я не знаю никого на островах. Значит, не знаю и вас. Не говоря уж о том, что и не желаю. Знать вас, я имею в виду. Наверное.

Рыжая со стуком поставила бутылку на стол.

– Мы ошиблись.

– Я разочарован.

– Нет, – сказала спутнице лысая. – Это напускное. Нам следовало ожидать некоторой степени… притворства.

– У него штанов нет.

Темноглазая добавила:

– И руки разные.

– Ну, не совсем, – поправил Тегол. – Разные рукава.

– Он мне не нравится. – Темноглазая гордо откинулась на стуле.

– И не нужно, – сказала лысая. – Видит Странник, мы же не собираемся с ним спать?

– Вы меня убиваете.

– Не исключено, – заметила рыжая, неприятно улыбнувшись.

– Спать с ним? На крыше? Ты рехнулась, Шанд.

Лысая, которую назвали Шанд, вздохнула и потерла глаза.

– Послушай, Хеджун, у нас дело. В делах нет места чувствам – я тебе уже говорила.

Хеджун покачала головой.

– Нельзя доверять тому, кто тебе не нравится.

– Еще как можно! – сказала Шанд, моргая.

– Мне не нравится его репутация, – сказала третья, еще не названная женщина.

– Риссар… – Шанд снова вздохнула. – Именно из-за его репутации мы здесь.

Тегол хлопнул в ладоши. Один раз – и громко, чтобы заставить трех женщин вздрогнуть.

– Прекрасно. Риссар – рыжая. Хеджун – с примесью фараэдов. И Шанд – совсем без волос. Что ж, – он уперся руками в столик и встал, – это все, что я хотел знать. Прощайте…

– Сядь!

В рыке прозвенела такая угроза, что Тегол тут же сел, ощущая струйки пота под шерстяной рубахой.

– Вот так-то, – сказала Шанд спокойнее. Она подалась вперед. – Тегол Беддикт. Мы знаем о тебе все.

– Да?

– Мы даже знаем, почему случилось то, что случилось.

– Неужели?

– И мы хотим, чтобы ты сделал это снова.

– Хотите?..

– Да. Только на этот раз тебе хватит смелости дойти до конца. До самого.

– Хватит?..

– Потому что мы – я, Хеджун и Риссар, – мы станем твоей смелостью. А теперь пойдем отсюда, пока официант не вернулся. Мы купили дом. Там и поговорим. Там не воняет.

– Вот это, конечно, приятно, – сказал Тегол.

Три женщины поднялись.

Он остался сидеть.

– Я же говорила, – обратилась Хеджун к Шанд. – Ничего не получится. Посмотри на него.

– Получится, – ответила Шанд.

– Увы, Хеджун права, – сказал Тегол. – Не выйдет.

– Мы знаем, куда делись деньги, – сказала Шанд.

– Известно куда. Псу под хвост. Я их потерял.

Шанд покачала головой.

– Нет, не потерял. Повторяю, мы знаем. И если мы заговорим…

– Говорите что угодно. – Тегол пожал плечами.

– Ты же сам сказал, – с улыбкой сказала Шанд, – что мы с островов.

– Не с тех.

– Конечно, кто же отправится туда? На это ты и рассчитывал.

Тегол поднялся.

– Как говорится, пять крыльев принесут тебе рабство. Ладно, вы купили дом.

– Ты все сделаешь, – упорствовала Шанд. – Если правда выйдет наружу, Халл тебя убьет.

– Халл? – Настала пора Теголу улыбнуться. – Мой брат ничего об этом не знает.

Он наслаждался потрясением трех женщин. Вот теперь вы представляете, каково это.

– Халл может стать проблемой.

Брис Беддикт старался не смотреть на стоящего перед ним человека. Маленькие мирные глазки, выглядывающие из складок розовой плоти, почему-то казались нечеловеческими; они были так неподвижны, словно финадд королевской гвардии смотрел в глаза змеи. Блестящая змея, свернувшаяся посреди речного русла, где много дней не было дождя. Бойтесь, быки, тянущие повозку; бойся, возница, сглупить и приблизиться.

– Финадд?

Брис с усилием поднял глаза.

– Первый евнух, я затрудняюсь с ответом. Я годами не виделся с братом и не говорил с ним. И меня не будет в делегации.

Первый евнух Нифадас повернулся и бесшумно прошел к деревянному креслу с высокой спинкой у массивного стола, занимавшего большую часть его кабинета. Медленно и аккуратно сел.

– Вольно, финадд Беддикт. Я бесконечно уважаю вашего брата Халла. Меня восхищают его резкие взгляды, и мне полностью понятны мотивы его… выбора в прошлом.

– Тогда, прошу простить, вы знаете больше меня, первый евнух. Я своего брата – своих братьев – почти совсем не понимаю. И, увы, никогда не понимал.

Нифадас сонно моргнул.

– Семья – странная штука, правда? Разумеется, мой личный опыт не позволяет учитывать все тонкости при рассмотрении этой темы. И все же, если хотите, моя исключительность в прошлом позволяла мне быть достаточно объективным, и я часто мог наблюдать механизмы этих сложных отношений. – Он поднял взгляд, снова пригвоздив Бриса к месту. – Позволите комментарий-другой?

– Прошу прощения, первый евнух…

Нифадас повел пухлой рукой, останавливая собеседника.

– Не нужно. Я был самоуверен и не объяснился толком. Как вы знаете, приготовления идут полным ходом. Вскоре состоится Большая Встреча. Меня известили, что Халл Беддикт присоединился к Буруку Бледному и Сэрен Педак на пути в земли хиротов. Как я понимаю, Бурук получил множество указаний – и не от меня, должен добавить. Другими словами, похоже, что инструкции не только не отражают интересы короля, но и вовсе противоречат желаниям повелителя. – Он снова моргнул, медленно и размеренно. – Это подозрительно. И нежелательно. Вот что меня беспокоит. Халл может неправильно истолковать…

– Решить, что Бурук действует от имени короля Дисканара, вы имеете в виду.

– Именно.

– И тогда постарается помешать торговцу.

Нифадас согласно вздохнул.

– И это, – продолжил Брис, – само по себе не обязательно плохо.

– Верно, само по себе это не обязательно плохо.

– Если только вы не захотите как официальный представитель короля и номинальный Глава делегации противостоять торговцу. Чтобы предотвратить это, Бурук снабжен документом для эдур.

Губы первого евнуха тронула легкая улыбка.

Брис понял. Он посмотрел на окно за спиной Нифадаса. Через мутное, пузырчатое стекло было видно, как плывут по небу тучи.

– Это не в силах Халла, – сказал он.

– Не в силах, тут мы согласны. Скажите, финадд, что вы знаете об аквиторе, Сэрен Педак?

– Только то, что говорят. А говорят, что здесь, в столице, у нее резиденция. Хотя не знаю, приезжает ли она сюда.

– Редко. Последний раз – шесть лет назад.

– У нее безупречная репутация, – сказал Брис.

– Да. Хотя она не слепая. И, говорят, не глупая.

– Полагаю, первый евнух, таковы почти все аквиторы.

– Именно. Ну спасибо, что уделили мне время, финадд. И вот еще, – добавил он, медленно поднимаясь в знак того, что аудиенция окончена, – каково вам в роли королевского поборника?

– О, отлично, первый евнух.

– Не слишком тяжкое бремя для молодого и сильного человека?

– Не сказал бы, чтобы совсем легкое.

– Не синекура, но по плечу.

– Вполне точное определение.

– Вы честный человек, Брис. Как один из советников короля я доволен своим выбором.

Но счел нужным напомнить. Зачем?

– Я по-прежнему польщен, первый евнух, доверием короля – и, конечно, вашим.

– Не буду дольше вас задерживать, финадд.

Брис поклонился и вышел из кабинета.

Он немного тосковал о старых днях, когда служил простым офицером дворцовой Гвардии. Тогда у него не было политического веса, и короля он видел только издали – Брис и его сослуживцы стояли по стойке «смирно» вдоль стены во время официальных аудиенций и приемов. Шагая по коридору, Брис снова подумал, что первый евнух вызвал его из-за родственника, а не из-за того, что он королевский поборник.

Халл Беддикт. Как неугомонный дух, привидение, обреченное навещать его, где бы он ни был, что бы ни делал. Брис помнил старшего брата в сверкающем одеянии посланника, с королевским жезлом на поясе. Последнее и застрявшее в памяти видение впечатлительного мальчишки. Картина застыла во времени, появляясь в снах или воспоминаниях. Живописная картина. Братья – мужчина и мальчишка, оба надломленные и пожелтевшие под налетом пыли. И он словно со стороны видит распахнутые от восхищения глаза и тоже смотрит вверх, а потом опускает взгляд, недовольный однообразным солдатским восхищением.

Наивность – оружие славы. Обоюдоострое.

Он сказал Нифадасу, что не понимает Халла. Но он понимает. Слишком хорошо.

Он понимал и Тегола, хотя, возможно, меньше. Наградой за безмерное богатство стал холод; только дикая жажда богатства дышала жаром. И эта истина принадлежала миру летери – хрупкая трещина в сердце золотого меча. Тегол бросился на этот меч и, похоже, с удовольствием истекал кровью. Напрасно он искал какое-то последнее послание в смерти; никто не посмотрит в его сторону, когда день настанет. Никто не посмеет. Наверное, поэтому он и улыбается.

Его братья достигли вершины давным-давно – слишком рано, как оказалось, – и теперь скользили своей дорогой к увяданию и смерти. А что же я? Меня назвали королевским поборником. Я лучший фехтовальщик королевства. Я достиг вершины. Дальше можно не продолжать.

На развилке он повернул направо. В десяти шагах из боковой двери в коридор брызнул свет, и послышался голос:

– Финадд! Скорее заходите!

Брис усмехнулся про себя и зашел. Сделал три шага по наполненной пряными запахами комнате с низким потолком. Множество источников света ярко выделяли мебель и столы, заставленные приборами, свитками и мензурками.

– Седа?

– Я здесь. Идите, посмотрите, что я сделал.

Брис обогнул книжную полку, стоящую перпендикулярно стене, и увидел за ней королевского чародея на табуретке. Сбоку стояли перекошенный стол и полки, заваленные дисками из полированного стекла.

– Ваша походка изменилась, финадд, – сказал Куру Кван, – когда вы стали королевским поборником.

– Я не замечал, седа.

Куру Кван повернулся на табурете и поднял на уровень лица странный предмет: две стеклянные линзы, скрепленные проволокой. Широкие, выдающиеся черты лица седы казались еще больше, увеличенные линзами. Куру Кван укрепил предмет перед лицом, с помощью завязочек поместив линзы перед глазами, и моргнул громадными веками на Бриса.

– Вы такой, как я и представлял. Прекрасно. Размытость не так важна. Ясность увеличивается, достигая главенства среди наиважнейших вещей. То, что я слышу, теперь значит меньше, чем то, что я вижу. Перспектива сдвигается. Это важно, финадд. Очень важно.

– Линзы позволяют вам видеть? Удивительно, седа!

– Главным было отыскать решение, противоположное чародейству. В конце концов, я ведь лишился зрения, посмотрев на Пустую Обитель. И исправить дело тем же средством невозможно. Впрочем, это неважно, мелочи. И надо молиться, чтобы не стало важным.

– Мне первому вы показали ваше открытие, седа?

– Вы лучше других поймете его важность. Вы фехтовальщик, вы понимаете в пространстве, расстоянии и ритме, во всех этих материальных вопросах. Нужно подправить. – Он стащил с головы прибор и склонился над ним; крохотные инструменты мелькали в ловких пальцах. – Вы были в кабинете первого евнуха. Не слишком приятный разговор. Сейчас неважно.

– Я приглашен в тронный зал, седа.

– Верно. Но это не слишком срочно. Преда появится… скоро. Первый евнух спрашивал о вашем старшем брате?

Брис вздохнул.

– Я подозревал, – сказал Куру Кван, широко улыбнувшись. – Тревога изменила ваш пот. Нифадас сейчас тягостно озабочен.

Он снова поднес линзы к глазам и взглянул в глаза финадда – это смущало, потому что прежде такого не случалось.

– Кому нужны шпионы, если нос вынюхивает всю правду?

– Надеюсь, седа, вы не потеряете обоняние с вашим новым изобретением?

– Посмотрите, истинный фехтовальщик! Вы помните о важности каждого органа чувств! Отмеренное удовольствие… Сейчас покажу!

Куру Кван соскользнул с табурета и подошел к столу, где налил прозрачной жидкости в мензурку. Нагнувшись, чтобы проверить уровень, он кивнул.

– Отмеренное, как я и подозревал. – Он выдернул мензурку из стойки и выпил содержимое, напоследок облизнувшись. – Теперь вас мучают оба брата.

– Мне тяжело переносить неопределенность.

– И очень хорошо! Это важно. Когда преда закончит с вами – вскоре, – возвращайтесь ко мне. У нас с вами есть задание.

– Хорошо, седа.

– Еще поправить. – Он снова снял линзы и повторил: – У нас с вами.

Брис поразмыслил и кивнул.

– До встречи, седа.

Он вышел из палаты чародея.

Нифадас и Куру Кван стоят на стороне короля Дисканара. Хорошо бы, другой стороны вовсе не было.

Тронный зал уже неправильно было так называть, поскольку король переносил средоточие королевской власти в Вечный дом – после исправления протечек в высокой крыше. Тут осталось лишь несколько украшений, включая старинный ковер, ведущий к возвышению, и стилизованную арку ворот над местом, где когда-то стоял трон.

Когда Брис вошел, в зале находилась только его бывшая военачальница, преда Уннутал Хебаз. Величественная, как всегда, в любом окружении, она была выше большинства женщин, ростом почти с Бриса. Светлокожая, с платиновыми волосами и с темно-ореховыми глазами, в свои сорок лет преда сохранила необычайную красоту, которую морщинки только подчеркивали.

– Финадд Беддикт, вы опоздали.

– Неожиданные аудиенции у первого евнуха и седы…

– У нас совсем нет времени. Займите место у стены, как стражник. Вас могут узнать, а могут принять за моего прислужника, тем более что здесь мало света, канделябры уже унесли. В любом случае стойте смирно и ничего не говорите.

Нахмурившись, Брис прошел к старой нише охранника, повернулся, оглядывая палату, и вдвинулся в тень, упершись плечами в стену. Преда кивнула и встала лицом к двери в дальнем углу за возвышением.

Так значит, это встреча другой стороны…

Дверь со стуком распахнулась, и в палату устало вошел гвардеец принца в шлеме и доспехах. Меч покоился в ножнах, но Брису было известно, что Морох Неват способен выхватить его в мгновение ока. Знал Брис и то, что именно Мороха принц хотел назначить королевским поборником. И было за что. Морох Неват обладает не только умениями, но и внушительной внешностью… Хотя его уверенные манеры почему-то раздражали Бриса, трудно было им не завидовать.

Гвардеец изучил палату, вглядевшись в затененные углубления, включая то, где стоял Брис – похоже, лишь мельком отметив присутствие охранника преды, – и обратил свое внимание на саму Уннутал Хебаз.

Короткий приветственный поклон – и Морох отступил в сторону.

Вошел принц Квиллас Дисканар. За ним – канцлер Трибан Гнол. Увидев две следующие фигуры, Брис оторопел. Королева Джаналл и ее первый консорт, Турудал Бризад.

Во имя Странника, целое змеиное гнездо.

Квиллас оскалился в адрес Уннутал Хебаз, как пес на цепи.

– Вы направили финадда Геруна Эберикта в распоряжение Нифада. Я хочу, чтобы его вернули, преда. Выберите кого-то другого.

Уннутал заговорила спокойным тоном:

– Способности Геруна Эберикта не вызывают сомнений, принц Квиллас. Мне докладывали, что первый евнух доволен выбором.

Канцлер Трибан Гнол заговорил так же спокойно:

– Ваш принц полагает иначе, преда. Вам следует отнестись к его мнению с должным уважением.

– Я имею указания от его отца, короля, по этому вопросу. А что касается моего уважения или неуважения, я бы настоятельно предложила вам, канцлер, взять назад свои слова.

Морох Неват зарычал и шагнул вперед.

Преда властно протянула руку – но не в сторону гвардейца принца, а к нише Бриса, который приготовился покинуть свой пост. Меч уже был у него в руке – из ножен он явился бесшумно и стремительно.

Морох встретился взглядом с Брисом, и удивление сменилось узнаванием. Свой меч он только наполовину вытащил из ножен.

Королева сухо засмеялась.

– Да, решение преды ограничиться одним охранником… объяснилось. Выходите, поборник.

– В этом нет необходимости, – сказала Уннутал.

Брис коротко поклонился и медленно отступил на место, убирая меч в ножны.

Королева Джаналл удивленно подняла брови на резкий приказ преды.

– Уважаемая Уннутал Хебаз, вы значительно превышаете полномочия.

– Я – нет, королева. Королевские гвардейцы подчиняются только королю и никому другому.

– Что ж, простите, если я позволила себе усомниться в этом устаревшим предрассудке. – Джаналл повела изящной кистью. – Сила всегда может обернуться слабостью.

Она подошла к сыну.

– Послушай совета матери, Квиллас. Глупо пинать пьедестал преды, пока его не сровняли с песком. Терпение, мой милый.

Канцлер вздохнул.

– Рекомендация королевы…

– Получила должное уважение, – передразнил Квиллас. – Тогда как угодно. Как всем угодно. Морох!

Сопровождаемый телохранителем, принц вышел из зала.

С ласковой улыбкой королева сказала:

– Прошу прощения, преда Уннутал Хебаз. Мы не хотели этой встречи, но мой сын настаивал. С самого начала мы с канцлером пытались его отговорить.

– Безуспешно, – сказал канцлер и снова вздохнул.

Выражение лица преды не изменилось.

– Все решено?

Королева Джаналл подняла пальчик в молчаливом предостережении и, поманив первого консорта, взяла его под руку; они вышли.

Трибан Гнол задержался.

– Мои поздравления, преда, – сказал он. – Финадд Герун Эберикт – прекрасный выбор.

Уннутал Хебаз ничего не ответила.

Через несколько мгновений в зале остались только она и Брис.

Преда повернулась.

– Ваша стремительность, поборник, не перестает приводить меня в изумление. Я ни звука не слышала, только… угадала. Иначе Морох уже был бы мертв.

– Возможно, преда. Хотя бы только потому, что он не обратил внимания на мое присутствие.

– И Квиллас пусть винит самого себя.

Брис промолчал.

– Зря я вас остановила.

Брис проводил ее взглядом.

Герун Эберикт, несчастный ублюдок.

Вспомнив, что его ждет седа, Брис повернулся и вышел из зала.

Не оставив за собой крови.

Куру Кван услышит облегчение в каждом его шаге.

Седа ждал перед дверью и как будто разучивал танец, когда появился Брис.

– Неприятные моменты? – спросил Куру Кван, не глядя на Бриса. – Пока неважно. Идем.

Пятьдесят шагов вниз по каменным ступеням, по пыльному коридору – и Брис понял, куда они направляются. Сердце сжалось. Об этом месте он слышал, но никогда там не бывал. Похоже, королевскому поборнику открыто то, что закрыто для скромного финадда. Впрочем, эту привилегию можно было предвидеть.

Они подошли к двойным массивным, обитым медью дверям – зеленым, поросшим мхом. Створки сами собой со скрежетом разошлись.

Узкие ступеньки вели к помосту, подвешенному на уровне колена на цепях, что свисали с потолка. На полу круглой комнаты была выложена светящимися плитками спираль. Помост вел на круглую платформу над центром палаты.

– Волнуетесь, финадд? И не напрасно. – Жестом Куру Кван поманил Бриса.

Помост пугающе качался.

– Желание сохранить равновесие становится очевидным, – сказал седа, расставив руки в стороны. – Нужно найти правильный ритм шагов. Это важно и очень сложно, поскольку нас двое. Нет, не смотрите вниз – мы еще не готовы. Сначала поднимемся на платформу. Ну вот. Становитесь рядом, финадд. Давайте посмотрим на первую плитку спирали. Что вы видите?

Брис изучил светящуюся плитку. Почти квадратная, две пяди в длину, чуть меньше в ширину.

Обители. Седанс. Зал прорицаний Куру Квана. По всему Летерасу встречались метатели плиток, толкователи Обителей. Разумеется, плитки у них были маленькие, вроде приплюснутых игральных костей. И только у королевского чародея плитки были такие. С меняющимися изображениями.

– Я вижу могильник в саду.

– Ага, значит, вы видите правильно. Неуравновешенный разум выдаст себя в такой ситуации, его видение отравлено страхом и злобой. Могильник – третья с конца плитка Обители Азатов. Скажите, что вы чувствуете от нее?

– Беспокойство. – Брис нахмурился.

– Точно. Раздражает, да?

– Да.

– Могильник – сильная плитка, она не сдаст своих позиций. Но подумайте еще. Что-то беспокойное таится под землей. И каждый раз, приходя сюда в последний месяц, я видел, что эта плитка начинала спираль.

– Или завершала.

Куру Кван наклонил голову.

– Возможно. Разум фехтовальщика может предложить неожиданное. Важно? Увидим. Начинает или завершает. Так. Если Могильнику не грозит осыпание, почему эта плитка появляется так упорно? Возможно, мы видим, что есть сейчас, а беспокойство говорит о том, что будет. Тревожно.

– Седа, вы были во дворе Азатов?

– Был. И башня, и земля не изменились. Обители по-прежнему говорят уверенно и содержательно. Так, смотрите дальше, финадд. Следующая?

– Ворота в виде распахнутой пасти дракона.

– Пятая в Обители Дракона. Врата. Какое отношение врата имеют к Могильнику Азатов? Они идут перед Могильником или после? Впервые в жизни я увидел плитку из Обители дракона в таком сочетании. Мы присутствуем – или будем присутствовать – при очень важном событии.

Брис взглянул на седу.

– Приближается Седьмое завершение. Это действительно важное событие. Первая империя возродится. Король Дисканар, преобразившись, возвысится и примет древний титул Первого императора.

Куру Кван обхватил себя руками.

– Верно, популярная трактовка. В действительности, финадд, предсказание несколько более… смутное.

Бриса встревожила реакция седы. Он и не представлял, что популярная трактовка вовсе не точная.

– Смутное? В каком смысле?

– «Король, правящий во время Седьмого завершения, преобразится и станет возрожденным Первым императором». Верно. Но возникают вопросы. Преобразится – как? И возродится – во плоти? Первый император был уничтожен с Первой империей, в далеком краю. Оставив здесь колонии. Мы долгое время существовали в изоляции, финадд. Дольше, чем вы можете представить.

– Почти семь тысяч лет.

Седа улыбнулся.

– Язык со временем меняется. Значения толкуются превратно. При каждом переписывании накапливаются ошибки. Даже самые стойкие стражи совершенства – числа – могут, по какой-то невнимательности, сильно измениться. Сказать вам, что я думаю, финадд? Если предположить, что пропали несколько нулей?

Семьдесят тысяч лет? Семьсот тысяч?

– Опишите следующие четыре плитки.

Чувствуя легкое головокружение, Брис попытался сосредоточиться на плитках.

– Эту я знаю: Предатель из Пустой Обители. И следующую: Белый Ворон, из Опор. Третья мне незнакома. Осколки льда, один из них торчит из земли и ярко освещен.

Куру Кван кивнул со вздохом.

– Семя, последняя из плиток в Обители льда. И снова такого расположения прежде не было. А четвертая?

Брис покачал головой.

– Она пуста.

– Именно. Пророчество закончено. Возможно, заблокировано грядущими событиями, еще не сделанным выбором. А может, это начало, то, что происходит прямо сейчас. И ведет к концу – к последней плитке, Могильнику. Непостижимая загадка. Я в растерянности.

– Седа, это кто-нибудь еще видел? Вы обсуждали с кем-то свои затруднения?

– Первый евнух знает, Брис Беддикт. Негоже ему отправляться на Большую Встречу, не зная знамений. И теперь – вы. Нас трое, финадд.

– Почему я?

– Потому что вы королевский поборник. Ваш долг защищать жизнь короля.

Брис вздохнул.

– Он постоянно отсылает меня.

– Я снова напомню ему, – сказал Куру Кван. – Он должен оставить любовь к одиночеству или однажды, взглянув в вашу сторону, никого не увидит. Теперь скажите мне, на что науськивала королева своего сына в старом тронном зале.

– Науськивала? Она утверждала обратное.

– Неважно. Расскажите, что видели, что слышали. Расскажите, Брис Беддикт, что прошептало вам сердце.

Брис взглянул на пустую плитку.

– Халл может создать проблему, – сказал он глухо.

– Это прошептало вам сердце?

– Да.

– На Большой Встрече?

Брис кивнул.

– Как?

– Боюсь, седа, он может убить принца Квилласа Дисканара.

На первом этаже дома когда-то помещалась мастерская плотника, а на втором сохранилось несколько жилых комнаток с низким потолком – к ним вела откидная лестница. Дом выходил к каналу Квилласа, к причалу, на котором, видимо, плотник выгружал сырье.

Тегол Беддикт обошел просторную мастерскую, отметив дыры в прочных досках пола – там прежде стояли механизмы, – крюки для инструментов, которые можно было угадать по выцветшим контурам на стене. В воздухе держался стойкий запах опилок и морилки, слева от входа еще стоял верстак во всю стену длиной. Вся передняя стена была закрыта съемными панелями.

– Вы купили все целиком? – спросил Тегол, повернувшись к женщинам, собравшимся у основания лестницы.

– У хозяина расширилось производство, – сказала Шанд. – Как и его семья.

– Выходит на канал… недешевый дом…

– Две тысячи терций. Мы купили и почти всю мебель наверху. Заказали стол – его доставили вчера вечером. – Шанд обвела рукой большую комнату. – Это все твое. Можно поставить перегородку или две, сделав коридор от двери к лестнице. Эти глиняные трубы – слив из кухни. Мы убрали секцию труб из кухни наверху, поскольку надеемся, что твой слуга будет готовить на четверых. Уборная во дворе, над каналом. Есть еще холодный сарай с ледником – огромный, там может жить целая семья нереков.

– Богатый плотник, у которого времени вдоволь, – сказал Тегол.

– Он талантливый. – Шанд пожала плечами. – Теперь идем. Кабинет наверху. Нам нужно кое-что обсудить.

– Разве? – отозвался Тегол. – Похоже, все уже решено. Представляю, как обрадуется Бугг. Надеюсь, фиги вам по вкусу.

– Можешь занять крышу, – сказала Риссар с ласковой улыбкой.

Тегол сложил руки на груди и покачался на каблуках.

– Правильно ли я понимаю? Вы угрожаете раскрыть мои страшные тайны, а потом предлагаете что-то вроде партнерства в авантюре, которую даже не потрудились объяснить. Похоже на начало серьезных плодотворных отношений.

Шанд нахмурилась.

– Давайте его для начала изобьем до потери сознания, – сказала Хеджун.

– Все очень просто, – сказала Шанд, не отвечая на предложение Хеджун. – У нас есть тридцать тысяч терций, и мы хотим, чтобы ты сделал десять.

– Десять тысяч терций?

– Десять пиксов.

Тегол уставился на нее.

– Десять пиксов. Десять миллионов терций. Ясно, и для чего же вдруг вам столько денег?

– Мы хотим, чтобы ты выкупил оставшиеся острова.

Тегол взъерошил волосы и начал расхаживать по комнате.

– Вы чокнутые. Я начинал с сотней доксов и чуть не подох, пока сколотил первый пикс.

– Ты ленивый и разболтанный, Тегол Беддикт. Ты потратил год, но работал день-два в месяц.

– Убийственные день-два.

– Лжец. Ты никогда не ошибался. Ни разу. Покупал, продавал, а всех прочих оставлял барахтаться за кормой. И они тебя за это почитали.

– Пока ты их всех не прикончил, – добавила Риссар, улыбнувшись еще шире.

– У тебя юбка сползает, – заметила Хеджун.

Тегол поправил простыню.

– Никого я не прикончил. Что за дикие образы. Я сделал пикс. Я был не первым, но самым быстрым.

– И начал с сотни доксов. С сотней левелов это, наверное, трудно. Но доксов? Я получала сотню доксов за три месяца в детстве – собирала оливки и виноград. Никто не начинает с сотни доксов. Никто, кроме тебя.

– А теперь мы даем тебе тридцать тысяч терций, – сказала Риссар. – Посчитай, Беддикт. Десять пиксов? Почему бы и нет?

– Если думаете, что это легко, займитесь сами.

– Нам не хватает сообразительности, – сказала Шанд. – Но нас трудно сбить. Мы напали на твой след, шли по нему, и вот мы здесь.

– Я не оставлял следов.

– Заметных многим – верно. Но я же сказала – нас трудно сбить.

Тегол продолжал шагать по комнате.

– Биржевая Палата оценивает доход Летераса в сумму от двенадцати до пятнадцати пиксов – и еще, возможно, пять теневых…

– Пять – включая один твой?

– Мой списан, не забывай.

– Пришлось потрудиться. Десять тысяч проклятий, привязанных к причалу на дне канала – и на каждом твое имя.

– Правда, Шанд? – удивилась Хеджун. – Может, нам получить права на землечерпальные работы…

– Поздно, – сказал ей Тегол. – Бири уже получил.

– Бири – подставное лицо, – возразила Шанд. – Все права у тебя, Тегол. Бири и знать не знает, что работает на тебя.

– Да, с этим я еще должен разобраться.

– Зачем?

Тегол пожал плечами. Потом замер и уставился на Шанд.

– Ты никак не могла узнать…

– Ты прав. Я просто догадалась.

Глаза Тегола удивленно распахнулись.

– Шанд, с такой интуицией ты запросто сделаешь десять пиксов.

– Ты обманул всех, потому что не ошибаешься, Тегол Беддикт. Никто не верит, что ты припрятал пикс – раз ты живешь, как портовая крыса. Ты на самом деле потерял его. Где – никто не знает, где-то. Поэтому и списали потери. Так?

– Деньги – фикция, ловкость рук, – кивнул Тегол. – Пока у тебя в руках не окажутся алмазы. Тогда это что-то реальное. Если хотите знать, в чем главное жульничество этой игры, так вот оно, девочки. Даже если деньги только фикция, они обладают властью. Вернее, обещанием власти. И этого обещания достаточно, пока все делают вид, что власть реальна. Перестаньте делать вид – и все развалится.

– Если только у тебя в руках не алмазы, – сказала Шанд.

– Верно. Тогда власть реальна.

– Вот, значит, что ты заподозрил? Пошел и попробовал. И все оказалось на грани краха.

Тегол улыбнулся.

– Представь, как я испугался.

– Ты не испугался, – ответила она. – Ты просто понял, к чему может привести идея, если попадет в недобрые руки.

– Все руки недобрые, Шанд. Включая мои.

– И ты отошел.

– И не вернусь. Делайте со мной что угодно. Сообщите Халлу. Уничтожьте все. То, что списано, можно вернуть обратно. На бирже такое бывает. Возможно, вы устроите бум. И все вздохнут с облегчением: обычная игра.

– Мы хотим не этого, – сказала Шанд. – Ты все еще не понимаешь. Когда мы выкупим оставшиеся острова, Тегол, мы поступим так же, как и ты. Десять пиксов… исчезнут.

– Вся экономика рухнет!

Три женщины разом кивнули.

– Вы фанатички!

– Хуже, – сказала Риссар. – Мы мстительницы.

– Вы все полукровки, так ведь? – Тегол не ждал ответа. Не обязательно быть полукровкой с виду. – Хеджун – из фараэдов. А вы две? Тартеналы?

– Тартеналы. Летери уничтожили нас. Теперь мы хотим уничтожить Летерас.

– А ты, – сказала Риссар, снова улыбаясь, – покажешь нам как.

– Потому что ты ненавидишь свой народ, – добавила Шанд. – Всех их – жадных и бесчувственных. Нам нужны эти острова, Тегол Беддикт. Мы знаем, что ты доставил остатки племен на острова, которые купил. Мы знаем, что они хоронятся там, пытаясь отстроить все, что потеряли. Но это не все. Пройди по улицам этого города – правда сама выйдет наружу. Ты сделал это для Халла. Я понятия не имела, что он не знает, – ты удивил меня. Думаю, ты должен ему сказать.

– Зачем?

– Ему нужно исцеление, вот зачем.

– Не могу.

Шанд подошла и положила руку на плечо Теголу. У него подкосились коленки, таким неожиданно сочувственным было прикосновение.

– Ты прав, не можешь. Мы оба знаем, что этого недостаточно.

– Расскажи ему, – сказала Хеджун. – Тегол Беддикт, сделай правильно на сей раз.

Он отошел и посмотрел на них. Три проклятущие женщины.

– Боюсь, то, что вас трудно сбить, – палка о двух концах.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, Шанд, что Летер скоро падет – и не с моей помощью. Найдите Халла и спросите его – я уверен, что он где-то недалеко. На севере. И знаете, даже забавно, как сильно он боролся за вас, за те племена, которые потом поглотил Летер. Ведь теперь, зная все, что знает, он намерен бороться снова. Только уже не за племя, не за тисте эдур. На сей раз – за Летер. Потому что он знает, милые мои, что мы столкнулись с ровней, с проклятыми ублюдками. На этот раз пировать будут эдур.

– С чего ты взял? – спросила Шанд, и на лице у нее читалось недоверие.

– Потому что они не играют.

– А если ты ошибаешься?

– Может, и ошибаюсь. В любом случае будет кровь.

– Что ж, облегчим задачу тисте эдур.

– Шанд, ты говоришь, как предатель.

Шанд поджала губы.

Риссар захохотала.

– Идиот. Мы профессиональные предатели.

Странник меня разрази, она права.

– Вряд ли кучка варварских повелителей эдур справится лучше.

– Мы говорим не о том, как лучше, – сказала Шанд. – Мы говорим о мести. Подумай о Халле, о том, что сделали с ним. Исправь все, Тегол.

Не думаю, что Халл согласился бы. Не согласится. И еще очень, очень долго.

– Вы же понимаете, я упорно культивировал вялость. И, похоже, с отличными результатами.

– Под юбкой не видно.

– Моя интуиция, наверное, притупилась…

– Лжешь. Она таилась и ждала. С чего начнем, Тегол Беддикт?

Он вздохнул.

– Прежде всего, мы сдадим внаем первый этаж. Бири требуется склад.

– А ты?

– Меня вполне устраивает мой дом, я не собираюсь съезжать. Для всех прочих я не в игре. Вы три – вкладчики. Так что отложите это дурацкое оружие; мы начинаем гораздо более опасную войну. У моего дома приютилась семья нереков: мать и двое детей. Наймите их – кухаркой и посыльными. Потом отправляйтесь в Биржевую палату и зарегистрируйтесь. Вы занимаетесь недвижимостью, строительством и транспортировкой. Больше ничем. Пока. Далее, семь владений выставлены на продажу вокруг пятого крыла Вечного дома. Продаются дешево.

– Потому что тонут.

– Верно. Исправим. Сразу после этого ожидайте гостей из королевской инспекции и всевозможных подающих надежды архитекторов. Дамы, готовьтесь стать богатыми.

Хотите твердого основания? «Строители Бугга» – ваш ответ.

По крайней мере, пока потоп не смоет весь мир.

– Мы купим тебе одежду.

Тегол оторопел.

– Зачем?

Внизу протянулась долина, крутые склоны которой покрывал густой неподвижной зеленью лес. Прокладывая себе путь, сверкал стремительный поток. Кровь гор – так называли эту реку эдур. Тис’форундал. Воду окрашивала красным железная руда.

Дорога пересекала реку вновь и вновь.

Одинокий тисте эдур далеко внизу, казалось, появился прямо из этого малинового потока.

Как будто знал, что мы здесь.

Бурук Бледный не торопился, объявив привал вскоре после полудня. Фургоны не тронутся с места по каменистой скользкой дороге в долину до утра. Предосторожность или пьяное безразличие?

Халл стоял рядом с Сэрен. Оба смотрели на приближающегося эдура.

– Ты плакала ночью…

– Я думала, ты спишь.

Он помолчал.

– Твой плач всегда будил меня.

И это все, на что ты осмелишься?

– Хотела бы я, чтобы твой будил меня.

– Так и было бы, Сэрен, если бы я плакал.

Она кивнула в сторону эдур.

– Узнаешь его?

– Да.

– Будут проблемы?

– Вряд ли. Думаю, он доведет нас до земель хиротов.

– Благородных кровей?

Халл кивнул.

– Бинадас Сэнгар.

– Ты ради него резал плоть?

– Да. А он – ради меня.

Сэрен Педак плотнее завернулась в меха. Ветер не утихал, хотя теперь его порывы доносили из долины запахи сырости и гниения.

– Халл, ты боишься Большой Встречи?

– Мне достаточно оглянуться, чтобы увидеть, что ждет впереди.

– Ты уверен?

– Мы купим мир, но для тисте эдур этот мир станет смертельным.

– И все-таки мир, Халл.

– Аквитор, вот что тебе стоит знать, чтобы до конца понять меня: я намерен разнести это сборище. Я хочу втянуть эдур в войну с Летерасом.

Оцепенев, она смотрела на него.

Халл Беддикт отвернулся.

– Теперь поступай как знаешь, – сказал он.

Глава третья

Лицом к Свету,

преданный Тьмой,

Отец Тень

лежит, истекая кровью,

невидимый и невидящий,

потерянный,

пока его дети

не выйдут на последнюю тропу

и, избавившись

от чужаков,

не возродятся вновь.

Молитва тисте эдур

Тяжелое молчание казалось уместным в плотном, непроницаемом тумане. Весла из черного дерева с трудом выходили из плотной, как кровь, воды. Вода стекала струйками, потом каплями по полированному дереву и на прохладном воздухе высыхала патиной соли.

Дочь Менандор принесла наутро мрачное предвестие. Тело воина бенедов. Раздутое тело, спаленное чародейством, кожа ободрана вечно голодными обитателями моря. Негромко зажужжали мухи, взвившись в воздух из-за появления эдур, чьи рабы первыми обнаружили тело.

Летерийское чародейство.

У воина не было ни ножен, ни доспехов. Он собирался порыбачить.

Четыре баркаса к’орфан отправились из устья реки вскоре после находки. На первой были Ханнан Мосаг, его магический отряд к’риснан и еще семьдесят пять окропленных воинов. На трех других лодках плыли по сотне бойцов.

Какое-то время их нес отлив. Потом ветер с берега стих; пришлось свернуть треугольные паруса, и за дело взялись гребцы – по тридцать пять с каждого борта.

Пока колдун-король не просигналил остановку.

Туман окутал четыре рейдовых баркаса. Ничего нельзя было рассмотреть на расстоянии двадцати взмахов весла в любую сторону. Трулл Сэнгар сидел на банке рядом с Фиром. Он опустил весло и теперь крепко держал новое отделанное железом копье, которое вручил ему отец.

Он знал, что летерийские корабли недалеко и дрейфуют, как и баркасы эдур. Но они рассчитывают только на паруса и ничего не могут поделать, пока не поднимется ветер.

А Ханнан Мосаг сделал так, чтобы ветра не было.

Тени-призраки мерцали, бесцельно бродя по палубе, то и дело становясь на четвереньки и упираясь когтистыми руками в палубу. Трулл никогда не видел их в таком количестве, а ведь он знал, что и на других баркасах их столько же. Но не они станут убийцами летери. Для этого колдун-король приготовил кое-что другое.

Что-то ждало внизу. Ждало терпеливо, прячась в глубине.

На носу лодки Ханнан Мосаг медленно поднял руку; за фигурой колдуна-короля Трулл разглядел громаду летерийского промыслового судна, медленно выползающего из тумана. Паруса убраны, лампы на концах мачт бросают тусклый желтый свет.

Потом – второй корабль, привязанный к первому толстым канатом.

Акульи плавники резали ровную поверхность воды вокруг кораблей.

И вдруг плавники пропали.

То, что ждало в глубине, поднималось.

Что-то невидимое, только рябь пошла по воде.

Тишина, мутная и неопределенная.

А потом – вопли.

Трулл уронил копье и зажал руками уши – и не он один. Вопли становились громче, они вырывались из глоток беспомощных людей и срывались на визг. Чародейство коротко сверкнуло в тумане и исчезло.

Туман сгустился вокруг летерийских кораблей, словно дым, и из беспроглядного мрака прорывались крики. Они царапали мозг, как клочья ужаса, как извивающиеся души.

Звуки проникали в череп Трулла, как ни старался он заглушить их. Сотни голосов. Сотни и сотни.

И снова тишина. Густая и полная.

Ханнан Мосаг махнул рукой.

Белый саван тумана мгновенно исчез.

С ярко-голубого неба сияло солнце, спокойную поверхность моря поглаживал тихий ветерок.

– Весла на воду.

Голос Ханнана Мосага позвучал, казалось, над самым ухом Трулла. Вздрогнув, как и все, он уперся бедром в планшир и вонзил весло в воду.

Баркас рванулся вперед.

И вскоре остановился рядом с корпусом одного из кораблей.

Тени-призраки полезли на окровавленный борт.

И Трулл увидел, что ватерлиния поднялась, – трюмы опустели.

– Фир, – прошипел он. – Что происходит? Что это?

Брат повернулся, напугав Трулла необычайно бледным лицом.

– Это не для нас, – сказал он и отвернулся.

Это не для нас. Что он имеет в виду? О чем он?

Вокруг в волнах кувыркались дохлые акулы. Животы были вспороты, словно взорвались изнутри. Воду покрывали полосы вязкой пены.

– Возвращаемся, – велел Ханнан Мосаг. – Поднять паруса, мои воины. Мы видели. Теперь пора уходить.

Видели… Во имя Отца Тени, что именно?

На борту летерийских кораблей бились и хлопали паруса.

Духи их достанут. Во имя Сумерек, это не просто демонстрация силы. Это… это вызов. Вызов куда более высокомерный, чем все, что сделали охотники летери с их дурацким нападением на клыкастых тюленей. И тут Трулла, следящего, как воины поднимают паруса, посетила новая мысль. Кто же у летери сознательно послал команды девятнадцати кораблей на гибель? И как могли команды согласиться?

Говорят, что только золото что-то значит. Но кто в здравом уме будет алкать богатства, если оно означает верную смерть? Они же знали, что спасения не будет. А если бы я не наткнулся на них? Если бы я пошел за нефритом не на берег Калача? Впрочем, теперь уже он проявляет высокомерие. Не Трулл, так кто-то другой. Преступление не останется незамеченным. Преступление не может остаться незамеченным.

Он был в замешательстве, как и остальные воины. Что-то тут неправильно. И с летери, и… И с Ханнаном Мосагом. С нашим колдуном-королем.

Наши тени танцуют. Тени летери и эдур танцуют ритуальный танец – но я не узнаю движений. Прости, Отец Тень, я напуган.

Девятнадцать мертвых кораблей уплывали на юг, а четыре рейдовых баркаса к’орфан повернули на восток. Четыреста воинов эдур плыли в тяжелом молчании.

Приготовлениями занимались рабы. Труп бенеда лежал на песчаном полу большой каменной пристройки у цитадели и высыхал. Глазницы, уши, ноздри и распахнутый рот были очищены и заклеены мягким воском. Рваные раны на коже покрыли смесью глины с маслом.

Под присмотром шести вдов эдур установили железный поддон над ямой, наполненной углями. Медные монеты, уложенные на поддоне, подпрыгивали с треском, когда капли влаги шумели и испарялись.

Удинаас согнулся у ямы, держась достаточно далеко, чтобы ни капли его пота не попало на монеты – такое святотатство означало бы немедленную смерть для безалаберного раба, – и смотрел, как монеты темнеют, покрываясь черной дымкой. Когда в центре каждой монеты начали появляться светящиеся точки, он стал щипцами брать по одной с поддона и класть на тарелки из обожженной глины – по тарелке для каждой вдовы.

Вдова, встав на колени, брала маленькими щипчиками монету и поворачивалась к трупу.

Первая монета легла на левую глазницу. Раздалось шипение; взвились струйки дыма, когда женщина прижала монету щипчиками, пока она не прикипела к плоти. Настала очередь правой глазницы. Нос, лоб и щеки – монета к монете.

Когда монетами покроется передняя часть тела и бока, включая руки и ноги, на монетную кольчугу выльют расплавленный воск. Когда он остынет, тело перевернут. И снова монеты – пока не будет покрыто все тело, кроме подошв ног и ладоней. И снова слой расплавленного воска.

Процесс укладывания монет занял почти весь день; уже начало смеркаться, когда Удинаас наконец выбрался из пристройки и остановился, склонив голову, чтобы свежий ветер сдул капли пота. Удинаас плюнул, пытаясь избавиться от гадкого привкуса во рту. Жженая гниющая плоть, распухшая в жаркой тесной пристройке, запах паленых волос… Никаким количеством ароматного масла и никаким скоблением кожи не избавиться от того, что въелось в поры. Ему еще долго избавляться от густого ужасного привкуса.

Удинаас уставился на землю под ногами. Плечо болело после жесткого лечения Урут. И с того времени у него так и не было случая поговорить с Пернатой Ведьмой.

Хозяевам он ничего не объяснил. Да они, правду сказать, особенно не настаивали. Задали несколько вопросов и удовлетворились неуклюжими ответами. Интересно, с таким же безразличием расспрашивала Урут Пернатую Ведьму? Тисте эдур редко обращали внимание на рабов и почти совсем не понимали их обычаев. Конечно, завоеватель имеет право на такое поведение, и порабощенные народы всегда страдают от невнимания.

Свобода – всего лишь рваная сеть, наброшенная на кучку мелких обязательств. Сдерни эту сеть – и ничего не изменится. Мысль привязана к личности, личность к плоти, плоть к костям. По воле Странника мы решетки, и то, что трепещет внутри, знает только одну свободу – смерть.

Захватчики всегда полагают, что завоевали личность. На самом деле личность можно уничтожить только изнутри, и даже это – химера.

В пристройке за спиной Удинааса завели скорбную песню, принятую у эдур. «Ханн, ханн, ханн, ханн…» От этих звуков Удинааса всегда охватывал озноб. Словно чувство бьется в одну и ту же стену, снова, снова и снова. Голос пойманного, запертого. Голос ошеломленного правдами мира. Эдур горевали не столько о потере, сколько о потерянности.

Так бывает, когда проживешь сотню тысяч лет?

Появились вдовы, окружившие труп, который несли по воздуху на высоте пояса густые, бурлящие тени. Фигура из медных монет. Только в этих целях эдур использовали монеты. Медные, оловянные, бронзовые, железные, серебряные, золотые… Доспехи мертвых.

По крайней мере, честно. Летери на деньги покупают непохожесть. Нет, не совсем так. Скорее, иллюзию непохожести. Богатство как доспехи жизни. Как подземелье, крепость, цитадель, вечно бодрствующая армия. Но врагу это нипочем, враг знает, что вы беззащитны.

«Ханн, ханн, ханн, ханн…»

Настал час Дочери Шелтаты Лор, когда реальные предметы становятся зыбкими. Их смазывает отступление света, когда воздух теряет ясность и в нем плавают пылинки и гранулы, когда проявляется несовершенство и света, и тьмы, скрытое в другие часы. Становится видно, что трон пуст.

А почему не поклоняться деньгам? По крайней мере, награда очевидна и незамедлительна… Нет, это упрощение. Вера летери тоньше, их этика поощряет те черты и привычки, которые помогают копить. Прилежание, дисциплина, упорный труд, оптимизм, личная слава. И наоборот, главное зло – леность, отчаяние и безвестность неудачи. Суровый мир отделяет одно от другого, не оставляя места для сомнений и безвольного уклонизма. Таким образом, поклонение превращалось в прагматизм, а прагматизм – холодный бог.

Странник сотворил нам холодного бога, и мы действуем без принуждения. Годится для летери, как молитва, хотя вслух такого никто не произнесет. Пернатая Ведьма сказала, что любой поступок становится молитвой, так что в течение дня мы служим многим богам. Вино, нектар и растабак, все злоупотребления – молитва смерти, говорила она. Любовь – молитва жизни. Месть – молитва демонам справедливости. Заключение делового договора, говорила она с легкой улыбкой, – молитва мастеру иллюзий. В конце концов, что одному – достижение, то другому – потеря. В игре участвуют две руки.

«Ханн, ханн, ханн, ханн…»

Удинаас встряхнулся. Взмокшая накидка теперь холодила тело.

Со стороны моря донесся крик. Возвращались воины на к’орфан. Удинаас двинулся по площади к дому Сэнгаров. Увидев Томада Сэнгара и его жену Урут, он упал на колени и прижимался головой к земле, пока они не прошли. Затем встал и поспешил в большой дом.

Одетый медью труп положат в выдолбленный ствол черного дерева и запечатают с двух концов кедровыми дисками. Через шесть дней ствол предадут земле в одной из дюжины святых рощ. До тех пор погребальная песнь будет продолжаться – вдовы будут сменять друг друга в этом тягостном, ужасном труде.

Удинаас пробрался в свою маленькую спальную нишу. Баркасы войдут в канал, один за другим, в тусклом полусвете. Они не могли потерпеть неудачу, они всегда справлялись. Команды девятнадцати кораблей летери теперь мертвы – рабов в этот раз не брали. По обоим берегам канала благородные жены и отцы молча приветствовали своих воинов.

Молча.

Потому что случилось нечто ужасное.

Удинаас лег на спину, глядя на косой потолок; он чувствовал в горле непривычный предательский комок и слышал, в собственных жилах, неясное эхо сердцебиения. «Ханн-ханн. Ха-ха. Ханн-ханн. Ха-ха…»

Кто ты? Чего ты ждешь? Чего ты хочешь от меня?

Трулл выбрался на причал, держа в правой руке копье, и остановился рядом с Фиром. Напротив них стояли Томад и Урут. Рулада не было видно.

Не видно, понял Трулл, и Майен.

Краем глаза он заметил, как Фир оглядел толпу встречающих и с невозмутимым лицом шагнул к Томаду.

– Майен в лесу с другими девушками, – сказал Томад. – Собирают листья морока. Их охраняют Терадас, Мидик и Рулад.

– Сын… – Урут подошла ближе, всматриваясь в лицо Фира. – Что он сделал?

Фир покачал головой.

– Они умерли позорной смертью, – сказал Трулл. – Мы не могли видеть, чья рука принесла им смерть, но это было… чудовищно.

– А тюлени? – спросил Томад.

– Их забрали, отец. Та же рука.

Гнев сверкнул в глазах Урут.

– Это не полное раскрытие. Это вызов демонов.

Трулл нахмурился.

– Я не понимаю, мать. Там были тени…

– И тьма, – вмешался Фир. – Из глубин… тьма.

Урут сложила руки и отвела взгляд. Трулл никогда не видел ее такой опустошенной.

И сам он ощущал все большее беспокойство. Не меньше трех пятых из тисте эдур занимались чародейством. Пользовались множеством фрагментов из расколотого пути Куральд Эмурланна. Сила Тени обладала мириадами оттенков. Из сынов Урут только Бинадас пошел тропой чародейства. И все же слова Фира вызвали понимание у Трулла.

– Выходит, чародейство Ханнана Мосага – не Куральд Эмурланн. – Даже не глядя на их лица, Трулл понял, что последним понял правду. Он поморщился. – Простите меня за глупые слова…

– Глупые, только если произносить их вслух, – ответила Урут. – Фир, возьми Трулла и Рулада. Отправляйтесь к Каменной Чаше…

– Прекрати, – твердо сказал Томад, потемнев лицом. – Фир, Трулл, возвращайтесь в дом и ждите меня там. Урут, посмотри, что нужно вдовам. Павший воин встречает первые сумерки среди родни. Нужна искупительная жертва.

Сперва Трулл решил, что мать откажется. Однако Урут, плотно сжав губы, кивнула и пошла прочь.

Фир махнул Труллу, и они отправились в большой дом, оставив отца на берегу канала.

– Тяжелые времена, – сказал Трулл.

– А очень нужно, – спросил Фир, – стоять между Руладом и Майен?

Трулл захлопнул рот. Вопрос застал его врасплох, уже не отделаешься легкомысленным ответом.

Фир счел молчание ответом.

– И когда стоишь между ними, за кем ты следишь?

– Я… Извини, Фир. Просто не ждал такого вопроса. Очень нужно, ты спросил. Я отвечу: не знаю.

– Понятно.

– Его напыщенность… раздражает меня.

Они подошли к двери. Трулл смотрел на брата.

– Фир, а что это за Каменная Чаша? Я никогда не слышал…

– Неважно, – ответил Фир и вошел в дом.

Трулл остался на пороге. Он провел рукой по волосам, повернулся и посмотрел через площадь. Все, кто встречал воинов, разошлись, как и сами воины. Не было видно и Ханнана Мосага с его магическим отрядом к’риснан. На берегу осталась одинокая фигура. Томад.

Мы настолько отличаемся от других?

Да. Потому что колдун-король позвал сынов Томада. Чтобы мы стали свидетелями.

Он сделал нас своими слугами. Вот только… он ли хозяин?

Во сне Удинаас стоял на коленях в пепле. Из ран на руках и ногах текла кровь. Сдавленное горло не давало дышать. Он выпрямился, хватаясь руками за воздух, – а небо ревело и набрасывалось со всех сторон.

Огонь. Огненная буря.

Он закричал.

И вновь оказался на коленях.

Все стихло, кроме его судорожного дыхания. Удинаас поднял голову. Буря прошла.

Силуэты на равнине. Они бредут и поднимают пыль, взвихривающуюся разодранным саваном. Их буквально искромсали каким-то оружием; конечности держатся на остатках сухожилий и мышц. Невидящие глаза; лица, искаженные страхом, лица, видевшие собственную смерть. Не заметив его, они проходят мимо.

Внутри растет чувство громадной потери. Горе, а потом едкий привкус предательства.

Кто-то заплатит за это. Кто-то заплатит.

Кто-то.

Кто-то.

Это не его слова, это не его мысли, но голос, звучащий в центре черепа, его собственный.

Рядом прошел мертвый воин. Высокий, чернокожий. Меч отсек ему большую часть лица; белеет кость, покрытая красными трещинами от свирепого удара.

Что-то мелькнуло.

Рука в железной перчатке обрушилась сбоку на голову Удинааса. Брызнула кровь, и он рухнул на землю в туче серого пепла.

Рука в перчатке ухватила его за левую лодыжку. Ногу безжалостно дернули вверх.

Удинааса потащили.

Куда мы?

– Дама жестока.

Дама?

– Жестока.

Она ждет нас в конце?

– Ждет не только она.

Он изловчился повернуть голову и посмотрел на борозду, которую прочертил в пепле. След тянулся до горизонта, и черная кровь наполняла этот неровный желоб. Сколько уже меня тащат? Кому я наношу рану?

Гром копыт.

– Это она.

Удинаас повернулся на спину и постарался приподнять голову.

Пронзительный крик.

Меч опустился на воина, тащившего Удинааса, и разрубил его пополам. Рука отпустила лодыжку Удинааса, и он откатился в сторону, а рядом протопали подкованные копыта.

Она сияла ослепительно белым светом. В одной руке – меч, сверкавший подобно молнии, в другой – топор с двумя лезвиями, с которых что-то капало. А конь…

Только кости, охваченные пламенем.

Громадный конь-скелет мотнул головой. Лицо женщины было скрыто ровной золотой маской. Шлем из гнутых позолоченных пластин вздымался султаном. Оружие взметнулось.

Удинаас взглянул женщине в глаза.

Он отскочил, поднялся на ноги и побежал.

Копыта зазвенели за спиной.

Дочь Рассвет. Менандор…

Впереди валялись воины, шедшие рядом с тем, что тащил Удинааса. Пламя лизало их раны, дымилась разорванная плоть. Никто не шевелился. Они снова умирают? Опять и опять. Снова умирают…

Он побежал.

А потом – удар. Острая кость ударила его в правое плечо, подкинув в воздух. Удинаас покатился по земле, колотя руками и ногами.

Возникла фигура, в грудь уперся сапог.

Она заговорила – словно зашипела тысяча змей:

– Кровь локи вивала… в теле раба. Чье сердце, смертный, ты выберешь?

Сапог давил на грудь, не позволяя ответить. Он вцепился в сапог руками.

– Пусть ответит твоя душа. Прежде чем ты умрешь.

Я выберу… то, которое всегда было во мне.

– Ответ труса.

Да.

– Осталось мгновение. Можешь передумать.

Вокруг смыкалась тьма. Он чувствовал, как рот наполняется кровью. Вивал! Я выбираю вивала!

Сапог скользнул в сторону.

Рука в перчатке потянулась к веревке, которую он повязывал вместо пояса. Пальцы сомкнулись, и Удинаас взмыл над землей, изогнувшись и свесив голову. Мир перевернулся вверх ногами. Его поднимали, пока бедра не прижались к бедрам женщины.

Тунику задрали на живот. Рука сорвала набедренную повязку. Холодные железные пальцы обхватили его.

Удинаас застонал и задергался в судорогах.

Рука отпустила, и он упал спиной на землю.

Ухода женщины он не слышал.

Не слышал вообще ничего. Кроме биения двух сердец внутри. Стук приближался и приближался.

Потом кто-то сел рядом с Удинаасом.

– Должник.

Кто-то заплатит. Он готов был рассмеяться.

Рука тронула его за плечо.

– Удинаас. Где мы?

– Не знаю. – Он повернул голову и посмотрел в испуганные глаза Пернатой Ведьмы. – Что говорят плитки?

– У меня их нет.

– Представь. Брось их в уме.

– Да что ты в этом понимаешь, Удинаас?

Он медленно сел. Боль ушла. Ни синяков, ни царапин под слоем пепла, осевшего на кожу. Удинаас одернул накидку, чтобы прикрыть пах.

– Ничего, – ответил он Пернатой Ведьме.

– Тебе не нужно гадание, – сказала она, – чтобы знать, что тут произошло.

– Нужно. – Удинаас горько улыбнулся. – Рассвет. Самая страшная для эдур Дочь. Менандор. Она была здесь.

– К летери не приходят боги тисте эдур…

– Ко мне пришла. – Удинаас отвел взгляд. – Она меня… э-э… использовала.

Пернатая Ведьма поднялась.

– В тебя попала кровь вивала. Ты отравлен видениями, должник. Это безумие. Во сне ты не таков, каким тебя видят все.

– Посмотри на тела вокруг, Пернатая Ведьма. Это она их зарезала.

– Они мертвы уже давно.

– Да, но они ходили. Посмотри на эту борозду – один из них волок меня, вот след. А вот следы копыт ее коня.

Но она, не отводя взгляда, смотрела на Удинааса.

– Это мир твоих собственных фантазий. Твой ум захвачен фальшивыми видениями.

– Брось плитки.

– Нет.

– Пернатая Ведьма, кровь вивала жива. Эта кровь связывает нас с тисте эдур.

– Невозможно. Вивалы – порождение элейнтов, отпрыски драконов, и даже драконы ими не управляют. Они из Обители, но злобной.

– Я видел Белого Ворона. На берегу. Об этом я и хотел сказать тебе и спешил, чтобы успеть до того, как ты метнешь плитки. Я пытался прогнать его, а он только посмеялся надо мной. Когда на тебя напали, я думал, это Белый Ворон. Как ты не понимаешь? Белый, как лицо Менандор, Рассвета. Вот что Опоры показывали нам.

– Я не поддамся твоему безумию, должник.

– Ты просила меня солгать Урут и другим эдур. Я сделал, как ты сказала, Пернатая Ведьма.

– Но теперь тобой завладел вивал. И скоро убьет тебя – даже эдур ничего не смогут поделать. Поняв, что ты в самом деле отравлен, они вырвут твое сердце.

– Ты боишься, что я превращусь в вивала? Это моя судьба?

Она покачала головой.

– Болезнь атакует твой разум. Отравляет чистую кровь твоих мыслей.

– Ты в самом деле здесь, Пернатая Ведьма? В моем сне?

Ее очертания стали прозрачными, зыбкими, и их, словно песок, унес ветер.

Удинаас вновь остался один.

Я никогда не проснусь?

Почувствовав движение в небе, он повернул голову вправо.

Драконы. Десятки драконов в воздушных потоках над мутным горизонтом. Вокруг сновали, как мошкара, вивалы.

И тут Удинаас кое-что понял.

Они летят воевать.

Тело покрывали листья морока. В последующие дни листья начнут гнить, янтарный воск пойдет синеватыми пятнами, и одетое в монеты тело превратится в смутную фигуру, будто закованную в лед.

Тень в воске, замкнувшая воина бенедов навечно. Прибежище для блуждающих теней внутри пустого ствола.

Трулл стоял у трупа. Ствол черного дерева еще готовили в неосвещенном здании рядом с цитаделью. Живое дерево сопротивлялось рукам, которые хотели его преобразовать. Но оно любило смерть, и его можно было уговорить.

Из деревни донесся отдаленный плач – голоса возносились в последней молитве сумеречной Дочери. До наступления ночи остались мгновения. Наступали пустые часы, когда даже саму веру следовало сдержать. Ночь принадлежит Предателю. Он пытался убить Отца Тень в момент высшего торжества и почти преуспел.

Любые серьезные разговоры в это время были запрещены. Во тьме крадется обман, бурлит невидимая жизнь, которую можно вдохнуть – и заразиться.

Не зарывались мечи у порога домов, где обитают девы. Скрепить брак в этот час значит обречь его. Дитя рожденное умрет. Любовники не коснутся друг друга. День умер.

Вскоре, однако, появится луна, вернутся тени. Как Скабандари Кровавый глаз вернулся из тьмы, так вернется и мир. Предателя ждет поражение. По-другому и быть не может, иначе царства поглотит хаос.

Трулл сам вызвался дежурить в первую ночь. Труп эдур не оставляли без охраны, когда подкрадывалась тьма – она ведь не разбирает, течет ее дыхание в теплую плоть или холодную. Мертвец мог дать начало страшным событиям так же, как и живой. Неважно, что у него нет голоса и он не может поднять руку. Другие готовы говорить за него и выхватить меч или кинжал.

Ханнан Мосаг объявил это главным пороком среди эдур. Старики и мертвецы первыми готовы прошептать слово месть. Старики и мертвецы стоят у одной стены, только мертвые стоят к ней лицом, а старики отвернулись. За этой стеной – забвение.

Междоусобицы теперь были запрещены. За преступление мести наказывался весь род – бесчестной казнью.

Трулл Сэнгар заметил со своего места во мраке под деревом – рядом с телом, – как его брат Рулад идет по лесу. В этот темный час он осторожно крался, словно тень, от края деревни.

В лес, на северную тропу.

Тропа вела на кладбище, где было решено похоронить воина бенедов.

Где бодрствует одинокая женщина.

Может, это первый раз… и ничего не выйдет. Или это очередное свидание из многих. Она непостижима. Все женщины непостижимы. Но вот он вполне ясен. Рулад поздно родился и не успел на войну, так что на его поясе нет отметин. Он пустит кровь иначе.

Потому что Рулад должен побеждать. Побеждать во всем. Такова его жизнь, узкий берег, который он сам сочинил после всех случаев пренебрежения – неважно, настоящего или им самим придуманного, – после всех моментов, которые, по его мнению, вопиют об отсутствии достижений.

Это первый раз. И она откажется с отвращением.

Или их руки сплетутся, и тьма породит жар и пот. И предательство.

А он не может двинуться, не может оставить пост над безымянным воином бенедов.

Фир изготовил меч, как велел обычай. Он стоял перед Майен, и клинок лежал на тыльных сторонах ладоней. На глазах у всех она сделала шаг и приняла оружие. И унесла его домой.

Они обручены.

Через год – теперь уже осталось пять недель – она выйдет из дверей с этим мечом, выроет им канавку у порога, положит туда меч и закопает. Железо и земля, оружие и дом. Мужчина и женщина.

Брак.

До того дня, когда Фир подарил меч, Рулад и не смотрел на Майен. Равнодушие юности? Нет, эдур не такие, как летери. Год у летери, как день у эдур. Были девушек прекраснее в благородных домах. Но он обратил на нее внимание только потом.

Бросить пост? В конце концов, воин бенеда – не хирот. И обглоданное морем тело покрыто медью, а не золотом. Можно ступить на тропу и пройти по следу в темноте.

И найти что? Определенность, острыми зубами грызущую его мысли.

Зачем?

Это все темные часы…

Глаза Трулла Сэнгара вдруг распахнулись. Из леса вышла фигура.

Фигура шагнула вперед. Губы в черной крови. Бледная в слабом свете луны кожа, грязная и будто покрытая плесенью. Пустые ножны из полированного дерева справа и слева на поясе. Остатки доспехов. Высокая, но с поникшими плечами.

Глаза как гаснущие угольки.

– Ага, – пробормотал призрак, глядя на кучу листьев. – И что у нас здесь?

Он говорил на языке ночи, родственном языку эдур.

Дрожащий Трулл заставил себя шагнуть вперед, ухватив копье двумя руками и выставив острие над трупом.

– Он не для тебя. – Горло внезапно сдавило.

Глаза на мгновение вспыхнули, когда бледный призрак взглянул на Трулла.

– Тисте эдур, ты знаешь меня?

– Призрак тьмы, – кивнул Трулл. – Предатель.

Желто-черная улыбка.

Трулл вздрогнул, – призрак сделал еще шаг и пригнулся с другой стороны кучи листьев.

– Прочь отсюда, дух!

– А иначе что ты сделаешь?

– Подниму тревогу.

– Как? Ты теперь можешь только шептать. Горло перехватило. Даже дышать трудно. Это предательство так давит на тебя, эдур? Неважно. Я много путешествовал, и мне не нужны доспехи этого воина. – Призрак выпрямился. – Отступи, если хочешь дышать.

Трулл не тронулся с места. Воздух с шипением протискивался в сдавленное горло, руки и ноги слабели.

– Да, трусость никогда не значилась среди пороков эдур. Ладно, как знаешь.

Призрак повернулся и направился в лес.

Трулл с облегчением набрал полные легкие воздуха, потом еще. Голова кружилась.

– Погоди!

Предатель остановился и снова повернулся лицом.

– Такого никогда не было. Пост…

– Интересовал только голодных подземных духов, – кивнул Предатель. – Или даже еще печальнее: духов выкорчеванных черных деревьев, впивающихся в плоть, чтобы… ну, что они сделают? Ничего, как и при жизни. В мире есть мириады сил, тисте эдур, и большинство из них слабы.

– Отец Тень заключил тебя…

– Да, там я и остаюсь. – Снова жуткая улыбка. – Если только не сплю. Неохотный подарок Матери Тьмы, напоминание о том, что она не забывает. Напоминание о том, что и я не должен забывать.

– Это не сон, – сказал Трулл.

– Они были разбиты, – сказал Предатель. – Давно. Осколки рассыпались по полю битвы. Кому они нужны? Разбитые осколки не воссоединить. Но теперь они складываются сами по себе. Вот мне интересно: что он сделал с ними?

Фигура исчезла среди деревьев.

– Это, – прошептал Трулл, – не сон.

Удинаас открыл глаза. Вонь обожженного трупа ощущалась в носу и во рту, застряла в горле. Над ним нависал низкий косой потолок – грубая черная кора и желтоватые трещины. Он неподвижно лежал под одеялом.

Уже близок рассвет?

Он ничего не слышал – никаких голосов из соседних каморок. Впрочем, часы перед восходом луны – тихие. Как и часы, когда все спят. С утра ему опять чинить сети. И вить канаты.

Возможно, это правда безумия, когда разум только и может, что бесконечно составлять списки будничных забот и доказывать свою нормальность. Починить сети. Сплести канаты. Видишь? Я не потерял смысл жизни.

Кровь вивала ни горяча, ни холодна. Она не бурлит. Удинаас не ощущал какой-то разницы в теле. Но чистая кровь моих мыслей – да, загрязнена. Он откинул одеяла и сел. Таков путь, и мне придется оставаться на нем, пока не придет момент.

Чинить сети. Вить канаты.

Выкопать могилу для воина бенедов, который только что открыл бы глаза, если бы они у него были. И увидел бы не черноту облепивших его монет. Увидел бы не синий воск, не листья морока, становящиеся от воска мокрыми и черными. Увидел бы лицо… кого-то другого.

Вивалы окружали драконов в полете. Он видел это. Как гончие вокруг хозяина перед самым началом охоты. Я знаю, почему я там, где оказался. И когда ночь прошепчет ответ – нет, не прошепчет, провоет, сама Тьма подаст сигнал к погоне.

Удинаас понял, что он среди врагов. Не как летери, обреченный на рабство. Гораздо большую опасность ощущала его новая кровь, оказавшись посреди эдур и Куральд Эмурланна.

Пернатая Ведьма, полагаю, могла бы поступить иначе, но Мать Тьма даже в таких вещах остается невидимой.

Он вышел в главный зал.

И оказался лицом к лицу с Урут.

– Незачем бродить в такой час, раб, – сказала она.

Но он видел, что она дрожит.

Удинаас упал на пол и уперся лбом в потертые доски.

– Приготовь плащи Фиру, Руладу и Труллу – они отправляются сегодня ночью. До восхода луны. И еду и питье для утренней трапезы.

Он быстро поднялся на ноги, чтобы выполнять, но его остановила протянутая рука.

– Удинаас, – сказала Урут. – Сделай все сам и не говори никому.

Он кивнул.

Из леса выползали тени. Взошла Луна, место заключения настоящего отца Менандор. Древние битвы Отца Тени создали и сформировали этот мир. Скабандари Кровавый глаз, стойкий борец со слугами неумолимой убежденности – хоть ослепительно белой, хоть всепоглощающе черной, – одержал победы, среди которых погребение Брата Тьмы и пленение Брата Света в далеком небесном мире. Эти победы – дары не только для эдур, но для всех рожденных и живущих, чтобы однажды умереть.

Дары свободы, воли, лишенной цепей, пока человек сам на себя не накинет эти цепи и будет носить их, как доспехи.

Трулл Сэнгар видел цепи на летери. Он видел окутывающую их непроницаемую сеть логических обоснований, где не найдешь ни начала, ни конца. Он понимал, почему летери поклонялись Пустому трону. И знал, каким образом они оправдывают все свои дела. Прогресс – необходимость, рост – преимущество. Взаимовыгодность – для дураков, а долг – движущая сила природы, любого человека и любой цивилизации. У долга свой язык, в котором есть такие слова, как переговоры, возмещение и поручительство, а закон – лживый запутанный клубок, который застит глаза справедливости.

Пустой трон. На вершине горы золотых монет.

Отец Тень искал мир, где изменчивость могла бы применить свой коварный яд против тех, кто избрал своим оружием непримиримость – в ней они черпали мудрость. Где любая крепость в итоге рушилась бы изнутри от веса цепей, жестко ее опутывающих.

Мысленно он спорил с призраком – с Предателем. Тем, кто пытался убить Скабандари Кровавого глаза многие тысячи лет назад. Он доказывал, что сама определенность и есть Пустой трон. Что те, кто знает лишь один путь, начинают боготворить его, даже если путь ведет к пропасти. Он спорил, и по молчаливому безразличию призрака начал понимать, что сам вещает – с яростной горячностью – от подножия Пустого трона.

Скабандари Кровавый глаз не сотворил тот мир. Он исчез там, пропал на пути, по которому не пройти никому другому.

Трулл Сэнгар стоял перед трупом в куче гниющих листьев и чувствовал опустошенность. Множество путей открыто ему – и все они грязные, пропитанные отчаянием.

Звук шагов на тропе. Трулл повернулся.

Приближались Фир и Рулад – в плащах. Плащ Трулла Фир нес в руках, а за плечами висел небольшой походный мешок.

Лицо Рулада разрумянилось – то ли от тревоги, то ли от возбуждения.

– Приветствую тебя, Трулл. – Фир протянул плащ.

– Куда мы отправляемся?

– Отец проводит эту ночь в храме. Молится об указании.

– Каменная чаша, – сказал Рулад, и глаза его блеснули. – Мать отправляет нас к Каменной чаше.

– Зачем?

Рулад пожал плечами.

Трулл повернулся к Фиру.

– Что за Каменная чаша? Никогда не слышал.

– Старое место. В Кащанской котловине.

– Ты слышал про него, Рулад?

Младший брат покачал головой.

– До сегодняшнего вечера понятия не имел – мать описала. Мы все ходили по краю котловины. Разумеется, тьма в ее сердце непроницаема; как нам было догадаться, что там сокрыто священное место?

– Священное место? В абсолютной тьме?

– Смысл этого, – сказал Фир, – станет очевидным очень скоро, Трулл.

Братья тронулись в путь, старший впереди, встали на тропу, ведущую на северо-запад.

– Фир, – позвал Трулл, – Урут говорила с тобой о Каменной чаше прежде?

– Я оружейник, – ответил Фир. – Я видел обряды…

Трулл знал, что среди обрядов была церемония в память всех битв, в которых участвовали эдур. Он сам удивился, что эта мысль пришла ему в голову в ответ на слова Фира. Какие скрытые связи хочет открыть его собственный разум и почему он их не видит?

– Томад запретил нам это путешествие, – сказал немного погодя Трулл.

– В делах чародейства, – сказал Фир, – Урут выше Томада.

– А это касается чародейства?

Рулад фыркнул за спиной Трулла.

– Ты стоял рядом с нами в баркасе колдуна-короля.

– Стоял, – согласился Трулл. – Фир, а Ханнан Мосаг одобрит то, что мы делаем? То, что командует Урут?

Фир промолчал.

– Брат, – сказал Рулад, – ты слишком наполнен сомнениями. Они тебе мешают.

– Я видел, как ты шел по тропе к избранному кладбищу, Рулад. После того, как ушли сумерки, и до восхода луны.

Если Фир и слышал, то не повернул головы.

– И что с того? – спросил Рулад беспечным тоном.

– Не надо легкомысленно относиться к моим словам, брат.

– Я знал, что Фир занят – следит, как убирают оружие в арсенал, – сказал Рулад. – И чувствовал в ночи враждебность. Поэтому я встал на скрытый пост рядом с его нареченной, которая была одна на кладбище. Может, я и неокропленный, но не трус, брат. Я знаю: ты считаешь, что неопытность – почва, на которой взрастает ложная храбрость. Но для меня неопытность – невозделанная почва, не готовая для корней. Я занял место брата.

– Враждебность в ночи, Рулад? Чья?

– Я не разобрал.

– Фир, – сказал Трулл. – Ты не хочешь ни о чем спросить Рулада?

– Нет, – сухо отозвался Фир. – Это ни к чему… когда ты рядом.

Трулл захлопнул рот, радуясь, что ночь скрывает его покрасневшее лицо.

После этого долго шли молча.

Тропа пошла вверх, петляя между покрытыми лишайником гранитными скалами. То и дело приходилось перебираться через поваленные деревья, осторожно преодолевать скользкие участки. Свет луны поблек, и когда братья достигли верхней точки тропы, Трулл почувствовал, что близок рассвет.

Тропа повернула на восток – мимо поваленных деревьев и разбитых валунов. Вода, накопившаяся во впадинах, образовала непроходимые черные лужи поперек тропы. Небо впереди начало светлеть.

Фир повел братьев прочь от тропы – через каменную осыпь, между кривыми деревьями. И вскоре перед ними предстала Кащанская котловина.

Громадная глотка, словно рана от удара ножа в камне, по отвесным стенам струится вода; рана тянется зазубренной линией, начинаясь от залива Хэсан и теряясь в скалах – в дне пути на восток. Братья очутились у самого широкого места, в две сотни шагов шириной; пейзаж на той стороне был точно такой же, только чуть повыше – разбросанные валуны, казалось, кто-то вышвырнул из глотки, а искалеченные деревья словно были отравлены дыханием из глубины.

Фир расстегнул плащ, снял мешок и подошел к бесформенной куче камней. Он убрал мертвые ветви, и Трулл увидел, что камни сложены в своего рода пирамиду. Фир снял верхний камень, сунул руку в отверстие и вытащил связку каната с узлами.

– Снимайте плащи и оружие, – сказал он, неся канат к обрыву.

Найдя конец, он привязал к нему мешок, плащ и копье. Трулл и Рулад поднесли свои вещи; их тоже привязали к веревке, и Фир начал опускать канат за край обрыва.

– Трулл, возьми второй конец и отнеси его туда, где тень.

Трулл подобрал конец каната и пошел к большому наклонному камню. Положив конец каната в тень у камня, он почувствовал, как в него вцепились бесчисленные руки. Канат натянулся, и Трулл отступил назад.

Вернувшись к обрыву, он увидел, что Фир уже начал спускаться. Рулад смотрел вниз.

– Нужно ждать, пока он спустится до дна, – сказал Рулад. – Он три раза дернет за веревку. Велел, чтобы я спускался следующим.

– Хорошо.

– У нее такие сладкие губы… – пробормотал Рулад, потом поднял взгляд и посмотрел Труллу в глаза. – Этих слов ты ждешь? Хочешь подтвердить свои подозрения?

– У меня разные подозрения, брат, – ответил Трулл. – У нас есть мысли, выжженные солнцем, и есть мысли, поглощенные тьмой. Но мысли тени движутся скрытно, подбираясь к самому краю вражеских владений, чтобы увидеть то, что можно видеть.

– А если видеть нечего?

– Такого не бывает, Рулад.

– А иллюзии? Вдруг ты видишь то, что предлагает воображение? Фальшивые игры света? Фигуры в темноте? Разве не так подозрения превращаются в яд? А ведь яд вроде белого нектара – каждый глоток усиливает жажду.

Трулл долго молчал.

– Фир недавно говорил со мной. О том, как человек выглядит, и о том, каков он на самом деле. О том, что первое может скрывать второе. Что восприятие подтачивает правду, подобно тому, как вода подтачивает камень.

– О чем ты хочешь попросить?

Трулл взглянул прямо в лицо Руладу.

– Перестань распускать хвост перед Майен.

Рулад криво улыбнулся.

– Хорошо, брат.

Глаза Трулла чуть расширились.

Канат три раза дернулся.

– Моя очередь. – Рулад ухватился за веревку и быстро исчез из виду.

Узлы этих слов слишком свободны. Трулл глубоко вздохнул, продолжая думать об улыбке Рулада. Странной улыбке. Улыбке как будто от боли, от раны.

Потом Трулл обратился к себе и попытался разобраться, что чувствует сам. Трудно понять… Отец Тень, прости меня. Я словно… запачкан.

Канат трижды дернулся.

Трулл ухватился за тяжелый канат, ощущая воск, пропитавший волокна, чтобы предотвратить гниение. Без узлов для рук и ног спуск был бы опасным. Трулл встал на край обрыва, лицом к стене, откинулся назад. И начал спуск.

По грубому камню текли сверкающие потоки. На поверхности тут и там виднелись рыжеватые пятна. По стене скакали похожие на блох насекомые. Царапины, оставленные при спуске Руладом и Фиром, блестели в угасающем свете, как рваные борозды, как раны на камне.

Узел за узлом, Трулл спускался, а вокруг сгущалась тьма. Воздух стал прохладным и сырым. Наконец нога уперлась в поросшие мхом валуны, и его подхватили руки.

Он напрягал глаза, пытаясь рассмотреть силуэты братьев.

– Надо было взять лампу.

– Каменная чаша дает свет, – сказал Фир. – Старший Путь. Кащан.

– Этот путь мертв, – возразил Трулл. – Его своей рукой уничтожил Отец Тень.

– Дети его мертвы, брат, но чародейство продолжается. Глаза привыкли? Землю перед собой видишь?

Разбросанные камни, между ними течет вода.

– Вижу.

– Тогда за мной.

Они пошли прочь от стены. Выбирать дорогу было непросто, шли медленно. Мертвые ветви, поросшие грибами и мхом; какой-то бледный безволосый грызун нырнул в щель между камней, втянув за собой хвост.

– Это царство Предателя, – произнес он.

Фир хмыкнул.

– Много ты знаешь.

– Там что-то впереди, – шепотом сказал Рулад.

Странная поверхность огромных камней, без мха или лишайника, напомнила Труллу, когда он подошел ближе, кору черного дерева. Толстые корни тянулись от основания каждого обелиска, переплетаясь с корнями от соседних камней. Дальше земля уходила в широкую впадину, из которой пробивался туманный свет.

Фир провел братьев между торчащими камнями и остановился на краю ямы.

Сплетенные корни тянулись вниз, и в них были вплетены кости. Тысячи и тысячи костей. Трулл видел кащан – ужасных древних врагов эдур, с мордами рептилий и блестящими клыками. А кости явно принадлежали тисте. Встречались и изящно изогнутые кости крыла вивала, а в самом низу сидел массивный череп элейнта: широкая плоская лобная кость вдавлена внутрь, словно ударом гигантского, облаченного в боевую перчатку кулака.

Из хаотичного ковра на склонах вырос кустарник без листьев с серыми колючими ветвями. Трулл выдохнул сквозь зубы: куст был каменным, но рос не как кристалл, а как живое дерево.

– Кащанское чародейство, – сказал, помолчав, Фир, – рождается из звуков, недоступных нашему уху. Звуки формируются в слова, которые ослабляют скрепы, соединяющие сущее и прикрепляющие все к земле. Эти звуки сгибают и растягивают свет, как приливная волна. С этим чародейством они создали крепости, летающие по небу, словно облака. С этим чародейством они обернули Тьму против самой себя, наделив ее голодом, которого не может отрицать подобравшийся слишком близко, всепоглощающим голодом, который питается прежде всего сам собой.

Голос Фира странно изменился.

– Кащанское чародейство эпидемией налетело на Путь матери Тьмы. Так были заперты врата из Куральд Галейна в другие владения. Так мать Тьма была сослана в самое сердце Бездны, наблюдать бесконечный водоворот окружающего света. Так кащаны, давно мертвые, свершили над матерью Тьмой ритуал, который кончится ее гибелью. Когда исчезнет весь свет. Когда некому и нечему будет отбрасывать Тень.

Когда Скабандари Кровавый глаз обнаружил, что они наделали, было уже поздно. Конец Бездны неизбежен. На всех уровнях одно и то же, братья. От царств, что мы и разглядеть не способны, до самой Бездны. Кащаны обрекли всех на смертность, на беспощадный прыжок к исчезновению. Такова была их месть. Возможно, причиной стало отчаяние. Или наивысшая ненависть. Глядя на собственное исчезновение, они обрекли на ту же судьбу все сущее.

Братья молчали. Глухое эхо последних слов Фира затихло.

Потом Рулад хмыкнул.

– Я не вижу признаков последнего схождения, Фир.

– Отдаленная смерть, точно. Даже более отдаленная, чем можно представить. Но она придет.

– И что нам до этого?

– Нашествие тисте подвигло кащан на этот последний акт. Отец Тень заслужил вражду всех Старших богов, всех предков. Из-за ритуала кащан вечная игра Тьмы, Света и Тени однажды завершится. И с ней – всяческое существование. – Фир повернулся к братьям. – Я открыл вам тайное знание, чтобы вы лучше представляли, что здесь произошло. И почему Ханнан Мосаг говорит о врагах гораздо могущественнее смертных летери.

Лучик понимания блеснул перед Труллом. Он отвел глаза от чарующего взгляда темных глаз Фира и посмотрел вниз, в яму – глубоко, до самого черепа убитого дракона.

– Они его убили.

– Уничтожили его телесную суть, да. И пленили душу.

– Скабандари Кровавый глаз. – Рулад затряс головой, словно не веря своим глазам. – Он не мог умереть. Этот череп не…

– Его, – сказал Фир. – Они убили нашего бога.

– Кто? – резко спросил Трулл.

– Все они. Старшие боги. И элейнты. Старшие боги разжижили кровь в жилах элейнтов. Драконы произвели отпрыска неописуемо ужасного, чтобы выследить и затравить Скабандари Кровавого глаза. И Отец Тень был повержен. Старшая богиня по имени Кильмандарос разбила его череп. А для духа Кровавого глаза создали тюрьму вечной боли, безмерных мучений, которые будут длиться, пока не исчезнет сама Бездна. Ханнан Мосаг хочет отомстить за нашего бога.

Трулл нахмурился.

– Старшие боги ушли, Фир. Как и элейнты. У Ханнана Мосага в руках шесть племен тисте эдур и фрагменты пути.

– Четыреста двадцать с лишним тысяч эдур, – сказал Рулад. – При всех наших бесконечных поисках мы не обнаружили родичей среди фрагментов Куральд Эмурланн. Фир, Ханнан Мосаг видит темные мысли насквозь. Одно дело потрясти летери, вызвав демонов, а если надо, то и с помощью железных клинков. Но теперь мы начнем войну против всех богов этого мира?

Фир медленно кивнул.

– Вы здесь, – сказал он братьям, – и вы слышали то, что известно. Я рассказал не для того, чтобы вы встали на колено и превозносили имя колдуна-короля. Он жаждет силы, братья. Ему нужна сила – и не важны ни ее источник, ни оборотные стороны.

– Ты говоришь, как изменник, – сказал Рулад, и Трулл расслышал странный восторг в голосе брата.

– Правда? – спросил Фир. – Ханнан Мосаг поручил нам совершить опасное путешествие. Добыть дар. И доставить ему. Чей дар, братья?

– Мы не можем отказаться, – покачал головой Трулл. – Он просто пошлет других вместо нас. А нас ждет ссылка или что похуже.

– Конечно, мы не откажемся, Трулл. Но мы не пойдем, как слепые старцы.

– А Бинадас? – спросил Рулад. – Что ему известно об этом?

– Все, – ответил Фир. – Может быть, даже больше, чем известно Урут.

Трулл снова взглянул на заплесневелый череп дракона на дне ямы.

– Почему ты уверен, что это Скабандари Кровавый глаз?

– Потому что череп принесли сюда вдовы. Знание передается из поколения в поколение женщинами.

– А Ханнан Мосаг?

– Урут знает, что он был здесь. Как он обнаружил правду, остается загадкой. Урут никогда не рассказала бы обо всем мне и Бинадасу, если бы не отчаяние. Колдун-король стремится к смертельной силе. Грязны ли его помыслы? Если не были грязны раньше, то сейчас – да.

Трулл продолжал смотреть на череп. Тупая, жестокая казнь – бронированным кулаком.

– Будем надеяться, – прошептал он, – что Старшие боги действительно ушли.

Глава четвертая

Есть приливы под каждым приливом,

И морская поверхность

Не держит вес.

Поговорка тисте эдур

Нереки считали тисте эдур потомками демонов. В крови у них пепел, пятнающий кожу, а в глазах можно увидеть старость мира, угасание солнца и грубую кожу самой ночи.

Когда воин хиротов по имени Бинадас подошел к нерекам, они запричитали, принялись колотить себя по лицу и груди и повалились на колени.

Бурук Бледный подскочил к ним и начал осыпать проклятиями, но нереки словно оглохли. В конце концов торговец повернулся к Сэрен Педак и Халлу Беддикту и захохотал.

Халл нахмурился.

– Это пройдет, Бурук.

– Правда? А весь мир – тоже пройдет? Как смертельный ветер, уносящий наши жизни, словно пыль? Только чтобы застыть, мертво и бессмысленно – и унять весь это безумный галоп, лишенный смысла? Ха! Надо было нанимать фараэдов!

Сэрен Педак внимательно смотрела на приближающегося тисте эдур. Охотник. Убийца. Видимо, из тех, кто умеет подолгу молчать. Бинадаса вполне можно представить у костра в глуши рядом с Халлом Беддиктом. За весь вечер, ночь и следующее утро они обменяются лишь полудюжиной слов. Что лишь скрепит, подозревала Сэрен, бездонную дружбу. Эта мужская загадка всегда сложна для женщин. Когда молчание соединяет пути. Когда несколько незначительных слов связывают души невыразимым пониманием. Эти связи она чувствовала, даже видела сама, но всегда оставалась вовне. Озадаченная, расстроенная и почти неверящая.

Связь между женщинами строится словами. Жесты, выражение лица – все помогает соткать гобелен, который, как ясно любой женщине, может быть порван только одним способом – злобным усилием. Дружба между женщинами знает лишь одного врага – злобу.

Поэтому чем больше слов, тем крепче ткань дружбы.

Сэрен Педак большую часть жизни прожила в обществе мужчин, и теперь, появляясь изредка в своем доме в Летерасе, она ловила на себе тяжелые взгляды знакомых женщин. Как будто ее выбор ставил под сомнение ее верность, вызывал подозрение. И в обществе женщин она начала ощущать какую-то неловкость. Они ткали другими нитками, на других станках, не в ее ритме. Среди них она ощущала себя неуклюжей и грубой, в западне собственной тишины.

И вот ответ – бегство от города, от своего прошлого. От женщин.

Сейчас, в краткий миг, при встрече двух мужчин, небрежно приветствовавших друг друга, ее откинули – почти буквально – и отвергли. Они были здесь, на этой земле, на той же тропе с камнями и деревьями, но словно в ином мире.

Можно, конечно, презрительно фыркнуть и сделать вывод, что мужчины примитивны. Можно поспорить: будь они незнакомцами, уже ходили бы кругами, обнюхивая друг друга под хвостом. Заманчивый вывод – он отметает все сложности, предлагает удобные обобщения. Но встреча двух мужчин, которые дружат, разрушает обобщения, неизбежно вызывая у женщины гнев.

И, как ни странно, злобное желание встать между ними.

На галечном берегу мужчина смотрит и видит камень, потом другой, потом третий. А женщина смотрит и видит… камни. И даже это упрощение: мужчина – число единственное, женщины – множественное. Наверное, в каждом из нас есть и то и другое.

Мы только не хотим в этом сознаться.

Эдур был выше Халла. Коричневые волосы заплетены косичками в палец длиной. Глаза цвета мокрого песка. Кожа цвета грязного пепла. Юные черты узкого лица, большой рот.

Сэрен Педак знала имя Сэнгара. И, похоже, видела его родственников в делегациях, с которыми общалась при трех официальных визитах в племя Ханнана Мосага.

– Воин хиротов! – Буруку Бледному пришлось повысить голос, чтобы перекричать вой нереков. – Приветствую тебя как гостя. Я…

– Я знаю, кто ты, – ответил Бинадас.

Голоса нереков стихли; слышны были только стон ветра над тропой и несмолкаемое журчание воды, текущей с ледников.

– Я везу хиротам, – продолжил Бурук, – железные заготовки…

– Он хочет проверить, – прервал Халл Беддикт, – крепок ли лед.

– Сезон сменился, – ответил Бинадас Халлу. – Лед покрылся трещинами. На лежбище тюленей напали браконьеры. Ханнан Мосаг ждет ответа.

Сэрен Педак подошла к торговцу, изучила лицо Бурука Бледного. От алкоголя, белого нектара и резкого ветра на бледной коже носа и щек набухли кровеносные сосуды. Затуманенные глаза покраснели. Он даже не отреагировал на слова эдур.

– Печально. К сожалению, среди моих собратьев-торговцев есть такие, кто предпочитает забыть о договорах. Золото манит. Такому зову никто не в силах противостоять.

– Как и жажде мести, – сказал Бинадас.

Бурук кивнул.

– Верно, все долги должны быть оплачены.

Халл Беддикт фыркнул.

– Золото и кровь – не одно и то же.

– Разве? – удивился Бурук. – Воин хиротов, я представляю тех, кто придерживается и намерен придерживаться заключенных договоров. Увы, Летер – зверь о многих головах. И за наиболее жадными будет обеспечен строгий контроль в союзе – между эдур и теми летерийцами, кто держит слово, объединяющее наши народы.

Бинадас отвернулся.

– Прибереги речи для колдуна-короля, – сказал он. – Я провожу вас до деревни. Это все, что нам нужно знать.

Пожав плечами, Бурук Бледный направился в свой фургон.

– Подъем, нереки! Теперь дорога только под уклон!

Оглянувшись, Сэрен увидела, что Халл и Бинадас снова повернулись друг к другу. Ветер донес до нее их слова.

– Бурук врет, – сказал Халл Беддикт. – Он хочет обмануть вас гладкими речами и посулами, которые не стоят и докса.

Бинадас пожал плечами.

– Мы видели, какие ловушки вы расставляли перед нереками и тартеналами. Каждое слово – узел невидимой сети. Против нее мечи нереков слишком тупы. Тартеналы слишком медленны для гнева. Фараэды лишь улыбаются от смущения. Но мы не такие.

– Знаю, – ответил Халл. – Друг, мой народ верит в столбики монет. Одна на другую – выше и выше, к славным вершинам. Вверх – значит прогресс, а прогресс – естественное стремление цивилизации. Прогресс, Бинадас, – это верование, из которого произрастает понятие судьбы. Летери верят в судьбу – в свою судьбу. Они приходят на свет с врожденными достоинствами, и пустой трон по праву их.

Бинадас улыбнулся словам Халла, но улыбка вышла сухой. Он вдруг повернулся к Сэрен Педак.

– Аквитор, скажите, пожалуйста, это старые раны омрачают взгляд Халла Беддикта на летерийцев?

– Судьба наносит раны нам всем, – ответила она. – И мы, летери, гордимся шрамами. Большинство из нас, – поправилась она, бросив виноватый взгляд на Халла.

– Это одно из ваших достоинств?

– Пожалуй, да. Мы умеем прятать жадность под личиной свободы. А прошлых порочных поступков предпочитаем не замечать. Прогресс, в конце концов, заставляет глядеть вперед, а то, что мы натворили в прошлом, лучше забыть.

– Значит, прогрессу, – сказал Бинадас, все еще улыбаясь, – нет конца.

– Наши фургоны катятся под гору, хирот. Все быстрее и быстрее.

– Пока не врежутся в стену.

– Обычно мы пробиваем стены.

Улыбка угасла, и, прежде чем эдур отвернулся, Сэрен заметила в его глазах печаль.

– Мы живем в разных мирах.

– Я бы выбрал ваш, – сказал Халл Беддикт.

Бинадас взглянул на него насмешливо.

– В самом деле, брат?

Что-то в тоне хирота было такое, что у Сэрен Педак волосы на загривке стали дыбом.

Халл нахмурился – ему тоже послышался в вопросе подвох.

Больше не было сказано ни слова; Сэрен Педак отошла в сторону, предоставив Халлу и Бинадасу возглавить караван. Она смотрела, как они шагают рядом в ногу. Молча.

Халл был явно растерян. Он хотел сделать тисте эдур орудием своей мести и был готов втянуть их в войну, если потребуется. Но разрушение приводит только к раздорам. Его мечта обрести душевный покой в крови и пепле вызывала у Сэрен жалость. Однако нельзя допустить, чтобы жалость заслонила опасность, которую он представляет.

Сэрен Педак не испытывала любви к своему народу. Ненасытная алчность и неспособность смотреть на мир иначе как с точки зрения выгоды приводили к кровавым столкновениям с любой чужой державой. Когда-нибудь они столкнутся с ровней. Фургоны разобьются о стену, более прочную, чем встречались раньше. Тисте эдур? Вряд ли. Они обладают грозным чародейством, и у летери не было таких яростных соперников, но все вместе племена насчитывают меньше четверти миллиона. В одной только столице короля Дисканара жителей более ста тысяч, а есть еще полдюжины городов почти таких же крупных. С протекторатами – за Драконийским морем и на востоке – метрополия может собрать и выставить шестьсот тысяч солдат, а то и больше. При каждом легионе будет мастер-чародей, обученный самим седой, Куру Кваном. Эдур будут разбиты. Уничтожены.

А Халл Беддикт…

Она заставила себя не думать о нем. В конце концов, пусть делает выбор. Да и вряд ли он захочет слушать ее предупреждения.

Сэрен Педак и сама ощущала неопределенность и смущение. Будет ли она бороться за мир любой ценой? Какова цена капитуляции? Доступ летери к ресурсам, которые считают своими эдур. Дары моря. И черное дерево…

Разумеется. Нам отчаянно нужно это живое дерево, материал для кораблей, которые чинят сами себя, которые режут волны быстрее наших самых лучших галер, которые противостоят насылаемой магии. Вот что главное.

Но король Дисканар не дурак – он не из тех, кто мог бы лелеять такие устремления. Куру Кван позаботился бы об этом. Нет, план замыслила королева. Какое самомнение – считать, что летери смогут справиться с живым деревом. Что эдур так просто выдадут свои секреты, свое скрытое искусство уговаривать черное дерево, подчинять себе его волю.

Кража тюленей – ложный выпад. Денежные потери – часть более сложного плана, вложение в надежде на политические дивиденды, которые затем покроют затраты стократно. И только кто-то, столь же богатый, как королева или канцлер Трибан Гнол, мог бы позволить себе такие потери. Корабли с экипажами из должников, которым обещано, что долги простятся в случае смерти. Жизни, отданные во имя детей и внуков. Набрать экипаж несложно. Кровь и золото…

Сэрен сомневалась в своих подозрениях, но все было похоже на правду; и столь же неприятно для нее, как и, видимо, для Бурука Бледного. Тисте эдур не отдадут черного дерева. Вывод очевиден. Будет война. И Халл Беддикт – ее самый горячий сторонник. Невольный пособник королевы. Неудивительно, что Бурук терпит его присутствие.

А какая роль уготована ей? Я всего лишь сопровождаю это многоходовое безумие. Держись в стороне, Сэрен Педак.

Она – аквитор. Она делает то, для чего ее наняли. Провожает Бурука Бледного.

И выбирать нечего. Нам – нечего. Все решится на Большой Встрече.

Только эта мысль не утешала.

Впереди, шагах в двадцати, лес поглотил Халла Беддикта и Бинадаса Сэнгара. Тьма и тени становились ближе с каждым шагом.

Любой преступник, который переплывет канал с притороченным на спину мешком денег, получит свободу. Количество монет зависит от тяжести правонарушения. Кража, похищение, невыплата долга, нанесение ущерба собственности и убийство наказываются максимальным штрафом в пятьсот доксов. Штраф за растрату, немотивированное нападение, публичное сквернословие с оскорблением Пустого трона, короля или королевы составляет триста доксов. Самый маленький штраф, сотня доксов, налагается за праздношатание, публичное мочеиспускание или проявление неуважения.

Эти штрафы назначались мужчинам. Для женщин сумма уменьшалась вдвое.

Тот, кто мог, выплачивал штраф и удалялся из криминального списка.

Канал ждал тех, кто не мог заплатить.

Утопалки были не просто публичным зрелищем, они являлись главным среди событий, во время которых в Летерасе ставились на кон целые состояния. Поскольку мало кто из нагруженных преступников ухитрялся переплыть канал, ставки делались на дистанцию и число гребков. А также на выныривание, барахтание и «бульки».

К преступнику привязывали веревку, чтобы вытащить монеты, когда подтвердится факт утопления. А тело сбрасывали обратно в реку. Предавали илу.

Брис Беддикт нашел финадда Геруна Эберикта на Втором ярусе, выходящем на канал, в толпе таких же привилегированных зрителей на утренних Утопалках. Букмекеры раздавали плитки с котировками и принимали ставки. Гудели возбужденные голоса. Неподалеку взвизгнула женщина, потом засмеялась.

– Финадд.

Покрытое шрамами лицо, известное, пожалуй, каждому горожанину, повернулось к Брису, тонкие брови поднялись в приветствии.

– Королевский поборник! Вы вовремя. Ублала Панг сейчас поплывет. Я поставил на ублюдка восемьсот доксов.

Брис Беддикт склонился над перилами, рассматривая охрану и служителей на пристани внизу.

– Это имя я слышал, но не помню, в чем его преступление. Ублала – вон тот?

Он показал на возвышающуюся над всеми фигуру в плаще.

– Да. Тартенал-полукровка. Так что ему добавили двести доксов к штрафу.

– И что же он сделал?

– Лучше спросить – чего не сделал? Три убийства, уничтожение имущества, нападение, похищение, сквернословие, мошенничество, невыплата долга и публичное мочеиспускание. И все за один вечер.

– Скандал в ссудной кассе Урума?

Преступник сбросил плащ и остался в одной набедренной повязке. Его гладкая кожа была исполосована кнутом. Мышцы казались огромными.

– Именно так.

– И сколько же на него повесят?

– Четыре тысячи триста.

Брис увидел, как на спину мужчине вешают громадный прочный мешок.

– Странник спаси, он же ни гребка не сделает!

– Никто и не спорит, – сказал Герун. – Ставят на бульки, барахтанье и исчезновение. Ни гребков, ни выныриваний.

– А выплаты?

– Семьдесят к одному.

Брис нахмурился. Это может означать только одно.

– Вы уверены, что ему удастся!

На его восклицание начали оборачиваться, шум разговоров усиливался.

Герун склонился над перилами и шумно выдохнул сквозь зубы – вышел печально известный присвист.

– Обычно полукровки тартеналов наследуют худшие качества, – тихо пробормотал он с улыбкой. – Но не Ублала Панг.

Над толпой, забившей мостки и ярусы, и с другого берега взвился рев. Охранники повели преступника по пристани. Ублала горбился, сгибаясь под тяжестью мешка. У самой воды он отпихнул стражников и повернулся.

Стянул набедренную повязку. И выпустил высокую струю мочи.

Где-то запричитала женщина.

– Это тело не пропадет, – благоговейно сказал один торговец, – подберут на Водоворотах. Я слышал, есть хирурги, которые могут…

– Ну, уж ты бы точно и пикс заплатил, Инчерс! – хмыкнул его спутник.

– Мне не требуется, Хулбат, за собой следи! Я просто сказал…

– А десять тысяч женщин просто мечтают!

Внезапно наступила тишина – Ублала Панг повернулся к каналу.

И вошел в воду. По бедра. По грудь. По плечи.

Через миг его голова исчезла в мутной воде.

Он не барахтался, не молотил руками. Те, кто ставил на исчезновение, заулюлюкали. Толпа расступилась, игроки наседали на букмекеров.

– Брис Беддикт, какова тут ширина?

– Сотня шагов.

Собеседники стояли, опираясь на перила. Через мгновение Брис вопросительно посмотрел на финадда. Герун кивком указал на пристань.

– Следите за веревкой, приятель.

У страховочной веревки царило непонятное оживление, и Брис увидел – как и все остальные, судя по шуму голосов, – что веревка еще движется.

– Он идет по дну!

Брис не мог отвести глаза от веревки, которая продолжала раскручиваться. Дюжина ударов сердца. Две дюжины. Полсотни. А веревка все скользила в воду.

Шум поднялся оглушительный. Голуби испуганно взвились в воздух с окрестных крыш. Игроки боролись с букмекерами из-за плиток с котировками. Кто-то упал с третьего яруса и, к несчастью, не долетел до канала пару шагов. Бедняга ударился о землю и замер; вокруг него начали собираться зеваки.

– Вот и все, – выдохнул Герун Эберикт.

У пристани на том берегу появилась фигура. С нее стекала грязь.

– Две пары легких, приятель.

Восемьсот доксов. И семьдесят к одному.

– Вы богатый человек, финадд, и только что стали еще богаче.

– А Ублала Панг свободен. Между прочим, я видел вашего брата. Тегола. На том берегу канала. На нем юбка.

– Не стой ко мне близко… Да нет же, Шанд, ближе, чтобы слышать, но не слишком. Как будто мы незнакомы.

– Ты с ума сошел?

– Неважно. Видишь того человека?

– Какого?

– Преступника, конечно.

– У тартеналов две пары легких.

– У него тоже. Я так понимаю, ты не делала ставку?

– Ненавижу игры.

– Очень смешно, подруга.

– Так что с ним?

– Найми его.

– С удовольствием.

– И купи ему какую-нибудь одежду.

– Обязательно?

– Он ценен не физическими кондициями – во всяком случае, не теми. Вам нужен телохранитель.

– Мое тело он может хранить в любое время.

– Все, Шанд, на сегодня я закончил разговоры с тобой.

– Вот и нет, Тегол. Вечером. В мастерской. И приведи Бугга.

– Все идет по плану. Нет никакой необходимости…

– Приходи.

Четыре года назад финадд Герун Эберикт в одиночку предотвратил покушение на короля Дисканара. Возвращаясь однажды ночью во дворец, он обнаружил у дверей покоев короля тела двух стражников. Чародейская атака наполнила их легкие песком, и они задохнулись. Тела были еще теплые.

Дворцовый финадд выхватил меч и, ворвавшись в королевскую опочивальню, обнаружил три фигуры, склонившиеся над спящим Эзгарой Дисканаром. Маг и двое убийц. Первым Герун убил чародея, ударом меча по шее перерубив позвоночник. Парировав атаку ближайшего убийцы, он погрузил острие меча в грудь противника под левой ключицей. Рана оказалась смертельной. Второй убийца ударил финадда кинжалом в лицо. Вероятно, он метил в глаз, но Герун отклонил голову, и острие кинжала попало в рот, порезав обе губы и воткнувшись между передними зубами, раздвинув их и застряв.

Меч Геруна опустился и отсек протянутую руку с кинжалом. Еще три жестоких удара – и убийца скончался.

За последней схваткой наблюдал широко распахнутыми глазами король.

Через две недели финадд Герун Эберикт (теперь он дышал с присвистом из-за новой щели в передних зубах) преклонил колено перед Эзгарой Дисканаром в тронном зале и в присутствии многочисленных зрителей получил звание королевского Вольника. На всю оставшуюся солдатскую жизнь он был освобожден от уголовного преследования. Короче говоря, он теперь мог делать что угодно и с кем угодно, исключая родственников короля.

Кто затевал покушение, так и осталось неизвестным.

С тех пор Герун Эберикт начал свой личный крестовый поход. Было известно, что он собственными руками убил тридцать одного горожанина, включая двух состоятельных, весьма уважаемых и влиятельных торговцев; и еще ему обычно приписывали с десяток загадочных смертей. В общем, он стал самым страшным человеком в Летерасе.

И богатым.

При всем этом он оставался финаддом королевской гвардии и выполнял обычные обязанности. Брис Беддикт подозревал, что решение послать Геруна Эберикта с делегацией было продиктовано и желанием ослабить напряжение от его присутствия в городе, а не только велением королевы и принца. И еще Брису было интересно: не жалеет ли уже король о своем решении.

Два дворцовых гвардейца прошли рядом по мосту Сулан в район Казначеев. Стояла жаркая погода, по белесому небу плыли тонкие легкие облака. Гвардейцы зашли в ресторан к Рильду; тот славился рыбной кухней и алкогольным напитком, который готовили на шкурках апельсинов, меде и сперме тюленей. И уселись во дворе за личный столик Геруна.

Заказав выпивку и обед, Герун Эберикт откинулся на стуле и с любопытством посмотрел на Бриса.

– У меня в гостях сегодня королевский поборник?

– В каком-то роде, – согласился Брис. – Мой брат Халл сопровождает Бурука Бледного. Считается, что Бурук останется у эдур до Большой Встречи. И по поводу Халла есть некоторое беспокойство.

– Какого рода беспокойство?

– Ну, когда-то вы его знали…

– Да, знал, и довольно близко. Он был моим финаддом. Когда меня повысили, мы устроили шумную попойку в заведении Порула и, кажется, оплодотворили по дюжине цветочных танцовщиц заезжей труппы из Трейта. Во всяком случае, ансамбль вскоре распался – так мы слышали.

– Ага, понятно. Но он уже не тот.

– Правда?

Принесли выпивку – янтарное вино для Бриса и «моржовое молочко» для Геруна.

– Правда, – ответил Брис на вопрос финадда. – Я так считаю.

– Халл верит в одно – в верность. Его жестоко обманули, и в результате в голове вашего брата появился новый список – из предателей. – Герун допил стакан и махнул, чтобы принесли еще. – Единственная разница между ним и мной в том, что я способен вычеркивать имена из моего списка.

– А если, – тихо спросил Брис, – в списке Халла есть имя короля?

Герун смотрел пустыми глазами.

– Я уже сказал, что только я вычеркиваю имена.

– Тогда почему Халл с Буруком Бледным?

– Бурук – не человек короля, Брис. Даже совсем наоборот. Не дождусь встречи с ним.

Холодок пробежал по коже Бриса.

– В любом случае, – продолжал Герун, – меня интересует другой ваш брат.

– Тегол? Только не говорите, что он в вашем списке.

Герун улыбнулся, чуть приоткрыв зубы.

– А если есть?.. Успокойтесь, его нет. Во всяком случае, пока. Но он что-то затевает.

– Верится с трудом. Тегол давным-давно перестал что-либо затевать.

– Вы так считаете?

– У меня нет оснований думать иначе. А у вас есть?

Геруну подали второй напиток.

– Вы знаете, – спросил финадд, опустив палец в густую, вязкую жидкость, – что у Тегола по-прежнему множество интересов – в недвижимости, лицензиях, коммерческих инвестициях и перевозках? Он умело скрывает свое участие в деле.

– Выходит, не так уж умело.

Герун пожал плечами.

– Во многом Тегол прошел дорогой королевского Вольника задолго до меня – и без официального разрешения.

– Тегол никого не убивал…

Улыбка Геруна поблекла.

– В день, когда рухнула биржа, Брис, ровно двенадцать финансистов покончили с собой. Обрушение целиком и полностью дело рук Тегола. Идеальный расчет. У него был свой список, только он не резал ножом горло; он всех взял в деловые партнеры. И со всеми покончил…

– Он и сам разорился.

– Но не покончил с собой, правда? Это говорит о чем-нибудь? По-моему, да.

– Только о том, что ему все равно.

– Именно. Брис, скажите, кто восхищается Теголом больше всех?

– Вы?

– Нет. То есть я, конечно, впечатлен. Достаточно, чтобы заподозрить, что он, во имя Странника, опять что-то мутит. Нет, восхищаюсь не я. Кое-кто другой.

Брис отвел глаза. Он пытался решить, насколько ему приятен человек, сидящий напротив. Достаточно ли, чтобы продолжать беседу? Тема разговора ему не нравилась совершенно.

Подали обед.

Герун Эберикт занялся принесенной жареной рыбой на серебряной тарелке – заказав третью порцию «моржового молочка».

– Я не общаюсь с Теголом, – сказал наконец Брис, не отрывая глаз от собственной тарелки, где неторопливо отделял белое мясо от хребта.

– Вы презираете то, что он сделал?

Брис нахмурился, потом покачал головой.

– Нет. Только то, что он делал потом.

– А именно?

– Ничего.

– Муть должна была осесть. Чтобы оглядеться и понять, что осталось.

– Вы подозреваете в нем демонический ум, Герун.

– Подозреваю. У Тегола есть то, чего не хватает Халлу. Одних знаний недостаточно. Требуется еще умение применять знания. Применять идеально. Точно рассчитывать время. С разрушительными последствиями. Вот что есть у Тегола. А у Халла, спаси его Странник, нет.

Брис поднял глаза и встретился с холодным взглядом финадда.

– Вы полагаете, что Халл – главный поклонник Тегола?

– Тегол его вдохновляет. Именно поэтому он сейчас с Буруком Бледным.

– Вы намерены помешать ему на Большой Встрече?

– Возможно, там будет уже поздно, Брис. Это если я намерен.

– А нет?..

– Пока не решил.

– Вы хотите войны?

– Прилив взбаламучивает ил. В такой мути человек целеустремленный может сделать многое. А потом муть оседает.

– И смотришь, – Брис не мог скрыть горечи, – а мир изменился.

– Возможно.

– Война как средство…

– Достижения мира…

– Который вас устроит?

Герун отодвинул тарелку и откинулся на стуле.

– Зачем нужна жизнь без устремлений?

Брис поднялся, оставив размазанную по тарелке еду.

– Тегол ответил бы лучше меня, финадд.

Герун улыбнулся.

– Сообщите Нифадасу и Куру Квану, что мимо меня не прошли сложности, связанные с приближающейся Большой Встречей. Кроме того, я понимаю необходимость удалиться на время из города. Конечно, компенсацией моего отсутствия станет триумфальное возвращение.

– Я передам ваши слова, финадд.

– Очень жаль, что вы потеряли аппетит, Брис. Рыба просто великолепна. Нам с вами непременно надо еще как-нибудь поболтать. Примите мое уважение и восхищение, поборник.

– Ага, значит, меня нет в вашем списке.

– Пока нет. Шучу, Брис! – поспешил он добавить, увидев выражение лица поборника. – Кроме того, вы бы покромсали меня на куски. Как же мне не восхищаться? По-моему, историю этого десятилетия, что касается нашего родного Летераса, можно коротко изложить, рассказав правду о трех братьях Беддикт. И рассказ, разумеется, еще не завершен.

Хорошо бы.

– Благодарю вас, финадд, за компанию и угощение.

Герун наклонился вперед и взял тарелку поборника.

– Идите, пожалуйста, через черный выход. – Он протянул тарелку Брису. – Там в переулке живет голодный бродяга. Только пусть вернет серебро – объясните ему доходчиво. Скажите, что были моим гостем.

– Хорошо, финадд.

– Примерьте.

Тегол уставился на шерстяные штаны, потом протянул руку.

– Скажи, Бугг, есть ли смысл продолжать?

– Вы про штаны или про мое бессмысленное существование?

– Ты набрал команду? – Тегол сбросил юбку и принялся натягивать штаны.

– Двадцать самых жалких недовольных, каких смог найти.

– Обиженные?

– Все как один, и уверен, что все по закону. Некоторых точно нужно было гнать из профессии.

– Обычно сертификата лишают по идейным соображениям. Главное, убедись, что среди них нет неумех. Важно хранить секрет, а тут лучшая мотивация – ненависть к гильдии.

– Я не совсем уверен. Кроме того, мы получили несколько предупреждений от гильдии.

– Персонально?

– Письма приходят. Пока. Ваше левое колено будет в тепле.

– В тепле? Тут жарища, Бугг, что бы ни говорил твой ревматизм.

– Значит, штаны на все времена года.

– Да ну? Объясни гильдиям, что мы не собираемся сбивать цену, совсем наоборот. И команде переплачивать не будем. Никаких премий…

– Не считая доли в предприятии.

– Об этом не говори, Бугг. Посмотри – волосы у меня на правом бедре встали дыбом.

– Они не любят контраста.

– Гильдии?

– Нет, ваши волосы. Гильдии просто хотят знать, откуда я, во имя Странника, взялся. И как осмелился зарегистрировать компанию.

– Не беспокойся, Бугг. Как только они узнают, на что ты замахиваешься, они решат, что тебя ждет провал, и перестанут замечать. Разумеется, пока ты не добьешься успеха.

– Что-то я сомневаюсь.

– В чем дело?

– Наденьте лучше юбку.

– Пожалуй, ты прав. Найди еще шерсти. Хорошо бы того же цвета, хотя, пожалуй, не обязательно. В любом случае у нас вечером свидание с тремя милашками.

– Рискованно.

– Мы будем осмотрительны.

– Во всех отношениях. Я украл эту шерсть.

Тегол снова обернул простыню вокруг талии.

– Приберись тут, ладно?

– Если будет время.

Тегол полез по лестнице на крышу.

Спускаясь к горизонту, солнце заливало окрестные здания теплым свечением. Два художника поставили мольберты на третьем ярусе, соревнуясь, кто лучше увековечит Тегола и его постель. Он помахал художникам рукой, чем вызвал, похоже, громкий спор, и, улегшись на прогретый солнцем матрац, стал смотреть в темнеющее небо.

Он видел своего брата Бриса на Утопалках. На другом берегу канала тот беседовал с Геруном Эбериктом. Ходили слухи, что Герун будет сопровождать делегацию к тисте эдур. Ничего удивительного. Король хочет убрать этого зверя из города.

С золотом главная проблема в том, как оно проползает – туда, куда ничто больше не протиснется. Оно просачивается из тайников, расцветает в безжизненных, казалось бы, трещинах. Красуется, когда должно бы таиться. Нахально лезет, как сорняк между булыжниками, и, если захотеть, можно отследить его до самых корней. Внезапные траты родственников мертвого наемника, и за ними быстрая – хотя и недостаточно быстрая – необъяснимая смерть. Странная бойня, после которой королевским следователям некого допрашивать, не у кого выпытывать имя главного заговорщика. Покушение – не шутка, особенно если мишенью выбран сам король. Потрясающая, почти невероятная удача – проникнуть в опочивальню Десканара и склониться над жертвой за мгновение до смерти. Тот чародей прежде не демонстрировал высоких умений в своем искусстве. А забить песком легкие двух человек – высшее чародейство.

Теголом двигали естественное любопытство и возможные выгоды, и он соображал быстрее королевских следователей. Он понял, что на заговор потрачено целое состояние, которое нужно было копить всю жизнь.

Ясно, что только Герун Эберикт знал весь план целиком. Наемники не могли ожидать, что их наниматель нападет на них. И убьет. Они сражались, и один был близок к успеху. У финадда остались шрамы на губах и дырка в зубах – все висело на волоске.

Неприкосновенность. Герун Эберикт может замыслить и исполнить все, что пожелает. Судья и палач, по преступлениям реальным и мнимым, по проступкам большим и малым.

Тегол даже восхищался этим человеком. Не методами – напором. И умением разработать отчаянный план, от которого дух захватывает, и поставить на кон все…

Конечно, у Бриса как у королевского поборника могут быть какие-то дела с этим человеком. И все равно неприятно. Нехорошо, когда твой младший брат так близок с Геруном Эбериктом.

Ведь если у Тегола и есть настоящий противник, равный по уму и превосходящий по жестокости, то это финадд Герун Эберикт, королевский Вольник.

И он что-то вынюхивает, выискивает… Значит, безопаснее полагать: Герун знает, что Тегол вовсе не так беспомощен, как считает большинство. Что он не совсем… бездействует.

Это новая нить в сложном, запутанном гобелене.

Наличие неприкосновенности не означает отсутствие врагов. Впрочем, Герун безукоризненно владеет мечом, а двенадцать присягнувших ему, повязанных кровью телохранителей охраняют его даже во время сна. В поместье Геруна, считающемся неприступным, собственный арсенал, особая аптека, где постоянно проживет алхимик, сведущий в ядах и противоядиях, просторные хранилища и независимый источник воды. В целом Герун готов к любым неожиданностям.

Только не к необычайной сосредоточенности ума некоего Тегола Беддикта.

Иногда единственное решение – самое простое и очевидное. Увидел сорняк между булыжниками – вырви его.

– Бугг!

– Что? – отозвался снизу тихий голос.

– Кто сегодня принимал ставки Геруна?

Седая голова слуги появилась в люке.

– Да вы сами хозяин этого ублюдка! Тербл. Если только он не умер от разрыва сердца… или не покончил с собой.

– Тербл? Вот уж не думаю. Скорее всего, он пакует пожитки. Внезапная поездка на Внешние острова.

– Ему не добраться и до городских ворот.

– Это если Герун охотится за беднягой.

– А вы бы не стали? С такой выплатой?

Тегол нахмурился.

– А самоубийство? Вот теперь я думаю, что Тербл мог решиться – из-за плачевного состояния дел. Неожиданно, конечно. У него, насколько я помню, нет родни. Значит, его долг умер вместе с ним.

– А Герун потерял восемьсот доксов.

– Мелочь. Он стоит пикса, а то и больше.

– А то вы не знаете точно?

– Я образно. Конечно, знаю, до последнего докса. Даже до стриплинга. В любом случае я сказал, вернее, предположил, что не потеря восьмисот доксов разъярит Геруна. Бегство. И это единственный след, по которому Герун не может упрямо последовать – по крайней мере, по своей воле. Значит, Тербл должен покончить с собой.

– Вряд ли он согласится.

– Займись этим, Бугг. До Водоворотов. Найди подходящий труп. Свежий, не высохший. Добудь у Тербла бутылку или две его крови – в обмен на…

– А что будет? Пожар? Кто же совершает самоубийство огнем?

– Пожар случится из-за оставленной без присмотра масляной лампы. Без присмотра – в результате самоубийства. Обгорит до неузнаваемости, увы, а стряпчие под присягой покажут, чья это кровь. У них ведь так принято?

– Вены никогда не лгут.

– Точно. Но могут.

– Верно. Если найдется псих, который обескровит труп и закачает новую кровь.

– Отвратительное дело, Бугг. Хорошо, что займешься им ты.

Морщинистое лицо в люке нахмурилось.

– А Тербл?

– Переправим обычным путем. Он давно хотел завязать. Поставь кого-нибудь в туннеле – вдруг он рванет раньше, чем мы ожидаем. Соглядатаи Геруна будут нашими главными свидетелями. Герун не сможет и пикнуть.

– Стоит ли? – спросил Бугг.

– Выбора нет. Он единственный, кто может меня остановить. Я должен остановить его первым.

– Если он почует, что это вы…

– Тогда я покойник.

– А я без работы.

– Ерунда. Девочки продолжат. Кроме того, ты мой наследник – неофициально, конечно.

– Стоило ли говорить мне об этом?

– Ерунда. Я соврал.

Голова Бугга исчезла.

Тегол улегся. А теперь мне нужен вор. Хороший.

А! Я знаю, кто именно. Бедная девочка…

– Бугг!

Судьба сыграла злую шутку с Шурк Элаль. И дело вовсе не в профессии, ведь мастерство воровки стало легендарным в преступном мире. Трагические последствия ссоры с домовладельцем: защищая свою жизнь, Шурк выбросила его в окно. К сожалению, полет бедолаги был прерван проходящим по улице торговцем. Домовладелец сломал шею. Торговец тоже.

Неосмотрительная самозащита, приведшая к смерти невиновного – таково было обвинение. Половина от четырехсот доксов. При иных обстоятельствах Шурк спокойно заплатила бы штраф, и все закончилось бы. Но поводом к ссоре с домовладельцем как раз послужил некоторый запас золота, необъяснимым образом пропавший из тайника Шурк. Не имея ни докса за душой, она отправилась на канал.

Женщина крепкая, с двумя сотнями доксов она, скорее всего, справилась бы – не зацепись страховочная веревка за спинной плавник трехсоткилограммовой рыбы-волка. Хищник поднялся на поверхность взглянуть на пловца – и снова ушел на глубину, утащив за собой Шурк.

Рыба-волк редко заходит в канал и ест только мужчин. Женщин – никогда. Никто не знает почему.

Шурк Элаль утонула.

Но, как выяснилось, есть мертвецы и есть мертвецы. Шурк и сама не знала, что ее прокляла одна из ее бывших жертв. Проклятие было полностью оплачено и утверждено Пустым Храмом. Так что, хотя легкие наполнились грязной вонючей водой, хотя сердце остановилось и исчезли все признаки работы тела и разума, когда ее в конце концов вытащили из канала, Шурк – облепленная грязью и растерянная – поплелась домой.

С тех пор от нее шарахались все живые, даже преступники и бездомные. Проходили мимо, как будто она призрак.

Ее плоть не гнила, только кожа отличалась нездоровой бледностью, нисколько не пострадали ее реакция и ловкость. Она могла говорить. Видеть. Слышать. Думать. И все это ее не радовало.

Бугг нашел Шурк там, где и предложил искать Тегол – в переулке за борделем. Как и каждую ночь, она прислушивалась к несущимся из окон наверху стонам удовольствия – настоящего или наигранного.

– Шурк Элаль.

Вялый, мутный взгляд уперся в него.

– Я не дарю удовольствия.

– Увы, я теперь тоже. Я пришел предложить тебе контракт от моего хозяина.

– И кто он такой?

– Боюсь, пока не могу сказать. Работа для вора.

– А для чего мне богатства и награды?

– Думаю, это зависит от качеств награды.

Она вышла из темной ниши, где скрывалась.

– А что, по мнению твоего хозяина, мне нужно?

– Обсудим.

– Он знает, что я мертва?

– Конечно. И передает сожаления.

– В самом деле?

– Нет, это я выдумал.

– Меня больше никто не нанимает.

– Поэтому он и решил, что ты не занята.

– Никому не нравится моя компания.

– Ну, помыться не помешает, но он готов проявить снисходительность.

– Я с ним поговорю.

– Очень хорошо. В полночь.

– Где?

– На крыше. С кроватью.

– Он сам?

– Да.

– К нему в постель?

– Хм, не думаю, что он…

– Рада слышать. Пусть я и мертвая, но не податливая. Я приду. В полночь, на четверть удара колокола. Если он убедит меня за это время, хорошо. А нет, так нет.

– Четверти часа более чем достаточно, Шурк.

– Ты дурак, если так думаешь.

Бугг улыбнулся.

– Правда?

– Где Бугг?

– Скоро придет. – Тегол лег на диван, задрав ноги, и посмотрел на трех женщин. – Итак, по какому поводу вы устроили это безрассудное собрание?

Шанд провела шершавой ладонью по бритой макушке.

– Мы хотим знать, что ты затеял, Тегол.

– Именно, – сказала Риссар.

Хеджун стояла, сложив руки на груди; нахмурившись, она добавила:

– Нам не нужен телохранитель.

– Ой, я про него и забыл. А где он?

– Сказал, что ему надо собрать пожитки, – ответила Шанд. – Сейчас появится. Остальные его еще не видели.

– И поэтому не разделяют твоей радости.

– Она всегда преувеличивает, – сказала Риссар.

– Кроме того, – встряла Хеджун, – зачем нам вообще телохранитель? Мне все равно, какой у него…

Дверь склада скрипнула, и все обернулись.

Круглая физиономия Ублалы Панга робко появилась в дверях, прямо под козырьком.

– Уважаемый господин! – позвал Тегол. – Прошу, заходите.

Полукровка медлил. Его бледные глаза ощупывали Шанд, Риссар и Хеджун.

– Их три, – сказал он.

– Чего три?

– Женщины.

– Да, точно, – сказал Тегол. – И?..

Ублала нахмурился, недовольно надув губы.

– Не беспокойся. – Тегол приглашающе махнул рукой. – Обещаю, что не дам тебя в обиду.

– Точно?

– Абсолютно. Заходи, Ублала Панг, будь как дома.

Громадный человек открыл дверь шире и переступил порог.

Стало понятно, что в пожитки Ублалы штаны или набедренная повязка не входят. Он был голым, как и тогда на канале под водой. Впрочем, тоскливо отметил Тегол, одежда вряд ли скрыла бы такие причиндалы.

– Хочешь есть? Пить? Положи мешок… да, сюда. Садись… нет, на скамейку, не на стул – ты его сломаешь. Ублала, этим женщинам нужен телохранитель. Я думал, ты принял предложение Шанд…

– Я полагал, будет только она.

– А какая разница?

– Так сложнее.

– Пожалуй. Но большую часть времени ты… – Тегол замолчал, вдруг сообразив, что Шанд, Риссар и Хеджун с самого появления Ублалы не шевельнулись и не сказали ни слова. Боги, неужели это так важно…

Нисалл три года состояла первой наложницей короля. Никакой официальной власти к титулу не прилагалось, кроме той, что могла достичь сама женщина. В истории встречались разные варианты, зависящие от стойкости правящего монарха – и, разумеется, королевы и канцлера.

В настоящее время наложниц было шесть – молодые младшие дочери влиятельных семей. Надежная инвестиция в будущее и возможность привлечь внимание принца, а не только короля. Как и четыре консорта королевы, наложницы жили в отдельных помещениях дворца. Только первый консорт – Турудал Бризад – и первая наложница имели право общаться с кем-то кроме короля и королевы.

Брис Беддикт поклонился Нисалл, потом отдал честь преде Уннутал Хебаз. Присутствие первой наложницы в кабинете преды его не удивило. Нисалл давно решила, на чьей она стороне.

– Поборник. – Женщина улыбнулась. – Мы с Уннутал как раз говорили о вас.

– Точнее, – добавила преда, – мы строили догадки о содержании вашей сегодняшней беседы с финаддом Геруном Эбериктом.

– Преда, прошу прощения, что задержался с докладом.

– Зато теперь доклад хорошо отрепетирован, – сказала Нисалл, – раз вы уже отчитались перед первым евнухом и седой Куру Кваном. Так что нам можете изложить попроще.

Брис нахмурился, глядя на преду.

– Как я понимаю, Герун Эберикт остается одним из ваших офицеров, несмотря на звание королевского Вольника. Я удивлен, что он еще не доложил вам о подробностях сегодняшнего разговора.

– А кто сказал, что не доложил? – спросила Уннутал. Потом махнула рукой. – Бессердечный ответ с моей стороны. Прошу прощения, Брис. Тяжелый день выдался.

– Извинения излишни, преда. Я забылся…

– Брис, – вмешалась Нисалл, – вы теперь королевский поборник. Нет такого места, где вы могли бы забыться. Даже при самом Эзгаре. Простите преду за резкость. Разговор с Геруном кого угодно выведет из себя.

– Он довольно самоуверен, – кивнул Брис.

– Заносчив, – хмыкнула Уннутал. – Он не дал вам повода вызвать его на поединок?

– Нет.

– Какая жалость, – вздохнула Нисалл.

– Зато я, похоже, получил предупреждение.

Обе женщины уставились на него. Брис пожал плечами.

– Мне напомнили, что его список пополняется.

– Он намерен убить Бурука Бледного.

– Думаю, да. Первый евнух осведомлен.

– Если бы об этом узнал король, – заговорила Нисалл, принявшись ходить по комнате, – он, вероятно, решил бы исключить Геруна из состава делегации. Королева и канцлер сочли бы это победой.

– При построении стратегии важно учитывать, кто что считает, – сказал Брис.

– Слова дуэлянта, – отметила Нисалл. – Но выгода королевы от отсутствия Геруна слишком велика. С другой стороны, так как Бурук Бледный действует по указаниям из ее лагеря, мы только выиграем от его отсутствия.

Брису стало не по себе от такого пренебрежительного отношения к человеческой жизни.

– Как сейчас Бурук?

– Рядом с ним наш шпион, – сказала преда. – Его мучает совесть. Он ищет утешения в белом нектаре с вином и в беспорядочных половых связях.

– А королева…

– Хочет войны, – договорила Нисалл, кивнув. – Безответственная, жадная, близорукая морская корова. Прекрасный партнер для самого тупого канцлера в истории Летераса. И рядом толстый послушный принц, рвущийся поскорее занять трон.

Брис поежился.

– Возможно, если Бурука замучила совесть, он согласится сменить курс.

– Под соколиным взором Мороха Невата? Вряд ли.

Поборник пристально посмотрел на Нисалл. Все это к чему-то ведет, вот только к чему…

Преда вздохнула.

– Геруну нужно добавить имя в список.

– Морох Неват?

– И это будет сложно.

– Да. Человек исключительный. Во всех отношениях. Несгибаемый.

– Кому он предан?

– Ну как же, разумеется, принцу. Но королевскому Вольнику не разрешено убийство родственников короля. Геруну понадобится обходной маневр.

– Первая наложница, я не постигаю мотивацию Геруна Эберикта. Мне недоступна природа его движущих сил.

– Мне доступна, – сказала преда. – Я точно знаю, чего он хочет. И думаю, мы сможем заставить его расширить список.

– Главный вопрос, – сказала Нисалл, – какую роль будет играть Халл Беддикт.

Брис отвел взгляд. Он чувствовал себя загнанным в угол. Не один брат, так другой.

– Я подумаю.

– Только недолго, финадд, – сказала Уннутал Хебаз.

– День, может, два.

– Договорились. До встречи, Брис.

– Спокойной ночи, преда, первая наложница.

Он вышел из кабинета.

В коридоре, отойдя на несколько шагов от двух часовых, дежуривших у двери, он остановился. Не думая о любопытных взглядах за спиной, королевский поборник стоял неподвижно.

В глазах охранников – обладатель трех титулов. Мастер меча, финадд и королевский поборник – все это вызывает зависть и восхищение. И наверняка они в недоумении. Он стоял, как будто остался совершенно один в огромном ошеломительном мире: взгляд устремлен куда-то внутрь, плечи понуро опущены. Они в недоумении, но короткое, мимолетное сочувствие уже сменилось более сильными чувствами – завистью и восхищением. И твердым убеждением, что суперспособности приносят многое, включая одиночество. И что с этим прекрасно можно жить.

– Здесь нет места чувствам, – сказал Тегол, – как ни жаль. Летерас не прощает. Мы не можем ошибиться. Во имя Странника, Ублала, успокойся. Ты посинел. Шанд, быть небрежной – это небрежность. Другими словами, нам нельзя так встречаться.

– Ты делом занимаешься? – спросила Риссар.

– Каким?

Бугг кашлянул.

– Завтра я беседую с королевскими архитекторами.

– Наконец-то! – выдохнула Шанд, сидящая за столом. – Пока все, похоже, тихо.

– Хорошо, – сказал Тегол. – Именно такого впечатления мы и добивались.

– Прекрасно, но это впечатление для посторонних. У нас его быть не должно, идиот.

– Приготовления, Шанд. Фундамент. Тут нельзя торопиться. А теперь мне пора.

– Что?

– Уже поздно, меня зовет постель. Приготовьте место для Ублалы. Дайте ему одежду. Может быть, оружие, с которым он умеет обращаться.

– Не оставляй меня здесь! – застонал Ублала.

– Так нужно для дела, – заверил его Тегол. – Ты здесь в безопасности. Правда, Шанд?

– Разумеется, – проворковала она.

– Прекрати. Или придется нанимать телохранителя для нашего телохранителя.

– Может, у Ублалы есть брат?

Тегол махнул рукой Буггу и направился к двери.

Они вышли на улицу. Кипела вечерняя жизнь. Лавки летом оставались открытыми допоздна, чтобы подзаработать в пик сезона. Тепло расслабляет и ведет к определенной ненасытности; позже, в разгар жары, останутся вялость и долги.

Тегол и Бугг свернули с большой улицы вдоль канала и пошли переулками, постепенно втягиваясь в бедные кварталы. Из тени к ним обращались голоса. Следом плелись растрепанные дети, грязными руками пытались потянуть Тегола за юбку и со смехом убегали. Вскоре и дети исчезли, дорога опустела.

– Ах, долгожданная тишина нашей округи! – вздохнул Тегол, подходя к дому. – Вечная кутерьма меня утомляет.

– У вас созерцательное настроение? – осведомился Бугг.

– Было. Спасибо, уже прошло.

Они вошли, и Тегол направился сразу к лестнице.

– Приберись тут завтра с утра.

– Не забудьте, к вам сегодня ночью посетитель.

– Не во сне?

Тегол забрался на крышу, закрыл люк и стоял, изучая звезды, пока она не вышла из мрака и не заговорила.

– Ты опоздал.

– Вовсе нет. Полночь. Как жизнь, Шурк?

– Не жизнь, а жалкое существование. День за днем, ночь за ночью. Шаг, другой, третий – и непонятно куда.

– А когда умираешь, это все меняется?

– Не смеши меня, Тегол Беддикт. Я харкаю, когда смеюсь. Хочешь предложить контракт?

– Да, требуется небольшая услуга.

– Я не оказывала услуги, когда была жива; с чего мне теперь менять свои привычки?

– Гарантия занятости, уверенность в завтрашнем дне. Ты уже не молода. – Тегол уселся на кровать, глядя на Шурк. – Хорошо. Я предлагаю цель, на которую не покусится ни один ныне живущий вор. В самом деле, только искусный маг или мертвец может справиться с охраной, не оставив следов. Магам я не доверяю, остаешься ты.

– Есть и еще неживые.

– Двое, говоря точнее. Из них никто не профессиональный вор.

– Откуда знаешь, что двое?

– Я знаю много всего, Шурк. Первая – женщина, изменявшая мужу, который в ответ, потратив все свои накопления, наложил на нее проклятие. Вторая – ребенок; источник проклятия неизвестен, живет при старой башне за дворцом.

– Да. Я иногда ее навещаю. Она не знает, кто ее проклял. По правде говоря, она вообще ничего не помнит о своей жизни.

– Дополнительное заклятие, – задумался Тегол. – Любопытно.

– Любопытно? Сейчас цена на первое – полпикса. А сколько за кражу памяти?

– Думаю, вполовину меньше. Да, слишком много мороки ради десятилетней девчонки. Почему бы просто не убить ее, бросив тело в канал? – Тегол сел прямо. – Знаешь, Шурк, мы включим в плату расследование этой тайны.

– Я бы не прочь ткнуть ножом в глаз тому, кто проклял ребенка. Но зацепок никаких.

– Ага, так тебе не все равно.

– А я этого и не говорила. Только с чего начать…

– Посмотрим, что можно будет сделать.

Мертвая женщина, наклонив голову, молча смотрела на него.

– Когда-то ты был гением.

– Верно.

– Потом все потерял.

– Да.

– И видимо, потерял уверенность в себе.

– Это вряд ли, Шурк Элаль.

– Все входит в твой демонический план.

– Любой стоящий план – демонический.

– Не смеши меня.

– Стараюсь, Шурк. Так мы договорились?

– Изначально ты не собирался расплатиться за мои услуги секретом проклятия ребенка, Тегол. Что предложишь еще?

– Готов обсудить. Хочешь воскреснуть по-настоящему? Заново получить дар жизни? Отомстить тому, кто проклял тебя?

– Это я уже сделала.

– Хорошо. Скажу честно, я не удивлен. А кто был виноват?

– Герун Эберикт.

– Замечательно. Кстати говоря…

– Он – одна из твоих целей?

– Похоже на то.

– Я не одобряю убийства. Да и убить его очень непросто.

– Я не прошу его убивать. Только украсть состояние.

– Герун Эберикт стал еще наглее.

– Верная оценка.

– Допустим, восстановить статус-кво – достойное предприятие.

– Не надо ничего допускать, Шурк. Здесь важнее, кто занимается нарушением упомянутого статус-кво. Финадд перестал сдерживать свои аппетиты.

– Ты – одна из его целей, Тегол?

– Пока точно не знаю.

– Серьезная задачка – справиться с охраной его поместья.

– Не то слово.

– По поводу моей платы… Я вовсе не хочу жить снова. Но не хочу и умереть окончательно. Нет, я хочу гарантии подобия жизни.

Тегол задрал брови.

– Я хочу, чтобы моя кожа сияла осязаемой упругостью. Я хочу темные манящие глаза. Блестящие волосы. Новую одежду, и чтобы меня сопровождал цветочный аромат. И хочу снова чувствовать удовольствие.

– Удовольствие?

– Сексуальное.

– Может, все дело в компании…

– Не смеши меня.

– Будешь харкать?

– Тебе лучше не видеть, Тегол Беддикт. Тут тоже надо что-то сделать. Этой речной воде три года.

– Мне вот интересно, как у тебя получается говорить без дыхания?

– Не знаю. Я могу набрать воздух в глотку.

– Ладно, кое-что мы поправим легко, хотя нужно соблюдать осмотрительность. Остальное, например пробуждение удовольствия, сложнее.

– Обойдется недешево.

– Я уверен, что Герун Эберикт с радостью заплатит.

– А если потребуется все, что у него есть?

Тегол пожал плечами.

– Милая, деньги во всем этом не главное. Я вообще собирался выбросить их в реку.

– Я бы и себе взяла.

– Не смеши меня, Шурк. Серьезно.

– Почему?

– Потому что такой смех заразителен.

– А. Поняла.

– Приходи завтра ночью, мы сделаем из тебя новую женщину.

– Мне бы пахнуть по-новому.

– Не беспокойся. Я знаю людей, которым это по плечу.

Воровка спустилась по наружной стене дома. Тегол, стоя на краю крыши, наблюдал за ней; когда она добралась до переулка, он позволил себе закатить глаза. Затем повернулся и направился к постели.

И тут же услышал голоса внизу. Бугг говорил удивленным, но не испуганным тоном. И говорил достаточно громко – чтобы предупредить Тегола, если вдруг Шурк засиделась.

Тегол вздохнул. Насколько лучше – проще – жилось всего несколько недель назад! Когда не было никаких планов, схем, задач. А теперь – чуть шевельнулся, и все сразу захотели тебя увидеть.

Скрипнула лестница, и появилась темная фигура.

Тегол не сразу узнал его и на мгновение поднял брови, прежде чем шагнуть навстречу.

– Вот так неожиданность.

– Твой прислужник, похоже, точно знал, что ты не спишь. Каким образом?

– Дорогой брат, таланты Бугга поистине сверхъестественны.

Брис подошел к постели и рассмотрел ее.

– А если идет дождь?

– Увы, приходится спускаться в комнату. И страдать от непрерывного храпа Бугга.

– Так вот из-за чего ты спишь на крыше?

Тегол улыбнулся, потом сообразил, что в темноте улыбка Брису не видна. Впрочем, и к лучшему.

– Королевский поборник… Я ведь тебя не поздравил. Поздравляю.

Брис не шелохнулся.

– Ты часто посещаешь склеп? И вообще – посещаешь?

Сложив руки на груди, Тегол обратил взор на канал. Расплывчатое сияние отраженных звезд ползло через город.

– Прошли годы, Брис.

– С того дня, как ты приходил последний раз?

– Со дня их смерти. Мы по-разному чтим их память. Семейный склеп? – Тегол пожал плечами. – Подземная комната с каменными стенами, в которой нет ничего важного.

– Понятно. Хотелось бы знать, Тегол, как именно ты чтишь их память?

– Ты и не представляешь.

– Не представляю.

Тегол потер глаза, только сейчас ощутив усталость. Процесс мышления отнимал уйму энергии – приходилось признать, что он давно не практиковался. Разумеется, мозг занимался и другими вещами, даже более утомительными. Вспоминал братьев, давних знакомых, проверял вновь начищенные доспехи, припрятанное оружие, старые приемы – казалось, забытые, но в действительности просто спящие.

– У нас праздник, Брис? Я что-то пропустил? Были бы у нас кузены-кузины, дяди-тети, племянники-племянницы, мы могли бы собраться. Посидеть на пустых стульях, где когда-то сидели мать и отец. Осознать правду – что мертвые говорят в тишине и поэтому никогда не оставляют нас в покое…

– Мне нужна твоя помощь, Тегол.

Он поднял глаза. В темноте было трудно разобрать выражение лица брата.

– Дело в Халле, – продолжал Брис. – Он нарвется, и его убьют.

– Скажи мне, – прервал Тегол, – ты когда-нибудь задумывался, почему ни один из нас не нашел жену?

– Я говорю тебе…

– Все просто – из-за нашей матери, Брис. Она была слишком умна. Странник меня подери, что за недомолвки. Вовсе не отец занимался нашими финансами.

– А ты ее сын, Тегол. Куда больше, чем я или Халл. Когда я смотрю на тебя, когда слушаю, мне трудно следить за твоими мыслями. Но при чем тут…

– Наши фантастические надежды, Брис. Мы пытаемся. Все мы пытались, правда?

– Проклятье, Тегол, к чему ты клонишь?

– К Халлу, конечно. Ты ведь о нем пришел поговорить? Хорошо. Он встретил женщину. В каком-то смысле умную, как наша мать. Или, вернее, это она его нашла. Величайший дар для Халла. А он даже не понял этого, хотя держал буквально в руках.

Брис подошел ближе, злой, словно готовый вцепиться брату в горло.

– Принц захочет его смерти. А не принц, так первый евнух – если Халл выскажется против короля. Погоди-ка! – Он рассмеялся невеселым смехом. – Есть ведь еще Герун Эберикт! Кого я забыл? Не помню. Да и неважно. Халл будет на переговорах, и лишь его намерения неизвестны – никому. Как же вести свою игру, если в ней участвует незнакомый фактор?

– Остынь, брат, – сказал Тегол. – Я подхожу к сути.

– Давай уже!

– Пожалуйста, тише. Халл нашел ее, потом потерял. Но она все еще там. Сэрен Педак, Брис. Она защитит его…

Брис зарычал и отвернулся.

– Как мать – отца?

Тегол вздохнул.

– Смягчающие обстоятельства…

– А Халл – сын нашего отца!

– Ты только что спрашивал, как я чту память родителей. Могу сказать, Брис. Вот я смотрю на тебя. Твоя смертельная грация – мастерство, привитое им, – мне и вспоминать не нужно. Он и сейчас просто стоит передо мной. Его в тебе больше, чем в Халле. Гораздо больше. А я, боюсь, действительно похож на нее. Вот. – Тегол беспомощно развел руки. – Ты просишь о помощи, но не слушаешь, что я говорю. Нужно ли вспоминать судьбу родителей?

– Значит, ты описывал нашу судьбу, – хрипло ответил брат.

– Она могла бы его спасти, Брис. Если бы не мы. Если бы не ее страх за нас. Всю затею с долгами, ловко подстроенную, чтобы поймать отца в ловушку, она бы легко разбила, но только, как и я, она не видела ничего в мире, что восстало бы из пепла. И, не видя ничего, испугалась.

– Значит, не будь нас, мать спасла бы его – удержала в момент наивысшей трусости?

Брис блестящими глазами смотрел на Тегола.

– Думаю, да, – ответил Тегол. – И от них мы получили урок жизни. Ты выбрал королевскую гвардию, а теперь роль поборника. Тут долг тебя не достанет. Что касается Халла, он ушел – от золота, от его смертельных ловушек – и искал славы, спасая людей. И даже когда не получилось… Ты можешь представить себе, что Халл пойдет на самоубийство? Трусость отца была предательством, Брис.

– А ты, Тегол? Какой урок извлек ты?

– Разница между мной и матерью в том, что у меня нет ноши. Нет детей. Так что, брат, думаю, я достигну того, чего не смогла достичь она, несмотря на любовь к отцу.

– Тем, что носишь лохмотья и спишь под открытым небом?

– Восприятие укрепляет ожидания, Брис. – На лице брата мелькнула сухая улыбка.

– Допустим. Но Герун Эберикт не так обманут, как ты полагаешь. Как был, признаюсь, обманут я.

– До сегодняшней ночи?

– Да.

– Ступай домой, Брис, – сказал Тегол. – Сэрен Педак прикрывает Халла и будет прикрывать, как бы она ни относилась к тому, что он намерен сделать. Она не может удержаться. Даже у гениев есть слабости.

Снова улыбка.

– И у тебя, Тегол?

– Я говорил вообще. Я всегда исключение из правил.

– И как тебе удается?

– Так я сам устанавливаю правила. Это моя частная игра, брат.

– Во имя Странника, иногда я начинаю тебя ненавидеть, Тегол! Послушай, нельзя недооценивать Геруна Эберикта…

– Геруном займусь я. Теперь вот что. За тобой следили?

– Я не подумал. Видимо, да. Думаешь, наши голоса были слышны?

– Нет – через завесу, которую Бугг устанавливает перед сном.

– Бугг?

Тегол похлопал брата по плечу и повел к люку.

– Он не всегда совершенно бесполезен. Мы находим скрытые таланты – это неиссякаемый источник удовольствия. По крайней мере, для меня.

– А не он ли бальзамировал родителей? Его имя…

– Да, Бугг. Там я впервые встретил его и сразу заметил отсутствие у него перспектив. Вход можно разглядеть только с одного места, и ни с какого другого, Брис. И обычно нельзя подойти, чтобы тебя не заметили. А тогда – погоня, а это неприятно, и, скорее всего, не убежишь. Тогда придется убивать. И не на дуэли. Просто казнь. Готов?

– Конечно. Но ты сказал, нельзя подойти, чтобы…

– А, да. Я забыл упомянуть наш туннель.

Брис замер.

– У тебя есть туннель?

– Надо же загружать Бугга работой.

В пяти шагах от затененного участка стены склада, где только и можно было спрятаться, наблюдая за дверью дома Тегола, Брис Беддикт остановился. Глаза привыкли к темноте, и он убедился, что там никто не прячется.

Но ощущался запах крови – металлический и густой.

Достав меч, он приблизился.

Ни один человек не остался бы в живых. Черная лужа протянулась на мостовой, лениво растекаясь по трещинкам между булыжниками. Горло распороли и ждали, пока стечет кровь, прежде чем забрать труп. След был четко виден: две борозды от пяток, мимо стены склада, за угол – и с глаз долой.

Финадд подумал – не пойти ли по следу.

А потом увидел отпечаток ноги, оставшийся в пыли, и передумал.

След ребенка. Босого. Утащившего мертвеца прочь.

В каждом городе есть мир ночных обитателей, играющих ночью в собственную игру хищника и жертвы. Брис знал, что это не его мир, и не желал погружаться в его тайны. Эти часы принадлежали Белому Ворону и открывались лишь ему.

Брис повернулся и зашагал во дворец.

Похоже, грозный мозг брата не бездельничал. Его безразличие – всего лишь уловка. А значит, Тегол очень опасен. Слава Страннику, он на моей стороне…

Он ведь на моей стороне?

Старый дворец, который скоро совсем оставят ради Вечного дома, стоял на осевшем холме, в ста шагах от берега реки. Оставшиеся участки высокой стены показывали, где была когда-то ограда – от дворца до реки; тут разнообразные постройки были отделены от остального города.

Эти постройки появились еще до основания Первой империи. Возможно, сами строители почитали эти земли почти священными, хотя, конечно, для колонизаторов не было ничего святого. Также возможно, что первые летери обладали более полным тайным знанием – давно утерянным, – которое заставило их воздать честь жилью яггутов и одинокой, странной башне в центре.

Истина осыпалась вместе со стенами ограды, и невозможно было найти ответы в пыли раскрошившегося раствора и хлопьях осыпавшегося шифера. Место, хотя уже и не огороженное, никто не посещал – по привычке. Сама земля ничего не стоила – в силу королевского указа, шесть веков назад запретившего разрушать древние постройки и строить на их месте. Любая попытка оспорить указ в итоге даже не доходила до суда.

Ну и хорошо. Опытные метатели плиток Обителей понимали значение приземистой покосившейся башни и заросшего двора. И жилищ яггутов, образцов Обители Льда.

Учитывая открывшиеся перспективы, Шурк Элаль была настроена уже не так скептически, как прежде. Участок вокруг потрепанной серой каменной башни манил к себе мертвую воровку. Здесь родня, хотя и не по крови. Нет, это семья немертвых, не способных или не желающих отдаться забвению. Для погребенных в комковатой, глиняной почве вокруг башни их могилы стали тюрьмой. Азаты не отдавали своих детей.

Она чувствовала, что здесь похоронены и оставшиеся живыми; большинство из них сошли с ума за долгие века в объятиях древних корней. Другие оставались зловеще молчаливыми и неподвижными, словно ожидали конца вечности.

Воровка пришла на запретные земли позади дворца. Она видела башню Азатов – третий, верхний этаж, возвышающийся над покосившимися стенами жилищ яггутов. Ни одно строение уже не стояло прямо. Все наклонились из-за выдавленной громадным весом глины или вымытого подземными потоками песка. Вьющиеся растения опутывали стены паутиной, хотя те, что добирались до умерших здесь Азатов, засыхали у камней фундамента посреди желтеющей травы.

Шурк не обязательно было смотреть на кровавый след, чтобы найти дорогу. Запах стоял в душном ночном воздухе, разносился легким ветерком. За поворотом стены, окружающей башню Азатов, под кривым деревом сидела девочка Кубышка. Лет девяти-десяти… навеки. Голая, бледная кожа покрыта пятнами, в волосах комками запекшаяся кровь. Перед ней – труп, уже наполовину скрывшийся в земле.

Пища для Азатов? Или для голодных ночных жителей? Шурк не знала и не хотела знать. Земля глотает тела, и хорошо.

Кубышка подняла черные глаза, в которых отразились звезды. Если на плесень не обращать внимания, она может ослепить; пленка на мертвых глазах уже толстая. Девочка медленно поднялась и пошла навстречу.

– Почему тебе не стать мне мамой?

– Я уже объясняла, Кубышка. Я ничья не мама.

– Я шла за тобой сегодня ночью.

– Ты всегда ходишь за мной, – сказала Шурк.

– Как только ты ушла с крыши, в дом пришел другой человек. Военный. И за ним следили.

– И кого из них ты убила?

– Того, который следил, конечно. Я хорошая девочка. Я забочусь о тебе. А ты обо мне…

– Я ни о ком не забочусь, Кубышка. Ты умерла гораздо раньше меня. Живешь на этих землях. Я приношу тебе тела.

– Мне мало.

– Я не люблю убивать; я убиваю только в крайнем случае. И потом, я ведь не одна тебе помогаю.

– Нет, одна.

Шурк уставилась на девочку.

– Одна?

– Да. Остальные бегали от меня, как теперь бегают от тебя. Кроме того человека на крыше. Он что, тоже не такой, как все?

– Не знаю, Кубышка. Но теперь я на него работаю.

– Я рада. Взрослые должны работать. Тогда у них мысли заняты. Пустые мысли – это плохо. Опасно. Они начинают заполняться плохими вещами. И всем плохо.

Шурк наклонила голову.

– И кому плохо?

Кубышка махнула грязной рукой в сторону запущенного сада.

– Беспокойные. И я не знаю почему. Башня теперь все время потеет.

– Я принесу тебе соленой воды, – сказала Шурк. – Для глаз. Их нужно промывать.

– Я прекрасно вижу. И теперь не только глазами. Моя кожа видит. И чувствует вкус. И мечтает о свете.

– Что это значит?

Кубышка убрала окровавленные пряди от сердцевидного лица.

– Пятеро пытаются выбраться. Я этих пятерых не люблю – я почти всех не люблю, но этих особенно. Корни умирают. Я не знаю, что делать. Они шепчут, как порвут меня на куски. Скоро. Я не хочу, чтобы меня рвали. Что мне делать?

Шурк молчала, потом спросила:

– Ты чувствуешь погребенных, Кубышка?

– Большинство со мной не разговаривают; они потеряли разум. Другие меня ненавидят за то, что я не помогаю. Еще кто-то просит и умоляет… Они говорят через корни.

– А есть те, кто ничего не просит?

– Некоторые все время молчат.

– Поговори с ними. Найди с кем поговорить. С кем-то, кто может тебе помочь. – Кто сможет стать тебе матерью… или отцом. – Спрашивай, что они думают о том, о сем. Если кто-то не захочет помочь, не попытается выполнить твои желания в обмен на свободу, не сочувствует другим, расскажи мне о нем. Все, что знаешь. И я постараюсь дать совет – не как мать, как товарищ.

– Ладно.

– Хорошо. Но я пришла не за этим, Кубышка. Я хочу знать, как ты убила шпиона?

– Прогрызла горло. Так быстрее всего, и я люблю кровь.

– Почему ты любишь кровь?

– Я мажу волосы, и они не лезут в лицо. И пахнут жизнью, правда ведь? Мне нравится этот запах.

– Многих ты убила?

– Много. Они нужны земле.

– А зачем они земле?

– Потому что она умирает.

– Умирает? А что будет, если она умрет, Кубышка?

– Все выйдут. А мне тут хорошо.

– Знаешь, Кубышка, – сказала Шурк, – отныне я буду говорить тебе, кого убивать – не беспокойся, их будет вдоволь.

– Хорошо. Ты очень добра.

Среди сотен существ, похороненных на земле Азатов, только один мог слышать разговор двух немертвых на поверхности. Башня Азатов уступила место этому обитателю не от слабости, а по необходимости. Защита оказалась не готова. Да и всегда была не готова. Сам выбор был ущербен – еще один признак слабеющей власти, дряхлости, предъявляющей права на самое древнее каменное строение.

Башня Азатов на самом деле умирала. И отчаяние толкало на самые неслыханные шаги.

Выбор среди узников был сделан. Шли тайные приготовления, неспешные, словно движения корней между камнями, но такие же неотвратимые. Только времени оставалось мало.

Срочность подгоняла, выдавливая кровь из башни Азатов. Пять существ одного племени, заточенных еще во времена к’чейн че’маллей, были уже близки к поверхности.

Тоблакаи.

Глава пятая

Словно громом,

где личность обитает между глаз,

ударом сокрушили кость

и душу вытащили,

чтобы сжать в хватке

неискупленной мести…

Последняя ночь Кровавого глаза. Автор неизвестен (собрано учениками тисте анди школы Черного Коралла)

Глубокий смех Тени грозил безумием тому, кто его слышал. Удинаас выпустил сеть из рук и прислонился спиной к прогретому солнцем камню. Прищурившись, посмотрел на яркое небо. На пустынный берег накатывали вялые волны. Удинаас был один – если не считать духа, который теперь постоянно беспокоил его в часы бодрствования.

Вызванный, потом забытый. Блуждающий, вечно бегущий от солнца, вечно прячущийся.

– Прекрати, – сказал Удинаас, закрыв глаза.

– Зачем? Я чую твою кровь, раб. Она стынет. Я знал мир льда. После того как меня убили… да, после. Даже у тьмы есть недостатки, вот меня и похитили. Но я вижу сны.

– Ты все время это повторяешь. Так следуй за ними, дух, и оставь меня.

– Я вижу сны, а ты ничего не понимаешь, раб. Приятно мне было служить? Нет. Нет, нет и еще раз нет. Я буду следовать за тобой.

Удинаас открыл глаза и уставился на полоску тени между двумя валунами, откуда исходил голос. По валунам скакали песчаные блохи.

– Почему?

– Почему всегда «почему»? Меня привлекает то, что ты отбрасываешь, раб. Ты сулишь захватывающее путешествие… Тебе снится сад, раб? Я знаю, что снится, я чую. Полумертвый и заброшенный, почему бы нет? Выхода нет. И в моих снах он помогает мне служить. Служит служению. Разве не был я когда-то тисте анди? Был, я знаю. Меня убили и бросили в грязь, пока не пришел лед. Потом, после многих лет, вырвали на свободу, чтобы я служил моим убийцам. Моим хозяевам, чья старательность поколебалась. Пошепчемся о предателях, раб?

– Будешь торговаться?

– Раз позвал меня, зови меня Сушеный. Я вижу сны. Дай мне то, что ты отбрасываешь. Дай мне свою тень – и я твой. Буду глазами у тебя за спиной, меня никто больше не увидит и не услышит, только тот, кто угадает и кто силой обладает, но с чего ему догадаться? Ты раб. И пусть раб хорошо себя ведет, пока пора предавать не придет.

– Я думал, тисте анди должны быть строгими и печальными. И пожалуйста, Сушеный, не надо стихов.

– Ладно, если отдашь мне тень.

– А другие духи смогут тебя видеть? У Ханнана Мосага…

– Этот олух? Я спрячусь в твоей настоящей тени. Спрятанный. Нельзя обнаружить. Видишь, никаких стихов. Мы были сильны в те дни, раб. Солдаты войны, вторжения. Пропитанные холодной кровью к’чейн че’маллей. Нас вел младший сын самой Матери Тьмы. И мы были свидетелями.

– Чему?

– Тому, как Кровавый глаз предал нашего вождя. Как вонзил кинжал ему в спину. Я сам пал от меча тисте эдур. Внезапно. Подлое нападение. У нас не было шансов. Ни единого.

Удинаас скорчил гримасу, глядя, как волны прилива борются с течением реки.

– Эдур рассказывают другую историю, Сушеный.

– Так почему я мертв, а они живы? Раз в тот день напали мы?

– Откуда я знаю? И если хочешь прятаться в моей тени, Сушеный, научись молчать. Пока я с тобой не заговорю. Молчать и наблюдать.

– Сначала, раб, сделай кое-что для меня.

Удинаас вздохнул. Большинство благородных эдур были на церемонии погребения убитого рыболова вместе с полудюжиной родственников-бенедов, поскольку они принадлежат к эдур. Меньше дюжины воинов оставалось в здании за спиной Удинааса. Тени-призраки становились смелее в такие моменты, перелетая по земле между домами и по стенам.

Раньше он недоумевал, почему так. Но если верить Сушеному, то вот и ответ. Это не духи предков смертных эдур. Это тисте анди, несвободные души убитых. А мне так нужны союзники…

– Хорошо, Сушеный, что я должен сделать?

– Когда море еще не поднялось до нынешнего уровня, раб, залив Хэсан был озером. К югу и западу тянулась земля, соединяясь с западным концом Предела. На этой громадной равнине были убиты последние мои родичи. Иди по берегу, раб. На юг. Там лежит кое-что мое – надо найти.

Удинаас встал, отряхнул песок с грубых шерстяных штанов и осмотрелся. Три раба из цитадели колдуна-короля возле устья реки отбивали одежду о камень. На воде, вдалеке, виднелась одинокая рыбацкая лодка.

– А далеко идти?

– Рядом.

– Если я уйду слишком далеко, меня убьют.

– Это недалеко, раб.

– Меня зовут Удинаас, так и обращайся ко мне.

– Гордость заговорила?

– Я не просто раб, Сушеный, и тебе это прекрасно известно.

– А вести себя должен, как обычный раб. Я говорю «раб», чтобы ты не забывал. Выдашь себя – и боль, которую тебе доставят, чтобы вытащить все, что ты, возможно, скрываешь, будет безмерной…

– Хватит.

Удинаас пошел к воде. Тень от солнца за его спиной протянулась длинная и чудовищная.

На песчаной полосе накопились выброшенные водоросли и осколки камней. В шаге за этой полосой низина была заполнена скользкими камешками и галькой.

– Среди камней. Чуть дальше. Три шага, два. Да. Здесь.

Удинаас посмотрел под ноги.

– Ничего не вижу.

– Копай. Нет, слева, отодвинь те камни. И вот этот. Теперь копай. Тяни.

В руке оказался конусообразный, длиной в палец, кусок металла в толстых известковых наростах.

– Что это?

– Наконечник стрелы, раб. Сотни тысячелетий он полз к этому берегу. Волны приливов и капризные бури. Так и движется мир…

– Сотни тысячелетий? Ничего бы не осталось…

– Клинок из обычного железа без чародейской обработки, разумеется, исчез бы без остатка. Наконечник стрелы сохранился, раб, потому что он не сдается. Ты должен сколоть все, что налипло на него. Возродить его.

– Зачем?

– На то есть причины, раб.

Удинаас выпрямился, засунул находку в поясную сумку и вернулся к сетям.

– Я не буду орудием твоей мести, – пробормотал он.

Смех Сушеного преследовал его среди хруста камней.

Над равниной висел дым, будто тучи, порванные в клочья верхушками деревьев.

– Погребение, – сказал Бинадас.

Сэрен Педак кивнула. Грозы не было, да и лес чересчур пропитался влагой, чтобы возник пожар. Эдур во время похорон насыпали курган, на котором затем разводили погребальный костер. Сильный жар спекал покрытый монетами труп и окрашивал камни могильника в красное. Тени-призраки плясали в огне, посылая дым в небо; все разойдутся, а тени еще долго будут плясать во мраке.

Сэрен вытащила нож и нагнулась, чтобы счистить грязь с сапог. С этой стороны гор ветер ежедневно нес с моря волны дождя и тумана. Одежда промокла насквозь. Уже три раза за это утро тяжело груженные фургоны сносило с дороги; один нерек погиб, придавленный колесом с железным ободом.

Выпрямившись, Сэрен вытерла нож двумя пальцами в перчатке и убрала в ножны на боку.

Настроение было паршивое. Бурук Бледный не вылезал из фургона два дня, как и три его наложницы-полукровки. И все же спуск закончился, и впереди открылась широкая, довольно ровная дорога к деревне Ханнана Мосага.

Бинадас смотрел, как последний фургон съехал по склону. Сэрен ощущала его нетерпение – в его деревне кто-то умер. Потом Сэрен взглянула на Халла Беддикта, но ничего не почувствовала. Он погрузился в себя, будто собирая силы, чтобы предугадать, что их ждет. А может, старался подкрепить пошатнувшуюся решимость.

– Бинадас, – сказала Сэрен, – нерекам нужен отдых. Дорогу мы найдем. Не обязательно нас сопровождать, иди к своему народу.

Бинадас подозрительно прищурился в ответ.

Уговаривать бессмысленно. Он будет считать, как считает, какими бы чистыми ни были ее помыслы.

– И правда, – сказал Халл. – Ты зря задерживаешься, Бинадас.

– Хорошо. Я сообщу Ханнану Мосагу о вашем скором прибытии.

Эдур прибавил шагу и через несколько мгновений исчез среди деревьев.

– Видишь? – спросил Халл.

– Я видела борьбу желания и обязательств. – Сэрен отвернулась.

– Ты видишь лишь то, что хочешь видеть.

Сэрен пожала плечами.

– Как и мы все, Халл.

Он подошел ближе.

– Так не должно быть, аквитор.

Удивленная, она посмотрела ему в глаза, необычайно серьезные.

– И что мне ответить? Мы как солдаты, припавшие к земле за возведенными укреплениями. Ты сделаешь то, что сочтешь нужным, Халл.

– А ты, Сэрен Педак? Какая дорога ждет тебя?

Всегда одна и та же.

– Тисте эдур нелегко использовать. Они могут выслушать, но не обязательно послушаются.

– У меня нет надежд, Сэрен, у меня только страхи. Продолжим путешествие.

Она обернулась на нереков, которые сидели у фургонов; от спин поднимался пар. На безразличных лицах ни следа сочувствия к мертвому соплеменнику, которого они оставили в могиле, наспех сооруженной из грязи, камней и корней. Сколько нужно сечь народ, прежде чем он начнет сечь себя сам? Когда бежишь с крутого склона, начинаешь медленно…

Летери верят в жесткую правду. Толчок запускает лавину, и никому не уйти с пути. Разделение между жизнью и смертью – постоянная борьба за место посреди всепоглощающего прогресса. Никто не может себе позволить проявлять сочувствие. И поэтому не ждет сочувствия от других.

Мы живем в недружелюбное время. Впрочем, все времена недружелюбные.

Снова зарядил дождь.

Далеко к югу, за горами, которые они только что преодолели, готовилось крушение тисте эдур. И, как она подозревала, жизнь Халла Беддикта легко принесут в жертву. Слишком большой риск он представлял, слишком опасное предательство почти обещал. Ирония в том, что желания сторон совпадают. Войны хотят все – победу представляют по-разному.

Халл не обладал достаточной проницательностью, чтобы успешно играть в такие игры.

Вот только должна ли она попытаться спасти его…

Из фургона Бурука раздался окрик. Нереки устало поднялись на ноги. Сэрен плотнее завернулась в плащ и, прищурившись, взглянула на ожидающий их путь. Она почувствовала, что к ней подошел Халл, но не обернулась.

– В каком храме ты училась?

Она фыркнула, потом покачала головой.

– Турлас, Тайные сестры Пустого трона.

– Прямо напротив Малого канала? Помню. А каким ребенком ты была, Сэрен?

– Ты и сам представляешь.

Краем глаза она заметила, как он кивнул.

– Усердная. Честная. Желающая быть первой.

– Там в специальные журналы записывали достижения учеников. В них все время встречалось мое имя. Например, у меня было больше всех наказаний за год – двести семьдесят одно; Темную каморку я знала лучше, чем собственную комнату. Еще меня обвинили в соблазнении приходящего священника. И можешь не спрашивать – да, обвинили заслуженно. Но священник поклялся в обратном, чтобы защитить меня. Его отлучили. Позже я узнала, что он покончил с собой. Если бы я хранила чистоту, я потеряла бы ее тогда.

Халл обошел Сэрен и встал перед ней; нереки тянули мимо первый фургон. Она была вынуждена смотреть ему в лицо и, помедлив, сухо улыбнулась.

– Я тебя смутила, Халл Беддикт?

– Подо мной прямо лед треснул.

Вспышка гнева прошла, когда Сэрен поняла самоиронию.

– Мы не рождаемся невинными, только неоцененными.

– И, возможно, неоценимыми.

– По крайней мере, несколько лет. Пока внешний мир не обрушится на внутренний – и начинается жестокая война. Мы не рождены для сочувствия – несмотря на широко распахнутые глаза и милые манеры.

– Ты рано поняла свою войну.

Сэрен пожала плечами.

– Моим врагом были не начальники, хотя иногда так могло показаться. Врагом было само детство. Никаких ожиданий со стороны взрослых, их готовность прощать. Меня от этого тошнило…

– Потому что было несправедливо.

– Детское понятие о справедливости очень своекорыстно, Халл. Я не могла тешить себя обидами. А почему мы об этом заговорили?

– Я забыл спросить. Тогда. Наверное, я и сам был ребенком в те дни. Внутри – не внешне.

Сэрен подняла брови, но промолчала.

Халл все равно понял.

– Да, ты права. В чем-то. Но не когда дело касается эдур.

Мимо проехал второй фургон. Сэрен внимательно смотрела на Халла.

– Ты уверен? Ты действуешь по собственной воле. Эдур – меч, но в твоей руке, Халл. Где тут сочувствие?

– Ты не понимаешь, Сэрен. Мечом буду я.

Мороз пронял ее до костей.

– Что это значит?

Он лишь покачал головой.

– Я не могу тебе доверять, Сэрен. Жди, как все. Только об одном прошу: не становись на моем пути. Пожалуйста.

Я не могу тебе доверять. Слова резанули по сердцу. Впрочем, вопрос доверия – палка о двух концах…

Рядом остановился третий фургон. Занавеску на окошке дверцы откинули, и появилась мертвенная физиономия Бурука.

– И это сопровождение? Кто следит за дорогой? Теперь мы обречены заблудиться!.. Не говорите, что заново закрутили роман! Сэрен, голубка, таково проклятие любви!.. Просто сердце кровью обливается!

– Хватит, Бурук. – Сэрен стерла с лица капли дождя и, не обращая больше внимания на Халла, вышла на дорогу. Нереки торопливо расступились.

Дорога шла вдоль леса черных деревьев, высаженных в знак принадлежности этих земель эдур. Грубую черную кору свернули в кошмарные образы и скрытые послания тени-призраки, снующие по бороздкам и трещинам. Духи, которые явились, чтобы наблюдать за Сэрен и ее спутниками. Непрерывно текущие, как черный туман, между громадными стволами. Десятки, сотни толпились с обеих сторон дороги. Сэрен замедлила шаги.

Она слышала, как нереки за ее спиной тихо постанывают, как замедляется и затихает стук колес.

К ней подошел Халл.

– Целую армию подняли, – прошептал он.

В его голосе звучало темное удовлетворение.

– А это точно предки эдур?

Он бросил на нее тревожный взгляд.

– Конечно. Кто же еще?

Сэрен встряхнулась.

– Подгони нереков, Халл. Тебя они слушают. Еще два дня и…

Она замолчала.

На дороге стояла фигура. Кожа цвета беленого холста, ростом с эдур, лицо покрыто темными полосами, как будто испачканные кровью пальцы провели по худым щекам. Красные глаза в глубоких глазницах. Старые, сгнившие доспехи покрыты рваной плесенью. Ножны на поясе справа и слева пусты.

Духи почтительно приникли к ногам фигуры.

Стукнула дверца фургона, и Бурук, завернутый в одеяло, заковылял к Сэрен.

– Могильник и Корень! – прошипел торговец. – Плитки не солгали!

Сэрен шагнула вперед.

Халл протянул руку:

– Нет…

– Что, нам тут вечно торчать? – отрезала она, отмахнувшись.

Несмотря на всю браваду, она была испугана. Привидения являются в детских сказках и легендах, иногда в нелепых столичных сплетнях. Сэрен не особенно верила в подобные явления – только по привычке. Как в шепот истории, предвестие, как во что-то символическое, а не реальное.

Но даже и тогда она представляла себе нечто более… эфемерное. Намек на бесформенное лицо, стертые от времени черты. Еле заметное в темноте – вот оно тут, а вот исчезло.

Но сейчас фигура, стоящая перед ней, была весьма реальна, физически ощутима. Строгие черты длинного бледного лица, невыразительные, подернутые пленкой глаза, внимательно следящие за ее приближением.

Как будто только что выбрался из могильника. Но это не… не эдур.

– Однажды, – заговорил призрак на языке тисте, – здесь прополз дракон. Тогда тут не было леса. Тут была пустошь. Кровью залитая земля. Дракон и проложил эту дорогу. Ты чувствуешь, смертная? Под твоими ногами – накопленная память; она выталкивает корни, сгибает деревья. Дракон. – Призрак обернулся, посмотрел на дорогу за своей спиной. – Тот эдур пробежал, не видя, не думая. Он из рода, предавшего меня. Но… невинный.

Он снова взглянул на Сэрен.

– А ты, смертная, вовсе не такая невинная, правда?

Пораженная Сэрен молчала. За ее спиной заговорил Халл Беддикт:

– В чем ты обвиняешь ее, призрак?

– Во многом. В тысячах и тысячах злодеяний. Ее. Тебя. Ваш род. Боги – ерунда. Демоны – просто дети. Все предки – неуклюжие фигляры. По сравнению с вами. Интересно, так всегда? Порок до времени гнездится в лепестках цветка. Тайные семена разложения прячутся под растущей славой. Все мы по сравнению с вами, все мы ничто.

– Чего ты хочешь? – спросил Халл.

Призраки отошли в сторону, к деревьям, однако новый прилив подкатил к изодранным сапогам духа. Мыши потекли по дороге бурлящим потоком глубиной до лодыжки. Первые достигли ног Сэрен, заклубились вокруг. Серо-бурый прилив, бездумное движение. Множество крохотных существ, захваченных непонятной и непонимающей силой. Отсюда… дотуда.

Что-то ужасное, пугающее было в этих зверьках. Тысячи, десятки тысяч – всю дорогу впереди, насколько хватало глаз, покрывали мыши.

– Земля треснула, – сказал дух. – Не осталось ни деревца. Ничего – только трупы. И крохотные существа, которые ими кормились. Легион Худа. Грязный прилив смерти, пушистый и неудержимый. Это кажется так… легко. – Немертвый словно встряхнулся. – Я ничего от вас не хочу. Думаете, вашими путями никто никогда не ходил?

– Мы не слепые, чтобы так думать, – сказала Сэрен Педак. Она еле удерживалась от того, чтобы пнуть мышей, копошащихся у ее лодыжек, и чувствовала, что близка к истерике. – Если ты не хочешь – или не можешь – освободить дорогу, у нас не остается выбора…

Призрак наклонил голову.

– Ты готова пойти на множество маленьких смертей? Во имя чего? Удобства?

– Я не вижу конца твоим мышам, призрак.

– Моим? Они не мои, смертная. Они из моего времени. Из того века, когда они варварски правили этой землей. Множество тиранов, царящих над пеплом и грязью, что мы оставили за собой. В моем духе они видят обещание.

– А мы, – прорычал Халл, – должны видеть то же самое?

Призрак начал таять, цвета блекли.

– Если хочешь, – донесся тихий насмешливый ответ. – Конечно, возможно, они видят твой дух, а не мой.

И призрак исчез.

Мыши потекли в лес, прочь от дороги, послушные какой-то великой силе. Они ныряли в почву, в тень, в прогнившие стволы упавших деревьев. Были – и нет.

Сэрен подошла к Буруку Бледному.

– Про что ты говорил – «плитки не врали»? Могильник и Корень – плитки из Обители Азатов, ведь так? Ходил на гадание перед началом путешествия? В Трейте?

Он не смотрел ей в глаза. Лицо побледнело.

– Обители восстают, аквитор. Все.

– Тогда кто это был? – спросил Халл Беддикт.

– Не знаю. – Нахмурившись, Бурук отвернулся. – Какая разница? Земля дышит, из нее многие выбираются. Седьмое завершение близко, да только, боюсь, все будет не так, как нас учили. Рождение империи – да, конечно, но кто будет править? Пророчество пугающе смутное… Дорога свободна – едем дальше.

Он вернулся в фургон.

– И как это понять? – спросил Халл.

Сэрен пожала плечами.

– Предсказания – как сами плитки, Халл. В них можно увидеть что захочешь.

Отзвук ужаса еще сжимал горло, от внезапной усталости она расстегнула и сняла с головы шлем. Мелкий дождик ледяным компрессом остужал макушку. Сэрен закрыла глаза.

Я не могу его спасти. Я никого не могу спасти.

Халл Беддикт разговаривал с нереками.

Сэрен с усилием открыла глаза и встряхнулась. Шлем привязала к заплечному мешку.

Путешествие продолжалось. Громыхающие, постанывающие фургоны, хриплое дыхание нереков. Неподвижный воздух, туман, наползающий, словно дыхание истощенного бога.

Два дня.

В тридцати шагах впереди, невидимый никому, над дорогой пролетел сыч на широких темных крыльях. Когти и клюв были в крови.

Птица не чувствовала благодарности за щедрость. Не праздновала богатый пир. Охотник просто охотился, не обращая внимания на страх жертвы. Не обращая внимания и на Белого Ворона, летящего следом.

Порыв ветра погнал последний дым от погребальных костров на деревню, и Трулл Сэнгар, выйдя утром из дома отца, почувствовал горький привкус тумана.

Он жалел, что нашел новый мир. Открытия отменить нельзя. А теперь он причастен к тайне и, честно говоря, совсем этому не радовался. Даже знакомые лица казались чужими. Что им известно? Как обширен и коварен обман? Скольких воинов вовлек Ханнан Мосаг в свои честолюбивые замыслы? Насколько объединились женщины против колдуна-короля?

Братья ни словом не обмолвились между собой после разговора у ямы, и только пробитый череп дракона был свидетелем того, что любой назвал бы предательством. Приготовления к путешествию шли полным ходом. Рабы не будут сопровождать их. Ханнан Мосаг заранее послал духов в деревни, лежащие между началом пути и ледяными полями, так что провиант будет обеспечен, и нести тяжелую поклажу не придется, по крайней мере, до самого конца.

Полдюжины рабов тянули через мост повозку с только что выкованным оружием. Копья с железными наконечниками стояли торчком плотными связками. Копнами лежали мечи с крестовидными гардами в ножнах из вареной кожи. А еще секачи для спешившихся всадников, связки длинных стрел с кожаным оперением, метательные топоры, так любимые арапаями, широкие сабли в стиле мерудов…

Кузницы снова принялись выбивать военные ритмы.

Трулл увидел Фира и Рулада, направлявшихся к повозке, за ними шли рабы. Фир отдавал распоряжения, куда нести оружие.

Рулад взглянул на подходящего Трулла.

– Тебе нужны еще копья, брат? – спросил он.

– Нет, Рулад. Я смотрю, тут оружие арапаев и мерудов. И бенедов, и ден-ратов…

– Да, всех племен. И так теперь во всех кузницах, во всех деревнях. Обмен опытом.

Трулл повернулся к Фиру.

– Что думаешь, брат? Будешь обучать воинов хиротов новому оружию?

– Прежде я учил, как защищаться от него. Колдун-король хочет создать настоящую армию, как у летери. Значит, появятся специальные подразделения… Я оружейник хиротов, а теперь, по воле колдуна-короля, и других племен.

– Ты возглавишь армию?

– Если настанет война, то да, я поведу ее в бой.

– Так приходит слава к Сэнгарам, – произнес Рулад ровным голосом.

– Бинадас вернулся на рассвете, – сказал Фир. – День ему нужен для отдыха. Потом выступаем.

Трулл кивнул.

– Приближается торговый караван летери, – сказал Рулад. – Бинадас встретил их по пути. Аквитор – Сэрен Педак. И с ними Халл Беддикт.

Халл Беддикт, посланник, предавший нереков, тартеналов и фараэдов. Что ему нужно? Трулл знал, что не все летери едины. Разные мнения сталкивались в звоне мечей. Измены плодились с ужасающей скоростью в больших городах и даже – по слухам – в самом королевском дворце. Торговец везет слово того, кто купил его. А Сэрен Педак как аквитор ни за что не выскажет собственного мнения и не будет встревать в чужие замыслы. Трулла не было в деревне во время ее прошлых визитов, так что о ней он судить не мог. Но Халл, бывший посланник, – о нем говорили, что он неподкупен. Как может быть неподкупен только человек, однажды проданный.

Трулл молча наблюдал, как рабы переносят оружие из повозки в оружейную.

Даже его братья казались… какими-то другими. Словно между ними натянулись незримые тугие тени. Тьма кроется в крови братьев. Все это было некстати для предстоящего путешествия. Весьма некстати.

Я всегда приносил только беспокойство. Я не так много вижу. Нужно помнить о своем изъяне, своей слабости. Как с моими подозрениями о Руладе и Майен. Неправильные дела, неправильные мысли – только они неутомимы…

– Бинадас сказал, что Бурук везет летерийское железо, – прервал Рулад раздумья Трулла. – Это кстати. Во имя Пятнистой, летери действительно дураки…

– Нет, – сказал Фир. – Они просто другие. Они не видят противоречий в том, чтобы сначала продавать нам железо, а потом затеять войну.

– Или убивать тюленей, – ответил, кивнув, Трулл. – Они тянут десятки тысяч жадных рук, и неизвестно, где честные, а у кого власть.

– Король Эзгара Дисканар не таков, как Ханнан Мосаг, – начал Фир. – У него нет над своим народом абсолютной…

Фир замолчал, и Трулл обернулся.

– Сегодня придет в гости Майен, – сменил тему Фир. – Матери может потребоваться твоя помощь в подготовке ужина.

– Мы все поможем, – сказал Рулад, взглянув на мгновение в глаза Труллу и снова повернувшись в сторону рабов.

Абсолютная власть… нет, мы же отказались от этого? Да ее, может, и не было никогда. Впрочем, женщины…

Остальные рабы суетились в доме; Удинаас пробрался в спальный закуток. Вечером ему предстояло прислуживать, так что он получил разрешение предварительно немного отдохнуть. Он видел, что Урут стоит у центрального очага, но сумел пробраться в суматохе незамеченным – просто раб в полумгле.

Слова Пернатой Ведьмы не затихали, комом сжимая горло. Если эдур узнают о правде, которая течет по его жилам, его убьют. Надо прятаться, вот только как…

Удинаас улегся на матрац и закрыл глаза. Над ним проносились звуки и запахи из большого зала.

Сегодня он будет работать рядом с Пернатой Ведьмой. Она приходила к нему тогда, во сне. Больше возможности поговорить с ней не представилось. Да и непохоже, что она хотела вызвать его на разговор. Помимо неравенства в их положении, она видела в нем кровь вивала – так она сказала во сне. Или это была вовсе не она, а всего лишь колдовство моего собственного разума, пыль в глаза. Все же нужно с ней поговорить, если получится.

Половики вытащили на улицу и развесили на столбах. Удары палок, которыми рабы выбивали пыль, звучали, как далекий глухой гром.

Среди мыслей и пустых размышлений, куда делся тень-призрак, Удинааса одолел сон.

Он – ничто, бесформенный сгусток чувств. Во льду. Синий, темный мир, исполосованный зеленым, усыпанный гравием и песком, пахнущий холодом. Ледяные потоки ползут друг на друга с невнятным ворчанием. Преломленный солнечный свет прогревает глубины, где тепло копилось, пока громовой хлопок не сотрясал мир.

Удинаас тек по этому замерзшему пейзажу, который для любого наблюдателя нижнего мира застыл в бездвижье и безвременье. Никакого давления, никакого веса и неизмеримых сил не было явлено до последнего момента, когда все сломалось.

Во льду были фигуры. Тела, поднятые с земли далеко внизу и застывшие в нелепых позах. Вокруг ран – облака брызг крови. Потоки желчи и выделений. Удинаас путешествовал сквозь сцены бойни. Тисте эдур и темнокожие. Громадные рептилии, некоторые с клинками вместо передних лап. В неисчислимых количествах.

Проплывая мимо места, где тела рептилий сбились в плотную массу, Удинаас вдруг отдернулся. Гейзер растаявшей воды ударил из льда прямо перед ним, пробившись среди трупов. Розовая, мутная вода вырывалась рывками, словно ее качало глубокое подземное сердце.

И вода была ядом.

Удинаас несся сквозь лед, наталкиваясь на окаменевшие трупы. По изогнутым трещинам, свободным от тел. По прямым каналам.

Большие существа с бурой шерстью застыли стоя, из пастей торчали зеленые растения. Целые стада висели над черной землей. Белые бивни и блестящие глаза. Пучки нащипанной травы. Длинные тени – волки, крутоплечие, серые – пойманные в прыжке, рядом с громадным рогатым зверем. Снова сцена бойни, жизнь, запечатленная в момент катастрофы, яростно хлынувшие моря, бездыханный холод, прорезающий плоть до кости.

Мир… сам мир предает. Странник побери, как такое возможно?

Удинаас знал многих, для кого единственным богом была определенность, неважно в каком обличье. Подобная религия упрощает мир, когда все рассекается скальпелем холодного суждения, и починить уже невозможно. Он видел подобную определенность, хотя никогда не разделял ее.

Но он всегда считал, что сам мир… неоспорим. Не замерший – никогда не замирающий, – однако доступный пониманию. Несомненно, он бывает жесток, смертелен… но почти всегда видишь, что тебя ждет. Существа, замороженные в прыжке. Существа, стоящие и жующие траву. Это за границей понимания. Чародейство. Несомненно. И все равно, какая чудовищная сила, ведь ясно, что мир и все живущее естественным образом сопротивляется чародейству. Это очевидно, иначе маги и боги давным-давно изменили бы мир и нарушили равновесие. Поэтому земля должна сопротивляться. Звери, живущие на ней, должны сопротивляться. Поток воздуха, глоток воды, растущая трава и жужжащие насекомые – все должны были сопротивляться.

И проиграли.

Потом в глубине возникло нечто. Припавшая к земле каменная башня. Тонкий узкий прорез обозначал дверь, и Удинаас двигался к ней через твердый лед.

В темный портал.

Раздался грохот, и Удинаас, внезапно обретший плоть, упал на колени. Лед содрал кожу с колен и ладоней. Удинаас выпрямился и задел плечом что-то шаткое.

Жестокий стылый воздух жалил легкие. Сквозь замерзающие слезы он увидел в голубом сиянии высокий силуэт. Кожа словно отбеленный пергамент, конечности слишком длинные, со множеством суставов. Черные ледяные глаза, выражение легкого удивления на лице. Из одежды – только сбруя из полосок кожи. Оружия нет. Мужчина, если вообще человек.

А потом Удинаас заметил разбросанные на полу вокруг фигуры скрюченные трупы. Темная зеленоватая кожа, клыки. Мужчина, женщина, два ребенка. Тела изувечены, сломанные кости торчат из плоти. Судя по положению тел, убил их белокожий.

Удинаас невольно содрогнулся.

– Сушеный! Тень-призрак! Ты со мной?

Тишина.

Сердце заколотилось в груди. На сон не похоже – слишком все реально. Он не ощущал несоответствий, не был уверен, что тело его лежит на тюфяке в большом доме эдур.

Он здесь, замерзает.

Здесь. В глубине льда, в мире секретов, где время остановилось.

Он повернулся и посмотрел на дверь.

И только сейчас увидел следы на покрытых изморозью плитках. Следы вели наружу. Следы босых ног, детских.

Чувствуя, как слабеют руки и ноги, Удинаас двинулся по следам. Мимо стоящей фигуры. Тут он обратил внимание, что затылок человека пробит. Волосы и кожа едва держались на осколках черепа, свисавших к шее. Какой-то кулак пробил голову, пронзив серую губку мозга.

Дыра выглядела неожиданно свежей.

Маленькие следы показали, что ребенок подошел к фигуре сзади – нет, появился сзади, ведь других следов не было. Появился… зачем? Добраться до черепа мертвого? Но фигура высотой с эдур. Ребенку пришлось бы карабкаться.

Мысли путались. Удинааса охватывала приятная слабость от созерцания ужасной загадки. И тянуло в сон. Сон, от которого хочется спать. Сон, который убьет. Найдут замерзший труп на тюфяке? Сочтут предзнаменованием?

Ладно, идем по следам… в этот серебряный мир. А что еще оставалось?

Последний раз окинув взглядом неподвижную сцену давнего убийства и недавнего осквернения, Удинаас медленно шагнул в дверь.

Его окружило серебро, со всех сторон хлынули звуки. Битва. Крики, звон оружия. Но ничего не видно. Слева накатила волна жара, принесшая какофонию нечеловеческих криков.

Земля ушла из-под ног, звуки стихли, пропали где-то далеко внизу. Выл ветер, и Удинаас понял, что летит на кожистых крыльях. Похожие на него существа поднимались в восходящих потоках – теперь, выбравшись из облака, он их видел. Серые тела размером с быка, мускулистые шеи. Передние и задние лапы с когтями. Длинные покатые головы, челюсти демонстрируют ряды зубов, похожих на кинжалы. В глазах цвета глины вертикальные зрачки-щелки.

Локи Ввивал, так нас зовут. Порождение Старвальда Демелейна, жалкие отпрыски, которых никто не захочет признать. Мы как мухи над гниющими блюдами пира, над одним царством за другим. Д’истал Вивалла, Энкар’ал, Трол, мы нашествие демонов в тысячах пантеонов.

Дикое торжество. Не только в любви можно благоденствовать.

Сильный порыв ветра оттолкнул его и родичей в сторону. И он что-то увидел.

Элейнт! Одиночник, но как много драконьей крови. Крови Тиам.

Белые чешуйки, красные пятна от рваных ран… Перед ним возник непостижимо громадный дракон, за которым увязались вивалы.

Удинаас знал его имя.

Силкас Руин. Тисте анди, который вслед за братом испил крови Тиам; испил вдоволь. Намного больше, чем Аномандр Рейк. Тьма и хаос. Он мог бы принять на себя бремя божества… если бы представился случай.

Удинаас понял, что ему предстоит увидеть. Встречу на вершине холма далеко внизу. Предательство. Тень погубит честь, нарушив клятвы. Нож в спине и крики вивалов тут, в крученых небесах над полем боя. Тень-призрак не лгал. В итоге эдур поработили дух тисте анди. Вера обернулась ложью, в неведении таилась слабость. Праведность эдур покоилась на зыбучем песке.

Силкас Руин. Оружие тех дней обладало ужасной силой, но было повержено – убийственным криком Матроны к’чейн че’маллей.

Серебряный свет замерцал. Удинааса скрутило, и он понял, что лежит на тюфяке в доме Сэнгаров.

Кожа на ладонях и коленях была содрана. Одежда промокла от растаявшего инея.

Голос из тени пробормотал:

– Я хотел отправиться следом, но не смог. Ты был далеко.

Сушеный… Удинаас повернулся на бок.

– Место бойни, – прошептал он. – Я был там. Чего ты хочешь от меня?

– Чего хотят все, раб? Бежать. От прошлого, своего прошлого. Я покажу тебе путь. Кровь вивала защитит тебя…

– От эдур?

– Предоставь эдур мне. А теперь готовься. Сегодня у тебя есть дела.

Истощенный и разбитый, Удинаас поднялся с тюфяка.

В сопровождении двух рабов Майен переступила порог и, сделав еще два шага, остановилась. Стройная, как ива, с кожей, темнее, чем у многих, и с зелеными глазами. В длинных коричневых волосах поблескивали бусинки из оникса. Традиционный жакет из серебристого меха котика и широкий пояс из перламутровых ракушек. На запястьях и лодыжках – браслеты из китового уса.

Трулл Сэнгар видел в глазах Майен осознание собственной красоты. Что-то темное сквозило в ее взгляде, словно она вовсе не против с помощью красоты добиться высокого положения и вместе с ним свободы – пусть и грозящей неприятностями – потакать своим желаниям.

Желания были разнообразны и говорили не о достоинствах, а о пороке. И вновь Трулла одолели сомнения, когда он наблюдал, как мать походит к Майен, чтобы произнести торжественное приветствие.

Прислонившись спиной к стене, Трулл взглянул на Фира. Выражение лица брата выдавало тревогу, но неизвестно, чем она вызвана – предстоящим наутро походом или неясным будущим его народа. Рядом Рулад пожирал глазами Майен, словно одно только ее присутствие утоляло его зверский аппетит.

А Майен смотрела на Урут.

Она впитывает. Как находиться в центре внимания. Сумрак спаси, я что, с ума сошел – такие мысли лезут из темных закоулков души?

Формальные приветствия завершились. Урут отошла в сторону, и Майен поплыла вперед, к столу из черного дерева, на котором уже ожидала первая перемена блюд. Майен заняла место напротив Томада, сидящего во главе. Слева от нее сел Фир, справа – Урут. За Урут сидел Бинадас, за Фиром – Трулл. Рулад сел справа от Бинадаса.

– Майен, – обратился Томад, когда она села, – добро пожаловать к очагу Сэнгаров. Жаль, что не скоро все мои сыновья вновь окажутся вместе за этим столом. Их отправляет в поход колдун-король, и я молюсь об их благополучном возвращении.

– Я привыкла считать, что ледяные поля не таят большой опасности для воинов эдур, – ответила Майен. – Но я вижу тяжесть и озабоченность в вашем взгляде, Томад Сэнгар.

– Беспокойство старого отца, – сказал Томад с легкой улыбкой. – Только и всего.

Заговорил Рулад:

– Арапаи редко отваживаются заходить на ледяные поля – боятся призраков. Лед может ослепить, а холод высасывает жизнь, как кровотечение из невидимой раны. Говорят, там есть и звери…

– Мой брат, – вмешался Фир, – мечтает добыть громкую славу, Майен, чтобы ты смотрела на нас с благоговейным изумлением.

– Боюсь, он заразит меня только ужасом, – ответила она. – Теперь меня будет беспокоить ваша судьба.

– Мы готовы ответить на любое нападение! – торопливо воскликнул Рулад.

Оторвать бы длинный язык неокропленному идиоту.

Снова наполнили винные кубки, и заговорила Урут:

– Если не знаешь, чего ищешь, осторожность – самые надежные доспехи. – Она повернулась к Бинадасу. – Из нас только ты осмеливался заходить за восточные границы земель арапаев. Какие опасности ждут на ледяных полях?

Бинадас нахмурился.

– Старое чародейство, мать. Но оно, похоже, спит… Во льдах живет племя охотников – сам я их не встречал, но следы видел. Арапаи говорят, что те охотятся по ночам.

– Охотятся на кого? – спросил Трулл.

Брат пожал плечами.

– Нас будет шестеро, – сказал Рулад. – Мы и Терадас и Мидик Буны, а мастерство Терадаса известно всем. Хоть он и неокропленный, – добавил Рулад, – Мидик почти равен мне в мече. Ханнан Мосаг думал, когда выбирал воинов – сынов Томада Сэнгара.

Последние слова повисли в воздухе, словно перегруженные возможными значениями. Так действовала отрава подозрения. У женщин, Трулл знал, были свои убеждения, и теперь они, возможно, смотрели на шестерых воинов с сомнением, пытаясь угадать намерения Ханнана Мосага, угадать, почему он выбрал именно этих. Фир тоже думал о своем, зная то, что он знал, что теперь знаем мы все – Сэнгары.

Трулл чувствовал сомнения и попытался разобраться в себе. В конце концов, Фир, главный оружейник всех племен, получил приказ преобразовать армию эдур. От главного оружейника – в главного воеводу. Странно рисковать Фиром Сэнгаром. А Бинадас всеми признан одним из самых сильных чародеев союза племен. Вместе Фир и Бинадас были главными в завоевательных кампаниях, а Терадас Бун – непревзойденный командир при атаках с моря. Из участников экспедиции наименее ценные – я, Рулад и Мидик. Так все дело в доверии?

И что это за дар, который они должны добыть?

– В последнее время случались несчастливые события, – сказала Майен, взглянув на Урут.

Трулл заметил, как нахмурился его отец, но Майен, прочитав одобрение на лице Урут, продолжила:

– Призраки ходили во тьме в ночь бодрствования. Непрошеные, нарушители в наших святых местах; тени бежали от них.

– Впервые о таком слышу, – сказал Томад.

Урут взяла кубок и подставила слуге – чтобы наполнил.

– И все же это правда, муж. Ханнан Мосаг и его к’риснан пробудили глубокие тени. Начинается прилив перемен – и скоро, боюсь, нас сметет.

– Именно мы поднимемся с этим приливом! – возразил Томад, темнея лицом. – Сомневаешься в победе, жена?

– Я говорю только о приближающейся Большой Встрече. Разве не наши собственные сыновья рассказали о ком-то из глубин, кто забрал души летерийских охотников на тюленей? Когда эти корабли доберутся до гавани в Трейте, как, по-твоему, отреагируют летери? Мы начали танец войны.

– Если бы было так, – возразил Томад, – не было бы смысла вести с ними переговоры.

– Разве только для одного, – вмешался Трулл, вспомнив, что сказал отец, когда Трулл вернулся от лежбищ Калача. – Чтобы оценить их намерения.

– Все уже давно оценено, – сказал Фир. – Летери попытаются сделать с нами то же самое, что они сделали с нереками и тартеналами. Большинство из них не видят ошибок или моральных преступлений в прошлых деяниях. А те, кто видят, не могут или не хотят спорить с методами, а интересуются лишь целью; они обречены повторять ужасы и трактовать результат – любой – как проверку твердых принципов. Даже если кровь будет литься рекой вокруг, они будут обсуждать детали.

– Значит, быть войне, – прошептал Трулл.

– Война идет всегда, брат, – ответил Фир. – Духом, словом и мечом: история пропитана нескончаемыми столкновениями.

– И треском костей, – сказал Рулад с улыбкой человека, знающего тайну.

Напрасно он задавался, поскольку Томад не мог такого спустить и наклонился вперед.

– Рулад Сэнгар, ты говоришь, как слепой старик с мешком теней. Так и хочется подтащить тебя по столу сюда и стереть самодовольство с твоей физиономии.

Трулла прошиб пот. В лице брата не осталось ни кровинки. Отец, ты нанес рану более глубокую, чем можешь представить. Взглянув на Майен, Трулл с удивлением заметил в ее взгляде жадный интерес, злость и почти неприкрытый восторг.

– Я не так молод, отец, – хрипло сказал Рулад, – и ты не так стар, чтобы такие слова…

Кулак Томада обрушился на стол; чашки и тарелки подпрыгнули.

– Тогда говори, как мужчина, Рулад! Поведай нам о том ужасном знании, которое распирает тебя уже неделю! Или предпочитаешь по-бабьи вилять бедрами? Думаешь, ты первый молодой воин, которого тянет к женщинам? Похоть, сын, плохой помощник…

Рулад вскочил на ноги, лицо перекосило гневом.

– И какую сучку ты положишь мне в постель, отец? Кому ты меня пообещал? Во имя кого? Ты посадил меня на цепь в этой деревне и смеешься, если я пытаюсь сорваться. – Рулад оглядел всех и остановил взгляд на Трулле. – Когда начнется война, Ханнан Мосаг принесет жертву. Он должен. Будет перерезано горло, чтобы окропить нос первого корабля. Он выберет меня?

– Рулад, – сказал Трулл, – я ничего об этом не слышал…

– Выберет! Я буду спать с тремя Дочерьми! Шелтата Лор, Сукул Анкаду и Менандор!

Тарелка выскользнула из рук раба и раскололась о стол, моллюски рассыпались. Когда раб кинулся наводить порядок, Урут схватила летерийца за запястья и резко вывернула его ладони.

С красных, блестящих ладоней была содрана кожа.

– В чем дело, Удинаас? – грозно спросила Урут, дернув раба к себе.

– Я упал, – ответил, ахнув, летериец.

– И капаешь кровью в нашу еду? Ты потерял разум?

– Госпожа! – осмелился сказать другой раб, протиснувшись поближе. – Я видел: когда он пришел, никаких ран не было, клянусь!

– Это он боролся с вивалом! – закричал другой, отшатываясь в ужасе.

– Удинаас одержим! – завизжал еще один раб.

– Тихо! – Урут положила ладонь на лоб Удинаасу и сильно нажала.

Чародейство обвило раба. Он задергался, сделал шаг и упал к ногам Урут.

– Ничего в нем нет, – сказала она, убирая дрожащую руку.

Заговорила Майен:

– Пернатая Ведьма, займись рабом Урут.

Юная летерийка метнулась вперед. Другой раб помог оттащить бесчувственное тело.

– Не вижу ничего ужасного в действиях раба, – продолжила Майен. – Раны действительно свежие, но он обернул руки тканью. – Она подняла тарелку, открыв беленое полотно, которым Удинаас обернул руки.

Урут хмыкнула и медленно села.

– Все равно, он должен был мне сказать. И за такой проступок должен быть наказан.

– Вы только что залезли к нему в голову, – ответила Майен. – Этого недостаточно?

Молчание.

Дочери нас побери, интересный будет год. Один год, как требует традиция, а уж потом Фир и Майен поселятся в собственном доме.

Урут взглянула на молодую женщину и, к удивлению Трулла, кивнула.

– Хорошо, Майен. Ты сегодня гостья, и я исполню твои желания.

Все это время Рулад оставался на ногах, но теперь медленно сел на место.

Томад сказал:

– Рулад, мне неизвестно о планах возродить древнюю традицию кровавого жертвоприношения при объявлении войны. Ханнану Мосагу не наплевать на жизнь его воинов, даже неокропленных. С чего ты взял, что тебя ждет такая судьба? Возможно, – добавил он, – в вашем путешествии тебе представится возможность стать окропленным воином и стоять с гордостью рядом с братьями. За это я буду молиться.

Пожелание славы, несомненно, было попыткой примирения, и Рулад с неожиданной мудростью просто кивнул.

Ни Пернатая Ведьма, ни Удинаас больше не появились, но оставшихся рабов хватило, чтобы прислуживать за столом.

А Трулл никак не мог понять Майен, нареченную Фира.

Сильный шлепок – и он открыл глаза.

И тут же увидел склонившееся к нему полное ярости лицо Пернатой Ведьмы.

– Проклятый идиот! – прошипела она.

Моргая, Удинаас огляделся. Они были в его спальном закутке. Из-за тряпичного занавеса доносились тихие звуки застольных разговоров.

Удинаас улыбнулся.

Пернатая Ведьма нахмурилась.

– Она…

– Знаю, – прервал он. – И ничего не нашла.

Ее прекрасные глаза распахнулись.

– Так это правда?

– Наверное.

– Ты лжешь. Удинаас. Вивал спрятался. Не знаю как, не знаю где… он укрылся от Урут.

– Почему ты уверена, Пернатая Ведьма?

Она вдруг села прямо.

– Неважно…

– Ты видела сны?

Она замерла, потом отвернулась.

– Ты сын должника. Ты для меня никто.

– А ты для меня все, Пернатая Ведьма.

– Не будь дураком, Удинаас! Все равно что мне обручиться с трюмной крысой!.. Теперь молчи, мне надо подумать.

Он сел, вновь оказавшись с ней лицом к лицу.

– Не нужно. Я доверяю тебе и объясню. Она заглянула действительно глубоко, однако вивал ушел. Все было бы иначе, если бы Урут проверила мою тень.

Она заморгала, поняв.

– Не может быть… Ты летериец. Тени служат только эдур…

– Тени преклоняют колени, потому что обязаны. Они такие же рабы эдур, как и мы, Пернатая Ведьма. Я нашел союзника…

– И чем все кончится, Удинаас?

Он снова улыбнулся, на сей раз гораздо более хмуро.

– Вот это я вполне представляю. Выплатой всех долгов, Пернатая Ведьма. До последнего.

Книга вторая. Дороги дня

Мы заперты в возрасте

нашей юности

и тащимся по дорожным камням,

усталые и нагруженные

вашими желаниями.

И неподкованные копыта стучат под костями,

напоминая нам о каждом

зловещем знамении

на холмах, где вы засеяли

мерзлыми семенами

мертвую почву.

Глотая землю

и грызя удила,

мы стремимся в небо, так одиноки

на своем изъеденном пути,

переставляем вспухшие ноги,

и железные звезды сверкают на ваших пятках,

подгоняя нас,

напоминая о вашем жестоком укусе.

Боевые кони (сыновья отцам). Рыбак кель Тат

Глава шестая

Странник меняет судьбу,

Когда невидимые доспехи

поднимаются, чтобы отбить клинок

на поле внезапной

схватки, и толпа

мечется, слепая, лишенная глаз

в этих битвах,

где темные дураки пляшут на плитках,

и случай позволит копью

из красной бронзы

нанизывать миры, как черепа,

один за другим,

пока моря не прольются,

чтобы укрепить закованные в металл кулаки,

и это Странник,

который правит судьбами

безошибочно

на груди человека.

Заклинание плиток. Седа Анкаран Кван (1059 год сна Огни)

Башня Тарансед возвышалась на южном берегу гавани Трейта. Высеченная в базальтовой скале, далеко не образец элегантности и изящества, она торчала шишковатой семиэтажной рукой над искусственным каменным островом. Со всех сторон на нее обрушивались волны, заполняя воздух пеной. Не было ни окон, ни дверей, только гладкие пластины из обсидиана были вставлены по кругу на верхнем уровне – высотой в рост человека и примерно такой же ширины.

Девять похожих башен были установлены вдоль границ, но только башня Тарансед возвышалась над суровыми водами северного моря.

Гаснущий солнечный свет слабо отражался в обсидиановых пластинах. С десяток рыбацких лодок неслись по неспокойным водам к заливу, обходя отмели на юге. Рыбаки шли далеко от морских путей и не обратили внимания на три корабля, появившихся на севере с раздутыми парусами и направлявшихся к гавани в сопровождении неугомонных чаек.

Корабли приблизились, и от главного пирса навстречу им направился лоцманский ялик.

Три промысловых корабля отражались в обсидиановых пластинах башни, скользя в непонятной зыби, а чайки чертили вокруг белые полосы.

Весла внезапно врезались в воду, табаня и разворачивая ялик.

Среди такелажа первого корабля возникли силуэты. Паруса, туго наполненные ветром, вдруг заполоскали. Силуэты, смутно напоминающие людей, реяли на ветру, словно черные знамена в сгущающейся тьме. Чайки с резкими криками понеслись прочь.

На ялике забили в тревожный колокол.

Ни один моряк не относился и не относится легкомысленно к голодным морским глубинам. Древние духи путешествуют в темных потоках, недоступных солнечному свету, и баламутят ил, похоронивший историю под бесконечными слоями равнодушной тишины. Сила духов безмерна, аппетит ненасытен. Все, что опускается из освещенного мира, попадает в их объятия.

Любой моряк знает, что поверхность моря призрачна и ненадежна, причудливый рисунок на постоянно меняющейся доске, а искру жизни легко гасят демонические силы, которые могут подняться из далеких глубин, чтобы встряхнуться и тем перевернуть мир.

Спасали искупительные жертвы, молитва, чтобы проскочить незамеченным. Кровь перед форштевнем, пляшущие дельфины по правому борту и плевок, чтобы вызвать нужный ветер. Левой рукой подтирать, правой сушить. Швартовы на кнехты против солнца, выбеленные солнцем тряпки на цепи плавучего якоря. Определенные жесты, освященные традицией, – все для того, чтобы благополучно пересечь море.

Никто не желал обращаться к мудреным духам из разрушенных водой долин, не знающих света. Вовсе ни к чему быть им обязанным. Их сердца бьются по лунному циклу, их голос – ревущая буря, а крылья могут распахнуться от горизонта до горизонта, вздымая стену воды с белыми прожилками, которая сметает все на своем пути.

Под волнами гавани Тейта, неся на спине три мертвых корабля, связанный дух стремился в холодных потоках к берегу. Поднявшись из глубин, освобожденное от большого давления существо увеличивалось в размерах и толкало перед собой теплые воды залива; мелкую рыбешку и рачков выбрасывало волнами на мелководье, суля чайкам и береговым крабам неожиданный пир. Пристань, только что забитая молчаливыми наблюдателями, превратилась в толчею спасающихся фигур, по улицам, ведущим прочь от залива, неслись люди, сбиваясь в плотную, задыхающуюся массу.

Борта кораблей с грохотом ткнулись в берег.

Дух покинул бухту. Оставив за собой опустошение.

Отражаясь в обсидиане, первый корабль еще некоторое время двигался вдоль пирса и, наконец, со скрипом замер. Белые хлопья чаек осели на палубу, чтобы приступить к пиру. Башня Тарансед молча наблюдала за происходящим; гладкие плитки у вершины впитывали мельчайшие подробности, несмотря на уже совсем слабый свет.

А в зале под старым дворцом в городе Летерасе седа Куру Кван наблюдал. Перед ним лежала плитка, такая же, как на башне над далекой гаванью Трейта; когда огромная черная тень, заполнившая бухту и большую часть залива, медленно отступила, чародей сморгнул пот с глаз и продолжил смотреть на три промысловых корабля у пирса.

Чайки и сгущающаяся темнота мешали разглядеть много, виднелись только трупы на палубах.

Но Куру Кван увидел достаточно.

Из пяти крыльев Вечного дома завершены были только три. Готовые крылья состояли из широких коридоров со сводчатыми позолоченными потолками. Между изящными воздушными арками с двух сторон по всей длине коридоров располагались двери в залы, служившие кабинетами или жилыми комнатами обслуживающему персоналу Королевского двора. Ближе к центру в смежных комнатах надлежало разместить охрану, оружейные и люки в секретные подземные проходы, окружавшие весь дворец – сердце Вечного дома.

Впрочем, сейчас эти туннели были заполнены по грудь грязной водой, в которой плавали крысы – без всякой цели, исключительно для удовольствия. Брис Беддикт стоял на третьей от мутного потока ступеньке и следил, как снуют туда-сюда в сумраке крысиные головки. Рядом стоял дворцовый инженер, покрытый подсыхающей грязью.

– Насосы почти бесполезны, – объяснял инженер. – Мы ставили толстые шланги, мы ставили тонкие, – все равно. Как только начинает нормально сосать, внутрь попадает крыса или сразу десяток, и все закупоривается. А вода прибывает, хотя строители клянутся, что мы выше горизонта грунтовых вод.

– Думаю, седа согласится дать вашей команде мага.

– Было бы очень кстати, финадд. Нам только и нужно – на время сдержать поток, чтобы вычерпать воду; тогда спустятся крысоловы и изведут зверюг. Вчера мы потеряли Ормли, лучшего крысолова во дворце. Утонул – идиот так и не выучился плавать. Если бы Странник отвернулся, мы бы успели подобрать не только кости. Крысы знают, если попадается крысолов.

– Туннели чрезвычайно важны для короля…

– Ну, пока они затоплены, вряд ли кто в них сунется…

– Да не для прохода убийц! – отрезал Брис. – Туннели позволят охране быстро добраться до места прорыва наверху.

– Я просто пошутил, финадд. Можно, конечно, из гвардейцев набрать быстрых пловцов… Нет, молчу. Дайте нам мага, чтобы все разнюхал и рассказал, что происходит, и чтобы остановил воду, – а дальше уже мы сами.

– Если только, – сказал Брис, – все это не говорит об оседании…

– Как в других крыльях? Никакой просадки нет – мы бы легко определили. Все равно – как говорится, нужен свежий взгляд. Неподалеку работает новая строительная компания, какой-то дурак купил соседние земли. И ходят слухи, что они придумали, как укреплять здания.

– Серьезно? Ничего не слышал.

– Гильдии, ясное дело, недовольны, ведь эти выскочки нанимают неприкасаемых – записных мятежников. Платят им меньше среднего жалованья, хотя, полагаю, это единственное, что говорит в их пользу. Но пока они так платят, гильдии не могут их прикрыть. – Инженер пожал плечами и начал собирать кусочки высыхающей глины с предплечий, морщась, когда выдирал волоски. – Конечно, если королевские архитекторы решат, что подпорки Бугга работают, тогда доходы компании подскочат до небес.

Брис медленно повернулся лицом к инженеру.

– Бугга?

– Проклятье, нужно принять ванну, посмотрите на мои ногти… Да, «Строители Бугга». Значит, там должен быть Бугг. А то почему бы назвали компанию «Строители Бугга»?

Рабочий на нижней ступеньке вскрикнул, потом завопил. Живо вскарабкавшись наверх, он повернулся и ткнул пальцем.

Туча крыс – во всю ширину коридора – двигалась в свете ламп, словно плот, к лестнице. А в их центре – увидев это, рабочий снова завопил, а инженер выругался – плыла человеческая голова: седые с желтизной волосы, бледное морщинистое лицо и высокий широкий лоб над распахнутыми, близко посаженными глазами.

– Странник спаси, – ахнул рабочий, – это Ормли!

Глаза мигнули, и голова начала подниматься, а за ней – ближайшие крысы; они свисали с плеч, и с них текла вода.

– А кого, во имя Обители, ты ждал? – рявкнуло явление, затем откашлялось и харкнуло слизью в бурлящую воду. – Видал трофеи? – спросил Ормли, разводя руки, под громадным плащом из крыс. – Веревками за хвостики. Только тяжелый, сволочь, когда намокает.

– Мы думали, ты умер, – пробормотал инженер, будто жалея, что ошибся.

– Ты думал. Все время думаешь, да, Грюм? Думаешь, крысы меня напугали? Думаешь, я решил утонуть? Туды твою в Обитель, я крысолов – и не какой-нибудь там. Они меня прекрасно знают. Каждая крыса в этом проклятом городе знает Ормли Крысолова!.. А это кто?

– Финадд Брис Беддикт, – представился сам королевский поборник. – Вы добыли впечатляющую коллекцию трофеев, крысолов.

Глаза человека довольно блеснули.

– Еще бы! Хотя лучше, когда она плывет. А так – жутко тяжело.

– Так вылезайте из-под нее, – предложил Брис. – Инженер Грюм, по-моему, крысолову Ормли полагается щедрое угощение, вдоволь вина и свободный вечер.

– Да, господин.

– А о вашей просьбе я поговорю с седой.

– Спасибо.

Брис покинул площадку. Да, весьма сомнительно, что Вечный дом будет готов к наступлению Восьмой эпохи. Население, похоже, не интересовалось предстоящими празднованиями. Сколько бы в историях ни мусолились предсказания о славной империи, которой суждено возродиться меньше чем через год, на деле мало что в настоящее время говорило о возрождении – и в экономическом смысле, и в военном. Если и были какие ощущения, так это легкое беспокойство, связанное с приближающимися переговорами с племенами тисте эдур. Риск и возможность; для летери это были синонимы. И все равно, война всегда неудобство, хотя до сих пор войны приводили к удовлетворительным итогам. Так риск ведет к возможностям, и мало кто думает о побежденных.

Племена эдур сейчас объединились? Ну что ж, подобные союзы возникали и в прошлом, чтобы противостоять замыслам летери, однако ни один не устоял перед стратегией разделения. За золото вновь и вновь покупались предатели. Союзы дробились, и враг проигрывал. С чего бы на этот раз было по-другому?

Брис задумался над самодовольством, присущим его народу. Он был уверен, что не обманывается в чувствах публики. Нервы напряжены, но лишь слегка. Рынки стоят крепко. И будничные стремления людей, для которых главное – владеть, не ослабевают.

Зато во дворце эмоций было через край. Пророчества седы обещали Летеру кардинальные перемены. Куру Кван путано говорил о каком-то Восхождении. О преображении… от короля к императору, хотя как именно это произойдет, еще предстояло увидеть. Присоединение тисте эдур и их богатых земель, несомненно, вызовет прилив энергии и обеспечит безумную выгоду. Победа подтвердит правоту летери и их образа жизни.

Брис вышел из Второго крыла и направился к Узкому каналу. День близился к полудню. С самого утра Брис занимался – фехтовал со свободными от дежурства гвардейцами в зале за казармами, потом позавтракал в дворцовом ресторане у канала Квилласа, радуясь недолгому одиночеству. Впрочем, удаленность от дворца – позволительная, потому что король отправился с визитом к первой наложнице и не объявится раньше вечера, – оказалась невидимым поводком, который постепенно натягивался, пока Брис не ощутил потребность вернуться к своим обязанностям и провести инспекцию Вечного дома. А потом – обратно в старый дворец.

Там, пройдя в главные ворота к большому залу, он обнаружил суматоху.

С бьющимся сердцем Брис подошел к ближайшему охраннику.

– Капрал, что произошло?

Охранник отдал честь.

– Точно не знаю, финадд. Как я слышал, известия из Трейта. Эдур погубили нескольких летерийских моряков. Грязным чародейством.

– Что король?

– Назначил совет через два удара колокола.

– Спасибо, капрал.

Брис двинулся дальше по дворцу и дошел до внутренних палат. За тучей метавшихся по центральному коридору слуг и посыльных он увидел канцлера Трибана Гнола, который шепотом оживленно беседовал с несколькими приближенными. Его темные глаза скользнули по Брису, но он не замолчал. За канцлером Брис заметил консорта королевы, Турудала Бризада, который безмятежно прислонился к стене; на его мягких, женственных губах играла легкая улыбка.

Бриса почему-то постоянно беспокоил этот человек, и вовсе не из-за его должности консорта Джаналл. Он молчаливо присутствовал даже на совещаниях по поводу очень тонких государственных вопросов и постоянно наблюдал, прикрываясь маской безразличия. Было известно, что он делит постель не только с королевой, – знала ли об этом сама Джаналл, стало темой пересудов придворных. И, по слухам, среди любовников консорта был канцлер Трибан Гнол.

Что ни говори, гадюшник.

Дверь в кабинет первого евнуха была закрыта и охранялась двумя личными рулитами – евнухами-телохранителями, высокими мужчинами без капли лишнего жира. Глаза были густо подведены, красная помада придавала лицам недовольную гримасу. Единственным их оружием была перевязь кривых ножей, укрытых под сложенными руками, а если были на них какие-то доспехи, то они скрывались под длинными малиновыми рубахами и коричневыми шароварами. Охранники были босы.

Оба коротко поклонились и разошлись в стороны, пропуская Бриса.

Он поправил кисточку аксельбанта и тут же услышал, как пробили часы в палате.

Дверь со щелчком раскрылась.

Нифадас в одиночестве стоял у стола, покрытого свитками и развернутыми картами.

– Королевский поборник. Я ожидал вас.

– Мне показалось, я обязан прийти к вам, первый евнух.

– Именно так. – Немного помолчав, Нифадас продолжил: – Верования складываются в официальную религию страны, но эти верования и эта религия на самом деле – всего лишь тонкая позолота на очень древних костях. Ни одна страна не уникальна и не исключительна. Очень опасно заявлять о собственной чистоте – по крови или по происхождению. Летери богатеют за счет пожирания меньшинств – лишь бы пищеварение не пострадало. И все же, финадд, признаюсь в своем невежестве. Дворец изолирует обитателей и дает мало информации. Мне хотелось бы знать, во что верят люди, что думают.

– Не могли бы вы уточнить, первый евнух?

– О морях. Об обитателях глубин. О демонах и древних богах, Брис.

– Тисте эдур называют темные воды владением Галейна, который относится к царству Тьмы. Тартеналы, как я слышал, представляют все моря единым существом с бесчисленными конечностями – они вдаются в сушу реками и ручьями. Нереки страшатся моря как загробного мира, где покойник вечно тонет – эта судьба ожидает предателей и убийц.

– А летери?

Брис пожал плечами.

– Куру Кван знает больше меня, первый евнух. Моряки боятся моря, но не поклоняются ему. Они приносят жертвы в надежде уцелеть. В морях надменный страдает, а выживает только мягкий, хотя поговаривают, что если переборщить с самоуничижением, голод внизу раздражается и злится. Приливы и течения задают ритмы, которым нужно следовать; этим отчасти объясняются суеверия и ритуалы у тех, кому приходится путешествовать морем.

– А этот… голод внизу… он как-то относится к Обителям?

– Не знаю, первый евнух.

Нифадас посмотрел на Бриса полуприкрытыми глазами.

– Вам не кажется это странным, финадд Беддикт? Летери – потомки колонистов, прибывших сюда из Первой империи. А Первая империя была разрушена – блаженный край превратился в безжизненную пустыню. Но именно в Первой империи были впервые открыты Обители. Конечно, Пустая Обитель обнаружилась позже, по крайней мере, для нас. Так что же, мы должны понимать так, что древние верования выжили и были перенесены в новую землю многие тысячелетия назад? Или наоборот – местная земля и прилегающие моря создают свой набор верований? Тогда это серьезный довод в пользу существования реальных богов.

– Однако и в этом случае, – ответил Брис, – нет доказательств того, что боги вмешиваются в дела смертных. Вряд ли моряки относятся к голоду, о котором я говорил, как к богу. Скорее как к демону.

– Постичь непостижимое… все мы пытаемся это сделать. – Нифадас вздохнул. – Финадд, моряки независимых промысловых судов были убиты. Три корабля остались на плаву и вернулись в Трейт, набитые тенями эдур; но по морю их несло не море. Демон, вроде того, которым клянутся моряки… и все же нечто большее – так считает седа. Вы знакомы с верованиями фараэдов? Они передаются из уст в уста; если они перечисляют поколения точно, и это не просто поэтический прием, то традиция действительно древняя. У фараэдов в центре мифа творения – Старшие боги. Каждый именован и возвышен – злобный пантеон неприятных персонажей. Так или иначе, среди них есть Старший бог морей, Житель глубин. Его имя – Маэль. Более того, у фараэдов Маэль появляется в самых древних сказаниях. Однажды он прошел по этой земле, финадд, в физическом облике, после гибели Эпохи.

– Эпохи? Какой Эпохи?

– Времени до появления фараэдов, наверное. Там много… противоречий и темных мест.

– И седа Куру Кван считает, что демон, принесший корабли, – это Маэль?

– Если так, то Маэль сильно деградировал. Почти безмозглый сгусток сырых эмоций. Но все же мощный.

– Тисте эдур поработили его?

Нифадас поднял тонкие брови.

– Если прорубить просеку в лесу, по ней пойдут звери. Значит ли это управлять ими? Возможно, в каком-то смысле.

– Ханнан Мосаг хотел нечто заявить.

– Именно, финадд. Но заявление ли это – или пустая бравада?

Брис покачал головой. Ему нечего было ответить.

– Король обеспокоен. Седа уже сейчас готовит… средства. И все же вы получите просьбу, а не приказ.

– О чем же меня просят, первый евнух?

Нифадас чуть пожал плечами.

– Разбудить Старшего бога.

– Смесь сильно изменилась. Это существенно? Думаю, нет. – Седа Куру Кван поправил на носу линзы в проволоке и посмотрел на Бриса. – Мы говорим о путешествии разума, королевский поборник, хотя с таким же успехом вы могли бы на самом деле отправиться в преисподнюю. Риск велик. Если разум погибнет, возврата нет. Увы, это настоятельная необходимость; и таково желание короля.

– Я и не ждал, что обойдется без риска, седа. Скажите, мне понадобятся боевые навыки?

– Неизвестно. Вы молоды, сообразительны и гибки… – Седа отвернулся и осмотрел беспорядок на рабочем столе. – Увы, постоянно меняется.

Он поднял кубок, с сомнением прищурился на его содержимое и осторожно пригубил.

– А! Как и ожидалось. Изменения смеси вызваны исключительно скисшим молоком. Брис Беддикт, вы готовы?

Королевский поборник пожал плечами.

Куру Кван кивнул.

– Тогда вот, выпейте.

– Кислое молоко мне не повредит, – сказал Брис, принимая кубок. Залпом его осушив, он поставил кубок на стол. – И когда?

– Что когда?

– Зелье подействует.

– Какое зелье? Идемте. Для путешествия нам понадобится седанс.

Брис вслед за старым чародеем вышел из палаты, бросив на пороге взгляд на кубок. На вкус смесь включала цитрус и прокисшее козье молоко; напиток уже начинал зловеще побулькивать в животе.

– Зачем же я это пил?

– Чтобы слегка подкрепиться, разумеется. Один из моих экспериментов. Надеялся, вам понравится, но, судя по бледному лицу, не тот случай.

– Боюсь, вы правы.

– Ну что ж, если напиток вам не по нраву, можете от него избавиться.

– Приятно слышать, седа.

Путешествие в глубины дворца обошлось без происшествий. Седа Куру Кван привел Бриса в громадную палату, где их ожидали плитки Обителей.

– Сегодня мы воспользуемся плиткой из Опор, королевский поборник. Дольмен.

Они поднялись по узкому помосту к центральной круглой платформе. Внизу в обе стороны протянулись массивные плитки.

Бурление в животе Бриса понемногу улеглось. Он был готов слушать седу.

– Что-то важно, что-то нет. Но все привлекает внимание смертного. Каждому из нас следует лелеять разум и тем самым обрести мудрость в сонме возможностей. Наш общий недостаток, Брис Беддикт, что мы безразличны к случайностям.

Старые истории, которые мы принесли из Первой империи, говорят о том же недостатке. Богатые порты в устьях рек заброшены – за три века их занесло илом из-за вырубки лесов и неправильных методов ирригации. Если вы доберетесь до развалин этих портов, вы увидите, что они в лиге или больше от нынешнего берега. Суша отступает. И все, что делаем мы, люди, значительно ускоряет процесс.

Это существенно? Отчасти соглашусь. Соглашусь, как приходится соглашаться со многим. Существуют естественные последовательности, которые, по мере своего проявления, свидетельствуют о невероятной древности. По меркам существования людей этот мир очень, очень стар.

Куру Кван протянул руку.

Брис посмотрел, куда показывал седа, и увидел плитку Дольмена. Раскрашенная гравюра изображала одинокий наклонный монолит, наполовину погребенный в безжизненной глине под бесцветным небом.

– Моря рождаются, чтобы однажды умереть, – сказал Куру Кван. – Но суша цепляется за свою память, и все, что происходило на ней, отпечатывается на ее лике. И наоборот, в самой глубине глубочайшего океана можно отыскать следы того времени, когда это место возвышалось над волнами. Это знание мы будем использовать, Брис.

– Нифадас нечетко описал мое задание, седа. Я, видимо, должен разбудить Маэля, известить Старшего бога, что им манипулируют. Но я не верующий, и тут нет ни одного летерийца, который сказал бы про себя иное. С чего бы Маэлю слушать меня?

– Понятия не имею, Брис. Придется импровизировать.

– А если этот бог пал окончательно и бесповоротно, превратился почти в бессмысленного зверя, что тогда?

Глаза Куру Кван за линзами поморгали, но он ничего не сказал.

Брис поежился.

– Если путешествие будет совершать только мой разум, каким я буду видеть себя? Я смогу держать оружие?

– Каким образом защищаться, зависит только от вас, финадд. Разумеется, я ожидаю, что вы будете видеть себя таким, как и сейчас. Вооруженным и защищенным. Все это в воображении, но это несущественно. Начнем?

– Хорошо.

Куру Кван сделал шаг вперед, ухватив одной рукой Бриса за перевязь меча. Резким, неожиданно мощным рывком он отправил финадда вперед, за край круглой платформы. Вскрикнув от испуга, Брис замахал руками и помчался к плитке Дольмена.

– Даже в благородных начинаниях случаются осечки.

Бугг с отсутствующим взглядом молча внимал Теголу.

– И потом, если подумать, это лишь мелкий недостаток. Я-то сам вполне доволен. Честно. Твое разочарование вполне можно понять, а, позволю себе выразиться, несколько пошатнувшаяся уверенность в себе вызвана неверно понятым заданием. Попытка – не пытка, уверяю тебя. – В качестве доказательства Тегол медленно повернулся перед слугой. – Видишь? Штанины в самом деле одной длины. Я не буду мерзнуть даже в холодные ночи. Впрочем, у нас нет холодных ночей. Только душные, но что нам немного пота между… э-э… ног?

– Этот оттенок серого и этот желтый – худшее сочетание, что я когда-либо видел, хозяин, – сказал Бугг. – Меня тошнит, когда я смотрю на вас.

– А штаны-то при чем?

– Согласен, почти ни при чем. Меня беспокоят принципы.

– Тут не поспоришь. Теперь рассказывай о делах, и побыстрее. В полночь у меня свидание с мертвой женщиной.

– Степень вашего безрассудства, хозяин, не перестает меня поражать.

– Наш любимый ростовщик совершил самоубийство, как мы горестно предполагали?

– Без задоринки и сучка.

– Не считая того, на котором, полагаю, он и повесился?

– А потом ужасный пожар уничтожил дом.

– Известно, как отреагировал на все это финадд Герун Эберикт?

– Он совершенно подавлен, хозяин.

– Но не излишне подозрителен?

– Кто знает? Его люди провели расследование – в основном чтобы разыскать спрятанные деньги и как-то возместить потерю. Однако ничего не обнаружили.

– И не должны были. Пусть Эберикт смирится с потерей, хотя он и не потерял вовсе, а просто не сумел увеличить состояние. Его начальные вложения остались целехоньки. А теперь, Бугг, хватит болтать. Мне нужно подумать. – Тегол подтянул штаны и заметил, как скривился Бугг. – Худею, наверное.

Он пошел по крыше и за четыре шага добрался до края. Затем повернулся и оглядел Бугга.

– Что это на тебе надето?

– Сейчас очень модно среди строителей.

– Широкий кожаный пояс со множеством петелек и карманчиков?

Бугг кивнул.

– Вроде бы, – продолжал Тегол, – в этих петельках и карманчиках должны быть разные инструменты и приспособления. Все, что может потребоваться строителю.

– Ну, я-то Глава компании. Я ими не пользуюсь.

– Но пояс носишь.

– Да, я хочу, чтобы ко мне относились серьезно, хозяин.

– Конечно, это важно. Полагаю, в списке расходов отражено?..

– Разумеется. И деревянная шляпа.

– Ты имеешь в виду такую красную штуку вроде чаши?

– Именно.

– Что же ты ее не надел?

– Сейчас я не на работе. То есть в качестве единственного владельца «Строителей Бугга».

– Но пояс надел.

– Он придает солидности, хозяин. Как портупея. Есть что-то солидное, когда на бедрах какая-то тяжесть.

– Словно у тебя постоянная дуэль со стройматериалами.

– Да, хозяин. Вы уже закончили думать?

– Закончил.

– Хорошо. – Бугг расстегнул пояс и бросил его на крышу. – Бедра перекашивает. Я хожу кругами.

– Как насчет травяного чая?

– Я бы не отказался.

– Прекрасно.

Они уставились друг на друга, потом Бугг кивнул и направился к лестнице. Едва он отвернулся, Тегол снова подтянул штаны повыше. Взглянув на пояс, он помедлил, но замотал головой.

Бугг пропал в люке, а Тегол лег на скрипучую кровать и стал смотреть на тусклые звезды. Приближался праздничный фестиваль, посвященный Страннику, бесконечно таинственному поставщику возможностей, зловещих обстоятельств и неудачных решений. Или чего-то подобного – Тегол никак не мог точно запомнить. Обители и множество их обитателей были выдуманы для того, чтобы на них всегда можно было свалить вину за что угодно, так он подозревал. Видимо, перекладывать ответственность – в крови у человека.

В любом случае празднество получится шикарное и бессмысленное. Обо всем и ни о чем. Бешеные ставки на Больших Утопалках, где самые известные преступники будут изображать плывущих лебедей. Те, кто любит себя показать, получат отличную возможность. Тем временем охрана в пустых поместьях будет трепаться или похрапывать на посту.

Шаркающий звук в темноте справа.

– Ты рано.

Шурк Элаль подошла ближе.

– Ты сказал – в полночь.

– Так это еще через два удара колокола.

– Правда?

Тегол сел.

– Ну не отсылать же тебя обратно. И все равно – к Селуш мы не пойдем до полуночи.

– Можно пойти и пораньше.

– Можно, конечно, но мне не хотелось бы ее тревожить. И она сказала, что ей многое нужно достать.

– Значит, я хуже других трупов?

– Другие трупы хотя бы не дерутся.

Немертвая женщина подошла ближе.

– А с чего мне сопротивляться? Ведь она сделает меня красивой?

– Разумеется. Я просто так, разговор поддержать… Как дела, Шурк Элаль?

– По-прежнему.

– По-прежнему. А это как?

– Бывало лучше. Хотя многим нравится стабильность. Потрясающие штаны.

– Согласен. Увы, это дело вкуса…

– У меня нет вкуса.

– Вследствие смерти или так было изначально?

Пустые, безжизненные глаза, до того избегавшие смотреть на Тегола, уставились прямо на него.

– Я тут подумала… ночь праздника Странника.

Тегол улыбнулся.

– Ты читаешь мои мысли, Шурк.

– На посту всегда шестнадцать охранников, еще восемь спят или играют в казармах – туда от главного дома ведет крытый переход девятнадцати шагов в длину. На наружных дверях – двойной засов. Еще четыре охранника в каморках по углам крыши, а окна оплетены чарами. Стены поместья – в два человеческих роста.

– Недурно.

Шурк Элаль пожала плечами – при этом раздался скрип мокрой кожи.

Появился Бугг, одной рукой цепляясь за лестницу, а в другой держа, как поднос, крышку корзины. На подносе стояли две глиняные чашки, над которыми вился пар. Слуга осторожно выбрался на крышу, затем, подняв глаза и увидев двоих, нерешительно остановился.

– Прошу прощения. Шурк Элаль, приветствую. Немного чая?

– Не говори чушь.

– А, да. Не сообразил. – Бугг двинулся дальше.

Тегол взял чашку и осторожно принюхался. Потом нахмурился.

Слуга пожал плечами.

– У нас нет трав, хозяин. Пришлось импровизировать.

– С чем? С овечьей шкурой?

Бугг удивленно задрал брови.

– Почти угадали. У меня осталось немного шерсти.

– Желтой или серой?

– Серой.

– Тогда ладно. – Тегол пригубил напиток. – Хм, вкус мягкий…

– Так и должно быть.

– Но мы не отравимся?

– Разве что самую малость, хозяин.

– Временами, – сказала Шурк Элаль, – я жалею, что умерла. Так вот сейчас – не тот случай.

Мужчины посмотрели на нее, задумчиво потягивая чай.

– Великолепно, – продолжила Шурк. – Теперь мне надо бы закашляться, чтобы скрыть неловкость. Но я не способна чувствовать неловкость. И потом, если я закашляюсь, последствия будут неприятными.

– Селуш изобрела насос, – сказал Тегол. – Процедура, э-э, не для чувствительных натур. Зато скоро ты будешь благоухать розами.

– И как она это сделает?

– Полагаю, с помощью роз.

Шурк подняла тонкую бровь.

– Меня набьют сушеными цветами?

– Ну, разумеется, не везде.

– Говоря практически, Тегол Беддикт. Как я смогу оставаться незаметной, если буду похрустывать при каждом шаге?

– Хороший вопрос. Давай спросим у Селуш.

– Как и обо всем остальном… Мне рассказывать дальше о поместье потенциальной жертвы? Я полагаю, твоему слуге можно доверять.

– Вне всякого сомнения, – ответил Тегол. – Продолжай.

– Финадд Герун Эберикт посетит Большие Утопалки, а по их завершении он приглашен к Турудалу Бризаду…

– Консорту королевы?

– Да. Однажды я его обокрала.

– Да ну! Что взяла?

– Его невинность. Мы были очень молоды – по крайней мере, он. Это было задолго до того, как он танцевал во дворце и привлек внимание королевы.

– Интересная подробность. И ты была его настоящей любовью, извини за личный вопрос?

– Турудал любит только самого себя. Как я сказала, он был моложе, а я – опытнее. Сейчас-то он старше меня – даже интересно. В каком-то смысле. В любом случае уже в то время не было недостатка в липнущих к нему мужчинах и женщинах. Думаю, он считал, что его всегда ждет победа. Наверное, и сейчас так считает. Для идеального вора главное – чтобы жертва оставалась в счастливом неведении, что ее обокрали.

– Думаю, – вмешался Бугг, – что Турудал Бризад не жалел о своей капитуляции.

– И тем не менее, – сказала Шурк Элаль. Затем помолчала и проговорила: – В этом мире нет ничего, чего нельзя украсть.

– И с этой мыслью, свербящей, как овечий пот у нас в желудках, – сказал Тегол, поставив чашку, – мы с тобой прогуляемся, Шурк.

– А до Селуш далеко?

– Мы не будем спешить. Спасибо, дорогой Бугг, за восхитительный напиток. Приберись тут, ладно?

– Если время найду.

Шурк помедлила.

– Мне слезть по стене и следовать за тобой тайком?

Тегол нахмурился.

– Только если невмоготу. Просто накинь капюшон – и останешься неузнанной.

– Хорошо. Встретимся на улице, чтобы не видели, как я выхожу из дома, куда не входила.

– За мной до сих пор шпионят?

– Может быть, нет, но лучше проявить осторожность.

– Хорошо. Тогда до скорого.

Тегол спустился по лестнице и вышел в дверь, однако повернул не налево, как обычно, а направо – туда, где теперь был навален строительный мусор. Выходящая сюда стена была закрыта кирпичной кладкой и дверьми без задвижек.

Шурк Элаль появилась из тени в надвинутом на лицо капюшоне.

– Расскажи мне еще об этой Селуш.

Они двинулись друг за другом по узкой тропинке в сторону улицы.

– Бывшая сотрудница Бугга. Бальзамировщики и все, кто работает с покойниками, – это своего рода большая семья. Постоянно обмениваются методами и частями тела. Я слышал, это целое искусство. Историю тела можно прочитать по множеству мелких деталей, как свиток.

– Что толку читать список изъянов, если субъект уже мертв?

– Болезненное любопытство. Или любопытная болезнь.

– Пытаешься шутить?

– Ни в коем случае, Шурк Элаль. Я твердо запомнил твое предупреждение.

– Тегол Беддикт, ты очень опасен для меня. И все же я подсела, как будто ты – умственный белый нектар. Мне нравится, что я с трудом удерживаюсь от веселья.

– Если у Селуш получится то, что она задумала, опасность, связанная со смехом, исчезнет; сможешь фыркать без опаски.

– Даже когда я была живая, я никогда не фыркала. И не собираюсь, раз уж я мертвая. Но то, что ты предлагаешь, грозит… разочарованием. Пропадет напряжение, умрут искры. Боюсь, я впаду в депрессию.

– Таков риск исполнения мечты, – сказал, кивнув, Тегол, когда они добрались до грязного Сточного канала и пошли вдоль него. – Сочувствую, Шурк Элаль.

– Расскажи, что ты знаешь о старой башне на запретной земле за дворцом.

– Немного, только что твоя немертвая подруга живет поблизости. Девочка.

– Да, я назвала ее Кубышка.

– Перейдем здесь. – Тегол показал на пешеходный мостик. – Она что-то значит для тебя?

– Трудно сказать. Наверное. Может статься, что она значит что-то для всех нас, Тегол Беддикт.

– Ага. И могу я тут чем-то помочь?

– Неожиданное предложение.

– Я стараюсь постоянно удивлять, Шурк Элаль.

– Я пытаюсь выяснить ее… историю. Она кажется мне важной. Старая башня каким-то образом зачарована, и эти чары связаны с Кубышкой. Башня испытывает постоянную нужду.

– В чем?

– В человеческой плоти.

– Ох.

– Во всяком случае, именно поэтому Герун Эберикт теряет шпионов, которых посылает к тебе.

Тегол остановился.

– То есть?

– Кубышка их убивает.

Черная каменная стена поднималась к свету. По ее рифленой поверхности с неутихающей яростью текли потоки; и вся поросль, цеплявшаяся за стену, чтобы пить воду из взбаламученных потоков, была крепкой, грубой и упрямой. От основания стены тянулись каменные плоскости, по которым ползли, сжатые чудовищным давлением, громадные кучи камня, щебня, какого-то мусора, будто странствующие левиафаны.

Брис стоял на равнине, зная, что видит то, чего не видел ни один смертный. Обычные глаза здесь узрели бы лишь тьму. Живая плоть с далекой поверхности здесь была бы мгновенно расплющена. А Брис спокойно стоял, ощущая себя совершенно естественно. Одежда, доспехи, меч на поясе. Смутно чувствовалось движение ледяной воды в стремительных потоках, но вода не давила на него, не сбивала с ног. И холод не сковывал конечности.

Он вдохнул – прохлада и сырость; Брис понял, что вдыхает воздух подземного Седанса.

В этом месте обитает бог. Место действительно подходящее. Примитивное, полное дикой жестокости и невообразимых сталкивающихся стихий.

Еще одна масса фрагментов проползла мимо, и Брис разглядел – среди бледных тощих ветвей и каких-то связок веревки – плоские куски металла, открывающие длинные белые усики. Во имя Странника, металл – это доспехи, а усики…

Обломки ушли прочь, и за ними Брис что-то заметил. Неподвижные нелепые сооружения поднимались над равниной.

Он двинулся к ним.

Дольмены.

Казалось невероятным, что равнина перед ним когда-то знала свежий воздух, солнечный свет и сухие ветра.

Потом он разглядел, что сооружения – из того же камня, что и сама равнина, что они составляют с ней единое целое. Подойдя ближе, Брис разглядел на резной поверхности непрерывную вязь переплетенных символов.

Всего шесть дольменов стояли в ряд.

Брис остановился у ближайшего.

Символы укрывали черный камень серебряной сеткой, а на неровной поверхности под символами можно было разглядеть смутный силуэт. Множество конечностей, маленькая голова, скошенная и приплюснутая, массивная надбровная дуга над единственной глазницей. Большой рот усеян продолговатыми усиками, с длинным тонким клыком на конце каждого, которые сплетались в колючий ряд. Шесть многосуставчатых рук, две – а может, четыре – ноги, смутно угадываемые в волнистом камне.

Символы закрывали фигуру, и Брис заподозрил, что это своего рода тюрьма, решетка, которая не дает существу вырваться.

Он обошел дольмен и на каждой стороне обнаружил новые фигуры, все разные – кошмарные, демонические звери. На следующем камне тоже нашлись фигуры…

Четвертый дольмен оказался другим. На одной стороне символы были разомкнуты, серебро утекло, а там, где должна была быть фигура, осталась ниша от громадного существа со щупальцами вместо конечностей.

Пустая ниша выглядела зловеще. Здесь был кто-то заперт, и Брис полагал, что не бог.

Маэль, где ты? Это твои слуги?

Или трофеи?

Он уставился на нишу. Опустошение. Маэль ушел, оставив этот мир темным потокам и стадам мусора.

– Еще за одним явился?

Брис повернулся. В десяти шагах стояла мощная фигура в доспехах. Черное, покрытое патиной железо сковано заклепками, позеленевшими от времени. Высокий шлем с широкими нащечниками, опускавшимися до края челюсти, и забралом от переносицы до подбородка. Узкие глазные щели закрывала плетеная сетка, свисающая до плеч и нагрудника. Суставы на руках и ногах покрылись наростами, и усики ярких растений торчали из щелей вымокших в потоке доспехов. Бронированные рукавицы из блестящего серебра сжимали двуручный меч с лезвием шириной в ладонь Бриса. Затупленное острие меча упиралось в землю. И было видно, что с закованных в металл рук течет кровь.

Летери обнажил собственный меч. Неожиданно в грудь ударили мутные потоки, словно исчезла некая защита, оберегавшая его от губительного подземного мира. Клинок дергался и вертелся в руке с каждым ударом воды. Чтобы противостоять воину, понадобится скорость; значит, главная тактика Бриса – уклонение. Летерийская сталь меча не сломается от мощного удара, но вот рука – может.

Воин говорил на языке, которого Брис не знал, однако он все понял.

– Еще за одним? Я не намерен освобождать демонов из их магических клеток…

Дух сделал шаг вперед.

– Демонов? Здесь нет демонов. Только боги – забытые боги. Думаешь, вязь символов – тюрьма?

– А что мне думать. Я не знаю написанных слов…

– Сила в памяти. Сила в воспоминаниях – бог умирает, когда становится безымянным. Маэль создал это прибежище. Без имени бог исчезает. Совершенное преступление безмерно. Стирание имени, принуждение к новому, превращение в раба. Безмерно, смертный. И в ответ был создан я – охранять то, что осталось.

Подняв меч, воин сделал еще шаг.

Некоторые бойцы наносят невидимые раны еще до того, как обнажено оружие. В них, как полутень, видно обещание смерти. Текущая кровь ослабляет волю. Брис встречал мужчин и женщин с таким умением. И отвечал на него… весельем.

Охранник перед ним ощутимо обещал смерть.

Еще один тяжелый шаг. Сила под стать бурным потокам. Неожиданно все поняв, Брис улыбнулся.

Жестокий водоворот стих. Потоки вернулись в свое русло.

Громадный клинок метнулся справа налево. Брис отпрыгнул, а острие его меча нашло единственную достижимую цель. Летерийская сталь глубоко вонзилась между серебряными пластинками левой рукавицы.

Недалеко от сражающихся взорвался дольмен, удар потряс землю под ногами. Воин качнулся, потом обрушил свой меч рубящим ударом. Брис упал на спину, перекатился через плечо и вновь вскочил на ноги.

Меч воина вошел в базальт на четверть длины. И застрял.

Брис метнулся вперед. Поставил левую ногу рядом с охранником и двумя кулаками ударил в защищенную грудь.

Воин не упал, поскольку вцепился в застрявший меч.

Брис крутанулся и впечатал правый локоть в покрытое железом лицо. Боль пронзила его руку, когда голова противника мотнулась назад; летериец наклонился вбок, перехватывая левой рукой меч из онемевшей правой.

Воин потянул собственный меч, но тот не поддавался.

Брис снова прыгнул вперед и обрушил левый сапог на ногу охранника – на ладонь выше лодыжки.

Древнее железо вмялось. Кости хрустнули.

Воин качнулся вбок, но устоял, опираясь на застрявший меч.

Брис быстро отошел.

– Хватит. Я не желаю больше убивать богов.

Лицо в маске поднялось к Брису.

– Я побежден. Мы проиграли.

Летериец долго смотрел на воина, потом заговорил:

– Кровь, текущая из твоих рук, принадлежит этим выжившим богам?

– Ослабевшим.

– Они могут тебя вылечить?

– Нет, у нас ничего не осталось.

– Зачем течет кровь? Что, если она кончится?

– Это сила крадет храбрость – но с тобой не получилось. Предполагалось, что кровь убитых врагов… Неважно.

– А Маэль? Он не может тебе помочь?

– Он не появлялся тысячи лет.

Брис нахмурился. Куру Кван велел довериться интуиции. И ему не нравилось то, что должно было случиться.

– Я помогу. Я дам тебе свою кровь.

Воин долго молчал.

– Ты не понимаешь, что предлагаешь, смертный.

– Ну, я не собираюсь умирать. Переживу. Это поможет?

– Кровь умирающего или мертвого врага дает силы. Совсем немного – по сравнению с кровью живого смертного. Повторяю, ты не знаешь, что творишь.

– Мне кое-что нужно, страж. Я могу подойти?

– Мы бессильны перед тобой.

– Свой меч ты уже не достанешь, даже с моей помощью. Я дам тебе свой. Его нельзя сломать, так мне говорили. И я на самом деле не видел, чтобы летерийская сталь ломалась. Твой двуручный меч хорош только против тех, кто трусит и от этого становится медленным и неуклюжим.

– Похоже, так.

Бриса порадовали язвительные нотки в голосе воина. В признании поражения не было жалости к себе, но слушать его было неприятно. Брис взял меч за лезвие и протянул рукоять воину.

– Бери.

– Если я отпущу руки, я упаду.

– Хватит одной руки.

Страж высвободил руку и ухватил меч.

– Во имя Бездны, да он просто невесомый!

– Секрет ковки известен лишь моему народу. Меч не подведет.

– Ты со всеми поверженными врагами так обращаешься?

– Нет, только с теми, кому не хочу навредить.

– Скажи, смертный, в своем мире ты известный фехтовальщик?

– Так себе. – Брис стянул кожаную перчатку с правой руки и достал кинжал. – Эта рука еще ничего не чувствует.

– Приятно слышать. Хотел бы я сказать то же самое про свое лицо.

Брис надрезал ладонь; струйкой потекла кровь. Он положил окровавленную ладонь на руку воина, еще вцепившуюся в рукоять застрявшего меча, и почувствовал, как кровь просачивается между серебряными пластинками.

Воин развернул ладонь и сам железной хваткой ухватился за руку Бриса. Сломанная нога начала выпрямляться, укрепляться под громадным весом воина.

Бриса охватила внезапная слабость.

– Отпусти мою руку, – сказал воин, – иначе умрешь.

Брис кивнул, освободил руку и отошел, качнувшись.

– Жить будешь?

– Надеюсь, – сказал Брис. Голова кружилась. – А теперь, прежде чем я уйду, назови мне их имена.

– Что?

– У меня хорошая память, страж. Рабства больше не будет, пока я жив. И по ту сторону жизни я присмотрю, чтобы их имена не забылись…

– Мы древние боги, смертный. Ты рискуешь…

– Ты заслужил мир. Против тисте эдур – которые пришли поработить одного из вас – ты теперь будешь готов. Моя жизнь придаст тебе сил; будем надеяться, этого хватит, чтобы сопротивляться.

Страж выпрямился в полный рост.

– Сил хватит, смертный. И твоя жертва не будет забыта.

– Имена! Я чувствую, что уже таю…

Слова хлынули в его разум, лавина имен, и каждое клеймом отпечатывалось в памяти. Брис закричал от бесконечных слоев горя, желаний, жизни и смерти, от целых цивилизаций, обращающихся в руины и прах.

Истории. Сколько же историй, Странник…

– Странник спаси, что вы наделали?

Брис лежал на твердом эмалевом полу. Над ним склонилось морщинистое лицо Куру Квана.

– Я не нашел Маэля, – сказал королевский поборник. От невероятной слабости он не мог даже поднести руку к лицу.

– У вас не осталось и капли крови, финадд. Расскажите, что случилось.

Оставьте меня, Обители, бесконечные истории…

– Я узнал, что сделали тисте эдур, седа. Они лишили древнего бога его имен и навязали новое. Теперь он в услужении у эдур.

Глаза Куру Квана за линзами обратились в щелочки.

– Лишен своих имен… Существенно? Возможно. А если отыскать одно из этих имен? Поможет ли это вырвать его из хватки Ханнана Мосага?

Брис закрыл глаза. Все имена теперь бурлили внутри его…

– Возможно, седа, имя у меня в голове, но чтобы найти его, потребуется время.

– Вы вернулись с загадками, финадд Брис Беддикт.

– И всего пара ответов.

Седа выпрямился.

– Вам нужно время прийти в себя, мой юный друг. Еда и вино. Того и другого вдоволь. Вы можете встать?

– Попробую…

Скромный слуга Бугг шел по темному Последнему переулку Шерпа, названному так, потому что здесь несколько десятилетий назад умер бедняга Шерп. Он был здесь старожилом, припомнил Бугг. Старый, полуслепой, он постоянно бормотал о таинственном треснувшем алтаре, скрытом под улицами. А точнее – именно под этим переулком.

Его тело обнаружили скрюченным внутри нацарапанного круга, среди мусора и полудюжины крыс со свернутыми шеями. Как ни странно, мало кто пытался искать объяснения. В конце концов, в то время люди часто умирали на улицах.

Бугг скучал по старому Шерпу, даже после стольких лет, но кое-чего изменить нельзя.

Разбудило Бугга шуршание тростникового мата, заменявшего дверь в скромном жилище Тегола. Чумазая девчонка доставила срочную просьбу. Теперь она шла чуть впереди, то и дело оглядываясь – проверяла, что Бугг не отстал.

Последний переулок Шерпа упирался в другую улочку. Влево она вела к сточному колодцу, известному как Пята Странника и превратившемуся в помойную яму, а вправо – к разрушенному дому с почти обвалившейся крышей.

Девочка привела Бугга туда.

В сравнительно уцелевшем помещении, где было достаточно высоко, чтобы стоять в полный рост, и жила семья. Нереки – шесть детей и бабушка, которая перебралась с севера, после того как родители малышей умерли от трюсской горячки; эта смерть была вопиющей несправедливостью, ведь трюсскую горячку легко вылечит любой летерийский лекарь – только заплати.

Бугг слышал о них; они, очевидно, в свою очередь, тоже были наслышаны о том, какие услуги он мог предоставить в определенных обстоятельствах, и совершенно бесплатно.

Крохотная ладошка обхватила его руку, и девочка провела гостя в дверь, по коридору, где уже пришлось нагибаться под провисшим потолком. Еще три шага – и открылась нижняя часть еще одной двери. За ней обнаружилась полная людей комната.

И пахло смертью.

Бугга встретило приветственное бормотание и кивки; он отыскал глазами недвижное тело на окровавленном одеяле в центре комнаты. Короткий осмотр, и Бугг поднял голову, поймав взгляд старшей из детей – девочки лет десяти-одиннадцати, рано повзрослевшей и истощенной голоданием.

– Где вы ее нашли?

– Она сама добралась домой, – ответила девочка деревянным голосом.

Бугг еще раз посмотрел на мертвую бабушку.

– Добралась откуда?

– Она сказала, от Скрытого круга.

– Значит, она говорила, прежде чем жизнь оставила ее. – Скрытый круг – это двести или даже триста шагов. Необычайная для старой женщины сила воли заставила ее пройти такое расстояние с двумя смертельными ранами от меча в груди. – Думаю, она чего-то очень хотела.

– Да, назвать нам имя убийцы.

А не просто исчезнуть, как множество других бедняков, оставив призрак пустоты – шрам, без которого эти дети обойдутся.

– И кто убийца?

– Она оказалась на пути процессии. Семь человек и их господин, все вооруженные. Господин кричал что-то по поводу того, что его шпионы пропадают. Наша бабушка попросила монетку. Господин взъярился и приказал охране убить ее. Они убили.

– Известно, как выглядел господин?

– Его лицо отчеканено на новых доксах.

Ага.

Бугг встал на колени рядом со старой женщиной. Положил руку на холодный, изборожденный морщинами лоб и стал искать следы жизни.

– Урусан из клана Совы. Силу ей давала любовь. К внукам. Она ушла, но недалеко. – Бугг поднял голову и посмотрел шести детям в глаза – каждому. – Я слышу движение громадных камней, со скрипом открывается давно запертый портал. Там холодная глина, но не для нее. – Он глубоко вздохнул. – Я приготовлю тело для погребения по традициям нереков…

– Нам нужно твое благословение, – сказала девочка.

Бугг задрал брови.

– Мое? Я не нерек и вообще не священник…

– Нам нужно твое благословение.

Слуга помедлил, потом вздохнул.

– Хорошо. Но скажите, как вы будете теперь жить?

Словно в ответ на пороге раздались шаги, и грузная фигура ввалилась в комнатку, словно заполнив ее целиком. В молодом человеке явно сочетались черты и тартеналов, и нереков. Маленькие глазки уперлись в труп Урусан, и лицо молодого человека помрачнело.

– А это кто? – спросил Бугг. Движение громадных камней… Что здесь заваривается?

– Наш двоюродный брат, – сказала девочка; ее большие глаза с обожанием и мольбой смотрели на молодого человека. – Он работает в гавани. Его зовут Унн. Унн, это тот самый Бугг. Облачитель усопших.

Унн заговорил таким низким голосом, что его было еле слышно:

– Кто это сделал?

О финадд Герун Эберикт, на твой бессмысленный кровавый праздник явится незваный гость; и что-то говорит мне, что ты пожалеешь.

Главным достоинством Селуш из Вонючего дома, высокой и фигуристой, были волосы. Густые черные волосы, заплетенные в двадцать семь коротких косичек, торчали во все стороны, накрученные на оленьи рожки; картина получалась невообразимая. Ей можно было дать лет от тридцати пяти до пятидесяти – и разброс объяснялся замечательным мастерством в деле маскировки дефектов. Фиолетовые глаза – результат действия необычных чернил, собираемых из кольчатых червей, что обитали глубоко в песках пляжей южных островов, а яркость полных губ поддерживалась ежедневным применением несмертельного змеиного яда.

Она встретила Тегола и Шурк Элаль на пороге скромного жилища с неприятным названием, одетая в облегающие шелка. Тегола, помимо собственной воли, был вынужден оценить соски под блестящим одеянием – и не сразу поднял глаза, чтобы заметить ее встревоженность.

– Вы пришли рано! Я не ждала. Ох! Я вся на нервах. Правда же, Тегол, нужно же думать, прежде чем отчебучивать такое! Это мертвая женщина?

– Если нет, – ответила Шурк Элаль, – то у меня проблемы куда серьезнее.

Селуш подошла ближе.

– Такого отвратительного бальзамирования никогда не видала.

– Меня не бальзамировали.

– Ох! С ума сойти! Как вы умерли?

Шурк подняла безжизненную бровь.

– Даже интересно. Как часто ваши клиентки отвечают на такой вопрос?

Селуш моргнула.

– Ну заходите, раз пришли. Надо же, как рано!

– Милая, – сказал разумно Тегол, – до полуночи осталось меньше пары сотен ударов сердца.

– Именно! Видишь, до чего ты меня довел? Быстрее, заходите, нужно дверь запереть. Давайте! Так страшно на ночных улицах!.. Что ж, дорогуша, позвольте вас рассмотреть получше. Мой слуга, боюсь, был немногословен. – Она вдруг резко подалась вперед, чуть не уперевшись носом в губы Шурк.

Тегола передернуло; к счастью, женщины на него не смотрели.

– Вы утонули.

– Именно.

– В канале Квилласа. Сразу после Мясокрутки Уиндлоу, в последний день летнего месяца. Какого именно? Месяц Рыцаря? Наблюдателя?

– Предателя.

– Ага! Значит, у Уиндлоу необычно хорошо шли дела в тот месяц. Скажите, когда люди вас видят, кричат?

– Иногда.

– Со мной то же самое.

– А вам, – спросила Шурк, – делают комплименты по поводу прически?

– Никогда.

– Какая милая беседа, – торопливо сказал Тегол. – К сожалению, у нас не вся ночь в запасе.

– Да вот именно что целая ночь, придурок, – ответила Селуш.

– Ах да, верно. Так или иначе, Шурк – жертва Утопалок и, как выяснилось, заклятия неизменности.

– Ничего необычного, – вздохнула Селуш и пошла к длинному столу у задней стены комнаты.

– Тегол говорил о розах… – пробормотала Шурк, идя следом.

– О розах? Нет, дорогуша, что вы. Пожалуй, корица и пачули. Но сначала нужно разобраться с плесенью и мхом в ваших ноздрях. А потом – утулу…

– Что? – хором воскликнули Шурк и Тегол.

– Живет в горячих источниках Синецветских гор. – Селуш повернулась к Шурк, задрав брови. – Это женский секрет. Неужели вы никогда не слышали?

– Пробелы в образовании.

– Утулу – мягкотелый зверек, который питается через вертикальную щель – она у него вместо рта. Кожа покрыта ресничками, необычайно усиливающими ощущения. Реснички могут укорениться в слизистой…

– Погоди-ка, – вмешался ошеломленный Тегол. – Ты ведь не предлагаешь…

– Большинство мужчин не чувствуют разницы, но удовольствие увеличивается многократно, так меня уверяли. Я сама никогда не пробовала – утулу подсаживают навсегда, и его требуется, гм… постоянно кормить.

– И как часто? – строго спросила Шурк, и Тегол расслышал в ее голосе понятную тревогу.

– Каждый день.

– Но нервы Шурк мертвы – как она будет ощущать, что чувствует утулу?

– Они не мертвы, Тегол Беддикт, всего лишь неразбужены. Кроме того, очень скоро реснички утулу пронижут все ее тело, и чем здоровее организм, тем ярче и энергичнее будет румяная плоть!

– Понятно. А как же мой мозг? Эти корни и туда прорастут?

– Нет, такого мы допустить не можем, чтобы вам остаток жизни не пускать слюни в горячей ванне. Нет, мы отравим ваш мозг ядом – даже не то чтобы ядом, а выделениями маленького существа, которое обитает в тех же горячих источниках, что и утулу. Все-таки природа неистощима на выдумки!

Со слипающимися глазами Бугг заполз в дом хозяина. До рассвета оставалось меньше удара колокола. Он чувствовал себя выжатым – больше из-за благословения, чем из-за подготовки трупа старой женщины к похоронам. Сделав два шага по комнате, Бугг замер.

На полу, прислонившись спиной к стене, сидела Шанд.

– Бугг, где эта скотина?

– Работает, хотя думаю, ты не поверишь. Я не спал всю ночь, так что не расположен к разговорам, Шанд…

– А мне-то что? И что это за работа? Чем он таким занят, когда весь остальной мир спит?

– Шанд, я…

– Отвечай!

Бугг подошел к котелку на решетке уже остывшего очага и зачерпнул чашкой чуть теплый густой чай.

– Инвестиции в двенадцать мест, как невидимые потоки под фундаментом. В любой экономике, Шанд, существуют узловые точки, на которых все держится.

– Делами не занимаются посреди ночи.

– Обычными делами – нет. Однако существуют опасности, Шанд. Угрозы. И с ними нужно разбираться. Кстати, почему ты ходишь ночью без телохранителя?

– Без Ублалы? Этого болвана? Он в постели у Риссар. Или у Хеджун. Но не в моей – сегодня, по крайней мере. У нас очередь.

Бугг допил чай и поставил чашку.

– Это все правда? – спросила Шанд. – Насчет инвестиций?

– Да.

– Почему он нам не говорит о таких вещах?

– Потому что ваши вложения должны быть независимыми, никак не связанными. Не должно быть ничего общего. Поэтому выполняйте его инструкции слово в слово. Потом все объяснится.

– Терпеть не могу гениев.

– Понимаю. Все, что он делает, ставит в тупик, это верно. Но постепенно привыкаешь.

– А как дела у «Строителей Бугга»?

– Неплохо.

– И зачем все это, кстати? Просто заработать?

– Нет. Надо получить контракт на Вечный дом.

Шанд вытаращила глаза.

– Зачем?

Бугг улыбнулся.

Обеззараживание, отбеливание, выскабливание, причесывание. Ароматические масла в одежду и в кожу. Консервирующие масла везде. Очистка глаз, носа, ушей и рта. Настало время насоса.

Тут уж Тегол решил выбраться на свежий воздух.

Небо бледнело на востоке, не самые здравомыслящие горожане уже поднялись и рискнули выйти на улицы. Грохотали по булыжникам телеги. Где-то кукарекнул и тут же замолк петух. Радостно залаяла собака.

Справа от Тегола послышались шаги.

– Еще не ушел?

– А, помощник Селуш. И как тебе в такое жуткое утро, Паддерант?

Лицо старика вечно хранило недовольное выражение.

– Как мне? Бессонно! Вот как мне! Они еще там? Безнадежное дело, скажу я. Безнадежное. Погляди на себя, Тегол Беддикт. Я знал твою мать – что бы она сказала, если бы увидела тебя сейчас?

– Ты знал ее труп, старый дуралей. До этого мы с тобой не встречались.

– Думаешь, она не рассказала мне все о себе? Думаешь, я не вижу того, на что нужно смотреть? Душа оставляет следы на теле. Да, она говорила со мной.

Тегол поднял брови.

– Душа оставляет следы на теле? – Он посмотрел на сморщенное, как чернослив, лицо старика. – Надо же!

– Сострил, да? Да если не давать достойному человеку спать…

Глиняный горшочек разбился на куски о булыжники рядом; из окна напротив донесся яростный вопль.

– Ну вот! – захныкал Паддерант и закружился, прижав руку к голове. – Превратил соседей в злейших врагов! Сам-то тут не живешь!

– Остынь, – сказал Тегол. – Я ведь просто спросил, как дела. Подразумевалось, что ты ответишь так же спокойно и беззаботно. Если бы мне нужен был список твоих жалоб… но мне он не нужен. Нужна безобидная вежливость, Паддерант. А не обличительная речь.

– Правда? А откуда мне было знать? Пошли, тут неподалеку готовят отличные пирожные. И растабачный чай, который и мертвого разбудит.

Они зашагали по улице.

– А сам пробовал? – спросил Тегол.

– Что пробовал?

– Будить мертвых растабачным чаем?

– Должно получиться.

– Но не получилось?

– Точно должно. От этой штуки сердце бьется вдвое чаще и в животе вулкан.

– Жду не дождусь.

– И от насекомых отлично помогает. Просто брызгаешь на пол и по щелям. Не нарадуюсь.

– Обычно растабак курят, а не пьют.

– Варвары. Пришли. Ты платишь?

– Чем?

– Тогда запишем на счет Селуш – значит, все равно платить тебе, потом.

– Прекрасно.

Шурк Элаль стояла перед высоким серебряным зеркалом. Сперва она машинально прикинула цену всего этого серебра, затем сосредоточилась на собственном отражении. Здоровая бледность кожи, упругие щеки. Чистые волосы, постриженные впервые за много лет, благоухают маслом пачули. Чистые белки глаз, блеск влажных зрачков.

На смену гнилым коже и льну ее одежды пришел черный шелк под короткой черной кожаной курткой. Новый оружейный пояс, коричневые лосины и высокие сапоги. Плотно сидящие кожаные перчатки.

– Я похожа на шлюху.

– Но ведь никак не на старую шлюху? – спросила Селуш.

– Да уж, картина ясная – я возьму твои деньги, а потом убью тебя.

– Вокруг полно мужчин, которые согласятся.

– Быть убитыми?

– Именно. В любом случае мне сказали, что у вас другая профессия. Хотя, возможно, вам захочется попробовать что-то новенькое… Кстати, как поживает утулу?

– Голодный. Можно его кормить, э-э, чем-нибудь еще?

Глаза Селуш сверкнули.

– Эксперимент? Вот это мужество!

На некоторые замечания, подумала немертвая женщина, лучше не отвечать.

Шурк Элаль напрягла мышцы, позволяющие дышать – они долго оставались без практики; было странно и непривычно чувствовать, как воздух проходит по горлу и наполняет грудь. За насосом последовали вливания. Теперь она выдыхала воздух, пахнущий корицей и миррой. Лучше, чем речной ил.

– Вы хорошо поработали, – сказала Шурк.

– Приятно слышать!.. Уже почти рассвет, и мне хочется есть. Выйдем для проверки, милая? Полагаю, мой помощник и Тегол устроились в местном заведении, завтракают. Пойдем к ним?

– Я думала, что не смогу есть и пить.

– Но ведь прихорашиваться и флиртовать можете?

Шурк уставилась на женщину.

Селуш улыбнулась. Потом затрепетала ресницами и отвернулась.

– Где моя шаль?

Куру Кван привел двух помощников, которые перенесли Бриса в палату седы, уложили на скамью и начали потчевать разнообразными напитками и яствами. И все равно силы возвращались очень неторопливо, и Брис еще лежал навзничь, головой на подушке, когда дверь отворилась, и вошел первый евнух Нифадас.

Его глазки блеснули, когда он посмотрел на Бриса.

– Королевский поборник, вы готовы встретиться с вашим королем? Он сейчас будет здесь.

Брис попытался сесть.

– Как неловко. Я в данный момент не готов к исполнению обязанностей…

– Ничего страшного, финадд. Ваш король только хочет убедиться, что вы поправитесь после ваших злоключений. В данном случае Эзгарой Дисканаром движет лишь забота. Пожалуйста, лежите. Никогда не видел вас таким бледным.

– Кто-то выпил его кровь, – сказал Куру Кван, – но он не говорит – кто.

Нифадас, поджав губы, посмотрел на Бриса.

– Не представляю, какой бог может так поступить.

– Маэля там не было, первый евнух, – сказал Брис. – Тисте эдур нашли и подчинили себе другого.

– Вы можете сказать, кого?

– Забытыго бога. Я не знаю его природы, размаха его могущества. Он стар, старее самого океана. Поклонялись ему не люди.

От двери раздался голос:

– Я чересчур небрежен со своим достоянием, хотя за это Странник пока не очень жесток со мной, и я ему благодарен.

Куру Кван и Нифадас низко поклонились вошедшему Эзгаре Дисканару. На шестом десятке черты короля хранили поразительную молодость. Среднего роста, худощавый, энергичный. На лице выдаются несимметричные скулы – результат детского приключения с норовистым конем. Правая скула и глазница приплюснутей и выше, чем левые, отчего глаз кажется больше и круглее. Глаз работал хуже и порой действовал самостоятельно – когда Эзгара гневался или уставал. Лекари могли бы исправить повреждение, но король запретил – еще в детстве он был упрямым и своевольным, и, кроме того, его ни в малейшей степени не волновала наружность.

Доказательством последнему обстоятельству служило скромное одеяние короля, больше подходящее горожанину на рынке.

Брис ухитрился изобразить поклон.

– Прошу прощения, ваше величество…

– Вовсе не за что, – прервал Эзгара Дисканар, махнув рукой. – На самом деле прощения должен просить я. За неприятное задание, которое отвлекло вас от официальных обязанностей. Я коварно воспользовался вашей преданностью, мой юный поборник. И вы из-за этого пострадали.

– Я поправлюсь, государь.

Эзгара улыбнулся, потом оглядел присутствующих.

– Да, подозрительное собрание, правда? Хорошо, что моя драгоценная супруга сейчас лежит без чувств под утомленным консортом, так что даже самые преданные шпионы не посмеют сунуться, чтобы доложить о нашей встрече. И надеюсь, доложат, когда будет уже поздно.

Заговорил Нифадас:

– Мой король, если позволите, я пойду. Мне пора отправляться, а приготовления еще в разгаре.

Кривая улыбка Эзгары стала еще шире.

– Первый евнух, ваше усердие в таких вопросах стало легендой. Тем не менее я отпускаю вас – убедитесь, что ваши шпионы немедленно узнают, когда ее шпионы ей доложат, чтобы немедленно доложить вам, а вы могли доложить мне. Хотя совершенно не постигаю, что мне делать с этим знанием, раз событие, вызвавшее весь шквал докладов, происходит в этой комнате.

Нифадас поклонился.

– Никому нет отдыха в этой пляске, государь, и вам это известно.

Улыбка короля погасла.

– Конечно, известно, первый евнух. Ступайте.

Нифадас ушел. Как только дверь за ним закрылась, король повернулся к Куру Квану.

– Седа, канцлер продолжает протестовать против включения финадда Геруна Эберикта в делегацию.

– Он беспокоится за жизнь вашего сына, ваше величество.

Эзгара кивнул.

– А финадд стал настолько несдержанным, что может убить моего наследника?

– Будем надеяться, что нет, государь.

– Полагаете, мой сын понимает опасность и поэтому будет вести себя благопристойно и сдержанно?

– Принц Квиллас знает об опасности, государь, – осторожно ответил Куру Кван. – Он окружил себя самыми преданными телохранителями под командой Мороха Невата.

– Допустим, Морох в состоянии защитить жизнь принца. – Эзгара повернулся и вопросительно посмотрел на Бриса.

– Морох – отменный мастер, государь, – сказал, подумав, Брис Беддикт. – Боюсь даже, он окружит принца дегустаторами и лучшими магами с чарами наперевес.

– Насчет магов, ваше величество, – сказал Куру Кван, – могу подтвердить. У меня забрали множество лучших учеников в команду королевы.

– Тогда, – сказал Эзгара Дисканар, – мы достигаем баланса угрозы и рассчитываем на мудрость игроков. Однако если одна сторона решится на упреждающий удар, события развернутся стремительно.

– Это так, государь.

– Финадд Брис Беддикт, будет ли Морох Неват призывать к сдержанности?

– Думаю, да, государь.

– Однако остается вопрос, – продолжил Эзгара, – прислушается ли мой сын.

Седа и Брис промолчали.

Король долго смотрел на них обоих.

– С нетерпением жду, когда вы вернетесь к обязанностям, Поборник, и рад видеть, что вы поправляетесь.

Эзгара Дисканар пошел из палаты. На пороге он сказал, не оборачиваясь:

– Полагаю, Геруну Эберикту нужно будет сократить свою свиту…

Слуга седы затворил дверь. Куру Кван посмотрел на Бриса и пожал плечами.

– Если бы деньги были непреходящей ценностью… – отважился Брис.

– Наш король был бы богом, – продолжил, кивнув, Куру Кван. – И теперь наша ставка – жизнь. – В линзах на его глазах блеснули отражения ламп. – Забавное замечание. Очень пророческое, я бы сказал. Брис Беддикт, вы мне расскажете еще о своем путешествии?

– Только то, что я восстановил справедливость и в результате тисте эдур не смогут больше поработить забытых богов.

– Значит, достойное деяние.

– Надеюсь на то.

– Как говорят на рынке старые Ведьмы? «Конец света объявляют добрым словом».

Брис поежился.

– Разумеется, – смущенно продолжил седа, – это они говорят в оправдание того, что грубят любопытным старичкам.

– Есть и другая поговорка, седа, – сказал Брис. – «Правда прячется в бесцветных одеждах».

– Это не те же Ведьмы говорят? Если так, то они величайшие лгуньи в мире смертных.

Брис улыбнулся шутке. Однако на губах появился привкус пепла, и внутри все содрогнулось от первого шепотка ужаса.

Глава седьмая

Ты видишь только плоть

в изящных схемах,

пронизывающих каждый танец,

в ритмах подъема —

ритуал наших дней,

наша жизнь украшена

прекрасной сутью,

словно мы стоим беспомощно

перед накрытыми столами,

и гобелены, украшенные

простыми делами, —

это все, что нас зовет,

и все, что мы призываем,

как будто плоть нальется кровью

не только от нужды.

Но вижу я не так много,

лишь только

кости в призрачном движении,

эти кости – рабы,

и они ткут

мир под твоими ногами

на каждом шагу.

Рабы внизу. Рыбак кель Тат

Аквитор Сэрен Педак смотрела, как дети эдур играют среди священных деревьев. Тени, вьющиеся в черной коре стволов, образовывали хаотичный вихрь вокруг детей, похоже, не обращавших на это никакого внимания. По какой-то неясной причине картина пугала Сэрен.

Много лет назад ей довелось наблюдать, как дети нереков играют среди разбросанных костей предков, и это потрясло ее куда больше любого поля битвы. Нынешняя сцена отозвалась в душе так же. Здесь, в деревне колдуна-короля, среди ходящих вокруг жителей и звенящих в мглистом воздухе голосов, она чувствовала себя потерянной и одинокой.

Вокруг священной рощи шла широкая дорога, вымощенная мохнатыми полосками коры, вдоль которой были уложены отесанные бревна – в качестве скамеек. В десяти шагах слева от Сэрен сидел Халл Беддикт, уперев локти в колени и обхватив руками голову. Он молчал и не шевелился; натянутость приветствий их уже не тяготила, оставив только легкий налет печали в совместном молчании.

Тисте эдур не обращали внимания на двух находящихся среди них летерийцев. Им – и Буруку Бледному – предоставили жилища. Первая встреча с Ханнаном Мосагом была назначена на этот вечер, хотя со дня их приезда прошло пять дней. Обычно приходилось ожидать день-два. Очевидно, такой необычной отсрочкой колдун-король хотел что-то сказать.

Еще более зловещее предупреждение читалось в том, сколько собралось в деревне эдур из других племен. Сэрен видела арапаев, мерудов, бенедов и соллантов среди местных хиротов. Ден-раты, живущие в самых северных районах территории эдур, очень неохотно покидали родные места. И все равно объединение племен было очевидным и наглядным, и то, что Сэрен знала понаслышке, теперь явилось во плоти. Прежнего разобщения не было и в помине. Все изменилось.

Нереки подкатили фургоны к гостевым домикам и теперь жались к ним, не решаясь идти в деревню. Тисте эдур привыкли не замечать тех, кого считали низшим народом. Это пугало нереков, как будто само их существование зависело от безразличия эдур. С самого появления в деревне нереки словно усыхали, не слушая увещеваний Бурука, и не собирались даже есть. Сэрен пошла искать Халла – чтобы тот поговорил с нереками.

Найдя его, Сэрен поначалу решила, что он заразился той же бледной немочью, что и нереки. Халл Беддикт выглядел постаревшим, словно конец путешествия потребовал неимоверных усилий, а впереди ждут еще большие тяготы.

Сэрен Педак отвернулась от играющих детей и пошла к Халлу, который сидел на скамье-бревне. Мужчины упорны в своей замкнутости, но с нее довольно.

– Нереки умрут с голоду, если ты ничего не сделаешь.

Он даже не показал, что слышит ее.

– Прекрасно! Подумаешь, еще несколько мертвых нереков на твоем счету…

Она ждала вспышки гнева. Она хотела ранить его – только чтобы убедиться, что в нем еще осталась кровь. Но на ее жестокие слова Халл лишь поднял глаза и ласково улыбнулся.

– Сэрен Педак, нереки ждут от тисте эдур признания, как ждем и мы – хотя летерийцы вовсе не так чувствительны к моральному ущербу, который нам хотят нанести эдур. Мы ведь толстокожие…

– Из-за нашей зацикленности на так называемой непогрешимой судьбе, – ответила она. – И что с того?

– Я всегда думал, – сказал Халл уже без улыбки, – что прочность нашей… брони – всего лишь иллюзия. Что хвастовство и чванливая надменность прикрывают глубокую неуверенность. Что мы живем в нескончаемом кризисе, поскольку приписываемая самим себе судьба носит тысячу масок – и ни одна из них толком не подходит.

– Как же так, Халл Беддикт, они ведь изготовлены по образу идеала?

Он пожал плечами, опустил взгляд и принялся изучать руки.

– Во многом наша броня действительно прочна. Непроницаема для нюансов, непробиваема для тонкостей. Именно поэтому мы всегда подозрительно относимся к тонкостям, особенно у посторонних, чужаков.

– Мы, летерийцы, и сами играем в игры обмана, – сказала Сэрен. – Ты рисуешь нас тупыми болванами…

– Такие мы и есть, – ответил Халл. – Да, мы хорошо представляем свои цели. Но не замечаем, что каждый наш шаг к цели где-то кого-то уничтожает.

– Даже кого-то из нас.

– Именно так. – Он встал, и Сэрен Педак снова поразилась, какой он крупный. – Я постараюсь облегчить участь нереков. Однако ответа нужно ждать от тисте эдур.

– Очень хорошо. – Она отступила на шаг и отвернулась. Дети играли среди потерянных теней. Донеслись шаги – мягкое поскрипывание мокасин по кускам коры затихало.

Очень хорошо.

Она пошла в деревню, по главной улице, через мост, ведущий в открытые ворота во внутренний двор, где стояли жилища благородных хиротов. Сразу за ними виднелся большой дом Ханнана Мосага. Сэрен Педак остановилась на площади сразу за частоколом. Детей здесь видно не было, только рабы занимались своими делами и полдюжины воинов эдур фехтовали разным оружием. Никто не смотрел на аквитора, по крайней мере, в открытую, хотя она была уверена, что ее появление не осталось без должного внимания.

Мимо прошли два раба-летерийца с большой сеткой моллюсков. Сэрен подошла к ним.

– Я хотела бы поговорить с матроной эдур.

– Вот она идет, – ответил раб, не оборачиваясь.

Сэрен повернулась.

К ней шла женщина эдур с двумя сопровождающими. Выглядела она молодо, но точно определить ее возраст не было возможности. Привлекательная, что, впрочем, не редкость. На ней было длинное шерстяное платье темно-синего цвета, отделанное парчой золотыми узорами на манжетах.

– Аквитор, – сказала она на языке эдур. – Вы потерялись?

– Нет, миледи. Я хотела бы поговорить с вами от имени нереков.

Тонкие брови поднялись на сердцевидном лице.

– Со мной?

– С эдур, – ответила Сэрен.

– И что же вы хотели сказать?

– Пока тисте эдур не приветствуют официально нереков, те будут голодать и мучиться. Я хотела бы попросить проявить к ним милосердие.

– Наверняка тут просто какой-то недосмотр, аквитор. Ведь ваша аудиенция у колдуна-короля назначена уже на этот вечер?

– Да. Но нет гарантии, что нас объявят гостями.

– Вы хотите особого режима?

– Не для себя. Для нереков.

Женщина какое-то время внимательно смотрела на Сэрен, потом спросила:

– А скажите мне, пожалуйста, что это за нереки такие?

Сэрен не сразу сумела взять себя в руки. Поразительная неосведомленность!.. Впрочем, поразительная, но не такая уж удивительная – она сама себе напредставляла лишнего. Похоже, летерийцы вовсе не уникальны в зацикленности на себе. Или, в данном случае, в надменности.

– Прошу прощения, миледи…

– Меня зовут Майен.

– Прошу прощения, Майен. Нереки – слуги Бурука Бледного. По положению – как ваши рабы. Они из племени, ассимилированного когда-то Летером, и теперь работают, чтобы оплатить долг.

– Присоединившись к Летеру, они остались должны?

Сэрен прищурилась.

– Не совсем так, Майен. Там были… особые обстоятельства.

– Да, разумеется. Они часто возникают. – Женщина приложила палец к губам и, похоже, приняла решение. – Ведите меня к этим нерекам, аквитор.

– Простите… Сейчас?

– Да, чем быстрее они воспрянут духом, тем лучше. Или я чего-то не поняла?

– Все так.

– Если, конечно, благословения любого эдур будет достаточно для ваших несчастных дикарей. И не вижу, как это может повлиять на дела колдуна-короля с вами. – Она повернулась к своей летерийской рабыне. – Пернатая Ведьма, пожалуйста, сообщи Урут Сэнгар, что я ненадолго задержусь.

Девушка, названная Пернатой Ведьмой, поклонилась и поспешила к большому дому. Сэрен проводила ее взглядом.

– Майен, если позволите спросить, кто дал ей такое имя?

– Пернатая Ведьма? Оно ведь летерийское? Те летери, которые родились у нас в рабстве, получили имена от своих матерей. Или бабушек, не знаю, как у вас принято. Я даже особо не задумывалась. А что?

Сэрен пожала плечами.

– Древнее имя. Я его слышала всего несколько раз – и только в сказаниях.

– Аквитор, мы идем?

Удинаас сидел на низеньком табурете у дверей и чистил вяленую рыбу. Руки намокли, покраснели и потрескались от соли, в которой хранилась рыба. Он видел, как появилась аквитор, как прошла Майен, а теперь подошла Пернатая Ведьма с озабоченным лицом.

– Эй, должник, – рявкнула она, – Урут в доме?

– Да, но подожди.

– Почему это?

– Она говорит с благородными вдовами. Да, они давно там сидят, и нет – не знаю, о чем они говорят.

– Думаешь, я собиралась тебя спрашивать?

– Как твои сны, Пернатая Ведьма?

Она побледнела и огляделась, словно хотела найти другое место. Однако начал накрапывать дождик, а под навесом крыши большого дома было сухо.

– Ты ничего не знаешь о моих снах, должник.

– Да разве? В них ты приходишь ко мне каждую ночь. Мы с тобой разговариваем. Спорим. Ты требуешь от меня ответов. А потом убегаешь.

Она не смотрела ему в глаза.

– Ты не можешь быть там. У меня в голове. Ты для меня никто.

– Мы падшие, Пернатая Ведьма. Я, ты, призраки. Все мы. Мы пыль, которая вьется у лодыжек завоевателей, шагающих к славе. Со временем мы можем подняться и задушить их, но это какая-то мелкая месть, правда?

– Ты изменился, Удинаас. Я уже не знаю, кто говорит твоими устами.

Он посмотрел на заляпанные чешуей руки.

– Как мне ответить? Что я не изменился? Вряд ли. Но разве это значит, что изменившийся – не я? Ради тебя я сражался с Белым Вороном, Пернатая Ведьма. Я вырвал тебя из его хватки, а ты только клянешь меня.

– Думаешь, я рада, что обязана тебе жизнью?

Он грустно улыбнулся и поднял глаза на Пернатую Ведьму; она смотрела на него, но тут же отвела взгляд.

– А, понимаю, ты оказалась… в долгу. Передо мной.

– Неправда, – прошипела она. – Меня спасла Урут. Ты ничего не сделал, только выставил себя дураком.

– Она опоздала, Пернатая Ведьма. А ты упорно называешь меня должником. Как будто, если часто повторять…

– Замолчи! Не хочу иметь с тобой дела!

– Тебе некуда деваться, хотя если заорешь еще громче, наши головы будут торчать на пиках за стеной. Чего хочет аквитор от Майен?

Пернатая Ведьма помедлила.

– Приветствия нерекам. Они умирают.

Удинаас покачал головой.

– Такой дар должен подносить колдун-король.

– Думай что хочешь, но Майен решила все сделать сама.

Удинаас вытаращил глаза.

– Серьезно? Она с ума сошла?

– Тихо, дурак! – Пернатая Ведьма отшатнулась. – У нее голова забита предстоящим браком. Она готовится в королевы и становится невыносимой. А теперь она благословит нереков…

– Благословит?!

– Да, так она сказала. По-моему, даже аквитор изумилась.

– Аквитор – Сэрен Педак?

Пернатая Ведьма кивнула.

Они помолчали, потом Удинаас сказал:

– И что, по-твоему, даст такое благословение?

– Может быть, ничего. Нереки – пропащий народ. Их боги мертвы, дух предков утерян. Только призрак-другой могут прижиться на новоосвященной земле…

– Благословение эдур способно освятить землю?

– Возможно. Не знаю. Могут возникнуть связи. Связи судеб, в зависимости от чистоты родословной Майен, от всего, что ждет ее в жизни, и от того… – Пернатая Ведьма махнула рукой и захлопнула рот.

От того, девственница ли она. На как можно сомневаться? Она не замужем, а эдур строго блюдут такие правила.

– Мы с тобой об этом не говорили, – твердо произнес Удинаас. – Я только сказал, что тебе надо подождать, как положено. Не тебе судить, срочное ли сообщение Майен. Мы рабы, Пернатая Ведьма. Мы не принимаем решений и не думаем об эдур и их обычаях.

Она, наконец, взглянула на него.

– Да… Ханнан Мосаг встречается сегодня с летери.

– Знаю.

– Бурук Бледный. Сэрен Педак. Халл Беддикт.

Удинаас печально улыбнулся.

– Если бы ты захотела, к чьим ногам бросила бы плитки?

– Из этих трех? Странник его знает, Удинаас. – Словно почувствовав, что смягчается, она нахмурилась и выпрямилась. – Постою тут. Подожду.

– Ты собираешься метать плитки сегодня ночью?

Она коротко кивнула, подтверждая, а потом отошла на угол большого дома, почти под струйки усилившегося дождя.

Удинаас вновь взялся чистить рыбу, обдумывая собственные слова. Падшие. Кто следит за нашими шагами, интересно? Мы забыты, заброшены и незаметны. Никто не выбирает специально неправильный путь. Падшие. Почему мое сердце плачет о них? Нет, не о них, о нас, ведь я, несомненно, среди них. Рабы, крепостные, безымянные крестьяне и ремесленники, размытые лица в толпе – пятно в памяти, шарканье ног в закоулках истории.

Можно ли остановиться, повернуть и пронзить взглядом тьму? И увидеть падших? Можно ли вообще их увидеть? И если можно – какие чувства тогда родятся?

По его щекам текли слезы и капали на растертые руки. Он знал ответ, острый и глубокий, и ответ был… узнавание.

Халл Беддикт подошел к Сэрен Педак, когда Майен ушла. В стороне нереки разговаривали на своем языке, торопливо и недоверчиво.

– Ей не следовало это делать, – сказал Халл.

– Да, – согласилась Сэрен, – не следовало. Я вообще не поняла, что сейчас произошло.

– Она не объявила их гостями, Сэрен. Она благословила их появление.

Аквитор посмотрела на нереков; их возбужденные, покрасневшие лица ее расстроили.

– О чем они говорят?

– Это старый диалект, я разбираю лишь отдельные слова.

– Я и не знала, что у нереков два языка.

– Они упоминаются в хрониках Первой высадки, – сказал Халл. – Это местный народ, их территория занимала весь юг. Нереки наблюдали появление первых кораблей. Нереки приветствовали первых летери, высадившихся на континенте. Нереки-торговцы научили колонистов, как выжить на этой земле, дали лекарство от лихорадки. Они жили здесь долгое, долгое время. Два языка? Странно, что не тысяча.

– Ладно, – не сразу ответила Сэрен Педак, – по крайней мере, они приободрились. Поедят, будут слушаться Бурука…

– Я ощущаю в них новый страх – не парализующий, но вызывающий беспокойные мысли. Похоже, они и сами не понимают до конца, что значит для них это благословение.

– Ведь эта земля была не их?

– Понятия не имею. Эдур, конечно, заявляют, что были тут всегда, с тех пор как лед отступил с земли.

– Ах да, я и забыла. Странные мифы о сотворении: ящерицы, драконы и лед, предательство бога-короля…

Она заметила, что Халл странно на нее смотрит.

– В чем дело?

– Откуда ты все знаешь? Мне Бинадас Сэнгар рассказал это только через много лет – как дар, скрепляющий нашу дружбу.

Сэрен моргнула.

– Где-то слышала… – Она пожала плечами и вытерла с лица капли дождя. – У всех есть свои мифы о творении. Либо выдумки, либо воспоминания, совершенно перепутанные и набитые магией и чудесами.

– Ты на удивление пренебрежительна, аквитор.

– А во что верят нереки?

– В то, что их родила одна мать – бессчетное множество поколений назад; она похитила огонь и путешествовала по времени, пытаясь найти что-то, что ей нужно – хотя и сама не знала, что именно. Однажды в путешествии она приняла священное семя и родила девочку. Внешне эта девочка почти ничем не отличалась от матери, ведь святость была сокрыта, спрятана она и по сей день. Спрятана среди нереков, которые произошли от этой девочки.

– И так нереки объясняют свой странный патриархат.

– Наверное, – согласился Халл. – Хотя чистота оценивается только по женской линии.

– Интересно, у этой первой матери матерей есть имя?

– А, ты заметила их смешение, как будто это роли, а не разные личности. Девушка, мать и бабушка – и так сквозь время…

– Не считая скучной роли жены. Мудрость распускается, как цветок на куче дерьма.

Халл пристально посмотрел на нее.

– В любом случае ее называют несколькими связанными именами, обозначающими и несколько личностей. Эрес, Н’ерес, Эрес’аль.

– Значит, такова суть обожествления нереками предков?

– Такова была, Сэрен Педак. Ты забыла, их культура уничтожена.

– Культура может умереть, Халл, но люди продолжают жить, и в себе они носят семена возрождения…

– Увы. Если что-то и возрождается, то только извращенное, слабое, ложное.

– Даже камни меняются. Ничто не остается неизменным…

– Мы остаемся. Разве нет? Мы говорим о прогрессе, но на самом деле мы желаем продолжения настоящего. С его бесконечными излишествами, неуемными аппетитами. Все те же правила, все та же игра.

Сэрен Педак пожала плечами.

– Мы говорили о нереках. Благородная женщина тисте эдур из племени хиротов благословила их…

– Еще до того, как нас объявили гостями.

Она подняла брови.

– Еще одно прикрытое оскорбление летерийцев? Одобренное самим Ханнаном Мосагом? Халл, думаю, ты превзошел самого себя.

– Думай что хочешь.

Она повернулась.

– Пойду прогуляюсь.

Урут встретила Майен на мосту. О чем бы они ни говорили, разговор вышел короткий и без драмы – по крайней мере, Удинаас со своего места перед большим домом ничего особого не заметил. Пернатая Ведьма, передав сообщение от своей госпожи, последовала за Урут и почтительно ожидала шагах в шести – не так далеко, чтобы совсем ничего не слышать. Потом Урут и Майен пошли бок о бок, рабы двинулись за ними.

Услышав тихий смех, Удинаас напрягся и сгорбился на табурете.

– Тише, Сушеный! – прошептал он.

– Есть области, мертвый раб, – зашептал дух, – где память побеждает забвение и делает давно прошедшие века реальными, как нынешний. Время отступает. Смерть сдается. Иногда, должник Удинаас, такая область приближается.

– Хватит, прошу. Мне не интересны твои тупые загадки…

– Хочешь увидеть то, что вижу я? Прямо сейчас? Послать вуаль Тени, чтобы накрыла твои глаза?

– Не сейчас…

– Поздно.

Перед глазами раба начали разворачиваться картины, тонкие, как паутина; деревня вокруг словно съежилась, побледнела и размылась. Удинаас пригляделся. На месте поляны выросли высоченные деревья, дождь пеленой укрывал взъерошенный мох. Море по левую руку – гораздо ближе – яростно набрасывало серые пенные волны на изрезанный каменный берег, вздымая брызги к небу.

Удинаас вздрогнул от ярости этих волн – и они тут же пропали во тьме; перед глазами раба возникла новая сцена. Море скрылось за горизонтом на западе, и осталась каменная равнина, изрезанная шрамами от ледяных скал. В стылом воздухе повис запах разложения.

Мимо Удинааса пробежали фигуры – то ли одетые в меха, то ли в собственных толстых шкурах, пятнистых, бурых и черных. Тела высоких существ казались непропорционально большими под маленькими головами с массивными челюстями. У одного на тростниковом кукане висели мертвые выдры, другие несли свернутые веревки, сплетенные из травы.

Они молчали, но Удинаас чувствовал, с каким ужасом они вглядывались в северное небо.

Раб прищурился и разглядел, что привлекло их внимание.

Столб черного дыма поднялся над низкими ледяными склонами. Дым приблизился, и Удинаас ощутил злобу, исходящую от великого, невероятного колдовства – эту злобу явно ощущали и высокие мохнатые существа.

Они замерли и тут же побежали дальше – мимо Удинааса…

… и сцена изменилась.

Побитое каменное русло, измельченные валуны, вьющийся туман. Две высокие фигуры тащили третью – женщину, мертвую или без сознания; распущенные коричневые волосы скользили по земле. Удинаас вздрогнул, узнав одну из фигур – слепящие доспехи, подкованные сапоги и серебряный плащ, шлем с забралом. Менандор. Сестра Рассвет. Он хотел бежать – она не могла его не заметить, – но почувствовал, что не в состоянии шевелиться.

И вторую женщину он узнал – по страшным статуям, наполовину погрузившимся в суглинок в лесу вокруг деревни хиротов. Пегая кожа – серая с черным – делала лицо похожим на боевую маску. Кираса из пятнистого железа. Кожаные наручи и поножи с цепями, за спиной развевается длинный плащ из кожи тюленя. Пятнистая, неверная Сестра. Сукул Анхаду.

И он понял, что за женщину они тащили. Сумрак, Шелтата Лор. Любимая дочь Скабандари, защитница тисте эдур.

Две женщины остановились и отпустили слабые руки третьей; та рухнула на землю, как мертвая. Две пары широких, с третьим веком, глаз тисте словно уставились на Удинааса.

Менандор заговорила первая:

– Не ожидала тебя здесь встретить.

Удинаас пытался придумать ответ, но тут мужской голос рядом с ним произнес:

– Что вы с ней сделали?

Повернувшись, раб увидел еще одного тисте – на расстоянии протянутой руки от табурета Удинааса. Ростом выше женщин, закован в белую эмалевую броню, забрызганную кровью и со следами ударов меча. Разбитый шлем привязан справа у пояса. Кожа белая, как кость. На левой щеке ветвистой молнией засохла кровь. Пламя сожгло большую часть волос, красная кожа на макушке потрескалась и кровоточила.

Два длинных меча в ножнах были прикреплены на спине; рукоятки возвышались над плечами.

– Ничего такого, чего она не заслужила, – ответила Менандор.

Вторая женщина оскалилась.

– У нашего дяди были виды на нашу прелестную кузину. Но пришел ли он, когда она визжала, моля о помощи?

Покрытый боевыми шрамами мужчина шагнул мимо раба, глядя на тело Шелтаты Лор.

– Это ужасно. Я хотел бы умыть руки – и отказаться от всего.

– Не выйдет, – сказала Менандор со странным весельем. – Мы все отравлены кровью нашей матери…

Сукул Анхаду повернулась к сестре.

– Ее дочери получили не просто яд! Посмотри на нас! – Она ткнула пальцем в сторону мужчины тисте. – А ты, отец? Эта стерва летит на пернатых крыльях из тьмы другого владения, призывно раздвинув ноги, – не ты ли стал первым в очереди? Чистый Оссерк, первый сын Тьмы и Света… Ты был там, смешав свою кровь с кровью этой шлюхи, – скажи, ты назвал ее сестрой до того, как трахнул, или после?

Если яд в ее словах и оказал какое-то действие, внешне это не проявилось. Тот, кого назвали Оссерк, улыбнулся и посмотрел в сторону.

– Не нужно говорить таким тоном о матери, Сукул. Она ведь умерла, дав тебе жизнь…

– Она умирает, давая жизнь всем нам! – Сукул Анхаду подняла кулак, словно скрутив жгутом воздух. – Умирает и возрождается. Тиам и ее дети. Тиам и ее любовники. Тысяча ее смертей – и ничего не меняется!

Менандор заговорила спокойным тоном:

– И с кем ты спорил, Оссерк?

Оссерк нахмурился.

– С Аномандром. Он победил меня в тот раз. Если подумать, – Оссерк помедлил, – это неудивительно. Оружие гнева часто оказывается сильнее брони разума. Однако я его задержал…

– Чтобы дать Скабандари сбежать? – спросила Менандор. – Зачем? Пусть он родня, но он предатель и убийца.

Оссерк поднял брови в притворном удивлении и посмотрел на лежащую без чувств женщину.

– Допустим, ваша кузина не мертва. Соответственно, и я могу указать, что Скабандари не убил Силкаса Руина…

– Верно, – отрезала Сукул. – Он наказал его похлеще. Если только ты не считаешь, что вечно грызть землю – завидная судьба.

– Успокойся, – вздохнул Оссерк. – Как ты сама часто повторяла, дитя, измена и предательство – любимые черты нашей большой семьи. В любом случае мне здесь больше ничего не нужно. Что вы с ней будете делать?

– Мы подумали, что Силкасу нужна компания.

Оссерк замер.

– Двое из Взошедших драконов в одной земле? Вы придумали суровое испытание для дома Азатов, доченьки.

– Скабандари захочет освободить ее? – спросила Менандор.

– Скабандари уже не в состоянии освобождать, – ответил Оссерк. – Даже себя самого.

Обе женщины застыли от удивления. Помедлив, Менандор спросила:

– Кто это сделал?

Мужчина пожал плечами.

– Какая разница? Скабандари кичливо полагал, что боги этого мира не в силах ему противостоять. – Он задумчиво посмотрел на дочерей. – Считайте это предупреждением, милые. Мать Тьма родила первых детей вообще без отца. И, что бы ни говорил Аномандр, они не были тисте анди.

– Мы не знали, – сказала Менандор.

– Теперь знаете. Ступайте аккуратно, дочки.

Удинаас смотрел, как высокая фигура уходит, и вдруг ахнул: очертания Оссерка начали расплываться, сдвигаться, менять форму. Распахнулись громадные, золото с серебром, чешуйчатые крылья. Мощным рывком дракон поднялся в воздух.

Сукул Анхаду и Менандор смотрели ему вслед, пока дракон не превратился в уголек на фоне темного неба.

Сукул хмыкнула.

– Странно, что Аномандр его не убил.

– Что-то сковывает их, ограничивает, о чем ни мы, ни кто-то другой ничего не знает.

– Не исключено. А может быть, все намного проще.

– То есть?

– Им нравится сама игра, – сказала Сукул, скупо улыбнувшись. – А если один убьет другого, удовольствию конец.

Взгляд Менандор упал на неподвижную фигуру Шелтаты Лор.

– А она? Она ведь взяла любовника из богов этого мира?

– На время. И родила двух ужасных детишек.

– Ужасных? Значит, дочек.

Сукул кивнула.

– Их отец все понимал с самого начала, поэтому и дал им такие имена.

– Да? И что же за имена?

– Зависть и Злоба.

Менандор улыбнулась.

– С этим богом я, пожалуй, встретилась бы как-нибудь.

– Наверное, ему не понравилось бы то, что мы намерены сделать с Шелтатой Лор. Более того, возможно, прямо сейчас он разыскивает нас, чтобы не дать нам отомстить. Соответственно, как выражается Оссерк, нам лучше поторопиться.

Удинаас увидел, что две женщины отошли от бесчувственного тела кузины.

Менандор посмотрела на сестру.

– Этот бог, любовник Шелтаты… как его зовут?

Ответ Сукул донесся словно издалека:

– Драконус.

После обе женщины превратились в драконов, величиной почти с Оссерка, – одна пятнистая, другая ослепительно белая. Пятнистая взвилась в воздух и кругами спустилась к телу Шелтаты Лор, ухватив ее когтистыми лапами.

Белая поднялась вдогонку за сестрой, и обе понеслись прочь. На юг.

Сцена перед глазами раба быстро померкла.

Удинаас по-прежнему сидел перед большим домом Сэнгара, держа в руке наполовину очищенную рыбу; рыбий глаз уставился на него беспокойным взглядом тупого удивления – этот глаз, или точно такой же, Удинаас видел все утро и весь день, а теперь, в сгущающихся сумерках, глаз снова смотрел – молча и безжизненно. Как будто Удинаас держал в руке вовсе не рыбу.

Просто глаза. Мертвые, бесчувственные глаза… И даже мертвые обвиняют.

– Хорошо поработал, раб. Достаточно.

Удинаас поднял взгляд.

Перед ним стояли Урут и Майен. Две женщины тисте, не пятнистые и не ослепительно белые. Просто чем-то похожие на тени.

В шаге позади них замерла Пернатая Ведьма, за ней другие рабы. Большие глаза Пернатой Ведьмы, полные тревоги, смотрели на Удинааса.

Удинаас поклонился Урут.

– Да, госпожа.

– Возьмешь мазь для рук, – сказала Урут.

– Спасибо, госпожа.

Процессия двинулась в большой дом.

Удинаас смотрел на рыбу, на ее глаз. Потом ковырнул его пальцем.

Сэрен Педак стояла под дождем на берегу, глядя на бесконечный поток воды, которую ливень превращал в колючую серую кожу; волны с шипением бросались на берег и таяли на гладких камнях.

Ночь выползла из вычурных теней, накрыв деревню шалью молчания и тьмы. Сэрен думала о рабах-летерийцах.

Ее народ был удивительно готов к капитуляции. Свобода была священным алтарем, к которому просители стремились всю жизнь, царапая ногтями гладкий пол, пока кровь не забрызгает блестящий безупречный камень; но этот алтарь оставался недоступным для смертных. Любая жертва была оправдана ее именем – священным именем свободы. И все же Сэрен знала, что богохульство – ложное преступление. Свобода – не бог, а даже если бог, если она обратила лицо к своим поклонникам, то выражение этого лица обманчиво.

Рабы-летерийцы не были должниками. Они выполняли понятные обязанности, получая за работу еду и кров. Они могли жениться. Рожать детей, которые не наследовали долги своих родителей. Число обязанностей не росло, не поглощало все время. В целом потеря свободы почти ничего не значила для ее сородичей.

Вот девушка по имени Пернатая Ведьма. Словно колдунья из далекого прошлого – нелепо одетая, зажатая, со странными, как все старинное, манерами. Она будто вышла из древних историй. Прирожденная заклинательница плиток, которая занимается гаданием, чтобы служить обществу, а не чтобы набить кошелек. Наверное, имя утеряло свое значение среди этих рабов. Судьба выкладывалась грязной, потрескавшейся дорожкой, разворачивалась ужасной мозаикой перед ней – женщиной-ребенком с прикрытыми капюшоном глазами, следящей за страшным ритуалом.

Услышав за спиной хруст гальки, Сэрен повернулась и увидела раба, присевшего на корточки у воды. Он окунул ладони в холодную свежую воду, словно хотел спрятаться в полном окоченении.

Заинтересовавшись, Сэрен Педак подошла к нему.

Он бросил на нее настороженный, боязливый взгляд.

– Аквитор, у эдур это тяжелые часы. Слова лучше не произносить.

– Но мы ведь не эдур? – спросила она.

Раб вынул руки из воды, и Сэрен увидела, какие они красные и опухшие.

– Эмурланн сочится здесь из-под земли, аквитор.

– Тем не менее мы – летери.

Он сухо улыбнулся.

– Аквитор, я – раб.

– Рабство. И свобода от долга. Как тебе обмен?

Он сел; вода капала с пальцев. Дождь прекратился, из леса наползал туман.

– Долг остается, аквитор, и висит над каждым летерийским рабом, хотя этот долг выплатить нельзя.

Сэрен, пораженная, уставилась на него.

– Но это безумие!

Он снова улыбнулся.

– Почему простое рабство должно все изменить?

Сэрен помолчала, изучая человека, скорчившегося у края воды. С виду вполне привлекательный, но теперь была видна давящая его тяжесть; ни он сам, ни зачатые им дети не смогут избавиться от клейма. Это ужасно. Это… по-летерийски.

– Тут есть рабыня, – сказала она, – по имени Пернатая Ведьма.

Он словно вздрогнул.

– Да, местная заклинательница плиток.

– Сколько поколений предки этой женщины жили рабами у эдур?

– Наверное, пару десятков.

– И дар сохранился? В мире Куральд Эмурланна? Потрясающе.

– Правда? – Он пожал плечами и поднялся. – Когда вы со своими компаньонами будете гостями Ханнана Мосага, Пернатая Ведьма будет метать плитки.

Дрожь охватила Сэрен Педак. Она резко вдохнула и сделала медленный выдох.

– Это очень… рискованно.

– Мы знаем, аквитор.

– Теперь я понимаю.

– Мне нужно работать, – сказал он, не поднимая глаз.

– Конечно, я тебя задержала. Надеюсь, тебе не попадет.

Он еще раз улыбнулся, но промолчал.

Она проводила его взглядом.

Бурук Бледный, завернувшись в дождевик, грелся у костра нереков. В стороне стоял Халл Беддикт, накинув капюшон.

Сэрен встала рядом с Буруком и посмотрела на жалкие язычки пламени, дым от которых неторопливо поднимался в воздух. Ночной холод продирал аквитора до костей, мышцы шеи задеревенели, за глазницами притаилась головная боль.

– Сэрен Педак, – сказал со вздохом Бурук. – Мне нехорошо.

Она многое расслышала в его слабом дрожащем голосе.

– Долгое и дальнее путешествие, – ответила Сэрен.

– И в итоге я стою тут, у болезненного костра. Я не такой дурак, чтобы не понимать своих преступлений.

Халл за его спиной хмыкнул.

– Преступлений уже совершенных или будущих, Бурук Бледный?

– Нет смысла делить, – ответил торговец и выпрямился. – Сегодня мы станем гостями Ханнана Мосага. Вы оба готовы?

– Формальности, – сказала Сэрен Педак, – не главное, что нас ждет, Бурук. Колдун-король собирается высказать недвусмысленную позицию. Мы услышим предупреждение, которое должны будем передать делегации.

– Намерения тоже ничего не значат, аквитор. Затверженные высказывания, грозные заявления – вот что ждет нас в ходе этого злосчастного визита. – Бурук обернулся на Халла Беддикта. – А ты все еще мыслишь по-детски? Глиняные фигурки, которые занимают строго определенные позиции. Одна говорит это, другая – то, а потом ты переставляешь их, как тебе выгодно. Четкие сцены, полная ясность… Бедный Халл Беддикт так давно получил нож в сердце, что проворачивает его каждый день, чтобы убедиться, что он на месте.

– Если считаешь меня ребенком, – прорычал гигант, – то очень даже зря.

– О, теперь сразу видно, что ты не ребенок.

Бурук махнул рукой и направился в сторону цитадели.

Сэрен, держась за спиной Халла – торговец был еле виден в темноте шагах в шести, – спросила:

– А ты встречал этого Ханнана Мосага?

– Я бывал здесь в гостях.

– У колдуна-короля?

– Нет, в доме Сэнгаров. Практически у самого трона. Старший сын, Фир Сэнгар, – боевой маршал Ханнана Мосага; он не так называется, но перевод примерно такой.

Сэрен нахмурилась.

– Думаешь, что сегодня увидишь друзей?

– Думал, но оказалось, что не выйдет. Никого из Сэнгаров, кроме патриарха Томада и его жены, нет в деревне. Сыновья ушли.

– Ушли? Куда?

Халл покачал головой.

– Не знаю. Странно. Остается полагать, что Фир с братьями к переговорам вернутся.

– Колдун-король знает о твоих кровных узах с Бинадасом Сэнгаром?

– Конечно.

Бурук Бледный достиг моста, ведущего во внутренний двор. Туман сгустился, спрятав мир вокруг трех летерийцев. Над ними нависла громада цитадели.

Широкий арочный вход освещался костром.

– Нет охраны, – пробормотала Сэрен.

– Нет охраны, которую можно увидеть, – уточнил Халл Беддикт.

Бурук поднялся по двум невысоким ступенькам на помост, остановился, чтобы ослабить застежку на плаще, и вошел. Сэрен и Халл последовали за ним.

Длинный зал был практически пуст. В центре холла стоял стол поменьше обычного, судя по вытертому участку на покрывающем деревянный пол ковре; большой пиршественный стол был сдвинут вправо к украшенной гобеленами стене.

У дальней стены палаты, за скромным обеденным столом, летерийцев ждали три стула с высокими спинками. Напротив сидел колдун-король, уже начавший трапезу. За спиной Ханнана Мосага, в тени, неподвижно стояли пять воинов эдур.

Это, видимо, к’риснан. Чародеи…

Колдун-король подождал, пока гости сняли верхнюю одежду, и жестом пригласил их садиться, сказав на сносном летерийском:

– Прошу вас. Я терпеть не могу холодную еду, так что, как видите, бессовестно начал набивать желудок.

Бурук Бледный низко поклонился.

– Я не знал, что мы опоздали, государь…

– Вы не опоздали, я просто не люблю церемоний. Часто мучаюсь даже от простой вежливости.

– Аппетит не обращает внимания на требования этикета, государь, – сказал Бурук, подходя к столу.

– Я был уверен, что летери меня поймут. Итак… – Ханнан Мосаг вдруг поднялся и жестом остановил их. – Я объявляю моими гостями Бурука Бледного, аквитора Сэрен Педак и посланника Халла Беддикта. Прошу, садитесь. Я ем только то, что готовят специально для меня.

Его голос можно было слушать бесконечно, не замечая течения времени; все неудобства развеялись. Сэрен поняла, что Ханнан Мосаг – очень опасный король.

Бурук Бледный сел на средний стул, Сэрен – слева от него, Халл – справа. Когда они уселись на стулья из черного дерева, занял свое место и колдун-король, подняв кубок.

– Вино из Тейта, – объявил он. – В честь моих гостей.

– Полученное мирной торговлей, надеюсь, – сказал Бурук.

– Увы, боюсь, что нет. – Ханнан Мосаг почти что с робостью посмотрел в глаза торговцу и отвел взгляд. – Впрочем, я уверен, здесь собрались закаленные люди.

Бурук поднял кубок и пригубил, затих, будто прислушиваясь, потом вздохнул.

– Только чуть подкислено происхождением, государь.

Колдун-король нахмурился.

– Я полагал, что вкус и должен быть таким.

– Неудивительно, государь, ко всему привыкаешь.

– Как приятно, Бурук Бледный, что привычка снова оказывается главным судьей.

– Летерийцы, увы, образование привычки считают признаком ухудшения жизни.

– Глубокомысленное замечание, Бурук, – сказал Ханнан Мосаг. – Мы еще недостаточно выпили, чтобы жонглировать словами. Если только вы не утолили жажду в своем жилище – тогда я в невыгодном положении.

Бурук положил себе кусок копченой рыбы.

– К сожалению, мы до отвращения трезвы. Так что в невыгодном положении скорее мы.

– Каким же образом?

– Вы, государь, угощаете вином с привкусом крови; это выбивает из колеи. И до нас дошли известия об убийстве летерийских охотников на тюленей. Кровь буквально нас захлестывает.

Похоже, Бурук Бледный решил говорить прямо. Любопытная тактика, подумала Сэрен, – и вряд ли ее одобрил бы король Эзгара Дисканар.

– Я уверен, немногие оставшиеся в живых родичи убитых тюленей согласились бы с вами, когда их уносил ужасный прилив, – задумчиво сказал колдун-король.

– А еще мы узнали, – продолжал Бурук, – что когда корабли вернулись в гавань Трейта, трюмы, набитые ценной добычей, чудесным образом опустели.

– Неужели?

Бурук откинулся на спинку стула и, взяв двумя руками кубок, принялся изучать темное содержимое.

Внезапно заговорил Халл Беддикт:

– Колдун-король, меня, например, не расстраивает исход этого вероломства. Охотники нарушили старое соглашение – и заслужили свою участь.

– Посланник, – сказал Ханнан Мосаг очень серьезным тоном. – Вряд ли с вами согласятся их горюющие родственники. Я привык считать, что долг – основополагающее понятие для вашего народа. Злосчастные охотники, видимо, были должниками, нет? Их довели до отчаяния хозяева, бессердечные, как ваши слова. – Он обвел взглядом троих летерийцев. – Я один скорблю?

– Возможные последствия этой бойни принесут еще больше горя, государь, – сказал Бурук Бледный.

– Неизбежно, торговец?

Бурук моргнул.

– Неизбежно, – ответил Халл Беддикт, подавшись вперед. – Колдун-король, вы говорили о бездушных хозяевах – да, это их кровь должна была пролиться в этом случае. И все равно они хозяева только потому, что такими их считают должники. Всех отравляет золото, единственное мерило ценности. Те охотники не меньше виновны в своем безрассудстве, государь. Они участвовали в той же игре.

– Халл Беддикт, – вмешался Бурук, – говорит только за себя.

– А разве не все мы говорим только за себя? – спросил Ханнан Мосаг.

– Хотелось бы, конечно, государь, но утверждать такое было бы ложью – для меня, для вас.

Колдун-король отодвинул тарелку и подался вперед.

– А аквитор? Она хранит молчание. – Он взглянул на Сэрен спокойным, мягким взглядом. – Вы проводили этих людей, аквитор Сэрен Педак.

– Проводила, государь, – ответила она. – Так что моя задача выполнена.

– И своим молчанием вы пытаетесь отгородиться от всего, во что может вылиться эта встреча.

– Такова роль аквитора, государь.

– В отличие от, скажем, посланника.

Халл Беддикт вздрогнул.

– Я уже давным-давно не посланник, государь.

– В самом деле? Тогда позвольте спросить, зачем вы здесь?

– Он сам вызвался, – сказал Бурук. – Я не считал себя вправе его прогнать.

– Верно. За состав группы, насколько я понимаю, отвечает аквитор. – Ханнан Мосаг посмотрел на Сэрен.

– Я не видела причин перечить желанию Халла Беддикта нас сопровождать, государь.

– Вот как? Любопытно…

Сэрен прошиб пот.

– Позвольте уточнить, государь. Я вряд ли смогла бы прогнать Халла Беддикта. И решила сохранить иллюзию, что сама принимаю решения.

Ханнан Мосаг внезапно улыбнулся совершенно обезоруживающей улыбкой.

– Искренний ответ. Прекрасно, аквитор. Теперь вы можете идти.

Она встала, дрожа, и поклонилась.

– Было приятно познакомиться с вами, колдун-король.

– Взаимно, аквитор. Я хотел бы с вами позже побеседовать.

– К вашим услугам, государь.

Не глядя на остальных летерийцев, Сэрен обошла стул и направилась к выходу.

Колдун-король не хотел, чтобы она присутствовала при том, что будет происходить этой ночью между ним, Халлом и Буруком. Обидно, конечно, но она прекрасно понимала, что он, возможно, спас ей жизнь.

В любом случае все уже сказано. Интересно, понял ли это Халл Беддикт. Бурук-то, вне всякого сомнения, понял.

Мы сильно ошибались. Ханнан Мосаг, колдун-король, хочет мира.

Дождь зарядил снова. Сэрен потуже натянула плащ на плечи.

Бедный Халл.

Кто-то встал рядом. Удинаас обернулся и увидел Хулада, его морщинистое лицо было озабоченным и усталым.

– Что с тобой?

Хулад пожал плечами.

– Я вспомнил, как она метала плитки в прошлый раз… Мне страшно.

Удинаас промолчал. Он удивился, что сам не чувствует такого же страха. Грядут перемены, это понятно. Говорили, что Пернатая Ведьма испытала на себе неудовольствие Майен. Видимо, ярость Урут из-за благословения нереков, хотя и выразилась в немногих тихих словах, была страшна по смыслу. А Майен, в свою очередь, приложилась хлыстом к спине рабыни.

Разумеется, когда дело доходит до рабов, справедливости не жди.

Удинаас смотрел, как Пернатая Ведьма выходит в центр свободного пространства. Рабов собралось в громадном сарае куда больше, чем в прошлый раз. Несомненно, их привлекли исполненные ужаса рассказы о том гадании. Не хуже, чем на Утопалках.

Пернатая Ведьма села на утоптанный пол, и все бросились занимать места – для нее такая расторопность после побоев была недоступна. Удинаас видел, как напряжены ее движения – интересно, в какой степени в своих страданиях она винит его. Майен была не более жестокой хозяйкой, чем другие эдур, и била, к счастью, редко. За серьезные проступки раба ожидала немедленная смерть, а если не собираешься убивать раба, зачем выводить его из строя?

На прошлых гаданиях дело не дошло до чтения плиток. Внезапное появление вивала вернуло Пернатую Ведьму из мира Обителей. Удинаас почувствовал в груди дрожь ожидания.

Внезапно наступила тишина – Пернатая Ведьма закрыла глаза и опустила голову; желтые волосы, словно занавес, закрыли лицо. Она вздрогнула, глубоко вдохнула и раскрыла пустые глаза, в которых росли пятна беззвездного ночного неба, и словно сквозь туман появлялись спирали света. Удинаас знал, что гадалка глядит в Бездну, лежащую в громадном забвении меж звезд. Там еще нет ни творцов, ни миров, которые они создадут.

А теперь Опоры. Огонь, Дольмен и Странник. Странник, который придает форму Обителям…

– Идите со мной к Обителям.

Рабы-летерийцы перевели долго сдерживаемое дыхание.

– Мы стоим перед Дольменом, и все так, как должно быть. – Однако говорила Пернатая Ведьма напряженным голосом. – Жить – значит бороться с Бездной. Мы растем – и добиваемся побед, мы перестаем расти – и оказываемся в осаде, мы умираем – и рушится наша последняя оборона. Такова правда Обители Зверя. Клинок и Кастет, этой войны нам не избежать. Старость расцарапала лицо и выклевала глаза Старцу. Он покрыт шрамами и утомлен битвами. Карга хихикает, плюясь горькой слюной, и дергается, когда летает во сне. Губы Провидца шевелятся, но ничего не слышно. Шаман плетет узор из мертвых на полях костей, зная, что ни один придуманный узор не сохранится. Следопыт идет уверенно и целенаправленно, чтобы скрыть, что он заблудился.

Пернатая Ведьма замолчала.

Рабы забормотали. Приглашение к Обителям вышло холодным.

Спаси нас, Странник, мы в беде. В жуткой беде.

Хулад потянул Удинааса за руку и махнул в сторону дальней стены, покрытой тенями, как грязными разводами. Там, спиной к стене, стояла фигура. Аквитор. Сэрен Педак.

Пернатая Ведьма молчала, напряжение росло.

Удинаас поднялся на ноги и направился через толпу, не обращая внимания на взгляды рабов, мимо которых он проходил. Он дошел до стены и двинулся вдоль нее к аквитору.

– Что-то не так? – спросила она.

– Не знаю…

Пернатая Ведьма снова заговорила:

– Костяной трон стоит, как престол, на который никто не сядет – ведь теперь его форма враждебна. Спинка трона изогнулась, ребра опустились, лопатки стали узкими и острыми. Руки, на которых должны покоиться локти правителя, поднялись – как морды волка, и в глазах горит дикая жизнь. Обитель Зверя обрела правителей-близнецов.

– Это невозможно, – пробормотала Сэрен Педак.

– И вот перед нами… Обитель Азатов. Ее камни кровоточат, земля волнуется. Молчаливый бесконечный вопль сотрясает ветви древних деревьев. Азаты в осаде.

Рабы зашевелились, послышались протестующие голоса.

– Обитель Льда! – крикнула Пернатая Ведьма; голова откинулась назад, зубы обнажились.

Снова тишина.

– Расколотая могильная плита! Трупы разбросаны у разбитого порога. Урквалл Яггутан таэзмалас. Их нет, чтобы все исправить. Их забыли, и лед не может вспомнить вес их шагов.

– Что это за язык? – спросила Сэрен Педак.

– Яггутский, – ответил Удинаас и захлопнул рот.

– А кто такие яггуты?

Он пожал плечами.

– Мастера Льда, аквитор. Неважно. Их уже нет.

Она ухватила его за руку и развернула к себе.

– Откуда ты знаешь?

– Обитель Дракона, – произнесла Пернатая Ведьма, покрытая капельками пота. – Элейнт Тиам пюраке сеторам н’браэль бюрас…

– Драконийские слова, – сказал Удинаас, неожиданно гордый тайным знанием. – «Дети матери Тиам, потерянные во всем, от чего отказались». Примерно так. Поэзия пропадает в переводе…

– Элейнты уничтожат все на своем пути, ища мести, – говорила Пернатая Ведьма скрипучим голосом. – Мы увидим это, когда настанет долгая ночь. Королева мертва и никогда не восстанет. Консорт корчится на дереве и шепчет с безумием о своем освобождении. Вассал исчез, влача цепи в том мире, где идти – значит жить, а остановиться – пропасть. Рыцарь шагает по своему пути и скоро скрестит клинки с собственной местью. Врата пышут диким огнем. Вивал…

Ее голова вдруг отшатнулась назад, как от удара; кровь потекла изо рта и из носа. Пернатая Ведьма ахнула, потом улыбнулась красными губами.

– Локи вивал ждет. Дама и Сестра танцуют друг вокруг друга, каждая на своей половине мира. Пьющий кровь тоже ждет, ждет, когда его найдут. Землемер знает о лихорадке в своей крови и шатается на краю обрыва…

– Кто-то прервал ее, – прошипела Сэрен Педак, отпуская руку Удинааса.

Но теперь он схватил ее, задержав. Она с удивлением посмотрела на него и попыталась освободить руку.

Он притянул ее к себе.

– Это не твой мир, аквитор. Никто не звал тебя. Стой молча… или уходи!

– Пустая Обитель стала… – Пернатая Ведьма улыбнулась еще шире, – …стала переполненной. Бойтесь братьев! Слушайте! Кровь плетет паутину, которая поглотит весь мир! Никто не спасется, не сбежит!

Правой рукой она рассыпала древние плитки по полу. Со стропил в конце сарая сорвались голуби, яростно махая крыльями, закружились в безумном вихре, роняя перья.

– Наблюдатели замерли, как каменные! Лица застыли в ужасе. Хозяйки танцуют с неуемной страстью. – Глаза Пернатой Ведьмы были закрыты, но она уверенно указывала на плитки по очереди, называя их хриплым скрипучим голосом. – Рыцари пробились через лед, и холодная тьма раскрывает смертельные объятья. Скороходы не в силах остановиться в мощном потоке, который тащит их вперед. Спасители…

– Что она говорит? – поразилась Сэрен Педак. – Она называет во множественном числе игроков Обители Пустого трона – это бессмысленно…

– …столкнулись, и оба обречены, а в разбитом отражении так же стоят Предатели; вот что ждет нас, нас всех.

Ее голос утих, голова наклонилась вперед, и длинные волосы закрыли лицо.

Голуби все носились и носились кругами – кроме них, в большом сарае ничего не было слышно.

– Претенденты на Пустой Трон, – прошептала Пернатая Ведьма горестным тоном. – Кровь и безумие…

Все застыли. Воцарилась полная тишина.

Удинаас медленно отпустил руку Сэрен Педак и с улыбкой обратился к аквитору:

– Она, знаете ли, плохо спала последнее время.

Сэрен Педак вышла наружу, под плотный холодный дождь. Шипящие по каменной дорожке потоки, ручейки, прорезающие песок; лес, словно стянутый водяными нитями и веревками. Сердитое ворчание со стороны реки и моря. Мир как будто расплющился под талой водой.

Сэрен сморгнула холодные слезы.

Она вспомнила играющих детей эдур, их беззаботное щебетание… Совсем недавняя картинка теперь казалась далекой, как отзвук чужой памяти – о временах обветренных и обтесанных погодой.

Воспоминания несутся, несутся к морю.

Как бегущие дети.

Глава восьмая

Где дни, которые мы держали

так некрепко в уверенных руках?

Когда успели быстрые потоки

размыть бездонные пещеры под ногами?

Почему исказилась сцена

и, сдвинувшись, смутила нашу ловкую ложь

в местах, где встретится юность,

в землях наших гордых мечтаний?

Где в толпе передо мной

знакомые когда-то лица?

Слова, вырезанные на стене К’рулловой колокольни, Даруджистан.

В битве, в которой Терадас Бун заслужил звание окропленного, мерудская сабля попала ему в правую щеку, пробив кость под глазом и прорезав верхнюю челюсть и часть нижней. Жестокая рана заживала медленно, а от нитки, которой зашили зияющую дыру, началось нагноение – еще до того, как товарищи сумели донести воина в ближайший лагерь хиротов, где врачевательница сделала что могла: избавилась от инфекции, соединила кости. В итоге остался длинный кривой шрам во впадине правой щеки – и холодный взгляд, говоривший о невидимых ранах, которых не излечить.

Трулл Сэнгар сидел со всеми в пяти шагах от края ледяного поля и глядел на Терадаса, который вышагивал вдоль хрустящего края льда и снега; мех рыжей лисы на его плаще мотался на холодящем ветру. За спиной остались земли арапаев с натянутым гостеприимством подчиненного племени. Воины-хироты остались одни, а перед ними протянулся белый растерзанный пейзаж.

Равнина казалась безжизненной, но арапаи рассказывали о ночных охотниках – странных, укутанных в меха убийцах, которые являлись из темноты и орудовали зазубренными клинками. Они забирали в качестве трофеев части тела, оставляя за собой тела обезглавленные и без конечностей. Захватить их в плен не удавалось, а своих павших они никогда не оставляли.

И все равно они преследовали только охотников эдур, ходивших по двое; на более внушительные группы не нападали. Арапаи называли их дшеками, что означает приблизительно «хитрые волки».

– На нас смотрят, – произнес Терадас глухим голосом.

Фир Сэнгар пожал плечами.

– Ледяная пустыня не так безжизненна, как кажется. Зайцы, лисы, пещерные совы, белые волки, медведи, аранаг…

– Арапаи говорили о громадных зверях, – вмешался Рулад. – Бурая шерсть, вот такие клыки – мы сами видели бивни…

– Старые бивни, Рулад, – сказал Фир. – И нашли их во льду. Таких зверей больше, видимо, нет.

– Арапаи считают иначе.

Терадас хмыкнул.

– Они живут в страхе перед ледяной пустыней, Рулад, и поэтому населяют ее кошмарными зверями и демонами. Все поели? Мы теряем светлое время.

– Да, – сказал Фир, вставая, – надо идти.

Рулад и Мидик Бун разошлись на фланги. Оба были в медвежьих шкурах – черных с серебристыми воротниками. Руки в подшитых мехом рукавицах – подарок арапаев – сжимали длинные копья, которыми, как посохами, на каждом шагу пробовали слежавшийся снег. Терадас выдвинулся вперед, оставив в центре Трулла, Фира и Бинадаса; те тянули сани, нагруженные кожаными сумками с припасами.

Говорили, что дальше в пустыне подо льдом таится вода, соленые остатки внутреннего моря, и под тонким покровом снега прячутся пустоты. Под ногами могла ждать опасность, и идти приходилось медленно.

Над ними кружил ветер, кусая открытые участки кожи; шли, наклонившись навстречу ледяным порывам.

Несмотря на плотный мех, Трулл задубел от холода – слепой бездумной силы, желающей во что бы то ни стало победить. Заливающей немотой горло. И приносящей легкий запах смерти.

Эдур обернули лица шерстяными шарфами, оставив лишь узкие щелочки для глаз. Разговор быстро прекратился; шли молча, только похрустывал снег под отделанными мехом мокасинами.

Солнечное тепло и круговорот времен года не могли победить в этих краях. Здесь царили снег и лед, безразличные к смене сезонов и течению лет.

Трулл наклонил голову набок, чтобы бросить взгляд вверх. Интересно, хранит ли нависший над ними искристый балдахин замороженные воспоминания о прошлом – крохотные образы, заключенные в каждом кристалле, все, что происходило внизу. Множество судеб, еще, наверное, из того времени, как здесь было море. Уже тогда неизвестные существа рассекали воду на темных узких лодочках… Тысячи лет назад? И это они однажды стали дшеками?

Летери говорят об Обителях, этих странных пантеонах стихий – а среди них Обитель Льда. Словно зиму создало чародейство, словно лед и снег были орудиями умышленного разрушения. Отголоски этих представлений присутствуют и в легендах эдур. Лед вонзается в землю, чтобы поглотить ее, землю, пропитанную кровью тисте; жестокий захват с трудом завоеванных территорий был объявлен актом мести, возможно – ледяным плодом проклятия, произнесенного на последнем дыхании.

Лед – похититель жизни, земли и заслуженной награды. Он заключен в вечной темнице смерти и крови. И потому заслуживает ненависти.

Путники шли весь день, медленно, но неуклонно двигаясь по изломанному полю торосов, которое издали казалось ровно белым, а вблизи открывало бесчисленные оттенки зеленого, синего и коричневого. Они проходили участки, где ветер образовал на плотном слежавшемся снегу волнистые узоры, как на песчаном берегу. Странные трещины появлялись там, где невидимые силы тасовали лед, надвигая плиту на плиту, как будто твердый мир под ними решил переместиться.

Ближе к вечеру их остановил приглушенный вскрик Терадаса. Трулл, который шел, глядя под ноги, поднял глаза, услышав возглас, и увидел, что Терадас остановился и подзывает спутников рукой в меховой рукавице. Все поспешили к нему.

Дорогу преграждала широкая расселина – не меньше пятнадцати шагов. Крутые ледяные стены уходили в темноту, а из глубины поднимался странный запах.

– Соль, – сказал Бинадас, сдвинув шарф с лица. – Приливные озера.

Рулад и Мидик подошли ближе.

– Тянется, похоже, до горизонта, – сказал Рулад.

– Раскол вроде бы свежий. – Бинадас присел на корточки на краю расселины.

– Может быть, лето смогло хоть чуть-чуть изменить эту пустыню, – произнес Фир. – Мы проходили засыпанные трещины – возможно, они остались после подобных ран в прошлом.

– Как будем перебираться? – спросил Мидик.

– Я попробую вызвать тени снизу, – сказал Бинадас, но потом покачал головой. – Как-то мне это не нравится. Если там есть духи, они могут оказаться неуправляемыми. Здесь в снегу и во льду вплетено столько чародейства… Они не послушают Эмурланн.

– Доставайте веревки, – сказал Фир.

– Сумерки сгущаются.

– В случае чего заночуем внизу.

Трулл бросил взгляд на Фира.

– А если трещина закроется, когда мы будем внизу?

– Вряд ли, – сказал Фир. – Спрячемся в глубине, и нас не будет заметно ночью. Если в этой земле действительно водятся звери – хотя никаких признаков мы пока не видели, – лучше с ними не встречаться.

Мокасин скользнул по мокрой гальке, когда Трулл, спустившись по веревке, шагнул в сторону. Он огляделся, удивившись легкому зеленому свечению. Они в самом деле оказались на морском дне. Соль подточила лед с краю, выев громадные пещеры с блестящими колоннами. Воздух был холодный и прогорклый.

В стороне Мидик и Рулад достали из мешков связки дров и начали разводить небольшой костер. Бинадас и Фир перекладывали сумки с провизией, чтобы уберечь их от сырой земли, а Терадас отправился исследовать пещеры.

Трулл подошел к мелкому озерцу и присел на корточки у воды. В соленой воде резвились крохотные серые креветки. У самого берега плавало множество рачков.

– Лед умирает, – раздался над плечом голос Фира.

Трулл поднялся и повернулся к брату.

– Почему ты так сказал?

– Его выедает соль. Думаю, мы оказались в нижней точке древнего дна. Тут собиралась последняя вода, а потом постепенно испарялась. Эти соляные колонны – все, что осталось. Если бы весь бассейн был таким, то ледяной покров уже рухнул бы…

– Возможно, он и оседает, – предположил, подходя, Бинадас. – Раз в несколько тысяч лет. Рушится, а потом соль вновь принимается за дело.

Трулл вгляделся в сумрак.

– Не верится, чтобы такие колоны удерживали столько льда. Видимо, все идет по кругу, как сказал Бинадас. – Трулл уловил движение – подошел Терадас, держа в руке меч.

– Там тропа, – сообщил Терадас. – И что-то вроде стоянки. Мы не первые спустились сюда.

Подошли Рулад и Мидик. Никто не сказал ни слова.

Потом Фир спросил:

– И давно там кто-то был, Терадас?

– Несколько дней назад.

– Бинадас и Трулл, ступайте с Терадасом на эту стоянку. Я останусь здесь с неокропленными.

Тропинка начиналась в двадцати шагах от расселины и петляла среди бесформенных колонн кристаллизованной соли. Вода мерно капала с тающего потолка. Терадас вел их вперед; еще через тридцать шагов тропинка закончилась на краю громадной куполообразной пещеры, где колонн не было.

В центре торчал низкий каменный жертвенник, окруженный подношениями – в основном ракушками, иногда попадались бивни с резьбой. Впрочем, Трулл бросил на жертвенник только один взгляд, потому что его внимание привлекла дальняя стена.

Отвесная ледяная стена шагов в сто в ширину – и в этой стене застыли бесчисленные звери, захваченные в момент панического бегства. Из стены торчали рога, головы и ноги, поднятые или вытянутые вперед. В замороженных глазах бледно отражался сине-зеленый свет. Сотни силуэтов уходили в толщу льда.

Ошеломленный зрелищем, Трулл, обойдя жертвенник, медленно приблизился, словно опасаясь, что в любой момент звери придут в движение и обрушат на путников бесчисленные копыта.

Подойдя, он рассмотрел под стеной тела зверей, которые вывалились из тающей стены и рухнули в липкие лужи.

Черные мушки тучей поднялись с гниющей плоти и ринулись к Труллу, словно стремясь защитить свой пир. Эдур остановился и махал руками, пока насекомые не вернулись к разлагающимся трупам. Животные – северные олени – бежали по снегу, лежавшему на морском дне плотным слоем высотой по колено. Трулл видел страх в их глазах – на расстоянии вытянутой руки за оленями в лед были вморожены голова и плечи громадного волка с серебристой шкурой и горящими глазами. Голова была поднята, зубы оскалены. Клыки с большой палец Трулла длиной блестели под оттянутыми губами.

Природная трагедия; жизнь не обращает внимания на катастрофу, которая уже обрушивается сзади – или сверху. Жестокая рука бога, столь же бесчувственного, как и сами животные.

Подошел Бинадас.

– Тут сработало заклинание, – сказал он.

Трулл кивнул.

– Бог.

– Возможно, хотя и не обязательно, брат. Некоторые силы достаточно только освободить. А дальше все катится по инерции.

– Обитель Льда, – сказал Трулл. – Как и описывают летери в своих мифах.

– Рука Наблюдающего, – сказал Бинадас, – который ждал, пока кончится война, чтобы выпустить эту силу.

Трулл считал, что знает больше других воинов эдур о старых легендах, но, слушая Бинадаса, понял, что знает ужасно мало.

– Куда ушли силы древности? – спросил он. – Почему мы живем словно… мы одни?

Брат пожал плечами, не спеша отказываться от своего привычного оружия – многозначительного молчания. Потом все же сказал:

– Мы остались одни, чтобы сохранить святость нашего прошлого.

Трулл поразмыслил, блуждая взглядом по открывшейся картине, по темным существам, не сумевшим убежать от судьбы, и произнес:

– Наша заветная правда уязвима.

– Перед вызовом – да.

– А соль разъедает лед, и наш мир становится все тоньше под нашими ногами.

– Пока то, что было заморожено… не растает.

Трулл подошел на шаг к обреченному оленю.

– То, что оттаивает, постепенно падает на землю. И гниет, Бинадас. Прошлое усыпано мухами.

Брат подошел к жертвеннику.

– Те, кто преклоняет здесь колени, приходили несколько дней назад.

– Но они не возвращались тем путем, которым пришли.

– В подземном мире есть и другие дороги.

Трулл обернулся на Тирадаса, только сейчас вспомнив о его присутствии. Воин стоял у входа в пещеру, клубы пара вырывались изо рта.

– Пойдем к остальным, – сказал Бинадас. – Завтра нам предстоит долгий путь.

Прошла ночь, сырая, холодная, с непрестанным журчанием талой воды. Эдур стояли на часах по очереди – завернувшись в мех и с оружием наготове. Но ничего не было видно в призрачном свете. Лед, вода и камень, смерть и кости – слепой триумвират, владеющий ледовым царством.

Перед самым рассветом путники встали, торопливо позавтракали, затем Рулад вскарабкался по веревкам, навешенным на вбитые в лед крючья, на две трети высоты, где расселина сужалась настолько, что можно было перебраться на северную стену, на которой Рулад принялся вбивать новые крючья. Ожидающих внизу осыпал дождь ледяных осколков, потом донесся крик Рулада. Мидик начал карабкаться по веревкам, а Трулл с Фиром обвязывали мешки с продуктами плетеными кожаными шнурами. Последними предстояло поднять сани.

– Сегодня, – сказал Бинадас, – нужно быть осторожными. Они узнают, что мы были здесь и обнаружили их сокровище.

Трулл поднял взгляд.

– Мы не оскверняли его.

– Брат, возможно, одно наше присутствие вызовет ярость.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда воины эдур собрались на другом краю расселины и загрузили сани. Небо было чистое, и все же безветренный воздух обжигал холодом. Справа и слева от огненного шара солнца висели его маленькие копии – еще более четкие и яркие, как будто за прошедшую над миром ночь солнце завершило превращение из давно знакомого во что-то странное и пугающее, опасное для жизни.

Двинулись вперед, по-прежнему с Терадасом во главе.

Лед хрустел под ногами, шипели сани на роговых полозьях, и раздавался странный отдаленный шорох, словно тишина стала слышимой – Трулл наконец понял, что это течет его собственная кровь, под звук ударов сердца. Легкие обжигало морозом при каждом вдохе.

Эдур были здесь чужими. Обитель Льда. Она пугает летери, отнимает жизнь… Зачем Ханнан Мосаг послал нас сюда?

Терадас обернулся.

– Волчьи следы, – сказал он. – И тяжелые – продавливают наст.

Они подошли ближе, сани остановились. Трулл спустил лямку с ноющего плеча.

Следы пересекали их тропу и шли на запад. Огромные следы.

– Это вроде того зверя, которого мы видели вчера вечером, – сказал Бинадас. – На кого же они охотятся? Мы никого не замечали.

Фир хмыкнул.

– Конечно, не замечали, брат. Мы шумим.

– Все равно, – сказал Бинадас. – Стада оставляют следы. Мы бы уже наткнулись на что-то.

Они продолжили путь.

Вскоре после полудня Фир объявил привал и обед. Невыразительная ледяная равнина тянулась во все стороны.

– Тут не о чем беспокоиться, – сказал Рулад, присевший на сани. – Мы заметим любого человека… или нечеловека. Скажи Фир, сколько еще нам идти? Где этот дар, который мы должны отыскать для Ханнана Мосага?

– Еще день на север, – ответил Фир.

– Если это в самом деле дар, – спросил Трулл, – то чей?

– Не знаю.

Все помолчали.

Трулл с беспокойством изучал плотный снег под ногами. Что-то зловещее ощущалось в спокойном морозном воздухе. Словно что-то грозило нарушить их одиночество, какая-то неизвестная опасность. И все же он был со своими братьями, с воинами-хиротами.

Только почему от этого дара разит смертью?

Еще ночь. Поставили шатры, приготовили еду, выставили часовых. Трулл дежурил первым. Он обходил лагерь по периметру с копьем в руке, не останавливаясь, чтобы не заснуть. После еды клонило в сон, а ледяная пустыня словно насылала силу, мешавшую сосредоточиться. Небо над головой, как живое, меняло разноцветные узоры. Ему уже приходилось видеть такое, глубокой зимой в хиротских землях, но никогда – так ярко и живо, под непрестанное шуршание, словно битое стекло хрустит под ногами.

В нужное время он разбудил Терадаса. Воин выбрался из шатра и выпрямился, поправляя плащ, чтобы укутаться поплотнее, затем обнажил меч и молча посмотрел на живое ночное небо.

Трулл залез в шатер. Внутри было сыро. Иней рисовал на стенках шатра карты неизвестных земель. Снаружи доносились шаги Терадаса, отправившегося по кругу. Звук быстро убаюкал Трулла.

Ему снились несвязные сны. Он увидел обнаженную Майен в лесу – она оседлала мужчину и начала извиваться от неутоленной страсти. Трулл хотел подобраться поближе, чтобы разглядеть лицо мужчины, узнать его, – и вдруг оказалось, что он заблудился в незнакомом лесу; такого ощущения он никогда прежде не испытывал и испугался. Дрожащий, он стоял на коленях на сырой земле, слыша при этом отдаленные стоны удовольствия, звериные и ритмичные.

В нем росло желание. Не к Майен, а к тому, что она обрела, в диком освобождении укрывшись в мгновении настоящего, будущего или прошлого. Ее голод отозвался болью в нем, словно обломанное острие ножа в груди, колющее при каждом вдохе. Трулл закричал во сне, отвечая Майен, и услышал ее понимающий смех.

Майен, нареченная брата. Какой-то своей частью он спокойно и рационально, почти цинично оценивал себя и понимал природу этой паутины, ревности и собственных растущих аппетитов.

Мужчины эдур к обручению и браку приходили лет через десять – а то и двадцать – после полного взросления. Женщины эдур ощущали плотский голод гораздо раньше. Мужчины шептались, что женщины частенько прибегают к услугам рабов-летери, но Труллу это казалось сомнительным. Просто… немыслимо.

Он проснулся продрогший, ощущая слабость от сомнений и смущения, и некоторое время лежал в предрассветном полумраке, глядя на пар от собственного дыхания.

Что-то грызло его, но он не сразу сообразил, что именно. Не было слышно шагов.

Трулл выбрался из шатра, поскользнувшись на льду, и выпрямился.

Была очередь Рулада. У потухшего костра Трулл разглядел сгорбленную фигуру брата с поникшей под капюшоном головой.

Трулл подошел к Руладу. Внезапный гнев охватил его, когда он понял, что брат спит. Двумя руками он поднял копье и тупым концом с размаху приложился к щеке Рулада.

С приглушенным стоном брат повалился на бок, пронзительно закричал и перекатился на спину, хватаясь за рукоятку меча.

Острие копья Трулла оказалось у шеи Рулада.

– Ты спал на посту! – зашипел Трулл.

– Я не спал!

– Я видел! Я подобрался прямо к тебе!

– Я не спал!

Остальные уже выбрались из шатров. Фир поглядел на Трулла и Рулада и повернулся к мешкам.

Трулл, дрожа, глубоко дышал. Он вдруг понял, как несоразмерен был его гнев, затем вспомнил, какая опасность им грозила.

– У нас были гости, – объявил Фир, выпрямляясь и изучая мерзлую землю. – Но следов не оставили…

– Тогда откуда ты знаешь? – недоверчиво спросил Рулад.

– Вся еда пропала. Похоже, нам придется поголодать.

Терадас выругался и пошел кругами, отыскивая следы.

Они были рядом с нами. Дшеки. Нас могли убить, спящих. Все потому, что Рулад не постиг, что значит быть воином.

Больше сказать было нечего, и все это знали.

Кроме Рулада.

– Я не спал! Клянусь! Фир, ты должен мне верить! Я присел на чуть-чуть, чтобы ноги отдохнули. И никого не видел!

– Еще бы, – прорычал Терадас. – Через опущенные веки!

– Вы думаете, я вру? Я говорю правду, клянусь!

– Хватит, – сказал Фир. – Дело сделано. Отныне будем ставить двух часовых.

Рулад подошел к Мидику.

– Ты-то мне веришь?

Мидик Бун отвернулся.

– Тебя и будить на дежурство пришлось с боем, – произнес он печально.

Потрясенный Рулад замер, уязвленный тем, что счел предательством. Губы сжались, мышцы на скулах напряглись; он медленно отвернулся.

Звери были в нашем лагере. А Ханнан Мосаг в нас верил…

– Снимаем шатры, – сказал Фир, – и идем дальше.

Трулл без устали оглядывал горизонт; временами его охватывало чувство потрясающей беззащитности. За ними наблюдают, их преследуют. Пустынность пейзажа – обман. Возможно, действует какое-то колдовство, хотя это никак не оправдывает Рулада.

Доверие ушло, и Трулл понимал, что теперь Рулад всеми силами будет пытаться его вернуть. Одна ошибка – и молодого человека ожидает печальный путь. Одинокое путешествие, полное сражений, где на каждом шагу подстерегают сомнения, реальные и вымышленные. В поведении братьев и друзей, в каждом жесте, в каждом слове, в каждом взгляде Рулад увидит нескончаемые упреки. И хуже всего, что он будет недалек от истины.

И от деревни это не утаить. История выйдет наружу, приправленная тихой радостью недругов и злопыхателей – а их, чуть что, найдется немерено. Пятно на них всех, на весь род Сэнгаров.

Они шли вперед. На север, весь день.

Вечером Терадас заметил что-то впереди, а вскоре увидели и остальные. Блеск отраженного солнечного света поднимался над плоской пустыней. Трулл чувствовал, что предмет неестественно громаден.

– То самое место, – сказал Фир. – Сны Ханнана Мосага были вещими. Мы найдем дар здесь.

– Тогда идем. – Терадас двинулся дальше.

В снегу и льду появились трещины, дорога пошла на подъем. Гигантская игла когда-то вышла из-под поверхности в результате катаклизма, разбросав по сторонам куски льда размером с фургон. Комья грязи, теперь замерзшие и обледеневшие, окружили кристалл неровным кругом.

Призматические поверхности кристалла ловили и преломляли солнечный свет. Лед внутри был чистым и прозрачным.

У основания покрытого трещинами бугра – шагах в тридцати от кристалла – путники остановились. Трулл освободился от лямок, за ним Бинадас.

– Терадас, Мидик, оставайтесь здесь, стерегите сани, – сказал Фир. – Трулл, держи копье наготове. Бинадас, Рулад – на фланги. Идем.

Они двинулись вверх по склону, обходя глыбы льда.

Мерзкий запах заполнял воздух – запах старой гнили и рассола.

Бинадас скривился.

– Дух, которого Ханнан Мосаг вызвал из океанских глубин, был здесь, подо льдом. Это его работа, и чародейство живет.

– Эмурланн? – спросил Трулл.

– Нет.

В обхвате кристалл был больше тысячелетних черных деревьев. Бесчисленные грани поднимались путаным узором; в массе острых поверхностей кроваво отражалось заходящее солнце.

Фир показал пальцем.

– Вот он. Дар.

И Трулл увидел. Мутная и тусклая тень двуручного меча с чашеобразной гардой; клинок в трещинах и пятнах – впрочем, возможно, так только казалось из-за непостоянной толщины льда.

– Бинадас, вплети Эмурланн в копье Трулла. Все, сколько можешь – нужно будет потратить много, много теней.

Брат нахмурился.

– Потратить? В каком смысле?

– Чтобы освободить дар, тенями придется пожертвовать. И помни: не берись за рукоятку, когда меч освободится. И не давай призракам сделать это, А они захотят. И результат будет ужасный.

– Что же это за меч? – прошептал Трулл.

Фир не ответил.

– Если мы хотим разбить кристалл, – сказал, помолчав, Бинадас, – всем лучше держаться подальше от меня и Трулла.

– С нами ничего не случится, – ответил Фир. – Ханнан Мосаг видел это ясно.

– А что еще было в видении, брат? – спросил Трулл. – Он видел наше обратное путешествие?

Фир покачал головой.

– Он видел разрушение – до последней льдинки. И все.

– Интересно, почему?

– Сейчас не время для сомнений, Трулл, – сказал Фир.

– Разве? По-моему, как раз самое время.

Братья посмотрели на Трулла.

Он отвернулся.

– Тут что-то не так.

– Потерял мужество? – резко спросил Рулад. – Мы прошли такой путь, а теперь ты хвост поджал?

– Что за оружие этот дар? Кто создал его? Мы понятия не имеем о том, что собираемся освободить.

– Таково повеление колдуна-короля, – сказал Фир, мрачнея. – Что, по-твоему, мы должны делать, Трулл?

– Не знаю. – Трулл повернулся к Бинадасу. – И нет способа узнать секреты?

– Думаю, смогу узнать больше, когда освободим меч.

Фир хмыкнул.

– Так давай начинать, Бинадас.

Их прервал крик Терадаса:

– Волк! – Он показывал на юг.

Белого зверя почти не было видно на снегу; он стоял неподвижно и глядел на воинов.

– Не теряй времени, – сказал Фир Бинадасу.

Там, где стоял Бинадас, голубыми пятнами по снегу закружились тени, начали накручиваться на копье из черного дерева в руках Трулла и будто ныряли в гладкое древко. Через толстые рукавицы Трулл не чувствовал перемен, но слышал жалобный звук, который отдавался в костях. Он вызывал ужас.

– Это все, – выдохнул Бинадас.

Трулл посмотрел на брата, на его бледное лицо, на лоб в капельках пота.

– Они сопротивляются?

Бинадас кивнул.

– Знают, что скоро погибнут.

– Как может умереть тень? – удивился Рулад. – Разве они уже не привидения? Духи предков?

– Не наших, – ответил Бинадас, но не стал объяснять, махнув Труллу. – Бей лед, брат.

Трулл обернулся через плечо и разглядел далекого волка. Зверь опустил голову и подобрал ноги.

– Дочерь Сумрак, – прошептал Трулл. – Он сейчас нападет.

Внизу Терадас и Мидик взяли копья на изготовку.

– Давай, Трулл!

От рева Фира Трулл чуть не выронил копье. Сжав зубы, он снова повернулся к кристаллу и ударил железным наконечником по льду.

В тот же миг Трулл боковым зрением уловил движение со всех сторон, словно силуэты поднялись прямо из-под снега.

И кристалл взорвался слепящим белым туманом.

Внезапно раздались крики.

Трулл ощутил рывок копья в руках, черное дерево зазвенело, как сталь, когда бесчисленные тени рванулись на свободу. Их предсмертные крики эхом разнеслись в черепе Трулла. Оглушенный, он крепче ухватил копье, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь туман.

Рядом загремело оружие.

Рогач с острыми кристаллами почти ткнулся ему в лицо. Трулл крутанул копье, перехватив руки на древке, и вынудил атакующего отойти вбок. Взмах копья, и Трулл ощутил, как железный наконечник пронзает кожу и плоть, стучит по ребрам; рывком высвободив копье, Трулл вонзил его врагу под челюсть.

Видно стало больше. Их окружили дикари, маленькие и свирепые, в белых шкурах; лица были скрыты за плоскими белыми масками. Орудуя когтистыми рогачами и короткими копьями с блестящими каменными наконечниками, дшеки наседали со всех сторон.

Фир сражался сразу с тремя, а рядом торчал в мерзлой земле освобожденный ото льда меч. Дшеки, похоже, отчаянно пытались завладеть им.

Трулл ударил ближайшего противника Фира, пронзив шею дикаря. Хлынула кровь, залив древко копья. Трулл быстро выдернул оружие и увидел, как последний из дшеков, нападавших на Фира, покатился прочь, смертельно раненный ударом меча.

Повернувшись, Трулл увидел Бинадаса под грудой тел дшеков. Тени накрыли извивающиеся фигуры.

Рулада видно не было.

Терадас и Мидик встретили атаку волка; громадный зверь лежал на боку, пронзенный копьями, лапы еще дергались, даже когда Терадас нанес смертельный удар саблей. Приближались еще два волка, а с ними полдюжины дшеков.

Еще десятка два дикарей поднимались по склону.

Трулл приготовил оружие.

Бинадас, залитый кровью, выбрался из-под кучи трупов.

– Бинадас, становись за нами, – скомандовал Фир. – Трулл, становись слева. Быстро.

– Где Рулад?

Фир покачал головой.

Становясь слева от брата, Трулл смотрел на распростертые на снегу тела. Там были только дшеки. И все равно, догадка пронзила его, как удар в грудь. Они должны были умереть здесь. Они должны были потерпеть поражение.

Дикари бросились в атаку.

Рогачи вылетали у них из рук, острые кристаллы блестели, когда оружие вращалось в воздухе.

Трулл закричал и защитился копьем. Второй рогач, миновав копье, резанул левое колено. Трулл охнул от боли и почувствовал, как струится под лосинами кровь, однако нога держала вес, и он остался стоять.

Вслед за метательным оружием бежали дшеки.

Дюжина ударов сердца на защиту, а потом эдур почти одновременно обнаружили просвет для контратаки. Меч и копье пронзили плоть, и два дшека упали.

Позади Трулла и Фира раздался вопль; дикари отпрыгнули и разом бросились вправо…

… когда Рулад прыгнул в их середину, держа в руках длинный, с чашеобразной гардой, меч.

Дикий удар, и голова дшека, слетев с плеч, покатилась по склону.

Новый удар – и фонтан крови.

Фир и Трулл кинулись к сражающимся…

… когда копья пронзили Рулада со всех сторон. Он вскрикнул, окровавленное лезвие очертило круг над головой, а потом Рулад осел. Толчок повалил его на спину, но меч из руки он не выпустил.

Дшеки бросились прочь, вниз по склону, роняя оружие, разбежались от нахлынувшего внезапно страха.

Трулл подошел, скользя по кровавому следу, и, забыв про рану на ноге, опустился на колени рядом с Руладом.

– Они бегут, – сказал, тяжело дыша, Фир, собравшийся встать между Труллом и Руладом.

Окоченевший Трулл сорвал рукавицу и попытался нащупать пульс на шее Рулада.

Бинадас подошел, шатаясь, и опустился на землю напротив Трулла.

– Как его дела, брат?

Трулл поднял глаза и смотрел на Бинадаса, пока тот не опустил взгляд.

– Рулад мертв, – сказал Трулл и посмотрел впервые на многочисленные раны на теле брата, пятна уже замерзающей крови на одежде, пахнущей горькой мочой и едкими испражнениями.

– Терадас и Мидик идут, – сказал Фир. – Дшеки сбежали.

Но мы были у них в руках… Почему? В этом нет смысла… Рулад. Он мертв. Наш брат мертв.

Фир присел рядом, протянул руку, чтобы взять меч. Трулл смотрел, как Фир положил руку на ладони Рулада, сжатые вокруг рукояти меча. Смотрел, как Фир пытается разжать мертвые пальцы.

И не может.

Трулл оглядел ужасное оружие. Лезвие действительно покрыто пятнами – видимо, выкованное из железа и какого-то стекловидного материала; поверхность была в трещинах и неровностях. Пятна крови застывали черным, как следы гниения.

Фир попытался освободить меч.

Рулад не отпускал его.

– Ханнан Мосаг предупреждал, – сказал Бинадас, – помните? Не позволяйте плоти коснуться дара.

– Но он мертв, – прошептал Трулл.

Сумерки быстро сгущались, воздух остывал.

Появились Терадас и Мидик. Оба были ранены, но легко. Они молча уставились на Рулада.

Фир нагнулся, приняв решение, и молча стянул рукавицы. Потом выпрямился.

– Несите его с мечом к саням. Завернем тело и меч вместе. Теперь пусть Ханнан Мосаг берет дар из рук нашего брата.

Никто не проронил ни слова.

Фир посмотрел в глаза каждому и сказал:

– Пойдем ночью. Я хочу убраться отсюда как можно скорее. – Он снова посмотрел на Рулада. – Наш брат – окропленный. Он умер хиротским воином.

Прошло онемение, и пришли… вопросы. Но что в них толку? Любые возможные ответы не лучше предположений, рожденных из неопределенности. Сомнения даже сейчас одолевали мысли Трулла. Куда исчезал Рулад? Ради чего он напал на скопище дикарей? Он ведь прекрасно понимал запрет прикасаться к дару, тем не менее схватил его.

Многое из произошедшего казалось… бессмысленным.

Даже последним безумным деянием Рулад не ответил на утрату доверия, которая заставляла его действовать. Фир назвал его героем, однако Трулл подозревал, что за этим что-то кроется. Сын Томада Сэнгара не справился с обязанностями на посту. А теперь он мертв, и жертва омрачена непонятными намерениями.

Вопросы ничем не помогли Труллу и сменились новой волной накрывших его мучений. В последнем деянии брата крылось мужество. Хотя бы. Удивительное мужество – когда Трулл начал подозревать в своем брате… обратное. Я сомневался в нем, постоянно сомневался.

В его сердце говорила вина, чудовище, сжимавшее когтистые руки, пока душа не начинала визжать. Этот пронзительный крик слышал только Трулл, но звук грозил свести его с ума.

А еще хуже была возникшая пустота внутри. Потеря брата. Лицо, на котором никогда больше не появится улыбка, голос, который Трулл никогда больше не услышит.

Он помогал Фиру заворачивать Рулада и меч в вощеное полотно. Издали доносились стоны Мидика, которому Бинадас перевязывал раны, вызывая Эмурланн для быстрейшего заживления. Плотная ткань закрыла лицо Рулада; у Трулла перехватило дыхание, и он отшатнулся, когда Фир стал перевязывать саван кожаными ремешками.

– Готово, – пробормотал Фир. – Со смертью бороться нельзя, брат. Она является, и от нее никуда не скрыться, не убежать. Смерть – настоящая тень каждого смертного, а время прислуживает ей, медленно поворачивая эту тень, пока то, что тянулось позади живущего, не вытянется перед ним.

– Ты назвал его героем.

– Назвал, и это не пустые слова. Он ушел на другую сторону возвышения – поэтому мы не видели его – и обнаружил дшеков, которые тайком пытались завладеть мечом.

Трулл посмотрел на брата.

– Я и сам хотел найти ответы. Он убил двух на этой стороне холма, но при этом потерял оружие. Наступали новые, и Рулад решил, что у него нет выбора. Дшеки хотели захватить меч… Трулл, все кончено. Он умер, окропленный и мужественный. Я сам видел трупы за холмом, прежде чем пришел к вам с Бинадасом.

Все мои сомнения… яд подозрений, их гадкий вкус… Забери меня, Дочь Сумрак, – я выпил слишком много.

– Трулл, ты нужен нам – ты и твое копье в арьергарде, – сказал Фир. – Бинадаса и Рулада придется везти на санях нам с Терадасом. Мидик пойдет первым.

Трулл смущенно заморгал.

– Бинадас не может идти?

– Он сломал бедро, и у него нет сил вылечиться.

Трулл выпрямился.

– Думаешь, будет погоня?

– Да, – кивнул Фир.

Отступление началось. Пала тьма, поднялся ветер, вихря мелкий снег, низкое небо налилось серо-белым. Как назло, стало еще холоднее, и меха не согревали.

Стараясь беречь раненую ногу, Трулл спешил в двадцати шагах за санями – еле видными сквозь метель. Он то и дело проверял, что держит копье в руках – онемевшие пальцы ничего не чувствовали. Враги уже могли быть совсем рядом, невидимые в темноте и готовые напасть. Он даже не успеет среагировать, а предупреждающий крик снесет ветром, и его не услышат. И не вернутся за телом. Необходимо доставить дар.

Трулл упорно хромал, переходя на бег, поглядывая по сторонам, иногда оборачиваясь, но видел только мутную белизну. Ритмичные уколы боли в колене пробивали нарастающую смертельную усталость, а от изнеможения замедлялась даже дрожь, охватившая руки и ноги.

О приближении рассвета объявило лишь неохотное ослабление мрака – буря не унималась, и не становилось теплее. Трулл механически бежал вперед. Руки под рукавицами ощущали странное тепло, копящееся за запястьями.

Голод утих, как и боль в колене.

Что-то кольнуло его, и Трулл поднял взгляд.

Он ахнул, вдохнув горький воздух, замедлил бег и заморгал, пытаясь разглядеть хоть что-то через кристаллы льда на ресницах. Мутный свет угасал. Трулл бежал весь день, совершенно бездумно, а теперь быстро приближалась следующая ночь.

Трулл выронил копье. Он выл от боли, крутя руками, чтобы нагнать больше крови в холодные, одеревеневшие мышцы. Он сжал кулаки под рукавицами – и испугался, каким сложным оказалось это простое дело. Пальцам стало теплее, потом горячо, потом их обожгло, словно огнем. Трулл боролся с мучениями, колотя кулаками по бедрам.

Его окружала белизна, словно реальный мир стерло, уничтожило снегом и ветром. Ужас охватил Трулла, когда он почувствовал, что не один.

Трулл подобрал копье и огляделся. В одной стороне небо показалось темнее, чем в других – восток, – и он понял, что двигался к западу. За невидимым солнцем. Теперь следовало идти на юг.

Пока преследователи не устанут от собственной игры.

Трулл двинулся вперед.

Через сто шагов он обернулся и увидел, как из снежной пелены появились два волка. Трулл остановился и повернулся к ним. Звери снова пропали.

С бьющимся сердцем Трулл достал длинный меч и воткнул его в плотный снег. Затем прошел шесть шагов по своим следам и приготовил копье.

Волки снова появились и ринулись в атаку.

Трулл успел выставить копье и опуститься на одно колено, когда на него прыгнул первый зверь. Древко копья изогнулось, когда наконечник ткнулся в центр грудины волка. Кость и черное дерево треснули одновременно, а затем словно глыба налетела на Трулла, подкинув его в воздух. Он упал на левое плечо и покатился, вздымая ледяную крошку. Катясь, Трулл заметил, что по левому предплечью из-под торчащих в руке черных щепок течет кровь. Трулл остановился у меча.

Схватив меч и подняв его, Трулл обернулся.

Громада белой шерсти, челюсть с черными деснами широко распахнута.

Взревев, Трулл горизонтально махнул мечом и упал от отчаянного усилия.

Стальной клинок прорубил кости.

Волк рухнул на Трулла, из обрубленных передних лап текла кровь.

Челюсти в безумной злобе сомкнулись на лезвии меча.

Трулл отпихнул волка и выдернул меч из его пасти. Капающая кровь, громадный язык, вывалившийся на хрустящий лед, мышцы, дергающиеся, словно тварь еще жива. Трулл, припав к земле, сделал выпад в сторону бьющегося в конвульсиях зверя. Острие меча вошло в шею.

Волк кашлянул, задергался, будто стараясь убежать, потом затих в красном снегу.

Трулл отпрянул. Он взглянул на первого волка, который лежал там, где копье отняло его жизнь, прежде чем сломалось. Там стояли три охотника дшека – они снова скрылись в пурге.

Кровь обильно текла по левому предплечью, скапливаясь в рукавице. Трулл прижал руку к животу. Щепки можно вытащить потом. Охнув, он отложил меч и пристроил левое предплечье на перевязи для копья. Затем, подобрав меч, двинулся дальше.

Со всех сторон – забвение. В таком забвении расцветают кошмары, а стоит лишь наполненному ужасом разуму представить их – набрасываются, один за другим, бесконечным потоком, пока белизна не зальет глаза, пока не придет смерть.

Трулл брел дальше, раздумывая, была ли схватка на самом деле, не решаясь опустить взгляд, чтобы убедиться, что рука действительно ранена – боялся ничего не увидеть. Он не мог убить двух волков. Он не мог выбрать единственное направление из возможных, чтобы встретить атаку. Он не мог воткнуть меч в землю точно в нужном месте за спиной, словно знал, куда его отбросит удар. Нет, битва – плод воображения. Другие объяснения бессмысленны.

Он посмотрел вниз.

Щепки кривыми иглами торчали из предплечья. Темный меч в правой руке, клочья белого меха налипли на кровь у рукоятки. Копья не было.

У меня лихорадка. Мои мысли вытекают из глаз, и я вижу то, чего на самом деле нет. Даже боль в плече – только иллюзия.

Топот ног за спиной.

Взревев, Трулл развернулся. Свистнул меч.

Лезвие ударило сбоку по голове дикаря. Кость хрустнула, кровь хлынула из глаза и уха. Дикарь упал.

Второй прыгнул справа. Трулл отпрянул, выставив меч. Он видел, как медленно-медленно дшек поворачивает копье, чтобы блокировать удар. Видел, как меч минует защиту, скользит дальше и входит под левую ключицу врага.

Слева третий атакующий направил острие копья в глаза Труллу. Он уклонился, потом сделал на правой ноге полный оборот и ударил лезвием меча по горлу дикаря. Кровь хлынула по груди дшека.

Довершив оборот, Трулл продолжил движение. Снег жалил глаза.

Кругом одни кошмары.

Он лежал без движения, и постепенно его укрывал снег; а разум бежал и бежал прочь от этой лжи, от этого пустого мира, который вовсе не пустой, от густой белизны, которая то и дело взрывалась движением и вспышками цвета.

Враги, выскакивающие из тьмы и пурги. Моменты безумных схваток, искры и свист стали, укусы дерева и камня. Бесконечные засады убеждали Трулла, что он внутри бесконечного кошмара. Каждый раз дшеки появлялись по трое, не больше, и хироту стало казаться, что это одна и та же тройка, умирающая только чтобы подняться вновь… Так и будет продолжаться, пока они не добьются успеха, не убьют его.

И все же он сражался, оставляя за собой кровь и тела.

И вдруг белизна исчезла – словно отсеченная невидимым барьером.

Впереди возникли пятна темной земли. Справа мелькнул бледный луч заходящего солнца, подул легкий ветерок, пахнущий илом.

Слева появились фигуры. Радость наполнила сердце, и Трулл поспешил к ним. Он больше не одинокий призрак. Рядом с ним родня. Фир, и Бинадас, и Рулад.

Мидик Бун и Терадас бежали навстречу.

Братья, все они – мои братья…

Свет солнца заколебался, подернулся рябью, затем всепоглощающей волной хлынула тьма.

Сани стояли сбоку, полозья в грязи. На одних покоилась завернутая в полотно фигура, обложенная глыбами льда и затянутая ремнями. Бинадас лежал на других с закрытыми глазами и перекошенным от боли лицом.

Трулл медленно сел, чувствуя головокружение и странную оцепенелость. Меха сползли с него, когда он, покачиваясь, встал и огляделся. На западе поблескивало озеро, серое под хмурым небом. Дул теплый влажный ветерок.

Разожгли костер; на вертеле жарился тощий заяц, за которым приглядывал Мидик Бун. В стороне стояли Фир и Терадас, глядя на далекие ледяные поля на востоке, и тихо беседовали.

Почуяв запах жареного мяса, Трулл подобрался к костру. Мидик Бун посмотрел на него и тут же отвел взгляд, словно чем-то смущенный.

Пальцы Трулла нещадно ныли, и он поднял их, чтобы рассмотреть. Красные, ободранные, но, по крайней мере, не отмороженные. Он вообще был почти невредим, хотя кожаные доспехи были изрезаны и изодраны на груди и плечах, стеганая поддевка покрылась темно-красными пятнами, а в прорехах виднелись неглубокие раны.

Значит, бесчисленные нападения не были кошмарным сном. Трулл потянулся за мечом и обнаружил, что на поясе нет ножен. Через мгновение он углядел свой меч, прислоненный к мешку. Оружие было трудно узнать. Меч погнулся, а лезвие было зазубрено так, словно мечом орудовали как дубинкой.

Услышав шаги, Трулл обернулся.

Фир положил ладонь ему на плечо.

– Трулл Сэнгар, мы не ожидали увидеть тебя снова. Увести дшеков прочь с нашего пути – это было смело. Ты спас нам жизнь. – Он кивнул в сторону меча. – Твое оружие поведало обо всем. Ты знаешь, скольких ты убил?

Трулл покачал головой.

– Нет. Фир, я не нарочно увел их от вас. Я заблудился в пурге.

Брат улыбнулся и промолчал.

Трулл посмотрел на Терадаса.

– Я заблудился, Терадас Бун.

– Неважно, – проворчал Терадас.

– Я думал, что умер. – Трулл посмотрел в сторону, потер лицо. – Я увидел вас и подумал, что соединился с вами после смерти. Я ждал… – Он покачал головой. – Рулад…

– Он был настоящим воином, Трулл, – сказал Фир. – Дело сделано, нужно двигаться дальше. Там по дороге живут арапаи – Бинадас смог известить их о нашем положении. Они помогут нам быстрее добраться домой.

Трулл смотрел на далекие ледяные поля. Вспоминал хруст снежного наста под мокасинами, порывы ветра, лишающий сил холод. Ужасные дшеки, молчаливые охотники, объявившие замерзший мир своим. Им нужен был меч. Зачем?

Скольких дшеков могут прокормить ледяные поля? Скольких они убили? Сколько вдов и сирот обречены на горе? На голод?

Нам нужно было пять сотен воинов. Тогда бы они оставили нас в покое.

– Вон там!

Трулл посмотрел туда, куда указывал Мидик. На север, где дюжина громадных зверей спускалась со льда – четырехногие, с бурым мехом, с длинными изогнутыми бивнями по бокам толстого изогнутого хобота.

Тяжелые, величественные, громадные существа шагали к озеру.

Это не наш мир.

Меч ждал в крепкой хватке трупа, обернутого вощеным полотном и укрытого глыбами льда. Оружие, знакомое с неумолимыми объятиями холода. Это оружие не для рук Ханнана Мосага.

Если только колдун-король не изменился.

А он, возможно, изменился.

– Иди поешь, Трулл Сэнгар, – позвал его брат.

Сестры хранят нас, раз мы идем и идем. Раз не погибли все там, во льдах. Раз не проиграли.

Глава девятая

Ты можешь быть написан так:

Опутанный тугими нитями,

Ставший снова ребенком, которым ты был,

Съежившийся в складке ночи;

И недоступные глазу демоны

Стремятся к тебе;

Суета паучьих ног

Окутывает и пеленает тебя,

Чтобы съесть потом.

Ты можешь быть написан так:

Бесчувственный, ужаленный на обочине,

Попавший в засаду во тьме;

И недоступные глазу воспоминания

Сосут в грязи;

Ужасная жидкость сочится

Из немыслимого прошлого

И всего, что быть могло.

Ты был бы написан так,

Если б мог прорвать кокон

И выпустить снова

Ребенка, которым ты был.

Попавшие в засаду. Вратен Урут

Выброшенный на берег голый серый юноша неподвижно лежал на песке. Длинные каштановые волосы спутались, забились ветками и водорослями. Чешуйчатые птицы скакали рядом с телом, разинув зазубренные клювы на утренней жаре.

При появлении Вифала они прыснули в воздух. А когда на линии прибоя возникли три черных нахта, птицы закричали и полетели прочь над волнами.

Вифал присел на корточки у выброшенного на берег, пригляделся и перевернул тело на спину.

– Просыпайся, парень.

В открывшихся глазах отразились ужас и боль. Рот распахнулся, шея вытянулась, и в воздух понесся пронзительный вопль. Юноша задергался, ноги заскребли по песку, руки вцепились в волосы.

Вифал ждал.

Вопль стал хриплым и сменился всхлипываниями. Конвульсии утихли, юноша, только иногда вздрагивая, свернулся на песке.

– Будем надеяться, полегчало, – пробормотал Вифал.

Повернув голову, юноша большими влажными глазами уперся в Вифала.

– Что… где…

– На эти два вопроса я совершенно не в состоянии ответить, приятель. Давай выберем попроще. Меня зовут Вифал, когда-то я жил в Третьем городе мекросов. Ты оказался здесь – хотя не знаю где, – потому что мой хозяин этого пожелал. – Вифал, кряхтя, поднялся. – Встать можешь? Он ждет тебя – тут недалеко.

Юноша перевел глаза на трех нахтов.

– А это кто вообще? И вон тот – что делает?

– Бхок’аралы. Нахты. Называй как хочешь. Я вот так и называю. Тот, который вьет гнездо, – Пьюл, молодой самец. На это гнездо он потратил почти неделю – смотри, как старается, веточки прилаживает, водоросли укладывает, ходит вокруг и оценивает. Самец постарше, который наблюдает за Пьюлом, – это Ринд. Он уже готов веселиться, сам увидишь. Самочка, что прихорашивается на камне, – это Мейп. Ты появился очень кстати, приятель. Гляди.

Строитель гнезда, Пьюл, начал пятиться от сложного сооружения, виляя черным хвостом и качая головой. Шагах в пятнадцати от гнезда он внезапно сел, сложил руки и начал сосредоточенно изучать белесое небо.

Самка, Мейп, прекратила прихорашиваться, немного подождала и неспешно направилась к гнезду.

Пьюл напрягся, ему явно с трудом удавалось смотреть только на небо.

Дойдя до гнезда, Мейп чуть помедлила и бросилась в атаку. Ветки, трава и хворост летели во все стороны. За несколько мгновений гнездо было разрушено с дикой яростью, и Мейп помочилась на развалины.

Неподалеку Ринд катался по земле в неудержимом веселье.

Пьюл явно впал в уныние.

– Это было уже столько раз, что я со счету сбился, – со вздохом сказал Вифал.

– А откуда ты знаешь мой язык?

– Нахватался от торговцев. Своего рода дар, среди прочих даров, о которых я не просил. Думаю, ты будешь чувствовать то же самое, приятель. Пора идти.

Вифал посмотрел, как юноша с трудом поднялся на ноги.

– Высокий… Хотя видали и повыше.

Лицо юноши перекосилось от боли, и он согнулся пополам. Вифал подошел поддержать его, чтобы не упал.

– Это не настоящая боль, приятель. Фантомная боль и фальшивый страх. Борись.

– Нет! Она настоящая! Настоящая!

– Хватит. Выпрямись!

– Ни за что! Я умираю!

– На ноги, чтоб тебя!

Вифал грубо встряхнул юношу и подтолкнул вперед.

Тот качнулся, затем выпрямился и глубоко вдохнул. И начал дрожать.

– Так холодно…

– Худов дух, приятель, жара невыносимая! И с каждым днем все жарче.

Обхватив себя руками, юноша рассматривал Вифала.

– Сколько ты… живешь здесь?

– Дольше, чем хотелось бы. Порой выбирать приходится не тебе. Не тебе и не мне. Давай, наш хозяин теряет терпение. Идем.

Юноша запнулся.

– Ты сказал «наш»…

– Неужели?

– Где моя одежда? Где мои… А, неважно, лучше не вспоминать.

Трава цеплялась за ноги, пока они шли прочь от моря. Нахты старались не отставать, карабкаясь и прыгая, ухая и хрюкая.

В ста шагах впереди показался старенький, выцветший на солнце шатер. Клубы серо-бурого дыма вырывались из широкого входа; одна сторона полога была откинута.

В шатре виднелась фигура в капюшоне.

– Это он? – спросил юноша. – Твой хозяин? Значит, ты раб?

– Я служу, – ответил Вифал, – но я не принадлежу.

– Кто он?

Вифал оглянулся.

– Бог. – На лице юноши отразилось недоверие, и Вифал сухо улыбнулся. – Только знавал деньки получше.

Нахты остановились и сгрудились в кучку.

Последние шаги по выжженной земле, и Вифал отступил в сторону.

– Я нашел его на берегу, – сообщил он сидящей фигуре. – Успел раньше, чем ящерки-чайки.

Тьма скрывала черты Увечного бога, как и всегда, когда он вызывал Вифала. Дым из жаровни наполнял шатер и уносился наружу легким бризом. Шишковатая тонкая рука вышла из складок рукава и поманила.

– Подойди, – проскрежетал голос. – Садись.

– Ты не мой бог, – сказал юноша.

– Сядь. Я не мелочен и не обидчив, юный воин.

Юноша неспешно опустился на землю, скрестив ноги, и обхватил руками дрожащее тело.

– Холодно.

– Какую-нибудь шкуру гостю, Вифал.

– Шкуру? У нас нет никаких… – Он замолчал, обнаружив за спиной кучу медвежьих шкур.

Увечный бог подбросил семян в угли жаровни. Треск и дым.

– Мир. Согрейся, воин, а я поговорю о мире. История не ошибается, и даже самому ненаблюдательному смертному можно что-то втолковать, многократно повторяя. Ты считаешь, что мир – всего лишь отсутствие войны? Возможно, на поверхности это так. Но позволь описать тебе атрибуты мира, мой юный друг. Повсеместное и всеобщее притупление чувств, загнивание культуры, что выражается в растущем желании низкопробных развлечений. Истинными добродетелями – честью, верностью, жертвенностью – пользуются, как фальшивыми иконами, как призывом к дешевому труду. Чем дольше длится мир, тем чаще звучат эти слова – и тем меньше значат. Сытая повседневность ведет к сентиментальности. Все становится пародией на себя, и дух обретает… беспокойство.

Увечный бог помолчал, хрипло дыша.

– Печально? Позволь мне теперь описать то, что приходит на смену миру. Старые воины сидят в тавернах, рассказывая истории о бурной молодости, о прошлом, когда все было проще и яснее. От них не ускользает всеобщее разложение, они замечают потерю уважения – к ним самим, к тому, что они отдали ради короля, страны и соотечественников.

Нельзя, чтобы молодые забывали. За границами всегда есть враги – если не настоящие, то выдуманные. Из равнодушной земли выкапываются старые преступления. Неуважение, открытые оскорбления… хотя бы слухи. Внезапно обнаруженная угроза, которой не было прежде. Причина не важна – важно то, что война создается из мира; и как только движение началось, возникает необоримая инерция.

Старые воины довольны, молодые пылают усердием. Король пугается, зато теперь на него меньше давят внутренние проблемы. Солдаты достают масло и точильные камни. Кузни пышут раскаленным металлом, наковальни звенят, как храмовые колокола. Поставщики зерна, доспехов, одежды, лошадей – и много чего еще – облизываются в предвкушении прибылей. Новая энергия охватывает королевство, а несколько протестующих ртов заткнуть несложно. Обвинения в измене и казни без суда быстро убеждают сомневающихся.

Увечный бог развел руками.

– Мир, мой юный воин, рождается из утешения, длится в трудностях и умирает с фальшивыми воспоминаниями. Фальшивыми? Пожалуй, я чересчур циничен. Слишком стар, слишком многое повидал. Существуют ли в самом деле честь, верность и жертвенность? Возникают ли эти достоинства только в крайней нужде? Отчего они становятся пустыми словами, стертыми от частого употребления? По каким законам экономики цивилизация то и дело попадает в ловушки?

Вифал из Третьего города. Ты участвовал в войнах. Ты ковал оружие. Ты видел верность и честь. Видел мужество и жертвы. Что скажешь об этом?

– Ничего, – ответил Вифал.

Кашляющий смех.

– Боишься рассердить меня? Напрасно. Я позволяю тебе высказаться.

– Да, я сидел в тавернах, – сказал Вифал, – со своими приятелями-ветеранами. Отборная компания, не настолько ослепленная сентиментальностью, чтобы испытывать ностальгию по временам ужаса и бедствий. Трепались ли мы без устали о днях молодости? Нет. О войне? Нет, если могли этого избежать, а мы очень старались.

– Почему?

– Почему? Потому что возвращаются лица. Молодые лица, одно за другим. Краткая вспышка жизни, вечность смерти – вот о чем мы думали. Потому что о верности не говорят, честь приходится терпеть, а мужество нужно пережить. Эти достоинства, Скованный, требуют тишины.

– Верно, – проскрипел бог, подавшись вперед. – Но как звенят эти слова в мирное время! Словно достаточно их торжественно произнести, и они перейдут на оратора. Разве ты не вздрагиваешь каждый раз, как их услышишь? Тебе не крутит живот, не перехватывает горло? Тебя не охватывает ярость?..

– Да, – прорычал Вифал. – Когда я слышу, как зовут народ на войну.

Увечный бог помолчал, затем небрежно отмахнулся от Вифала и сосредоточил внимание на юном воине.

– Я говорил о мире как о проклятии. Как об отраве, которая ослабляет дух. Скажи, воин, ты уже проливал кровь?

Юноша вздрогнул под медвежьей шкурой. Лицо перекосила гримаса боли и страха.

– Проливал кровь?.. Проливал, она… повсюду. Я не могу… Дочери, заберите меня…

– Ну, нет, – прошипел Увечный бог. – Не Дочери. Я забрал тебя. Выбрал. Потому что твой король предал меня! Твой король жаждал власти, которую я предлагал, но не хотел воевать за нее. Нет, он только хотел сделать себя и свой народ неприступными. – Кривые пальцы сжались в кулак. – Нехорошо!

Увечный бог, похоже, содрогнулся под своими покрывалами, потом отчаянно закашлялся.

Кашель затих. Снова семена в жаровню, снова мутный дым.

– Я предназначил тебе, Рулад Сэнгар, свой дар. Помнишь?

По лицу юного воина с посиневшими губами прокатилась волна чувств; завершилось все страхом. Он кивнул.

– Я умер.

– Да, – пробормотал Увечный бог. – У каждого дара есть цена. В этом мече скрыта сила, Рулад Сэнгар. Сила невообразимая. Но она не хочет раскрываться. Нужно заплатить. В схватке. Смертельной. Нет, я должен выразиться точнее. Смертельной для тебя, Рулад Сэнгар.

Взмах руки – и в руке Увечного бога появился пятнистый меч. Он бросил оружие на пол перед юным воином.

– Твоя первая смерть свершилась, и в результате твои умения – твои силы – возросли. Но это только начало. Возьми оружие, Рулад Сэнгар. Будет ли тебе легче перенести следующую смерть? Вряд ли. Вот со временем…

Вифал увидел ужас на лице юного воина – а под ним… тщеславие.

Худ, не отворачивайся.

Долгая ледяная пауза; Вифал видел, как пламя тщеславия разгорается в глазах воина тисте эдур.

Да. Увечный бог сделал правильный выбор. И не отрицай, Вифал, ты приложил к этому руку…

Дым пыхнул, завертелся, ослепив Вифала, как только Рулад Сэнгар коснулся меча.

Милость бога? Сомнительно.

Осталось четыре дня до прибытия летерийской делегации. Прошло две ночи с того момента, как колдун-король вызывал Сэрен, Халла и Бурука Бледного на аудиенцию к пиршественному столу. Бурук выглядел довольным, что не удивляло Сэрен Педак. Торговцы, чьими интересами управляет мудрость, предпочитают долгосрочные прибыли быстрым спекуляциям. В коммерции всегда были стервятники, жадные до раздоров и зарабатывающие на разногласиях, но Бурук Бледный был не из таких. Вопреки желаниям тех в Летерасе, кто нанял Бурука, он не хотел войны. И после заявления Ханнана Мосага о том, что эдур будут пытаться сохранить мир, волнение в душе Бурука улеглось. Свое дело он сделал.

Если колдун-король хочет мира, ему придется нелегко. Но Сэрен Педак все больше верила в Ханнана Мосага. Вождь эдур обладает хитростью и гибкостью. Не будет в договоре манипуляций, не будет вероломства под покровом щедрых обещаний.

С ее души свалился груз, смущал только Халл Беддикт. Он понял, что его желания не найдут отклика. По крайней мере, у Ханнана Мосага. Если войне быть, то ее должны начать летери. И значит, нужно искать других союзников. Не из тисте эдур; нужно сойтись, по крайней мере, с частью летерийской делегации – группировкой, которая отличалась предательством и безудержной жадностью.

Халл ушел из деревни и теперь был где-то в лесу. К заключению договора он вернется, но вряд ли раньше. Его проблемам не позавидуешь.

Оживший Бурук Бледный решил заняться продажей железа и позвал Сэрен в качестве аквитора. Три нерека шли за ними к кузницам – каждый тащил заготовку.

Дождь лил не переставая с самого ужина в большом доме колдуна-короля. Вода неслась бурным потоком по каменистым улицам. Едкий дым нависал над кузницами, одевая дерево и камень жирной сажей. Рабы, кутаясь в тяжелые дождевики, носились туда-сюда по узким проходам между стенами строений.

Сэрен повела Бурука и его слуг к приземистому каменному зданию с высокими окнами-бойницами, тремя ступеньками у входа и с колоннами по бокам – из черного дерева, вырезанного так, чтобы имитировать бронзу с заклепками и выемками. Накладки из серебра и чугуна образовывали стилизованную древнюю надпись, содержащую, как заподозрила Сэрен, теневые чары.

Она повернулась к Буруку.

– Сначала я войду одна.

Дверь распахнулась, напугав Сэрен, и трое эдур промчались мимо нее. Она поразилась необычайно напряженному выражению их лиц. Страх охватил Сэрен.

– Отправь нереков прочь, – сказала она Буруку. – Что-то случилось.

Торговец не стал спорить. Он махнул рукой, и нереки поспешили прочь.

Не заходя в здание, Сэрен и Бурук направились на центральную улицу. Все новые и новые эдур появлялись из домов и переулков и спешили в благородный квартал. И все молча.

– Что происходит, аквитор?

Сэрен покачала головой.

– Посмотрим отсюда. – Шагов с двухсот им была хорошо видна появившаяся процессия. Сэрен насчитала пять воинов эдур; один, хромая, опирался на посох. Двое других тянули пару саней по скользким булыжникам улицы. Четвертый шел чуть впереди.

– Это ведь Бинадас Сэнгар? – спросил Бурук. – Который с палкой?

Сэрен кивнула. Эдур, похоже, мучился от боли, истощенный несколькими сеансами магического врачевания. Воин, который шел первым, явно был родственником Бинадаса. Значит, вернулась группа, которую куда-то посылал Ханнан Мосаг.

И теперь можно было разглядеть на одних санях завернутый силуэт – кожаные ремешки стягивали подтаявшие глыбы льда. Силуэт выглядел более чем зловеще. Вне всякого сомнения.

– Они везут тело, – прошептал Бурук.

Куда они ходили? Столько мехов – значит, на север. Но там ничего нет, только лед. С каким заданием направил их колдун-король?

В голову внезапно почему-то пришло гадание Пернатой Ведьмы, и мороз снова пробежал по коже.

– Идем, – тихо сказала Сэрен. – Во внутренний двор. Я хочу это видеть.

Она отделилась от толпы и двинулась вперед.

– Если нас пустят, – пробормотал Бурук, поспешив за ней, чтобы не отстать.

– Стоим позади, молча, – предупредила Сэрен. – Похоже, им будет не до нас.

– Мне это не нравится, аквитор. Совсем.

Она лишь нахмурилась.

Они перешли мост задолго до процессии, хотя молва явно их опередила. Благородные семьи неподвижно ждали снаружи и мокли под дождем. Впереди стояли Томад и Урут, вокруг двух эдур и их рабов образовалось почетное пространство.

– Это один из братьев Сэнгар, – еле слышно произнесла Сэрен Педак.

Бурук расслышал.

– Томад Сэнгар когда-то соперничал с Ханнаном Мосагом за трон, – пробормотал торговец. – Как он такое воспримет?

Сэрен насторожилась.

– Откуда ты знаешь?

– Меня инструктировали, аквитор. Вряд ли это должно тебя удивлять.

Процессия добралась до моста.

– Ага, – выдохнул Бурук. – Колдун-король и его к’риснан вышли из цитадели.

Удинаас стоял в шаге позади Урут, справа; капли дождя бежали по его лицу.

Рулад Сэнгар умер.

Что ж тут поделаешь. Еще одним молодым эдур, жаждущим насилия, меньше? Так их сколько угодно! Раз он Сэнгар, значит, наверняка именно Удинаасу поручат облачать труп. Вот счастье привалило.

Три дня на ритуал, считая бдения и обработку плоти. В уме Удинаас отвлеченно проигрывал возможности, пока дождь сыпал ему за воротник и наверняка набрался в капюшон, который Удинаас не подумал накинуть на голову. Если Рулад остался неокропленным, монеты будут медные, а на глаза – каменные диски. Если он стал окропленным и был убит в бою, то понадобятся золотые монеты. В основном летерийские. Их хватит, чтобы купить принца. Расточительность, на которую приятно смотреть.

И все равно он уже ощущал запах горящей плоти.

Удинаас смотрел, как процессия переходит мост; Фир тянул сани, на которых лежало завернутое тело Рулада. Бинадас хромал – видимо, рана очень серьезная и не поддалась чародейскому врачеванию. Терадас и Мидик Буны. И впереди – Трулл Сэнгар. Без своего привычного копья. Значит, все же была битва.

– Удинаас, у тебя все готово? – спросила обычным голосом Урут.

– Да, госпожа, готово, – ответил Удинаас, положив руку на кожаную сумку, свисающую с левого плеча.

– Хорошо. Не стоит терять времени. Ты будешь облачать тело.

– Да, госпожа. Уголь уже горит.

– Ты прилежный раб, Удинаас, – сказала она. – Я довольна, что ты у меня в доме.

Он еле удержался, чтобы не посмотреть на нее, услышав такое признание. Если бы ты нашла во мне кровь вивала, то перерезала бы мне горло не раздумывая.

– Спасибо, госпожа.

– Он умер окропленным воином, – сказал Томад. – Я читаю это в глазах Фира.

Колдун-король и его пять учеников-чародеев вышли навстречу процессии, добравшейся до моста; Удинаас услышал, как Урут гневно ахнула.

Томад протянул руку, чтобы успокоить ее.

– Наверное, на все есть причины, – сказал он. – Идем к ним.

Команды рабам стоять на месте не было, так что Удинаас и прочие последовали за Томадом и Урут, которые пошли к сыновьям.

Ханнан Мосаг и его к’риснан первыми встретили процессию. Колдун-король и Фир Сэнгар обменялись несколькими тихими словами. Вопрос, ответ, и Ханнан Мосаг словно отшатнулся. Пять чародеев тут же приблизились к нему, но глаза их были прикованы к завернутому телу Рулада; Удинаас читал на молодых лицах смесь оцепенения, ужаса и тревоги.

Когда Томад и его приближенные подошли, Фир перевел взгляд на отца.

– Я подвел тебя, отец, – сказал он. – Твой младший сын погиб.

– Он держит дар, – выпалил Ханнан Мосаг, неожиданно обвиняющим тоном. – Он нужен мне, но он его держит. Разве я непонятно объяснил, Фир Сэнгар?

Лицо воина потемнело.

– Колдун-король, на нас напали. Дшеки. Думаю, ты знаешь, кто они и что это значит…

– А я не знаю! – вмешался Томад.

Заговорил Бинадас:

– Это оборотни, отец, способные принимать облик волков. И они хотели завладеть мечом…

– Каким мечом? – воскликнула Урут. – Каким…

– Хватит! – закричал Ханнан Мосаг.

– Колдун-король, – заговорил Томад Сэнгар, подходя ближе. – Рулад мертв, ты можешь забрать свой дар…

– Это не так просто, – вмешался Фир. – Рулад по-прежнему держит меч – я не смог разжать его пальцы.

– Можно отрезать, – сказал Ханнан Мосаг.

Урут зашипела и затрясла головой.

– Нет, колдун-король. Нельзя увечить нашего сына. Фир, Рулад умер, как окропленный воин?

– Да.

– Тем более, – сказала она Ханнану Мосагу, сложив руки на груди.

– Мне нужен меч!

В наступившей тишине впервые заговорил Трулл Сэнгар:

– Колдун-король, тело Рулада еще заморожено. Возможно, когда оно оттает, хватка на мече ослабнет. В любом случае понятно, что требуется спокойное, разумное обсуждение. И возможно, для наших противоположных желаний найдется какой-то компромисс. – Трулл посмотрел на отца и мать. – Колдун-король поручил нам доставить дар, и этот дар – меч, который теперь в руках Рулада. Мать, мы должны завершить порученное нам дело. Меч надо передать в руки Ханнана Мосага.

Голос Урут зазвенел от внезапного ужаса:

– И ты готов вырезать его из рук мертвого брата? Ты – мой сын? Я…

Муж остановил ее сердитым жестом.

– Трулл, я понимаю сложность ситуации и согласен с твоим советом отложить решение. Колдун-король, нужно подготовить тело Рулада. Согласен?

Ханнан Мосаг ответил резким кивком.

Трулл подошел к Удинаасу, и раб увидел засохшую на покореженных доспехах кровь от многочисленных ран.

– Позаботься о теле, – тихо сказал Трулл. – В Доме Мертвых, как обычно. Но не жди вдов во время ритуала – это мы отложим до разрешения некоторых вопросов.

– Да, господин, – ответил Удинаас. Он обернулся и позвал Хулада и еще одного раба. – Помогите мне с постромками саней. Медленно и торжественно, как обычно.

Подобного конфликта среди эдур хиротов не случалось никогда. Рабы были на грани паники, хотя слова Удинааса немного их успокоили.

Пройдя мимо эдур, Удинаас повел рабов к саням.

Сэрен Педак ухватила Бурука за руку и потащила обратно к мосту. Торговец бросил на нее дикий взгляд, но счел за благо промолчать.

Проскочить незамеченными они не могли, и Сэрен чувствовала, как пот течет по затылку и по шее, пока она вела торговца к гостевому жилью. Их никто не остановил. Последствия останутся неопределенными, пока не разрешится конфликт, свидетелями которому они стали.

Нереки натянули при одном фургоне навес, чтобы укрыть очаг, который горел у них непрерывно. Они отошли от дымного огня, как только появились Бурук и Сэрен, и стремительно попрятались в своих палатках.

– Все это, – пробормотал Бурук, подходя с вытянутыми руками поближе к огню, – похоже на серьезную размолвку. Колдун-король был потрясен, и мне не понравились разговоры о даре. Меч? Какой-то меч, да? Дар – от кого? Уж точно не от союзника дшеков…

– Точно, – согласилась Сэрен. – Раз уж именно с дшеками они сражались. Там больше ничего нет, Бурук.

Она стала вспоминать сцену за мостом. Брат Фира, не Бинадас, а другой, который призывал к разумности, он… заинтересовал ее. Внешне привлекательный, как и большинство эдур. Но есть что-то еще. Ум… и боль. Сэрен нахмурилась. Вечно ее тянет к мученикам.

– Меч… – Бурук размышлял, уставившись на пламя. – Такой важный, что Ханнан Мосаг готов изуродовать труп окропленного воина.

– Разве не странно? – спросила Сэрен. – Труп вцепился в меч с такой силой, что даже Фир Сэнгар не в состоянии его вытащить?

– Может быть, окоченел?

– Сразу, в момент смерти?

Бурук хмыкнул.

– Если только братьям не потребовалось время, чтобы добраться до него.

– День как минимум или больше. Мы, конечно, не знаем подробностей, но выглядит необычно, правда?

– Правда. – Бурук пожал плечами. – Проклятые похороны. У колдуна-короля будет дурное настроение. Делегация появится совсем не вовремя.

– Да уж, – сказала Сэрен. – Эдур сильно расстроены. Особенно Ханнан Мосаг. Если они не придут к быстрому решению, мы окажемся посреди раздробленного народа.

– Мы? – Бурук горько улыбнулся.

– Летери, Бурук. Я не вхожу в делегацию. Да и ты, строго говоря.

– Да и Халл Беддикт, – добавил Бурук. – Но что-то говорит мне, что мы безнадежно застряли в этой сети, хоть при сиянье дня, хоть в глубине ночи.

Сэрен не возразила.

Сани легко скользили по сырой соломе, и Удинаасу пришлось сапогом притормозить их на каменной платформе. Рабы молча принялись освобождать ремешки, вытягивая их из-под трупа. Потом сняли ткань. Глыбы льда лежали на полотне, плотно облегавшем тело; три раба одновременно заметили, что рот мертвеца открыт, словно в немом бесконечном крике.

Хулад отошел на шаг.

– Спаси нас, Странник, – пробормотал он.

– Обычное дело, Хулад, – сказал Удинаас. – Вы двое можете идти, только сначала затащите тот сундук, который на катках.

– Значит, золотые монеты?

– Думаю, да, – ответил Удинаас. – Рулад умер окропленным воином. И родился в знатной семье. Стало быть, золотые.

– Какие бессмысленные траты, – сказал Хулад.

Второй раб, Ирим, ухмыльнулся.

– Когда эдур будут завоеваны, нам троим стоит основать компанию – грабить могильники. – Они с Хуладом потянули сундук.

Удинаас улыбнулся.

– На эти могильники наложены чары, Ирим. И охраняют их тени-призраки.

– Тогда наймем мага, который снимет заговор. Тени уйдут вслед за проклятыми эдур. Останутся только гниющие кости. Я мечтаю об этом дне.

Удинаас посмотрел на старика.

– А большой у тебя долг, Ирим?

Улыбка погасла.

– Вот именно. Я смогу расплатиться. За внуков, которые еще в Трейте. Расплатиться, Удинаас! Разве сам ты не мечтаешь об этом?

– За некоторые долги нельзя расплатиться золотом, Ирим. Я мечтаю не о богатстве.

– Понятно. – Улыбка Ирима снова расцвела. – Тебе нужно сердце девчонки, которая настолько выше тебя, что ты не надеешься его получить. Бедный Удинаас, мы все качаем головой в печали.

– Подозреваю, не столько в печали, сколько в жалости, – сказал Удинаас, пожимая плечами. – Почти угадал. Можете идти.

– Воняет до сих пор, – сказал Хулад. – Как ты терпишь, Удинаас?

– Доложите Урут, что я начал.

В такое время не стоит оставаться одному, и все же Трулл Сэнгар вдруг оказался в одиночестве. Неожиданно осознав это, он заморгал, пытаясь сориентироваться. Трулл был в большом доме, в котором появился на свет; он стоял перед центральным столбом с выпирающим лезвием меча. Жар очага не согревал. Одежда вымокла насквозь.

Он оставил всех снаружи, погруженных в тихое противостояние. Конфликт колдуна-короля с Томадом и Урут, требующими соблюсти правила погребения окропленного воина, мог пошатнуть авторитет Ханнана Мосага у тисте эдур.

Колдуну-королю следовало настоять. Все можно было решить тихо, чтобы никто не заметил. Разве трудно вытащить меч из руки мертвеца? Если действует чародейство – а это явно так, – тогда Ханнан Мосаг в своей стихии. И у него есть к’риснан. Они могли бы что-нибудь придумать. А если не смогли бы… отрезать его пальцы. В трупе уже не жила душа. Смерть разорвала оковы. Трулл не чувствовал ничего к холодной плоти подо льдом. Это больше не Рулад.

Теперь ничего не скроешь. Ссору видели многие, и, согласно традиции, решение должно быть гласным.

А разве это важно?

Я не доверял Руладу Сэнгару. Еще задолго до его оплошности на ночном посту. Вот в чем дело. У меня были… сомнения.

Боль накатывала, обжигала, как кислота. Как будто он разбудил собственного демона, громадного и голодного, и мог только одно: смотреть, как тот пожирает его душу. Грызущее сожаление и острое чувство вины устроили бесконечный пир.

Мы обречены искать ответ на его смерть, снова и снова. Бесконечные поиски, чтобы ответить на единственный вопрос его жизни. Выходит, нам судьба страдать под игом неведомого?

Ссору видели посторонние. Эта мысль внезапно поразила Трулла. Торговец и его аквитор. Летерийцы. Первые лазутчики делегации на переговорах.

Ссора… ужасная ошибка Ханнана Мосага. Уважение Трулла к колдуну-королю пошатнулось, и он с тоской вспомнил, каким был мир месяц назад. До открытия пороков и слабостей.

Он спешит по лесу, переполненный срочными пугающими известиями. Копья нет – железный наконечник погружен в грудь летерийца. Налитые свинцом ноги несут его через тени. И неприятное чувство, будто что-то упустил, не разглядел. Словно входишь в палаты, из которых кто-то только что ушел. Это чувство снова охватило его. Они пережили множество событий, не замечая смысла и скрытой истины. Отдав все силы выживанию, они стали беспечны…

Ледяная волна накрыла Трулла Сэнгара, будто нож ударил в сердце; он понял: должно случиться что-то ужасное.

Он стоял один в большом доме, смотрел на центральный столб и изогнутый меч.

И не мог пошевелиться.

Бледно-серое замороженное тело Рулада Сэнгара лежало на каменной плите: голова откинута назад, веки плотно смежены, рот распахнут, словно в попытке набрать воздуха. Руки воина крепко сжимали странный пятнистый меч с прямым лезвием, покрытый инеем и черными разводами засохшей крови.

Удинаас заткнул воском ноздри и ушные отверстия.

Потом взял щипцы, ожидая, когда первая золотая монета нагреется на железном поддоне над углями. Он положил на полотно первую монету, потом, сосчитав до двадцати, вторую. Порядок раскладки был четко определен, и весь ритуал выверен по времени. Удинааса ждала ночь однообразных и утомительных повторений.

Но раб должен выполнить любое задание. Есть горькие истины, которые познаешь только в унижении собственного духа – если, конечно, хочешь познать. Например, поиск себе оправдания. Перед убийством или другим зверством.

Взять хотя бы это тело. Плоть молодого человека теперь – олицетворение смерти. Эдур пользуются монетами; летери – льном, свинцом и камнем. И там, и там требуется прикрытие, маскировка, чтобы спрятать ужасное отсутствие, начертанное на неподвижном лице.

В любом случае начинать нужно с глаз.

Удинаас взял щипцами летерийскую монету за краешек. Первые две должны быть чуть прохладнее остальных, чтобы глаза не лопнули под веками. Он однажды видел такое, когда был учеником у стареющего раба. Шипение, всплеск безжизненной жидкости, зловонной и мутной. Монета слишком глубоко ушла в глазницу, зашипел пар, и потемневшая кожа сморщилась.

Крепко держа монету, Удинаас склонился над лицом Рулада Сэнгара. Опустил горячий золотой диск.

Тихое шипение. Кожа таяла, пока влага испарялась, и веко накрепко прилипало к монете.

То же самое со второй монетой.

Труп начал оттаивать в жарком помещении, и Удинаас, накладывая монеты на торс, постоянно отвлекался, замечая движение. Выгнутая спина выпрямилась, локоть тихо стукнул в плиту, струйки талой воды текли по камню и капали на пол по бокам, словно тело плакало.

В горячем влажном воздухе висела вонь опаленной кожи. Труп Рулада Сэнгара преображался, покрываясь блестящими доспехами, превращаясь во что-то иное, не в тисте эдур.

Грудь, потом живот. Каждую рану от копья покрыть глиной и маслом. Таз, бедра, колени, икры, лодыжки, верх ступней. Плечи, верхние части рук, локти, предплечья.

Сто шестьдесят три монеты.

Удинаас вытер пот с глаз, поднялся и пошел, чувствуя, как ноют мышцы, к котелку с расплавленным воском. Он понятия не имел, сколько прошло времени. От зловония аппетит пропал напрочь, но периодически Удинаас наполнял желудок прохладной водой. Снаружи продолжался дождь, колотя по крыше и буравя землю под стеной. В деревне траур – никто не побеспокоит его, пока он не выйдет.

Конечно, лучше бы полдюжины вдов укладывали монеты, а сам Удинаас занимался бы огнем. Последний раз он проделывал все в одиночестве, когда готовил тело отца Урут, убитого в бою.

Приладив ручку к котелку, Удинаас снял его с очага и бережно понес к трупу. Толстый слой воска спереди и по бокам трупа. Дать воску остыть – в меру, иначе потрескается, когда тело будут переворачивать, – и снова золотые монеты.

Удинаас помедлил, стоя над мертвым тисте эдур, и вздохнул.

– Ах, Рулад, вот сейчас бы тебе перед женщинами щеголять, правда?

– Траурная церемония началась.

Трулл вздрогнул и, обернувшись, увидел рядом Фира.

– И что решили?

– Ничего. – Брат отвернулся, подошел к очагу и поморщился, глядя на низкое пламя. – Колдун-король объявил наш поход неудачей. Хуже того, он считает, что мы его предали. Он не высказывает подозрений, но я вижу.

Трулл помолчал, потом пробормотал:

– Интересно, когда началось предательство. И с кого.

– Ты сомневался в «даре» с самого начала.

– А теперь сомневаюсь еще больше. Меч, который не хочет отпускать мертвого воина… Что это за оружие, Фир? Ярость какого чародейства сокрыта в нем? – Трулл повернулся к брату. – Ты рассмотрел клинок? Выкован искусно, но в стали заключены… осколки. Какого-то металла, не поддающегося ковке. Любой ученик кузнеца скажет, что такой меч разлетится при первом ударе.

– Понятно, что его хранит вплетенное чародейство, – ответил Фир.

Трулл вздохнул.

– Значит, тело Рулада готовят.

– Да, началось. Колдун-король позвал наших родителей в свой большой дом. Остальным входить запрещено. Будут… переговоры.

– Отрезать пальцы младшего сына – в обмен на что?

– Не знаю. Решение, разумеется, объявят публично. Пока мы сами по себе.

– А где Бинадас?

Фир пожал плечами.

– Забрали врачевательницы, мы увидим его только через несколько дней. Магов трудно лечить. Арапами, которые обследовали Бинадаса, говорят, что у него в бедре больше двадцати осколков кости. Все нужно поставить на место. Сшить мышцы и сухожилия, срастить жилы и слить порченую кровь.

Трулл подошел к скамье у стены и сел, опустив голову на ладони. Их поход казался бы нереальным, если бы не порезы на коже и доспехах и не ужасное доказательство – завернутый труп, который сейчас готовят к погребению.

Дшеки – одиночники-оборотни. Непостижимо. Волки…

Дар одиночников принадлежит отцу Тени и его родичам. Принадлежит небесным созданиям небывалой силы. То, что примитивные, необразованные варвары могут обладать даром необыкновенной, священной силы – бессмыслица.

– Нас ждет тяжкое испытание, брат.

Трулл заморгал, глядя на Фира.

– Ты тоже чувствуешь? Что-то приближается…

– Странное, незнакомое чувство. Неведение. Беспомощность.

Фир потер лицо, словно стараясь разбудить нужные слова в мышцах, крови и костях. Словно все, что таилось внутри, безуспешно пыталось найти голос, который услышат другие.

Волна сочувствия накрыла Трулла, и он отвел глаза, чтобы не видеть мучений брата.

– У меня то же самое, – сказал он не совсем искренне. С беспомощностью он был знаком; это чувство сопровождало его давно. Трулл не обладал врожденными талантами Фира – ни силой, ни свободой. Обладал он только острой наблюдательностью – обремененной чересчур живым воображением. – Нам нужно поспать. Нельзя быть слабыми в такие моменты. Без нас ничего не объявят.

– Верно, брат. – Фир помедлил и положил руку Труллу на плечо. – Хотелось бы, чтобы ты всегда был со мной рядом – хотя бы только для того, чтобы не дать мне споткнуться. – Убрав руку, Фир повернулся и пошел в спальные палаты в дальнем конце дома.

Трулл проводил брата взглядом, потрясенный невероятным признанием. Как я утешил его, так и он ответил мне тем же?

Терадас рассказал ему, как через ветер и снег доносились до них звуки битвы. Были слышны дикие крики боли, отчаянный волчий вой. Они слышали, как Трулл уводит дшеков. До тех пор, пока расстояние не поглотило звуки и не оставило их в неведении. Они ждали появления врагов – и не дождались.

Трулл уже позабыл большинство этих стычек, они слились в один хаотичный кошмар, отдаленный во времени, укутанный тугим снежным покровом. Скованный и унесенный прочь, словно не связанный со здешним миром. Так и сохраняются самые жуткие моменты прошлого? В памяти есть свои могильные поля, своя дорога, петляющая между курганами, скрывающими тяжелые камни и темные пещеры – с окровавленными стенами и закопченными потолками, – одинокий земной путь под серыми небесами. И второй раз по этой дороге не пройти. Можно только оглянуться и вспомнить страх, безбрежность и упорное появление новых могил.

Трулл отправился на свое спальное место. Его утомили мысли о тех, кому поклонялись эдур, о тех, кто жил десятки тысяч лет, о нескончаемом ужасе всего, что лежало за ними, о бесконечной дороге деяний и сожалений, о костях, ныне пылью укрывающих заржавленные остатки железа. Жизнь не в силах нести тяжелую ношу и мало чего достигает, жизнь движется вперед, оставляя за собой только потревоженную пыль.

Трулл опустился на тощий матрац, лег на спину и закрыл глаза.

Это только подстегнуло воображение; множество ярких образов наполнили голову беззвучными криками.

Он качнулся от нахлынувшего потока и, как воин, ошалевший от бессмысленной бойни, мысленно упал навзничь, в забвение.

Перед глазами плыло мутное свечение, словно золотое дно горного потока. Удинаас, поморщившись, прогнулся; тело как будто свинцовым грузом свисало с костей. Вонь горелой плоти пропитала легкие, въелась в грудь и просачивалась ядом в вены.

Он уставился на покрытую золотом спину Рулада Сэнгара. Восковое покрытие остывало, уплотняясь с каждым мгновением.

Богатство принадлежит мертвым – по крайней мере, не таким, как я. Задолженность и нищета задают границы жизни – для большинства. Только очень немногие из летери знают богатство, могут потворствовать своим прихотям. У них особый мир, огражденный интересами и заботами, недоступными остальным.

Удинаас нахмурился, удивляясь собственным мыслям. Он не завидовал. Только печалился – обо всем, что ему недоступно и недоступным останется. Богатые летери стали для него далекими и чужими, как эдур. Между ними расстояние такое же острое и непреодолимое, как сейчас между его собственным теплым телом и одетым золотыми монетами трупом. Между живым и мертвым.

К последнему действию все готово. Воск достаточно затвердел, осталось тело перевернуть. Войдя в дом, родители Рулада ожидают увидеть сына лежащим на спине. Уже начавшего путешествие в мир теней в саркофаге из монет и воска.

Странник побери, хватит ли мне сил?

Труп покоился на двух деревянных лопатах с закругленными ручками, соединенными рычагом. Под рычагом стоял брус на четырех ножках, давая точку опоры. Удинаас взялся за черное дерево и застыл, склонив голову.

Тень-призрак молчал – несколько дней от него не было ни звука. Кровь вивала спала. Удинаас был один.

С самого начала церемонии он ждал, что его прервут. Ханнан Мосаг и к’риснан вломятся в палату. Отрежут пальцы Рулада или кисти целиком. Не имея других указаний, Удинаас покрыл меч воском, чуть скруглив там, где меч касался бедер.

Он сделал глубокий вдох и налег на рычаг. Тело чуть приподнялось. Воск треснул, покрылся паутинкой тонких линий; ничего, это легко поправимо. Удинаас нажал сильнее, тело начало поворачиваться набок. Тяжелый меч прорезал покрывающий лезвие воск и острием лязгнул по каменной плите, потянув за собой руки. Удинаас вполголоса выругался, смаргивая пот с век. Куски воска начали отваливаться. Спасибо, хоть монеты держались крепко.

Он накинул ограничительный ремень, чтобы зафиксировать рычаг, и подошел к трупу. Затем, вернув меч на место, продолжил работу, пока тело не упало на спину.

Удинаас отдышался. Потребуется еще слой воска, чтобы поправить повреждения. И тогда он освободится от этого кошмара.

Раб не должен думать. Раб должен выполнять задания. Вот только мысли упрямо лезли в голову.

Он доковылял до очага за котелком с воском.

За спиной раздался странный щелчок. Удинаас повернулся. Изучил труп, выискивая место, где отвалился воск. Вот, у челюсти, вокруг широко раскрытого рта. Удинаас вспомнил, как было искажено лицо, когда сняли покровы. Наверное, придется сшивать губы.

Взяв котелок, он направился к телу.

И увидел, как дернулась голова.

И услышал прерывистый вдох.

И труп закричал.

Из небытия постепенно проступила четкая сцена. Трулл Сэнгар обнаружил, что вновь стоит под ледяным ветром и снегом. Его окружали кольцом темные мутные тени и точки горящих глаз. Трулл потянулся за мечом, но ножны были пусты.

Дшеки все же добрались до него, спасения нет. Трулл оглянулся. Громадные волки придвигались ближе. Вой ветра резал уши. Он попытался найти кинжал – хоть что-то, – но не было ничего. Руки онемели от холода, снег жалил глаза.

Еще ближе, со всех сторон.

Сердце упало. Трулла охватил ужас, как тонущего наполняют смертоносная вода, потеря сил и воли к жизни.

Волки бросились вперед.

Пасти сомкнулись на руках, клыки пронзили кожу. Под весом нападающих Трулл опустился на колени. Зверь начал вгрызаться в затылок. Кости треснули. Рот Трулла наполнился кровью и желчью. Он осел, не в силах даже свернуться в комок, а волки рвали его руки, ноги, впивались в живот.

И ни одного звука – только усиливавшийся вой ветра.

Трулл открыл глаза. Он раскинулся на матраце, мышцы ныли от боли – от ложных воспоминаний об укусах жутких зубов.

И слышал крик.

У входа появился Фир; его странно покрасневшие глаза удивленно моргали.

– Трулл?

– Это снаружи, – ответил он, поднимаясь на онемевшие ноги.

Они вышли на улицу и увидели бегущих в сторону Дома Мертвых.

– Что происходит?

Трулл покачал головой.

– Может быть, Удинаас…

Они побежали.

Два раба отшатнулись от дверей здания и бросились прочь, один кричал что-то бессвязное.

Братья прибавили ходу.

Трулл увидел на мосту аквитора-летерийку и торговца; они нерешительно приближались, а мимо них бежали эдур.

Крики не утихали, крики боли и ужаса, прерывавшиеся короткими вдохами.

Майен стояла у распахнутых настежь дверей. Позади держалась рабыня – Пернатая Ведьма.

Никто не двигался.

Фир и Трулл достигли дверей.

Пернатая Ведьма обернулась и безумными глазами посмотрела на Трулла, потом на Фира.

Фир подошел к своей нареченной, стоящей в дверях, и заглянул внутрь, вздрагивая от каждого крика.

– Майен, – сказал он. – Не впускай никого. Кроме Томада и Урут – и колдуна-короля, когда они появятся. Трулл… – Это прозвучало, как мольба.

Майен отошла, и Трулл двинулся вперед.

Бок о бок братья вошли в Дом Мертвых.

Сгорбленная фигура, покрытая воском и золотыми монетами, съежилась у подножия каменной плиты, уперев лоб в колени и обхватив голени руками, все еще держащими меч. Она и издавала непрерывные вопли.

Неподалеку стоял раб Удинаас. Котелок с воском, который он нес, теперь валялся слева от летерийца в двух шагах, а воск расплескался среди веток и соломы.

Медленно, короткими шажочками Удинаас придвигался к фигуре и умудрялся шептать слова утешения в перерывах между криками.

Фир двинулся было вперед, но Трулл схватил его за руку. Что-то слышалось ему в этих криках. Они словно отвечали на тихие увещевания раба. А Удинаас продолжал говорить.

Сестра спаси нас, это же Рулад. Мой брат.

Мертвый.

Раб склонился перед ужасной фигурой, и Трулл смог разобрать его слова:

– На ваших глазах монеты, Рулад Сэнгар. Поэтому вы не можете видеть. Я уберу их. Ваши братья здесь. Фир и Трулл.

Крики прекратились, сменившись беспомощными всхлипываниями.

Трулл увидел, как Удинаас сделал такое, что казалось невозможным. Раб взял голову Рулада в свои руки – словно мать безутешного ребенка – и нежно, но уверенно оторвал ее от колен, поднял вверх.

Фир издал звук, похожий на всхлипывание, и тут же затих.

Лицо, ох, отец Тень, лицо…

Безумную восковую маску покрывали трещины и шрамы. А под воском, вокруг раскрытого рта, крепко держались, прикипев к плоти, золотые монеты.

Удинаас нагнулся и тихо забормотал Руладу в левое ухо.

В ответ на его слова Рулад вздрагивал, содрогался, монеты под воском негромко звякали. Рулад подтянул поближе ступню, шаркнув по плиткам.

Фир дернулся в хватке Трулла, однако тот продолжал держать.

Удинаас потянулся к поясу и достал рабочий нож.

Тихий успокаивающий шепот – ритмичный, почти музыкальный. Раб поднял нож. Аккуратно приблизил край лезвия к монете, закрывающей левый глаз Рулада.

Легкое нажатие, еле заметное движение; монета блеснула, освобождаясь, и через мгновение упала.

Веко с красным рубцом осталось опущенным. Рулад, видимо, попытался открыть глаз, но Удинаас положил на веко два пальца и что-то сказал.

Рулад странно дернул головой, и Трулл понял: брат кивнул.

Удинаас поменял руки и приложил лезвие ножа к правому глазу Рулада.

Снаружи слышались голоса множества людей, но Трулл не мог оторвать взгляд от ножа летерийца и от своего брата.

Он был мертв. Вне всяких сомнений. Совсем.

Раб, который день и ночь трудился над телом Рулада, заполняя смертельные раны воском, вплавляя монеты в холодную плоть, раб, который видел внезапное пробуждение, теперь стоял на коленях перед воином эдур, спокойным голосом – и руками – ведя Рулада к жизни.

Раб-летериец.

Отец Тень, кто же мы и что наделали?

Монета освободилась.

Трулл потянул Фира за собой, и они подошли ближе. Молча.

Удинаас убрал нож в чехол, затем повернулся к Труллу.

– Он еще не готов говорить. Крики истощили его – монеты на груди очень тяжелые.

Удинаас хотел подняться, но левая рука Рулада, хрустнув, отпустила рукоять меча и, звякнув монетами, уцепилась за руку раба. И держала.

Удинаас чуть не улыбнулся – Трулл впервые понял, насколько тот истощен, пройдя через все ужасы, – и снова присел.

– Ваши братья, Рулад, – сказал он. – Трулл и Фир, они здесь и позаботятся о вас. А я всего лишь раб…

Две монетки упали на пол, когда Рулад сжал руку.

– Останься, Удинаас, – попросил Трулл, – ты нужен нашему брату. Ты нужен нам.

Летериец кивнул.

– Как пожелаете, хозяин. Только… я устал. Я отключился – и пришел в себя от звуков собственного голоса. – Он беспомощно покачал головой. – Даже не знаю, что говорил вашему брату…

– Это неважно, – вмешался Фир. – Важно то, что ты сделал…

Он замолчал. Трулл увидел, как напряглись мышцы на шее брата, Фир зажмурился, сделал глубокий вдох и стал самим собой.

Трулл присел на корточки рядом с Удинаасом и стал изучать изувеченное лицо Рулада; веки были опущены, но глаза за ними двигались.

– Рулад, это Трулл. Слушай меня, брат. Пока не открывай глаза. Нам нужно снять с тебя эти… доспехи…

Однако Рулад покачал головой.

– Это погребальные монеты, Рулад…

– Д-да. Я… знаю…

Дыхание с трудом вырывалось из сдавленной груди.

Помедлив, Трулл произнес:

– Удинаас был тут с тобой, один, готовил тебя…

– Да.

– Он совсем вымотался, брат.

– Да. Скажи матери. Я хочу. Он мне нужен.

– Конечно. Только сейчас отпусти его, пожалуйста…

Рука на плече раба расслабилась и тяжело, словно неживая, упала на пол. Вторая рука, еще державшая меч, вдруг дернулась.

И на лице Рулада появилась жуткая улыбка.

– Да, я все еще держу его. Вот что он имел в виду.

Трулл чуть-чуть подался назад.

Удинаас, шагнув в сторону, оперся о сундук с монетами, сгорбился, как Рулад, и за мгновение до того, как он отвернулся, Трулл увидел, как исказилось страданием лицо раба.

Устал – не устал, для Удинааса мир и покой – в десяти тысячах шагов отсюда. Трулл ясно видел это и понимал горькую правду. У Рулада есть раб, а кто есть у Удинааса?

Непривычная мысль для эдур.

В дверях по-прежнему стояла Майен, а рядом – девушка-летерийка, Пернатая Ведьма. Трулл махнул рабыне рукой и показал туда, где скорчился Удинаас.

Он увидел, как вытягивается от ужаса ее лицо. Как она трясет головой.

Потом она бросилась прочь от здания.

Трулл поморщился.

На пороге возникло движение, и Майен пропала из виду.

Появились Томад и Урут.

Они медленно подходили к дверям, а за ними шел Ханнан Мосаг.

Ох. Нет! Меч. Проклятый меч…

Глава десятая

Белые лепестки кружатся и вьются,

летя к бездонному морю.

Покрасневшей рукой женщина с корзиной

быстро и мягко рассыпает

эти чистые крылья по ветру.

Покинутая богиня стоит, рождая полет,

который обрывается на широкой груди реки.

Корзина птиц, которым суждено утонуть.

Смотри, как плачет она в тени города,

ее рука – свободна,

терзает падаль, не зная устали,

она приносит смерть, и в ее глазах

ужас жизни.

Леди Элласара из Трейта. Кормор Фурал

Раскат грома, тяжелая дробь дождя по крыше. Буря пришла по реке, двинулась на север и протащила край тяжелых туч над Летерасом. Не по сезону, ненужная, гроза превратила единственную комнату жилища Тегола в закрытую, задымленную каморку. В комнате стало на два табурета больше – Бугг позаимствовал на мусорной свалке. И на одном табурете, в дальнем углу, сидел рыдающий Ублала Панг.

Он рыдал без перерыва уже больше удара колокола, и от содроганий его громадного тела табурет опасно поскрипывал.

По центру маленькой комнаты шагал туда-сюда Тегол.

Хлюпанье ног на улице, занавеска в дверном проеме отдернута в сторону, – и вошел Бугг; вода лилась с него ручьем. Он закашлялся.

– Что это у нас горит в очаге?

Тегол пожал плечами.

– То, что рядом лежало, разумеется.

– Но это была ваша шляпа от дождя. Я сам ее сплел, вот этими руками!

– Шляпа от дождя? В этот тростник заворачивали тухлую рыбу…

– Рыбой воняет, точно, – кивнул Бугг, вытирая глаза. – Впрочем, тухлая – понятие относительное, хозяин.

– Правда?

– У фараэдов это деликатес.

– Ты просто хотел, чтобы я пропах рыбой.

– Лучше вы, чем целый дом, – сказал Бугг, глядя на Ублалу. – А с этим что случилось?

– Понятия не имею, – ответил Тегол. – Ну, какие новости?

– Я ее нашел.

– Прекрасно.

– Надо пойти и забрать ее.

– Выйти из дома?

– Да.

– Под дождь?

– Да.

– Так… – Тегол снова начал вышагивать по комнате. – Это мне не нравится. Слишком рискованно.

– Рискованно?

– Ну да, рискованно. Я могу промокнуть. Тем более теперь, когда у меня нет шляпы от дождя.

– А кто виноват, интересно?

– Она уже дымилась – слишком близко к очагу лежала. Я только чуть-чуть подпихнул ее, и она занялась.

– Я ее сушил.

Тегол остановился на полушаге, рассмотрел Бугга и пошел дальше.

– Это гроза. Грозы проходят. Просто нужна причина потянуть время.

– Да, хозяин.

Тегол развернулся и подошел к Ублале Пангу.

– Дорогой телохранитель, что случилось?

Ублала красными глазами посмотрел на него.

– Вам это неинтересно. Правда. Никому не интересно.

– Разумеется, мне интересно. Бугг, мне ведь интересно? Я ведь такой?

– Точно так, хозяин. Как правило.

– Все из-за женщин, Ублала? Я чувствую.

Гигант кивнул с убитым видом.

– Они тебя побили?

Ублала покачал головой.

– Ты втрескался в одну из них?

– Точно. У меня не было шанса.

Тегол посмотрел на Бугга, потом снова на Ублалу.

– У тебя не было шанса. Странное заявление. Объясни.

– Это нечестно, вот что. Нечестно. Вы не поймете. У вас такого нет. Ну кто я такой? Всего лишь игрушка? Только из-за того, что у меня большой…

– Погоди, – прервал Тегол. – Давай разберемся, правильно ли я понял, Ублала. Тебе кажется, что они просто пользуются тобой. И их интересуют только твои… э-э… причиндалы. Им нужен от тебя только секс. Не преданность, не верность. Они пользуются тобой по очереди, им наплевать на твои чувства, на твою утонченную натуру. Они и не думают обнять тебя напоследок или поговорить. Так?

Ублала кивнул.

– И ты из-за всего этого несчастен?

Он снова кивнул, шмыгнул носом, оттопырил нижнюю губу; рот перекосило в скорбной гримасе, правая щека задергалась.

Тегол смотрел на него несколько мгновений, потом вскинул руки.

– Ублала! Ты что, не понимаешь? Ты очутился в мужском раю! О таком мы все только мечтаем!

– Но мне нужно что-то большее!

– Нет! Не нужно! Поверь мне! Бугг, ты разве не согласен? Скажи ему!

Бугг нахмурился и кивнул.

– Ублала, все так, как говорит Тегол. Если считать, что это горькая правда, и если считать, что хозяин обожает наслаждаться горькой правдой, что многие сочтут необычным и даже нездоровым…

– Спасибо за поддержку, Бугг, – прервал, нахмурившись, Тегол. – Ступай приберись, ладно?

Он снова повернулся к Ублале.

– Ты – вершина достижения самца, мой друг… Погоди-ка! Ты сказал, у меня такого нет? Что ты имел в виду?

Ублала моргнул.

– То есть? Э-э… вы тоже на этой вершине, или как вы там ее называете – тоже?

Бугг хрюкнул.

– Он там не был месяцами.

– Ну все, хватит! – Тегол подошел к очагу и вытащил то, что осталось от плетеной шляпы. Он затоптал пламя, потом водрузил опаленные ошметки на голову. – Ладно, Бугг, пойдем, вытащим ее. А этот безмозглый гигант пусть горюет тут в одиночестве. Сколько оскорблений может выдержать чувствительный человек вроде меня?

Над шляпой поползли язычки дыма.

– Она сейчас опять разгорится, хозяин.

– Ну так и от дождя должна быть какая-то польза, да? Пошли.

В узком проулке поток воды глубиной по лодыжку несся к забитому стоку, где уже собралось небольшое озерцо.

– Вам бы побольше сочувствия проявлять к Ублале, хозяин, – сказал Бугг через плечо. – Он очень несчастлив.

– Сочувствовать надо тому, у кого маленький член, Бугг. А над этим пускают слюни три женщины, ты не забыл?

– Вообще-то, отвратительная картина.

– Ты слишком долго был слишком старым, дорогой слуга. В слюнях, по сути, нет ничего отвратительного. – Тегол подумал. – Или есть?.. Нам обязательно говорить о сексе? Меня сейчас в тоску бросит.

– Упаси Странник.

– Ладно, где она?

– В борделе.

– Вот это уже действительно печально.

– Похоже на новоприобретенную зависимость, хозяин. Чем больше она его кормит, тем он голоднее.

Путники пересекли аллею Турола и направились в квартал Проституток. Ливень ослаб, над головой неслись последние тучи грозы.

– Да, – прокомментировал Тегол, – неподходящие условия для моей самой ценной сотрудницы. Почему-то мне кажется, что это я должен рыдать в углу, а не Ублала.

– Может, Шурк просто не хочет мешать дело с удовольствием.

– Бугг, ты сказал, что она в борделе.

– Да, верно. Простите… Пришли.

Узкий трехэтажный дом чуть отстоял от других строений и выглядел на несколько столетий старше своих соседей по улице. На резном фронтоне выделялись две квадратные колонны из голубого мрамора. Демоницы на барельефе гнулись и извивались в массовой оргии, а венчали колонны каменные горгульи с зазывно торчащими грудями.

Тегол повернулся к Буггу.

– Это же «Храм». Она что – тут?

– Удивлены?

– Я даже порог переступить не решаюсь. Сама королева Джаналл посещает его лишь несколько раз в год. Ежегодные членские взносы – десять тысяч доксов… Так говорят – я случайно слышал. Не помню, от кого.

– Мамаша Делисп, вероятно, очень довольна новым приобретением.

– Еще бы! Ну и как же нам вызволить Шурк Элаль, особенно если она явно там, где ей хочется быть, а у мамаши не меньше трех десятков головорезов, которые попытаются нам помешать? Может, сразу признаем, что дело гиблое, и пойдем себе?

Бугг пожал плечами.

– Решайте, хозяин.

– Ладно. – Тегол поразмыслил. – Мне хотя бы словом с ней перекинуться.

– Да, хозяин. Впрочем, большего вы и позволить себе не можете.

– Не говори ерунду, Бугг. Слово ведь ничего не стоит?.. Или…

– Она и за взгляд берет. Наша дорогая мертвая воровка расцвела…

– Благодаря мне! Кто устроил ей ремонт? Полный ремонт в сухих доках плюс свежая окраска? У нас был уговор…

– Хозяин, говорите это ей, а не мне. Мне прекрасно известно, на что вы готовы пойти, чтобы утолить свои странные аппетиты.

– Я даже не буду спрашивать, что ты имеешь в виду, Бугг. Звучит омерзительно, а омерзительные стороны моей души – мое личное дело.

– Именно так, хозяин, именно так. Хорошо, что вас не бросило в тоску.

Тегол посмотрел на Бугга, потом снова переключил внимание на «Храм». Старейший бордель во всей стране. Говорили даже, что он стоял здесь задолго до того, как вокруг построили город; вернее, город-то построили именно вокруг него. Смысла в этом не было, однако смыла нет почти ни в чем, когда речь идет о любви и ее многочисленных ложных, но притягательных темных сторонах. Тегол задрал голову, чтобы рассмотреть горгулий, и опаленная шляпа соскользнула с головы на булыжник.

– Так, все. Или я стою здесь и мочу волосы, или захожу внутрь.

– Насколько понимаю, хозяин, моя шляпа от дождя была трагической ошибкой.

– Ты чересчур самокритичен, Бугг. Идем!

Тегол решительно поднялся по ступенькам. Едва он достиг верхней площадки, как дверь распахнулась. На пороге стоял настоящий великан в капюшоне и плаще, держа руками в рукавицах массивный обоюдоострый топор.

Потрясенный Тегол замер, и Бугг, поднимавшийся следом, уткнулся в него.

– Прошу прощения, – проговорил Тегол, отходя в сторону и потянув за собой Бугга. – Головы рубить?

Он сделал приглашающий жест.

Маленькие глазки блеснули из-под капюшона.

– Спасибо, господин, – прохрипел голос. – Вы очень любезны.

Человек шагнул на площадку и остановился.

– Дождь.

– Вообще-то почти кончился. Вон уже небо расчищается.

Гигант с топором повернулся к Теголу.

– Если кто спросит, господин, вы меня не видели.

– Даю слово.

– Спасибо. – Он повернулся к ступенькам и осторожно начал спускаться. – О-ох… Сырость! О-ох!

Сгорбившись, великан поспешил прочь, огибая глубокие лужи.

Бугг вздохнул.

– Должен признаться, его внезапное появление здорово меня напугало.

Подняв брови, Тегол посмотрел на слугу.

– Серьезно? Бедный Бугг, тебе нужно подлечить нервы. Идем, и не бойся ничего, пока ты со мной.

Они вошли в «Храм».

Тегол снова остановился – так же внезапно, как и в первый раз, – когда острие ножа уперлось ему в щеку под правым глазом. Бугг затормозил вовремя, чтобы не уткнуться в хозяина, за что Тегол был ему безмерно благодарен.

Ласковый женский голосок промурлыкал:

– Вы не прячете лицо, господин. Значит… мы же оба понимаем, что это значит?

– Я пришел за своей дочерью…

– О! Мы здесь не потакаем таким извращенным…

– Вы не поняли – и это, разумеется, можно понять. Я хотел сказать, что пришел забрать ее, пока не поздно.

– Как ее зовут?

– Шурк Элаль.

– Тогда уже поздно.

– Хотите сказать, что она мертва? Это мне известно. Видите ли, предки ждут ее дома, в склепе. Они ужасно скучают, а некоторые начинают сердиться. Призраки способны создавать большие проблемы – не только для вас и заведения, но и для меня. Понимаете?

Нож исчез, и перед Теголом появилась невысокая гибкая женщина. Облегающий рыжий шелковый костюм, широкий шелковый пояс вокруг осиной талии, тапочки с загнутыми носами на крохотных ножках. Милое сердцевидное лицо, неожиданно большие глаза, слегка прищуренные.

Тегол застенчиво улыбнулся.

– Вы, случайно, не мамаша Делисп?

Женщина повернулась.

– Пойдемте. Ненавижу эту комнату.

Тегол в первый раз огляделся. Два шага в ширину, четыре в длину, в конце – дверь, стены покрыты пышными гобеленами с изображением бесчисленных совокуплений.

– А по-моему… увлекает, – сказал Тегол, следуя за женщиной к двери.

– Запах истощения.

– Истощения? А, ясно.

– Пахнет… сожалением. Ненавижу этот запах. И все тут ненавижу. – Она открыла дверь и прошла.

Тегол и Бугг поспешили за ней.

Зал занимала главным образом крутая лестница. Обойдя ее, женщина провела гостей в плюшевую приемную: туго набитые диваны вдоль боковых стен и единственное кресло с высокой спинкой – у дальней. Пройдя прямо к креслу, мамаша Делисп села.

– Присаживайтесь. Так что там с призраками? Впрочем, неважно. Вам, значит, было лет десять, когда вы стали отцом Шурк Элаль? Неудивительно, что она о вас не рассказывала. Даже когда была жива. Любопытно, вы расстроились, что она выбрала карьеру воровки?

– По вашему тону, – произнес Тегол, – я заключаю, что вы подвергаете сомнению правдивость моих заявлений.

– Какой же вопрос меня выдал?

– Видите ли, я вовсе не такой наивный, как вы считаете. Отсюда моя маскировка.

Женщина моргнула.

– Маскировка в том, чтобы выглядеть мужчиной чуть за тридцать, в промокшем, плохо сшитом шерстяном костюме…

Бугг выпрямился.

– Плохо сшитом? Ну-ка, ну-ка…

Тегол с силой ткнул слугу локтем в ребра. Бугг хрюкнул и затих.

– Тогда это мощное чародейство. А сколько же вам на самом деле лет?

– Шестьдесят девять… милая.

– Впечатляет. Так вы говорили о призраках?

– Увы, да. Об ужасных, мстительных и не расположенных болтать. Пока мне удается сдерживать их в семейном склепе, но рано или поздно они выберутся. И начнется неистовство на улицах – ночь ужаса для всех граждан Летераса. А когда они доберутся сюда… Даже представить боюсь – дрожь берет.

– И я уже трясусь, хотя совсем по другим причинам. У нас действительно возникла дилемма. Но меня, признаюсь, беспокоит другая дилемма, моя собственная.

– Да?

– К счастью, вы явились, чтобы предложить мне решение.

– С радостью.

Женщина подалась вперед.

– Верхний этаж – там всего одна комната. Уговорите проклятую демоницу убраться оттуда! Пока остальные девушки не содрали с меня кожу живьем!

Деревянные перила представляли собой непрерывную волну любовно вырезанных грудей, отполированных и натертых бесчисленными потными ладонями. Они никого не встретили на пути и достигли верхнего этажа, тяжело дыша – это все из-за крутизны лестницы, сказал себе Тегол, остановившись перед дверью и вытирая руки о влажные штаны.

Бугг стоял рядом, опустив голову и тяжело дыша.

– Странник побери, что они втирали в это дерево?

– Не знаю, – признался Тегол, – но я еле двигаюсь.

– Может, передохнем? – предложил Бугг, утирая пот с лица.

– Дельная мысль.

Немного погодя Тегол постучал в массивную деревянную дверь.

– Войдите, – раздалась приглушенная команда.

Тегол открыл дверь и вошел в комнату. За его спиной Бугг прошипел:

– Странник спаси, сколько сисек!

Панели на стенах и потолок продолжали тему, начатую деревянными перилами – буйство молочных желез. Даже пол под толстыми коврами был неровный.

– Навязчивая идея… – начал Тегол, но его прервали.

– А, – донесся голос с огромной кровати перед ними. – Это ты.

Тегол прокашлялся.

– Шурк Элаль.

– Если ты явился за услугами, – сказала она, – тебе, наверное, будет приятно узнать, что большой топор палача – это все, чем тут могут похвастаться.

– Он промок под дождем, – сказал Бугг.

Тегол бросил на слугу удивленный взгляд.

– При чем тут это?

– Не знаю. Просто замечание.

– Я не уйду, – заявила Шурк. – Если вы насчет этого.

– Придется, – парировал Тегол. – Мамаша настаивает.

Она села в кровати.

– Проклятые коровы! Я отняла у них всех клиентов, и они хотят меня прогнать!

– Похоже, так. – Тегол пожал плечами. – Но чему ж тут удивляться? Послушай, Шурк, у нас был уговор.

Она помрачнела.

– И я должна держать слово? Допустим, но у меня возникла проблема по части некоторых аппетитов…

– Хотел бы я помочь…

Шурк подняла брови.

– То есть я имел в виду… я имею в виду… Я не знаю, что я имею в виду. – Тегол вдруг просиял. – Я познакомлю тебя с Ублалой, несчастным телохранителем, которому не хватает высоких отношений.

Брови поднялись еще выше.

– А собственно, почему нет? Ты не обязана говорить ему, что мертва! Он и не заметит, тут я уверен! Что касается твоих аппетитов, не думаю, что будут проблемы, хотя есть три женщины, которые, возможно, очень расстроятся… Ладно, с этим я разберусь.

– Думаю, можно попробовать, но ничего обещать не буду. А теперь выйдите, пожалуйста, мне нужно одеться.

Тегол и Бугг, переглянувшись, выполнили просьбу, тихо прикрыв за собой дверь.

Бугг взглянул на хозяина.

– Потрясающе, – сказал он. – Хозяин, мое восхищение…

– Хватит пялиться на перила, Бугг.

– Э… да. Вы правы.

Мамаша Делисп ждала у подножия лестницы. При виде Шурк Элаль, спускающейся за Буггом, ее лицо перекосило гримасой отвращения.

– Странник вас благослови, Тегол Беддикт. За мной должок.

Тегол вздохнул.

– Я же чувствовал, что вы мне не верите.

– Шерстяные штаны, – сказала она в ответ. – Я слышала, что их все заказывают.

Тегол бросил взгляд на Бугга. Слуга поднял брови и сказал:

– Я не предатель, хозяин. И не волнуйтесь, все остальное – лишь жалкое подражание.

– Учтите, мамаша Делисп, – сказал Тегол, – возможно, я только прикидываюсь Теголом Беддиктом. Это было бы умно, правда?

– Для вас – слишком умно.

– Пожалуй.

Мимо Бугга протиснулась Шурк Элаль.

– Не люблю, когда на меня не обращают внимания. Вы все меня не замечаете, как будто я…

– Мертвая? – спросила Делисп.

– Я хочу пояснить, почему я оставляю этот дом: я тоже в долгу перед Теголом Беддиктом. Пусть я мертвая, но не бесчестная. Так или иначе, Делисп, я должна получить кое-какое вознаграждение. Шестьдесят процентов, насколько я помню…

– Зачем тебе столько денег? – возмутилась мамаша. – Сколько существует нарядов для секс-убийц? Сколько мешков специй тебе нужно, чтобы хранить свежесть? Нет, погоди, я не хочу знать ответ. Шестьдесят процентов… Ладно, дай мне день-другой – я не храню здесь столько монет. Куда доставить?

– В дом Тегола Беддикта.

– Погоди, – возразил Тегол. – Я не смогу обеспечить…

– Я их быстро потрачу, – заверила Шурк.

– Ладно, хотя меня это не радует. Подозрения начнут расти, как…

– Прекратите пялиться на перила, хозяин.

– Странников сон!.. Идем отсюда.

Гроза прошла. Вода текла по улицам, но люди уже снова выходили из домов. Начинало темнеть. Шурк Элаль остановилась на нижней ступеньке лестницы «Храма».

– Я приду к тебе на крышу, Тегол Беддикт. В полночь.

– А как же Ублала Панг?

– Я передумала.

– Ублала Панг выжил на Утопалках. Он прошел по дну канала. У вас много общего, если подумать.

– И он солидно оснащен, – добавил Бугг.

Тегол скривился.

– Приведи его на крышу ночью, – сказала Шурк.

– Вы сговорились сделать меня несчастным, да? Уходите с глаз моих, оба. Я прогуляюсь. Бугг, когда вернешься домой, приберись. Шанд наверняка скоро явится буянить. Скажи ей, меня не будет до завтра. Очень важное дело…

– Какое важное дело?

– Не знаю. Придумаю что-нибудь. Как продвигается работа по фундаменту?

– Копаемся.

– Так разберись.

– Вы не поняли, хозяин. Все идет по расписанию.

– Все я понял, я просто злюсь. И пойду искать более разумных собеседников. – Он повернулся сказать последнее слово Шурк, но той уже не было. – Проклятая воровка. Ступай, Бугг. Погоди, что на ужин?

– Листья банана.

– После рыбы?

– Разумеется, нет, хозяин.

– А после чего?

– Что в них было завернуто, определить невозможно. И, пожалуй, это к лучшему.

– Боги, как мы выживаем?

– Хороший вопрос, хозяин. Действительно непостижимо.

Тегол какое-то время смотрел на слугу, потом жестом отпустил его.

Бугг повернул направо, так что Тегол пошел налево. Потеплевший воздух все же был свежим после дождя. Мокрые собаки рылись в мусоре, скопившемся в лужах. Коты гонялись за тараканами, выползшими из стоков. Нищий нашел кусочек мыла и стоял голый под потоком воды из треснувшего водосточного желоба, намыливаясь и напевая жалобную песенку, популярную сто лет назад. Жители воспользовались неожиданным ливнем и освобождали ночные горшки из окон, чтобы не тащиться несколько десятков шагов до ближайшей общественной свалки. Отходы жизнедеятельности плавали в лужах, а потоки несли по канавам облепленные мухами островки, которые слипались в жужжащие плоты, сочащиеся желто-коричневой жижей.

Прекрасный вечер в городе Летерасе, решил Тегол и осторожно принюхался, прежде чем глубоко вдохнуть и с удовольствием выдохнуть. Он добрался по улице до канала Квилласа и пошел в сторону реки. Справа торчал лес мачт рыболовных лодок, пришвартованных на время бури. Брезент снимали, экипажи торопливо работали черпаками – чтобы успеть выбраться на открытую воду, пока не угас дневной свет. На пристани полдюжины городских гвардейцев пытались выловить в мутной воде труп, а толпа зевак подавала советы солдатам с баграми. В небе кружили чайки.

Тегол миновал старый дворец и, свернув в переулок, прошел запутанным путем до башен. Одна башня явно отличалась строением от других – она была не круглой, а квадратной. Странные треугольные окна заросли дикой лозой. Почерневшая деревянная дверь пряталась в тени. Тегол не мог понять, как такая дверь могла сохраниться – обычное дерево рассыпалось бы в прах столетия назад.

Во дворе никого не было видно.

– Кубышка! Детка, ты здесь?

Неопрятная фигурка появилась из-за дерева.

Тегол с уважением произнес:

– Классный фокус, девочка.

Она подошла к нему.

– Тут ходит художник – рисовать башню. Он и меня хочет нарисовать, но я прячусь за деревьями. А он сердится. Ты – тот человек, который спит на крыше своего дома. Очень многие пытаются за тобой шпионить.

– Да, я знаю. Шурк говорила, что ты, э-э… занимаешься ими.

– Она сказала, что ты сможешь выяснить, кто я.

Тегол смотрел на девочку.

– Ты часто в последнее время видишь Шурк?

– Только раз. Ее всю починили. Я еле узнала.

– Мы и тебе можем такое устроить, если захочешь.

Неряшливое, испачканное землей личико сердито сморщилось.

– Зачем?

– Зачем? Чтобы ты была не так заметна. Разве не приятно тебе было бы выглядеть как Шурк сейчас?

– Приятно?

– Ну хотя бы подумаешь об этом?

– Ладно. Ты вроде бы добрый. И вроде бы мне нравишься. Мне многие не нравятся, но ты нравишься. Можно, я буду звать тебя папой? Шурк – моя мама. Не по-настоящему, но я так ее зову. А еще я хочу братьев и сестер. – Девочка помолчала и спросила: – Ты поможешь мне?

– Постараюсь, Кубышка. Шурк сказала, что башня разговаривает с тобой.

– Не словами. Мыслями. Чувствами. Она боится. В земле есть кто-то, кто хочет помочь. Когда он выберется, он нам поможет. Он мой дядя. А плохие меня пугают.

– Плохие? Кто? Они тоже в земле?

Девочка кивнула.

– Они могут выбраться из земли раньше, чем твой дядя?

– Если смогут, они нас всех уничтожат. Меня, дядю и башню. Они так сказали. И тогда освободятся остальные.

– А остальные тоже плохие?

Девочка пожала плечами.

– Они почти не говорят. Только одна. Она сказала, что сделает меня императрицей. Я хочу быть императрицей.

– Ну, я бы ей не слишком доверял. Такие обещания слишком подозрительны.

– Шурк тоже так говорит. Но у нее такой милый голос. Она хочет дать мне много угощений и подарков.

– Будь осторожна, девочка.

– Тебе снятся драконы, папа?

– Драконы?

Кубышка повернулась.

– Темнеет, – бросила она через плечо. – Мне нужно убить кого-нибудь… может, этого художника…

Турудал Бризад, консорт королевы Джаналл, стоял, опираясь на стену, пока Брис Беддикт отрабатывал с учениками последние упражнения на контратаку.

Зрители часто посещали тренировки гвардейцев короля, хотя присутствию Турудала Брис немного удивился – обычно приходили люди, которых интересовало обращение с оружием. Консорт был известен своей ленью – привилегией, которая в дни дедушки Бриса была совершенно неприемлемой для молодых здоровых летерийцев. В семнадцать юноша в обязательном порядке отправлялся на четырехлетнюю военную службу. В те дни внешних угроз было предостаточно. Синецветье на севере, вольные города-государства на архипелаге в Драконийском море и различные племена на восточных равнинах давили на Летер, натравливаемые на пограничные заставы очередным захватническим режимом далекого Коланса.

Синецветье теперь платило дань королю Эзгаре Дисканару, города-государства были раздавлены, и на островах осталась лишь горстка козопасов и рыбаков, а Коланс замкнулся в изоляции после какой-то гражданской войны несколько десятилетий назад.

Брису было трудно представить человека, который не в состоянии защитить себя – по крайней мере, взрослого человека, – но Турудал Бризад был именно таков. В самом деле, консорт называл себя предтечей, провозвестником такой жизни, когда военная служба – удел должников и умственно неполноценных. Хотя Брис поначалу усмехался, когда ему пересказывали слова Бризада, его недоверие пошатнулось. Летерийская армия была по-прежнему сильна, но все больше увязывалась с экономикой. Каждая кампания давала возможность обогащения. И среди гражданского населения – торговцев, коммерсантов и всех, кто обслуживал бессчетные потребности цивилизации, – мало кто думал о военной подготовке. Теперь на военных смотрели со скрытым презрением.

Пока мы им не понадобимся, разумеется. Или пока они не найдут способ получать прибыль от наших действий.

Брис завершил тренировку и задержался посмотреть – кто уйдет, а кто останется для самостоятельных занятий. Большинство остались, что порадовало. Ушли только двое – Брис знал, что это шпионы королевы в охране. Как ни смешно, об этом знали все.

Брис убрал меч в ножны и подошел к Турудалу Бризаду.

– Консорт.

– Финадд. – Консорт легко наклонил голову.

– Вы не заблудились? Не помню, чтобы я видел вас здесь раньше.

– Дворец словно опустел, не находите?

– Да, – рискнул Брис. – Явно меньше криков.

Турудал Бризад улыбнулся.

– Финадд, принц молод. Некоторая порывистость вполне естественна. Канцлер хотел бы с вами побеседовать – в удобное для вас время. Полагаю, вы вполне оправились после похода?

– Королевские врачеватели, как обычно, проявили высокое мастерство, консорт. Благодарю за внимание. О чем канцлер хочет поговорить со мной?

Консорт пожал плечами.

– Я не спрашиваю. Я только передаю, финадд.

Брис посмотрел на консорта.

– Я принимаю приглашение Трибана Гнола. Через удар колокола?

– Прекрасно. Будем надеяться, что это не распалит вражду между канцлером и седой.

Брис удивился.

– А существует вражда? Я не слышал. Если не считать обычного столкновения мнений… – Он подумал и добавил: – Я разделяю ваше беспокойство, консорт.

– Вы замечали, финадд, что мир приводит к противоборству?

– Нет, поскольку такое замечание абсурдно. Противоположность мира – война, а война – крайнее проявление противоборства. По-вашему, получается, что жизнь сводится к колебанию между противоборством в мире и противоборством на войне.

– Не так уж и абсурдно, – сказал Турудал Бризад. – Мы постоянно ощущаем стресс. И внутри себя, и вовне. Мы можем много говорить о поисках равновесия, но в душе каждого горит желание вражды.

– Если в душе у вас разлад, консорт, – сказал Брис, – то вы умело это скрываете.

– Здесь этого умения у всех в избытке, финадд.

Брис выпрямился.

– У меня нет намерения наслаждаться враждой. Я по-прежнему скорее не согласен с вашим допущением. Так или иначе, сейчас я должен вас покинуть, консорт.

Возвращаясь в свою комнату, Брис обдумывал слова Турудала Бризада. Возможно, в них скрывалось предупреждение; впрочем, если не считать обычного предположения, что все не так, как кажется, – а во дворце это самоочевидно, – Брис не мог постичь тонких намерений консорта.

Что касается Бриса, стресс был заложен в его складе ума. Он родился с готовыми взглядами на мир, и взгляды эти огранились природой и воспитанием. Возможно, на каком-то примитивном уровне борьба за жизнь – это стресс, но это не то же самое, что борьба, порожденная активным разумом, с бурей желаний, чувств, тревоги и ужаса, безжалостный диалог со смертью.

Брис давно понял, чем именно привлекли его боевые искусства. Мир сражений, от дуэли до военных кампаний, был по сути редукционистским, простым и недвусмысленным. Угрозы, соглашения и уступки прописывались длиной летерийского клинка. Самодисциплина давала средство управлять своей судьбой, и это позволяло снизить вред от стресса, особенно если понять, что смерть использует слепой шанс, когда не остается других средств, и остается лишь принять последствия, как бы ни были они жестоки. О высоких материях можно, если захочется, порассуждать на досуге – но не лицом к лицу с врагом, когда в дело идут клинки.

Физические законы накладывают некоторые ограничения, и Брису нравилась ясная предсказуемость – достаточная в качестве основы, вокруг которой можно строить жизнь.

Жизнь Турудала Бризада была не столь определенной. Внешние данные, привлекающие людей, были его единственным аргументом, а никакие упражнения не в состоянии сдержать бег неумолимого времени. Разумеется, могут помочь алхимия и чародейство, однако темный прилив неохотно идет на уступки – он подчиняется собственным непреложным законам. Хуже того, сила Бризада зависела от прихоти других. Пусть он хоть какой профессионал, каждый его партнер – бездонный колодец необузданных чувств, желаний поймать Бризада в ловушку. Внешне, разумеется, все правила соблюдались. В конце концов, он консорт. У королевы есть муж. Канцлеру древними законами запрещены любые официальные отношения и с женщинами, и с мужчинами. У Турудала Бризада не было никаких прав; зачатые им дети не получили бы ни имени, ни власти – а королеве надлежало следить, чтобы такой беременности не случилось. До сих пор она блюла запрет.

И все же ходили слухи, что Джаналл отдала сердце Бризаду. Трибан Гнол вполне мог сделать то же, и это привело бы к разрыву давнего союза между королевой и канцлером. В таком случае Турудал Бризад мог стать ареной битвы. И понятно, что он страдал от стресса.

Но чего хотел сам консорт? Отдал ли он кому-то свое сердце? Кому?

Брис пришел в свою комнату, снял пояс и доспехи, потом избавился от пропитанного потом исподнего. Полил себя ароматным маслом и соскреб его деревянным гребнем. Поверх чистой одежды он надел парадные доспехи, вместо тяжелого учебного меча вложив в ножны на поясе свой обычный меч. В последний раз окинув взглядом скромное жилище, Брис заметил, что перевязь ножей на полке лежит неправильно, – комнату перерыл очередной шпион. Разумеется, он не был столь небрежен, чтобы неправильно положить на место ножи – их переложил тот, кто шпионил за шпионом, чтобы дать Брису знать, что прошел очередной поиск невесть чего. Как и каждую неделю.

Брис положил ножи правильно и вышел.

– Входите.

Брис перешагнул порог и замер, оглядывая захламленную палату.

– Сюда, королевский поборник.

Брис пошел на звук голоса и увидел седу, подвешенного на кожаных ремнях, свисающих с потолка. Куру Кван висел лицом вниз на высоте человеческого роста, а на голове у него был странный металлический шлем с многочисленными линзами, укрепленными в щелевых оправах перед глазами. На полу лежала древняя пожелтевшая карта.

– У меня мало времени, седа, – сказал Брис. – Я призван канцлером. Что вы делаете?

– Это важно, дружок?

– Чтобы я знал, чем вы занимаетесь? Нет, наверное, я просто из любопытства.

– Нет, я про встречу с канцлером.

– Не могу сказать. Похоже, меня рассматривают центральной фигурой в какой-то игре, которую я не постигаю. В конце концов, король редко спрашивает моего мнения по государственным вопросам; и я безмерно рад, потому что стараюсь не влезать в такие материи. Так что у меня нет возможности влиять на мнение государя, да и желания нет.

– С помощью этого устройства, – сказал Куру Кван, – я хочу доказать, что наш мир имеет форму шара.

– В самом деле? А разве древние колонисты из Первой империи не показали очевидность этого факта? Они же совершили кругосветное плавание.

– Да, но это физическое доказательство, а не теоретическое. Я хочу прийти к тем же выводам с помощью гипотез и теорий.

– Чтобы проверить достоверность метода?

– Нет-нет! Эта достоверность не подвергается сомнению. Нет, дружок, я хочу проверить достоверность физических наблюдений. В конце концов, можно ли доверять тому, что видят глаза? А вот если математическое подтверждение поддержит результат практических наблюдений, это уже кое-что.

Брис огляделся.

– А где ваши помощники?

– Я их отправил к королевскому шлифовальщику – мне нужны еще линзы.

– Давно отправили?

– Кажется, утром. Да, сразу после завтрака.

– Значит, вы висите тут целый день.

– И поворачиваюсь туда-сюда, причем не по своей воле. Есть силы, дружок, невидимые силы, которые дергают нас постоянно. И эти силы, мне кажется, сейчас в конфликте.

– В конфликте? Это как?

– Земля у нас под ногами приводит в действие императив – это заметно по тому, как кровь приливает к моему лицу, как легко затылку, как невидимые руки тянут меня вниз… Возникают весьма любопытные галлюцинации. Однако есть и противоположная, не такая мощная сила, которая тоже тянет меня – другой мир, который движется у нас над головами…

– Луна?

– На самом деле лун как минимум четыре, дружок; остальные не только находятся далеко, но и время от времени перестают отражать солнечный свет. Их очень трудно увидеть, хотя, судя по древним текстам, так было не всегда. Причины снижения их яркости до сих пор неизвестны; полагаю, к этому имеет отношение громада нашего мира. И может оказаться, что луны вовсе не так удалены, что они гораздо ближе, только маленькие. Относительно, конечно.

Брис рассматривал карту на полу.

– Оригинал? Что нового вы увидели через линзы?

– Честно говоря, дружок, я держал карту в руках, она просто упала. Зато в награду я получил озарение. Все континенты когда-то были соединены. Какие же силы, хочется спросить, растащили их? Кто передал приглашение канцлера?

– Что?.. А, Турудал Бризад.

– Какой мятущийся, несчастный юноша! В его глазах печаль… или, по крайней мере, в его манерах.

– Разве?

– И что он сказал?

– Он говорил о вражде между вами и канцлером.

– О вражде? Впервые слышу.

– Ну, значит, ее нет.

– Нет-нет, дружок, наверняка есть. Сделайте одолжение, разузнайте о ней для меня, хорошо?

Брис кивнул.

– Разумеется, седа. Если смогу. Это все?

– Все.

– Давайте, я, по крайней мере, помогу вам спуститься.

– Совсем ни к чему, дружок. Кто знает, сколько еще озарений меня ждет?

– А еще вы можете потерять конечности – или сознание.

– Пока мои конечности на месте?

Брис решительно направился к седе, подставив левое плечо под бедра Куру Квана.

– Я вас освобождаю.

– Будьте уверены, дружок, я запомню ваши слова.

– И еще несколько слов я скажу вашим помощникам, когда разберусь с канцлером.

– Не обижайте их, пожалуйста. Они ужасно забывчивые.

– Меня они не скоро забудут.

Сложив руки за спиной, Трибан Гнол шагал по кабинету.

– Какова готовность армии, финадд?

Брис нахмурился.

– Преда Уннутал Хебаз гораздо лучше ответит на этот вопрос, канцлер.

– Она сейчас недоступна, так что я спрашиваю вас.

В кабинете они были вдвоем. Два охранника дежурили в коридоре. Свечи в плошках источали аромат редких коланских пряностей, создавая несколько религиозную атмосферу. Храм золотых монет, а этот человек – верховный жрец.

– Согласно предписанию, армия и флот должны находиться в состоянии готовности, канцлер. Резерв запасов достаточен для продолжительной кампании. Как вы знаете, контракты с поставщиками предусматривают, что в случае возникновения конфликта потребности армии обеспечиваются в первую очередь.

– Да, да, финадд. Но мне нужно мнение солдата. Готовы ли солдаты короля воевать? Способны ли?

– Я считаю, что да, канцлер.

Трибан Гнол остановился и взглянул на Бриса блестящими глазами.

– Ловлю вас на слове, финадд.

– Я бы не посмел высказать мнение, канцлер, если бы не был уверен.

Гнол внезапно улыбнулся.

– Прекрасно. Скажите, вы уже нашли себе жену? Видимо, нет, хотя вряд ли есть девушка из благородной семьи, которая не согласилась бы немедленно на такой союз. Приходится жить с прошлым, финадд, и то, как мы справляемся с ним, определяет нашу жизнь.

– Простите, канцлер, к чему вы клоните?

– История вашей семьи, финадд, хорошо известна, и я с глубоким сочувствием отношусь к вам и вашим несчастным братьям. Особенно к Халлу, за которого я искренне беспокоюсь, учитывая его склонность влезать в серьезные дела. Должен признаться, я им недоволен, поскольку не желаю зла вам и вашей родне.

– Меня поражает, канцлер, как щедро вы расширяете список своих забот. Смею предположить, что вы приписываете Халлу слишком большую силу…

– Думаете, я тут раздаю грозные предупреждения? – Гнол небрежно махнул рукой и вновь начал шагать по кабинету. – Я не настолько глуп. Разве охотник на тюленей предупреждает зверя о сети, которую собирается набросить? Вряд ли. Нет, финадд. Только учтите, что больше я не буду расточать сочувствие вам и вашим братьям.

– Рад слышать, – ответил Брис.

Ответом стал ядовитый взгляд.

– Будьте добры закрыть за собой дверь, финадд.

– Разумеется, канцлер.

В коридоре Брис вздохнул. Он не сумел ничего выяснить о предполагаемой вражде между Гнолом и Куру Кваном. Похоже, единственное, чего он добился – пополнил собой список врагов канцлера.

Брис снова вздохнул.

Нет у него невозмутимой целеустремленности Халла. Нет и хитрости Тегола. Он только и умеет, что хорошо управляться с мечом. А что в этом толку, если нападающие орудуют инсинуациями и угрозами в словесном фехтовании?

Пришлось признать, что нужен совет.

А значит – впереди новая дуэль, на этот раз с собственным братом.

По крайней мере, у Тегола нет желания его ранить. Благослови его Странник, у Тегола, кажется, вообще нет желаний.

– Мое единственное желание, – с определенным раздражением произнес Тегол, – чтобы ужин начинался с настоящей еды. С этакой основополагающей предпосылки, что есть придется что-то питательное в лучшем смысле слова.

Он поднял один мятый лист, осмотрел его, запихал в рот и начал жевать, сердито разглядывая Бугга.

– Хозяин, для некоторых обезьян листья банана составляют основной источник питания.

– В самом деле? Они еще не вымерли?

– Не знаю. Просто моряк рассказывал однажды в баре.

– Это был пьяница и лжец.

– А, так вы его знаете?

Тегол огляделся.

– Где Ублала? Он мне нужен – пусть Шурк Элаль оценит его…

– Размер?

– Полезность. Где он?

– На крыше. Томится.

– На крыше – хорошо. Томится – плохо. Может, ему нужно с кем-то поговорить, как думаешь?

– С вами, хозяин? Нет.

– Передай еще лист. И не жалей соуса – или что это за хрень.

– Второй вариант правильный.

– Хрень? И ты не знаешь, что это?

– Нет, хозяин. Просто натекло. Может, с листьев, может, еще с чего.

Тегол побледнел и медленно отставил тарелку.

– Мне пришла в голову мысль.

Бугг широко раскрыл глаза и тоже отодвинул тарелку.

– Пожалуйста, хозяин, не надо ее думать.

– Она упорно просится обратно.

– Мысль?

– Нет, еда. – Тегол внезапно поднялся. – Надо выйти на воздух.

– Ничего если я с вами?

– Конечно, Бугг. Ведь в процессе приготовления этого блюда ты явно отключил свои чувства. И, видимо, истощился от усилий.

Их внимание привлек звук шагов в переулке, потом занавеска на входе отодвинулась вбок.

– О, Шанд, а мы все гадаем, когда же ты появишься!

– Ты лжец и вор, Тегол Беддикт.

– С кем я имею дело, – пробормотал Бугг.

Шанд ворвалась в маленькую комнату, а за ней появились Риссар и Хеджун.

Тегол отступил к дальней стене – впрочем, до нее было всего шага два.

– Ну что сказать… Я впечатлен.

Шанд остановилась.

– Чем?

Тегол заметил, как она сжала кулаки.

– Вашей энергией, само собой. Теперь мне ясно, что вас троих следует более активно вовлекать в наше сомнительное предприятие.

– Он опять за свое! – прорычала Риссар.

– Мы ведь хотели избить его сразу, – добавила Хеджун. – Смотри, что он делает. Шанд, удар колокола назад ты говорила…

– Неважно, что я говорила, – отрезала Шанд. – Ты сказал «активно вовлекать», Тегол. Наконец-то. Давно пора – и хватит ходить вокруг да около, склизкий гад. Говори, если намерен жить.

– Разумеется, – улыбнулся Тегол. – Прошу, располагайтесь поудобнее…

– Нам и так удобно. Говори.

– Вы какие-то напряженные…

– Тегол!

– Как угодно. Итак, я назову вам имена – запомните их. Хорул Эстеррикт из «Оливок из Карго». Миррик Блант, старший из Блантов, владелец «Летерийской стали Бланта» и «Вооружений Бланта». Ступл Гнил, хлебный магнат из Форта Шайх. Его брат, Чистейш, производитель эля. Эрудинаас, королева растабачных плантаций в Диссенте. Финансисты – Брук Стиффен, Хорул Риннесикт, Крейт Чижев из Летераса, Гепар Угодливый из Трейта. Ростовщики Друз Тенникт, Пралит Пефф, Барракта Ильк, Устер Таран, Листри Маулликт – все из Летераса. Тарав Скрытный из номера одиннадцать, в доме Чобора на Тюленьей улице в Трейте. Этих запомнили?

Шанд смотрела застывшим взглядом.

– А есть еще?

– Примерно дюжина.

– Их надо убить? – спросила Хеджун.

– Спаси Странник, нет! Начните приобретать акции их предприятий. Разумеется, под чужими именами. Добивайтесь сорока девяти процентов. Тогда мы сможем сделать ход. Цель, конечно, контрольный пакет, но для этого нужен внезапный удар – и тут важно точно выбрать момент. В любом случае, когда закончите – я имею в виду покупать, – ничего не предпринимайте, приходите ко мне.

– И на что мы все это будем покупать? – спросила Шанд.

Тегол махнул рукой.

– Денег полно. Ваши деньги, которые я вложил, дали хорошую прибыль. Пора ее использовать.

– Хорошая прибыль – это сколько?

– Больше чем достаточно…

– Сколько?

– Ну, точно я не подсчитывал…

Заговорил Бугг:

– Около пикса.

– Странник благослови! – Шанд уставилась на Тегола. – Но я не видела, чтобы ты хоть что-то делал!

– Если бы ты, Шанд, видела, это означало бы, что я не слишком осторожен. Итак, для начала займитесь теми, кого я назвал. Следующий список дам позже. Все, у меня назначены встречи…

– Что за встречи?

– Самые разные. И еще: прошу не вламываться больше в парадную дверь. Рано или поздно это заметят, и ничего хорошего не выйдет.

– А что вы тут ели? – неожиданно спросила Риссар, наморщив нос.

– Самое разное, – пробормотал Бугг.

– Все, – сказала Шанд компаньонкам. – Пойдем домой. Может, Ублала объявится.

– Наверняка объявится, – сказал Тегол, с улыбкой провожая трех женщин до порога. – Выспитесь. Вам предстоят тяжелые деньки.

Хеджун обернулась.

– В «Оливках из Карго» – Хорул какой?..

Шанд потащила Хеджун в переулок.

Все еще улыбаясь, Тегол поправил занавеску, закрывающую вход. Потом повернулся.

– Вроде хорошо прошло.

– У Риссар был нож, – сообщил Бугг. – Припрятанный у запястья.

– Правда?

– Да, хозяин.

Тегол пошел к лестнице.

– Надеюсь, у тебя тоже был нож под рукой?

– У меня вообще нет ножей.

Тегол замер.

– А где все наше оружие?

– У нас нет никакого оружия, хозяин.

– Никакого? А было?

– Нет. Только деревянные ложки…

– Но ты умеешь с ними управляться?

– Вполне.

– Тогда хорошо. Ты идешь?

– Я мигом, хозяин.

– Обязательно приберись. Тут ужасная помойка.

– Если найду время.

Ублала Панг лежал ничком на крыше, у кровати.

– Ублала, – сказал Тегол, подходя, – что-то случилось?

– Нет, – послышался приглушенный ответ.

– Что ты делаешь на полу?

– Ничего.

– Мы ожидаем гостью, которая хочет с тобой познакомиться.

– Прекрасно.

– Тебе бы стоило произвести хорошее впечатление.

– Хорошо.

– Но это будет непросто сделать, Ублала, пока ты лежишь вот так. Я когда вошел, подумал, что ты мертв. – Тегол поразмыслил. – А знаешь, может, и хорошо…

Раздалось шарканье ног, и из тени выступила Шурк Элаль.

– Это он?

– Ты рано, – сказал Тегол.

– Разве?.. Ты вызвал колдуна, чтобы его оживить, или как?

– Вызвал бы, если бы он умер. Ублала, встань, сделай милость. Я хочу представить тебя Шурк Элаль…

– Это мертвая? – Ублала и не подумал шевельнуться. – Воровка, которая утонула?

– Ты, я смотрю, настроен против меня, – горестным тоном сказала Шурк.

– Мы еще не дошли до главного, – сказал Тегол. – Ублала, вставай. У Шурк есть потребности. Ты можешь их удовлетворить, а взамен Шанд, Риссар и Хеджун от тебя отстанут…

– С чего это? – недоверчиво спросил Ублала.

– С того, что Шурк им велит.

– Я?

– Слушайте, – пробормотал в отчаянии Тегол, – вы все отказываетесь мне помогать! Вставай, Ублала.

– Да не обязательно, – вмешалась Шурк. – Просто переверни его.

– Замечательно. Грубо, но мило. – Тегол присел на корточки рядом с Ублалой, подсунул под него руки и потянул. Ноги Тегола заскользили, он рычал, мычал и тянул снова и снова… Безрезультатно.

– Прекрати, – сказала Шурк странным голосом. – Ты меня смешишь. А мой смех дорого обойдется.

Нависнув над Ублалой, Тегол уставился на Шурк.

– Дорого?

– Конечно, столько специй… Скажи, Ублала, что ты видел, когда шел по дну канала?

– Ил.

– Что еще?

– Мусор.

– Еще? По чему ты шел?

– Тела. Кости. Раки, крабы. Старые сети. Разбитые горшки, мебель…

– Мебель? – встрепенулся Тегол. – Пригодная мебель?

– Ну, там был стул. Но я не стал садиться.

– Тела, – напомнила Шурк. – Какова была изначальная глубина канала?

Тут появился Бугг, и Тегол посмотрел на слугу, ожидая ответа от него.

– Ну? Ты должен знать, раз ты инженер и все такое.

– Я только делаю вид, что я инженер, – уточнил Бугг.

– Так сделай вид, что знаешь ответ на вопрос Шурк!

– Говорили, что если семь человек встанут один другому на плечи, то верхний дотянется до поверхности. Большие торговые суда проходили по всей длине.

– Я был недалеко от поверхности, – сказал Ублала и перевернулся, не подумав о Теголе, который ахнул, отлетев в сторону. – И почти мог достать рукой. – Ублала поднялся и начал отряхиваться.

– Горы мусора, – прокомментировал Бугг.

– Я не лгу, – обиделся Ублала.

– Я ничего такого не говорил.

– Любопытно, – промолвила Шурк, – кто же убивает всех этих людей?

– Неважно, – сказал Тегол. – Шурк Элаль, позволь представить тебе Ублалу Панга. Канал, ночная прогулка – правда, мило? Не в канале, я имею в виду. Вдоль него, для разнообразия. Гуляй не хочу…

– Я собираюсь ограбить дом Геруна Эберикта, – сказала Ублале Шурк. – Но снаружи охранники. Можешь разобраться с ними, Ублала Панг?

Гигант поскреб подбородок.

– Ну не знаю. Я вообще-то против них ничего не имею…

– А они тебя не любят.

– Не любят? Почему?

– Без причины. Просто не любят.

– Тогда и я их не люблю.

– Это ты только так говоришь, а где доказательства?

– Доказательства? Ладно. Пошли.

Шурк взяла Ублалу под ручку и повела к дальнему краю крыши.

– Тут нужно прыгнуть на соседнюю крышу, – сказала она. – Вряд ли у тебя получится, Ублала. По крайней мере, тихо.

– Еще как получится.

– Поглядим…

Тегол долго смотрел им вслед, затем повернулся к Буггу. Слуга пожал плечами.

– Вот они, тонкости мужской натуры, хозяин.

После долгого дождя ночной воздух был восхитительно прохладным. Брис Беддикт вышел из дворца через боковой ход и пошел кружным путем к дому брата. Хотя время близилось к полуночи, на улицах было людно.

Он никогда не чувствовал себя уютно в переполненном лабиринте под названием Летерас. Лицо богатства обычно таилось, оставляя на поверхности неприглядную физиономию нищеты, порой совершенно ошеломительной. Помимо должников были пропащие – те, кто окончательно сдался; и среди них встречались не только беженцы из присоединенных племен, но и летерийцы – в огромных количествах. При стремительном росте и развитии королевства, казалось, все больше населения оставалось за бортом, и это пугало.

В какой момент истории Летераса ненасытная жадность стала достоинством?

Нельзя оставлять всех этих людей за бортом. Они вовне и могут только наблюдать с растущим отчаянием и завистью. Что случится, когда на смену беспомощности придет ярость?

Ряды армии теперь пополнялись за счет представителей низших классов. Их привлекали обучение, приемлемый заработок и набитый желудок, однако эти солдаты отнюдь не в восторге от общества, которое поклялись защищать. Действительно, многих влекли мечты о трофеях, добыче и славе. Но эти сокровища добываются только во время агрессии, причем успешной. А если армия окажется в обороне? Они будут сражаться, защищая свой дом, своих любимых. Конечно, будут. Значит, беспокоиться не о чем?

Брис повернул в переулок, ведущий к дому Тегола, и услышал рядом звуки перебранки. Вслед за грохотом падающих вещей раздался крик.

С крыши Тегола, наверное, соседнюю улицу будет видно. Брис поспешил дальше и эфесом кинжала постучал в притолоку. Никто не отозвался. Отведя занавеску, он заглянул внутрь. Одинокая масляная лампа, слабое свечение очага – и голоса откуда-то сверху.

Брис вошел в комнату и полез по шаткой лестнице.

Тегол и его слуга смотрели вниз с края крыши – видимо, наблюдали за продолжающейся склокой.

– Тегол, – позвал Брис. – Не позвать ли городскую стражу?

Брат обернулся и покачал головой.

– Ни к чему, брат. Все сейчас закончится. Как думаешь, Бугг?

– Полагаю, что так – старушке уже почти нечего швырять.

Брис подошел поближе и посмотрел вниз. Громадный мужчина деловито высвобождался из пыльной кучи обломков, пригибаясь каждый раз, как над ним пролетал предмет, брошенный старушкой в дверях.

– Что там случилось? – спросил Брис.

– Мой коллега, – сказал Тегол, – прыгнул отсюда вон на ту крышу. Приземлился, по-моему, очень тихо. Но крыша, увы, не выдержала. Сам видишь, он очень большой.

Несчастный коллега наконец освободился. Похоже, при падении он зацепил и большую часть стены.

– А зачем он прыгал с твоей крыши, Тегол?

– На спор.

– С тобой?

– Нет, я таким не занимаюсь.

– А с кем? Не с твоим же слугой?

Бугг фыркнул.

– Чтобы я? Ни в коем случае, финадд!

– С другой гостьей, – объяснил Тегол. – Она уже ушла, хотя, наверное, недалеко. Где-нибудь в тени поджидает дорогого Ублалу.

– Ублалу? Ублала Панг? Ну точно, теперь узнал… Коллега? Тегол, этот человек – преступник…

– Который доказал свою невиновность в канале…

– При чем тут невиновность, – возразил Брис. – Просто несгибаемая воля.

– Странник, несомненно, обуздал бы эту волю, будь Ублала виновен в преступлениях, в которых его обвиняли.

– Тегол, в самом деле…

Тегол уставился на брата, задрав брови.

– Ты, солдат короля, сомневаешься в нашей юридической системе?

– Тегол, сам король в ней сомневается!

– Все равно, Брис… А кстати, зачем ты сюда пришел?

– Мне нужен совет.

– Ага, тогда, может, перейдем в более укромное место моей крыши? Идем – вон тот дальний угол подойдет.

– А внизу не лучше было бы?

– Было бы, если бы Бугг прибрался, наконец. А так в моем жилище полный бедлам. Внизу я не могу сосредоточиться ни на мгновение. Кишки крутит от одной мысли…

– От ужина, – пояснил за спиной хозяина Бугг.

Братья, обернувшись, посмотрели на него.

Бугг робко повел рукой.

– Тогда я буду внизу.

Братья проводили его взглядами.

– При дворе есть противоборствующие группировки. Интриги. Похоже, некоторые силы хотят втянуть меня в эти игры, а я просто хочу остаться верным королю.

– Ага, а некоторые силы не так верны королю?

– Ничего не докажешь. Более того, это вопрос толкования – как правильнее служить интересам короля и королевства.

– Две совершенно разные вещи – интересы короля и интересы королевства… Ладно. – Тегол сложил руки на груди и посмотрел на город. – Итак, есть группировка королевы: это принц Квиллас, канцлер Трибан Гнол и первый консорт, Турудал Бризад. Кого-то пропустил?

Брис, уставившись на брата, покачал головой.

– Еще офицеры, охрана, всякие шпионы.

– И собственно группировка короля. Седа Куру Кван, первый евнух Нифадас, преда Уннутал Хебаз и, возможно, первая наложница Нисалл. И, конечно, ты.

– Я не хочу входить ни в какие группировки…

– Ты – королевский поборник, брат. Как я понимаю, у тебя нет выбора.

– Тегол, я совершенно беспомощен в интригах.

– Никогда так не говори. Никогда.

– И как это поможет?

– Пусть знают, что ты умнее их. Хуже того – что тебе все известно. Что ты видишь их насквозь…

– Ничего я не вижу, Тегол. И не умнее.

– Умнее. Просто веди себя как на дуэли. Вообще, воспринимай все как дуэль. Ложный выпад, защита, отход – все эти штуки.

– Тебе хорошо говорить, – пробормотал Брис.

Братья погрузились в молчание, глядя на темный город. Масляные лампы освещали набережную, но сама вода оставалась черной, как сажа – словно лента забвения среди приземистых громадных зданий. По улицам ползли огоньки – люди с фонарями шли по делам. Но в целом царила мгла.

Брис смотрел на ближайшую террасу, где на растяжках висели несколько фонарей – как маленькие луны.

– Я думал о Халле, – сказал он наконец.

– Я бы не ждал ничего хорошего, – сказал Тегол. – Помыслы нашего брата никак не связаны с самосохранением. Боюсь, у него в голове засело, что он скоро умрет.

Брис кивнул.

– И еще, – добавил Тегол. – Уходя, он попытается забрать с собой как можно больше летерийцев. По одной этой причине Халла надо остановить. Во что бы то ни стало.

– А от меня будут ждать мести за его убийство.

– Не обязательно, – сказал Тегол. – В конце концов, главное – твоя преданность королю.

– Превыше даже верности семье?

– Да.

– Если я ничего не сделаю, это сочтут трусостью. Хуже того, не думаю, что смогу встретиться с убийцами Халла и не схватиться за меч.

– А ведь придется, Брис. Впрочем, – добавил Тегол, – я-то никакими запретами не связан.

Брис пристально посмотрел на брата.

– Ты готов мстить за Халла?

– Будь уверен.

И тут Брис улыбнулся.

Тегол взглянул через плечо и кивнул.

– Прекрасно, брат. Когда встретишься с ними, покажи эту улыбку. Она перепугает их до смерти.

– Внешне мы трое кажемся такими разными…

– Мы и есть разные, – ответил Тегол. – Когда дело доходит до методов, каждый движется своим путем. И в то же время мы, увы, вынуждены жить с одинаковым прошлым, с очень неприятным наследием. – Тегол пожал плечами и подтянул спадающие штаны. – Три камня в потоке. Одна и та же вода обтекает их, но каждый принимает свою форму.

– И кто же из нас песчаник?

– Халл. Его обтесало больше всех, брат. Намного больше. Ты – базальт.

– А ты, Тегол?

– Видимо, какая-то смесь, с печальным непредсказуемым результатом. Но я переживу.

– Ты-то переживешь, – заметил Брис, – но что будет с нами?

– Тут ты можешь помочь мне, брат.

– Да?

– Полагаю, во дворце есть те, кто собирает закрытую информацию. Записывает всякие события, статистику и прочее.

– Их там целая армия, Тегол.

– Ну вот. Ты мог бы для меня кое-что разузнать?

– В каком плане?

– Люди, пропавшие в Летерасе. Сколько в год, все такое.

– Как пожелаешь. А зачем?

– Сейчас мне просто любопытно.

– Что ты затеял, Тегол?

– То да сё…

– Будь осторожен. – Брис поморщился.

– Буду. Чувствуешь запах? Бугг заваривает чай.

– По запаху на чай не похоже.

– Бугг полон сюрпризов. Пойдем вниз. Мне, например, очень пить хочется.

Шурк Элаль наблюдала, как Ублала Панг приближается к паре охранников, которые только что повернули за угол наружной стены поместья. Они только и успели в испуге поднять глаза, как Ублала одному сломал челюсть, а второго стукнул в висок. Оба рухнули на землю. Ублала подождал, глядя на охранников, потом отправился искать других.

Шурк вышла из тени и приблизилась к стене. На охранный камень были нанесены чары, но явно настроенные на проникновение живого. Тепло тела, влажное дыхание, биение сердца. Защита, настроенная на движение, обходится гораздо дороже, и ее ставят только в самом доме.

Шурк добралась до стены, оглянулась последний раз и начала быстро подниматься.

По верху стены были укреплены острые как бритва куски металла, которые начали впиваться в укрепленную подкладку перчаток. Шурк подтянулась, и острия, пронзив несколько слоев кожи, вонзились в ладони – так хватка получилась прочнее. Разрезы придется потом зашить, чтобы туда не лезли всякие насекомые, которые ищут пристанища.

Приподнявшись на руках, она оглядела территорию. Никого не увидев, повернулась и свесилась на другую сторону. Освободила левую руку от металлических шипов, уцепилась за край стены пальцами, затем освободила правую руку и быстро спустилась в тень под стеной.

Десяток стражников стояли между ней и ее целью. Мужчины… нет, сейчас об этом думать нельзя. Потом, с Ублалой. К сожалению, безмозглый зверек внутри ее не ведал ничего о сладости предвкушения. Он знал только голод, а голод нужно утолять. Вот разница, подумала Шурк, между существами живыми и мертвыми. Назойливость, неудовлетворенность, бремя аппетитов. Она и забыла.

Четыре стражника стояли у входа в поместье: по одному с двух сторон двойных дверей и еще два – на ступенях широкой лестницы. Часовые явно скучали. Окна на первом этаже были закрыты ставнями. На следующем этаже балконы – маленькие двери наверняка охраняются чарами. На верхнем этаже – три маленькие выступающие комнаты, выходящие в сторону входа; крутые крыши крыты шифером. Крыша за этими выступами плоская, окруженная невысоким бортиком, а на ней – целый лес растений в горшках и миниатюрных деревьев. И скрытых наблюдателей.

Что и говорить, с виду неприступно.

Именно так, как ей нравится.

Шурк направилась к ближайшему строению – хозяйственному сараю с покатой крышей, повернутой ко двору. Аккуратно, маленькими шажочками она прошла вдоль стены сарая и стала ждать.

У передних ворот раздался громкий стук.

Четыре охранника у входа в дом выпрямились и переглянулись. Улицы и переулок за стенами патрулировали по крайней мере восемь их товарищей. Для гостя поздновато, да и хозяина Геруна Эберикта нет дома. Впрочем, может, он прислал посыльного. Но тогда патрульные подали бы сигнал… Да, дело явно нечисто.

Два охранника, стоявшие внизу лестницы, отправились к воротам, положив руки на рукояти мечей.

Когда они были на полпути к воротам, стук прекратился. Охранники замешкались, доставая мечи.

До ворот осталось два шага.

Двойные массивные створки влетели во двор, накрыв обоих часовых обломками дерева и бронзы. По инерции Ублала пронесся над лежащими воротами и погребенными охранниками.

На верхних ступенях раздались крики тревоги, и оставшиеся два стражника бросились к гиганту.

– Я же ничего вам не делал! – взревел Ублала. По крайней мере, Шурк решила, что он прокричал именно это – слова было трудно разобрать из-за гневного негодования. Гигант бросился на охранников.

Сверкнули мечи. Ублала как будто просто отмахнулся – один меч кувырком унесся в воздух, второй царапнул плитку у ног гиганта. Снова взмах руки – первый охранник повалился наземь, второй закричал, неуклюже отступая. Ублала ухватил его за руку и притянул поближе.

– Я хочу мяса вволю!..

Или:

– Я никому не позволю!..

Под аккомпанемент невнятных выкриков Ублала поднял охранника в воздух. Бедняга болтался, мотая конечностями. Ублала бросил его на землю и огляделся.

Охрана неслась к нему со всех концов поместья.

Он тревожно хрюкнул, повернулся и побежал к воротам.

Шурк взглянула на крышу. Четыре фигуры смотрят на убегающего гиганта, двое готовят дротики.

Но Ублала уже проскочил арку ворот.

Шурк обогнула сарай и проскользнула вдоль стены поместья. Она тихо поднялась по лестнице на площадку и вошла в неохраняемый вход. Снаружи гремели приказы оборонять двор, однако никому и в голову не пришло оглянуться на входные двери.

Шурк очутилась в приемной, где стены были покрыты фресками, на которых Герун бесстрашно защищал короля Эзгару Дисканара. Шурк вытащила нож, чтобы нацарапать усы на мужественном грозном лице Геруна, затем поспешила через арку в большую комнату, устроенную по типу тронного зала, хотя сам трон – богато украшенное чудовище с высокой спинкой – стоял во главе длинного стола, а не на специальном помосте.

В каждом углу зала была богато украшенная дверь. За пятой дверцей, узкой и неприметной, видимо, начинался коридор для прислуги.

Все обитатели, несомненно, перебужены. Но раз это слуги – все до единого должники, – они прячутся под кроватями от жуткого шума.

Шурк вошла в маленькую дверь. За ней открылся тесный и плохо освещенный коридор. В ряд шли каморки с занавесками вместо дверей – жалкие жилища прислуги. Ни лучика света не пробивалось из-под драпировки, но Шурк слышала шуршание ног в одной комнатенке в середине коридора и сдавленное дыхание в комнате поближе, по левую руку.

Рукой в перчатке она обхватила рукоять боевого ножа, прикрепленного под мышкой, и обратной стороной лезвия корябнула по ножнам. Снова нервное дыхание. Испуганный писк.

Медленно пройдя по узкому коридору, Шурк достигла разветвления. Проход направо вел в кухню. Налево лестница уходила вверх и под землю, в подвалы. Шурк повернулась к коридору, которым только что прошла, и грубым мужским голосом прошипела:

– Отправляйтесь спать. Просто обход. Никого тут нет, крошки. Успокойтесь.

– Кто это? – спросил голос.

– Да какая разница? – отрезал другой. – Прист, тебе сказали – иди спать.

Прист не угомонился.

– Я просто его не узнаю…

– Ну да, – парировал второй, – а ты ведь не садовник, а прямо герой у нас, да, Прист?

– Я лишь говорю…

Шурк подошла к занавеске, отодвинула грязную тряпку в сторону и скользнула в тесную комнату. Воняло землей и удобрениями. В темноте у стены лежал сжавшийся в комок мужчина, натянувший одеяло до подбородка.

– А, Прист, – пробормотала негромко Шурк и подошла еще на шаг. – Ты умеешь хранить молчание? Надеюсь, да, ведь я собираюсь побыть с тобой. Не беспокойся, – добавила она, расстегивая пояс, – будет весело.

Через два удара колокола Шурк подняла голову с мускулистой руки садовника, стараясь расслышать что-нибудь за его молодецким храпом. Бедняга совсем измотался – хотелось верить, что Ублала будет справляться лучше, – а все его последовавшие сюсюканья были отвратительны. Эхо боя часов затихло, и наступила полная тишина.

Охрана вернулась вскоре после того, как Шурк скользнула в каморку Приста. По громким разговорам и сердитым упрекам стало ясно, что Ублала благополучно скрылся, хотя вызывали домашнего лекаря – значит, без столкновений не обошлось. Поместье наскоро обыскали, но каморки прислуги не трогали – охране не пришла в голову мысль о проникновении. Какая беспечность. Явно указывает на отсутствие воображения. В общем, все, как она предполагала. У чересчур властного хозяина инициатива наказуема.

Шурк высвободилась из по-детски вялых объятий Приста и, поднявшись, начала приводить в порядок одежду и снаряжение. У Геруна должен быть кабинет рядом с личными комнатами. У таких, как Герун, всегда есть кабинет. Он возвышает их в собственных глазах.

И защита должна быть серьезная – дорогая и надежная магия. Однако не настолько сложная, чтобы запутался сам финадд. Следовательно, механизм отключения должен быть очень простым. Еще нужно, разумеется, учитывать, что Геруна нет дома. Значит, нужно иметь в виду и дополнительные предосторожности; скорее всего, это будет живой человек, ведь остальные системы запросто могут сработать случайно.

В коридоре стояла тишина. Шурк вернулась к развилке и повернула налево. Поднимаясь по лестнице, она ставила ноги по краям ступенек, где крепления не давали доскам предательски скрипнуть.

Дойдя до первой площадки, Шурк подошла к двери и замерла. По нижней кромке двери была натянута веревка – ее оставил слуга, последним выходивший из коридора. Порой простейшая сигнализация срабатывала там, где подводила самая мудреная, просто потому, что вор ожидал каких-то хитростей. Шурк освободила веревку и повернула задвижку.

Она попала в следующий проход для прислуги, параллельный парадному коридору, судя по плану поместья Геруна. Одинокая дверь обнаружилась там, где и ожидалось, – справа в дальнем конце. Освободив еще одну ловушку-веревку, Шурк вошла в дверь. В коридоре было темно; в противоположной стене – три двери, за которыми тоже не было видно света.

Итак, личные комнаты Геруна Эберикта. На ближней двери с трудом можно было различить множество магических знаков.

Шурк подобралась ближе, чтобы изучить символы.

И застыла на месте, когда из конца коридора донесся глухой голос:

– Все из-за некомпетентности. Так он сказал. И теперь я должен отработать.

Шурк медленно повернулась. Кто-то сидел на стуле, вытянув ноги и свесив голову набок.

– Ты покойница, – сказал человек.

– Это угроза или просто наблюдение?

– Просто мы похожи, – был ответ. – Такое случается не часто.

– Я знаю, каково тебе. Значит, Герун посадил тебя сторожить его комнаты.

– В искупление.

– За некомпетентность.

– Да. Герун, знаешь ли, никого не увольняет. Он убивает, а потом, смотря насколько он рассердился, хоронит или оставляет на время при себе. Думаю, в конце концов он меня похоронит.

– Не отпустив душу?

– Он частенько забывает о таких вещах.

– Я пришла, чтобы украсть все, что у него есть.

– Будь ты живая, я бы, конечно, убил тебя зверски и мучительно. Я бы поднялся со стула и пошел, шаркая ногами, растопырив руки и хватая воздух. Я издавал бы жуткие звуки, стонал и шипел, как будто желаю вонзить зубы тебе в шею.

– Да, этого вполне достаточно, чтобы отпугнуть вора. Живого, я имею в виду.

– Достаточно, и мне, наверное, было бы приятно.

– Но я не живая…

– Именно. И у меня к тебе есть один вопрос – очень серьезный.

– Хорошо. Спрашивай.

– Почему ты, мертвая, так замечательно выглядишь? Кто тебя стрижет? Почему ты не воняешь, как я? Тебя набили травами, что ли? Ты носишь грим? Почему белки глаз такие чистые? Почему губы такие блестящие?

Шурк помолчала.

– Это все, что тебе нужно знать?

– Да.

– Если хочешь, я познакомлю тебя с нужными людьми. Они и тебе помогут.

– Правда? И маникюр?

– Обязательно.

– А зубы подточить? Знаешь, сделать острые и страшные…

– Ну, не представляю, каким страшным ты станешь с модной прической, в гриме, с ухоженными ногтями и блестящими губами.

– Ты думаешь, острые зубы не напугают людей?

– А почему не оставить эти? Знаешь, многие пугаются гниения, или кишащих насекомых, или вони, как из разрытой могилы.

– Интересно. Хорошая мысль.

– Рада помочь. Теперь скажи, мне нужно опасаться этих знаков?

– Нет. Собственно, я могу показать тебе всю сигнализацию.

– А этим ты себя не выдашь?

– Не выдам? Так я же пойду с тобой. Если ты нас обоих вытащишь отсюда.

– Ага, поняла. Я уверена, что мы справимся. Как, кстати, тебя зовут?

– Харлест Эберикт.

Шурк встрепенулась.

– Ох. Ты ведь умер десять лет назад – так говорил твой брат.

– Десять лет? Всего-то?

– Он говорил, что ты упал с лестницы, кажется. Или что-то вроде того.

– С лестницы. Или рухнул с балкона. Или и то, и другое.

– Так что ты сделал – или не сделал, – что заслужил такое наказание?

– Я не помню. Помню только, что я некомпетентный.

– Это было задолго до того, как Герун спас жизнь королю. Как он мог позволить себе чародейство – привязать твою душу к телу?

– Думаю, это была услуга за услугу.

Шурк снова повернулась к двери.

– Здесь его кабинет?

– Нет, это дверь его любовного гнездышка. Тебе нужна другая – вон та.

– Нас сейчас никто не может услышать, Харлест?

– Нет, стены толстые.

– И еще одно, – сказала Шурк, глядя на Харлеста. – Почему Герун не скрепил твою верность с помощью магии?

Бледное пятнистое лицо вытянулось от удивления.

– Как можно, мы ведь братья!

Преодолев сигнализацию, двое немертвых стояли в кабинете Геруна Эберикта.

– Здесь он почти не держит монет, – сказал Харлест. – В основном документы на владение. Он рассредотачивает состояние, чтобы сохранить его.

– Очень мудро. Где печать?

– На столе.

– А вот это совсем не мудро. Сделай одолжение, начинай собирать расписки. – Шурк подошла к столу и подняла тяжелую украшенную печать и сложенные рядом толстые листы воска. – Воск специального цвета?

– О да. Он заплатил кучу денег. – Харлест стоял у стены и отодвинул гобелен, за которым открылся встроенный шкаф. Внутри обнаружились свитки и маленькая ювелирная коробочка.

– А в ней что?

Харлест поднял коробочку и перебросил ее Шурк.

– Наличные. Говорю же, он не хранит здесь много.

Шурк изучила замок. Никаких ловушек не обнаружилось, и, сдвинув замок, она открыла крышку.

– Не хранит много? Харлест, коробка полна алмазов.

Мужчина, держа в обнимку свитки, подошел ближе.

– Видимо, изъял из хранилища.

– Собирался потратить на что-то дорогое, – сказала она. – Что ж, придется ему обойтись.

– Герун придет в ярость, – заметил Харлест, качая головой. – Бросится нас искать и не успокоится, пока не найдет.

– И что сделает? Будет пытать? Мы не чувствуем боли. Убьет? Мы и так мертвы…

– Он заберет свои деньги…

– Не сможет, если их уже не будет.

Харлест нахмурился.

Шурк, улыбаясь, закрыла коробочку.

– Это все равно что сбросить Геруна с балкона или спустить с лестницы – только финансово, а не физически.

– Но он ведь мой брат.

– Который тебя убил и даже на этом не остановился.

– Верно.

– Хорошо, уходим через балкон. Мой компаньон сейчас начнет новый отвлекающий маневр. Харлест, ты со мной?

– А можно мне хотя бы клыки оставить?

– Обещаю.

– Ладно, пошли.

Близился рассвет, и над землей поднимался пар. Кубышка сидела на горбатом корне и смотрела, как последняя нога исчезала в почве. Человек в борьбе потерял сапог, и теперь пальцы ноги дернулись перед тем, как их поглотила темная земля.

Он боролся упорно, но с оторванной челюстью и заливающей горло кровью долго не протянул.

Кубышка облизала пальцы.

Хорошо, что дерево еще голодное.

Плохие под землей начали охоту, убивая всех слабых. Скоро останется всего горстка – но самых худших. И тогда они выйдут.

Этой ночью ей пришлось долго искать жертву на улице – кого-нибудь с дурными мыслями, кого-нибудь, кто оказался не там, где надо. Становится труднее, поняла Кубышка. Она прислонилась к стволу спиной и провела грязными пальцами по сальным волосам, размышляя о том, куда подевались преступники и шпионы.

Ее друг, погребенный под самым старым деревом, сказал ей, что попал в ловушку. Он не может двинуться дальше, даже с ее помощью. И хотя спасение близко, нет уверенности, что оно подоспеет вовремя.

Кубышка подумала про этого человека, Тегола, который приходил прошлой ночью поговорить. Он вроде бы хороший. Может, он знает, что делать… Кубышка повернулась на корне и уставилась на квадратную башню. Да, может, он знает, что делать теперь, когда башня умерла.

Глава одиннадцатая

Блеклые паруса на горизонте,

и все труднее разобрать

ужасные письмена,

начертанные на крепком холсте.

Я знаю: эти слова принадлежат мне,

они принадлежат мне,

эти следы оставлены зверем

с моим обликом,

тогда, прежде, и сейчас,

и в любой момент

эти далекие паруса

уносит бессмысленный ветер,

который даже сейчас окружает

мое каменное сердце,

и едкие слезы, которых я не лил,

щиплют мне глаза.

Блеклые паруса словно

над краем мира,

и я потерян и не в силах понять,

приближаются они или удаляются.

Приближаются или удаляются незваные времена

под раздутыми парусами,

и далекие крики

все труднее разобрать.

Эта слепая жажда. Исбарат (из Шора)

Тянет к берегу, как будто в куче неписаных правд душе смертного можно отыскать понимание того, что значит стоять на краю земли и глядеть в бездонную неизвестность, в море. Податливый песок и камешки под ногами вселяют неуверенность, наскрипывают обещание распада и разложения всего, что казалось незыблемым.

В мире собраны все простые символы, отражающие состояние человеческого духа, а в диалоге есть все значения и оттенки, легионами встающие перед глазами. Наблюдателю остается их принять или отвергнуть.

Удинаас сидел на полупогребенном в песке стволе дерева, и прибой цеплялся за его мокасины. Он видел море таким, как оно есть, – растворенная память прошлого, свидетельство настоящего и благодатная почва будущего, лик самого времени. Он видел, как приливы с неизменным шепотом текут, словно кровь холодной луны, и отбивают время – измеренное, а значит, измеримое. Не надейся унять приливы.

Чуть ли не каждый год раба-летерийца, зашедшего по грудь в воду, чтобы забросить сети, хватал глубинный поток и уносил в море. Некоторых волны потом приносили назад – безжизненных, распухших и объеденных крабами. Иногда прилив выбрасывал на берег трупы – жертв неизвестных катастроф, обломки кораблей. От жизни – к смерти; необъятная пустыня водных просторов приносила ту же весть снова и снова.

Изможденный, Удинаас сидел, не сводя глаз с бурунов на рифах, с белой полосы, пляшущей в ритме биения сердца, и повсюду виднелись наплывающие волны смысла. В тяжелом сером небе. В пронзительных криках чаек. В туманном дожде под стонущим ветром. Песок струйками вытекал из-под его мокасин. Начало и конец, край известного мира.

Она убежала из Дома Мертвых. Девушка, к ногам которой он бросил свое сердце. Надеялся, что она хотя бы посмотрит… Странник побери, да пусть хоть схватит и сожрет, как оскалившийся зверь. Что угодно, только… не убегать.

В Доме Мертвых он упал без сознания – есть ли тут смысл? Его, видимо, отнесли в большой дом Сэнгаров, на место. Потом он проснулся – через какое время, неизвестно; спросить было некого. В доме не было ни единого раба. Еду не готовили – ни тарелок, ни других признаков того, что вообще кто-то ел. В очаге под белым пеплом теплились несколько угольков. Снаружи, за тихим ветром и каплями дождя, царила тишина.

С затуманенной головой, медленно и неуклюже Удинаас разжег огонь. Нашел дождевик и вышел из дома. Никого не увидев, он направился к берегу – смотреть на пустое полное море и пустое полное небо. Измученный тишиной и ревом ветра, криками чаек и плевками дождя. Один на берегу посреди шумного буйства.

Мертвый воин, который остался жить.

И летерийская жрица, которая сбежала, когда у нее просили помощи и утешения для соплеменника-летерийца.

Удинаас подозревал, что все эдур собрались в цитадели колдуна-короля. Упрямцы сошлись в жестокой битве; и, словно остров, вокруг которого ревут бури, восстал из Дома Мертвых Рулад Сэнгар. Укрытый золотом, одетый в воск – ему даже ходить невозможно с таким весом, если только монеты не сняли. Если не уничтожили искусное творение Удинааса…

Это будет больно. Мучительно больно, но необходимо, причем без отлагательств. До того, как монеты прирастут к плоти и коже.

Рулад – не труп; он не немертвый – немертвые не кричат. Он снова живой. Его нервы не спят, мозг кипит, запертый в золотую темницу.

Как и я когда-то. Как заперт каждый летериец. Да, в него вдохнули жизнь, он воплощенная поэзия, однако его слова для летерийцев, а не для эдур.

Только один смысл выпадал из ужасных событий, только одно не давало успокоиться. Удинаас не сомневался: Рулад сойдет с ума. Умереть и вернуться в тело, которое больше тебе не принадлежит, которое принадлежит лесу, листьям и могильной земле… Что это за путешествие? Кто открыл проход и зачем?

А все меч. Несомненно. Меч, который не отпускает его рук. Потому что с Руладом Сэнгаром ничего не закончилось. Смерть ни при чем. История не завершилась.

Дар, похоже, предназначался Ханнану Мосагу. Но кем?

Ханнан Мосаг не получит его. Меч выбрал Рулада. И теперь угрожающе навис над колдуном-королем.

Это разорвет союз племен. Сметет Ханнана Мосага и его к’риснан. Если, конечно, Рулад Сэнгар не подчинится власти колдуна-короля.

Было бы проще, окажись на его месте Фир или Трулл. Наверное, даже Бинадас. Однако меч выбрал Рулада, страстно желающего войны юношу с тайными мечтами и бунтарской душой.

Я смог вернуть его, унять крики. Предоставил отсрочку от сумасшествия. За это время он может собраться и все вспомнить.

Удинаас подумал, что, возможно, совершил ошибку. Возможно, было бы милосерднее не мешать безумию.

А теперь я буду у него рабом.

Вокруг лодыжек закружилась пена. Начинался прилив.

– Как будто в деревне призраков, – проворчал Бурук Бледный, мыском сапога подвигая полено ближе к огню и морщась от плотного дыма.

Сэрен Педак посмотрела на него, пожала плечами и потянулась к закопченному чайнику, стоящему на плоском камне у костра. Сквозь кожаную перчатку она чувствовала жар ручки, наполняя чашку. Чай крепко настоялся, но она сделала большой глоток горькой жидкости. Лишь бы теплый.

– И сколько еще это будет продолжаться?

– Уймись, Бурук, – посоветовала Сэрен. – Принятое решение вряд ли будет удовлетворительным – если вообще тут можно принять решение. Мы видели собственными глазами. Мертвый человек поднялся, но поднялся слишком поздно.

– Ханнану Мосагу нужно просто отрубить парню голову – и порядок.

Она не ответила. В каком-то смысле Бурук был прав. Они сами видели, как два брата Сэнгара вывели из дверей младшего – фигуру из воска и золота, бывшую прежде Руладом. Красные рубцы на месте глаз; голова поднимается к серому небу – и откидывается назад. Заплетенные в косы волосы, залитые воском, свисают, как лохмотья изодранного паруса. И течет слюна из распахнутого рта, пока Рулада ведут к цитадели.

Эдур собрались на мосту. На дальнем берегу, со стороны деревни, вдалеке от домов благородных семей у цитадели. Сотни эдур, и еще больше рабов-летерийцев, молчаливые, оцепеневшие, охваченные ужасом. Потом большинство эдур пошли к цитадели. Рабы словно растворились.

Сэрен заподозрила, что Пернатая Ведьма бросает плитки – но не в большом сарае, как в прошлый раз. По крайней мере, когда Сэрен зашла проверить, там никого не оказалось.

Время остановилось. Лагерь Бурука с забившимися в палатки нереками как будто стоял на туманном острове, окруженный неизвестностью.

Халл куда-то пропал. В лесу скрывались руины, и Сэрен слышала о странных артефактах, полустертых с лица земли, далеко на северо-востоке. Древний лес давал богатую пищу истории. Разрушение и распад завершали каждый цикл, и истощенный мир получал множество деталей, чтобы строить новое целое.

Но исцелялась только сама земля. Живущим на ней исцеление не гарантировали. Племена вымирали; последний зверь вида, последний представитель расы в конце концов оставался один. Перед тем как закроет глаза, и видение в них погаснет.

Сэрен хотелось отстраниться, взглянуть со стороны, издалека. Ей нужна была холодная мудрость, нужно было видеть мир в широкой перспективе. С большого расстояния даже горы кажутся плоскими, а долины между пиками не заметны. Точно так же жизнь и смерть – пики и долины отдельных людей. Такое видение помогало не впасть в панику.

– Ну и где, во имя Странника, делегация? – спросил Бурук.

– От Тейта дорога трудная. Идут.

– Лучше бы им прибыть до всех этих событий.

– Боишься, Рулад станет угрозой договору?

Бурук не отрывал глаз от пламени.

– Меч оживил его. Или тот, кто выковал его и прислал эдур. Видела клинок? Он пятнистый. Я сразу подумал про одну из Дочерей, которых они боготворят, про пятнистую… как ее?

– Сукул Анхаду.

– Может, она и в самом деле существует. Богиня эдур…

– Тогда дар сомнительный. Эдур боятся Сукул Анхаду; поклоняются они Отцу Тени и Дочери-Сумраку, Шелтате Лор. – Сэрен допила чай и снова наполнила жестяную кружку. – Сукул Анхаду… Что ж, не исключено, хотя не припомню историй, чтобы боги и богини эдур проявлялись так открыто.

Она сделала глоток и скривилась.

– Дырку в животе прожжешь, аквитор.

– Поздно, Бурук.

– А если не Анхаду, то кто? Ведь откуда-то меч появился.

– Не знаю.

– Да, похоже, и знать не хочешь. Безразличие тебе не к лицу, аквитор.

– Это не безразличие, это мудрость, Бурук. Странно, что ты не видишь разницу.

– Значит, от мудрости твои глаза лишились жизни, а мысли – остроты? Мудрость делает тебя безразличной к кошмарному чуду, которое мы видели вчера?

– Конечно, а что же еще?

– Отчаяние!

– И с чего же мне отчаиваться?

– Не меня нужно спрашивать.

– Верно…

– И все же попробую ответить. – Бурук достал фляжку и, вытащив пробку, сделал два быстрых глотка, потом вздохнул и откинулся назад. – Чувствуешь ты все тонко, аквитор, – что, наверное, важно в твоей профессии. Но ты не способна отделять дело от всего остального. Чувствительность, в конце концов, – это всеобъемлющая уязвимость. С ней ты легко испытываешь боль, шрамы не хотят заживать и открываются от малейшего тычка.

Бурук сделал еще глоток; его лицо расслабилось от смеси сильного алкоголя и нектара, и слова полились свободнее.

– Халл Беддикт. Он лезет напролом. В ту судьбу, которую выбрал сам, – и она убьет его или сломает. Ты хочешь как-то помочь, возможно, даже остановить его, но ничего не получается. Ты не знаешь, как это сделать, и считаешь, что тут твоя вина. Твое поражение. Твоя слабость. И за судьбу, которая падет на него, ты винишь не его, а себя.

Пока Бурук говорил, Сэрен упорно разглядывала горький осадок на дне кружки. Глаза скользили по мятому ободку, потом по пальцам в грязных порезанных кожаных перчатках. Подушечки пальцев потертые и темные, швы расползаются, на костяшках надулись пузыри. А под перчатками кожа, плоть, мышцы, сухожилия. И кости. Руки – такой необычный инструмент, удивилась Сэрен. Орудия труда. Оружие. Неуклюжие и ловкие, затекшие и чувствительные. Есть в племенах охотники, которые могут разговаривать одними жестами. Но руки не ощущают вкус. Не слышат. Не плачут. Поэтому и убивают запросто.

А изо рта вылетают стремительно звуки, привычно облачаясь в значения страсти, красоты, ослепляющей ясности. Или грязные, или тихо ранящие, убийственные и злые. Или все сразу. Язык – оружие гораздо более опасное, чем бесчисленные мечи, копья и чародейство. Постоянно разжигаемая война против всех. Разметка и охрана границ, вылазки и прорывы, поля, усеянные трупами, как гнилыми фруктами. Слова вечно ищут союзников, вечно ищут священное оправдание…

Сэрен вдруг поняла, как устала. Устала от всего. Мир в молчании, молчании внутри и снаружи, в одиночестве и истощении.

– Что молчишь, аквитор?

* * *

Он сидел в одиночестве. Медвежья шкура плащом укрывала поникшие плечи. У покрытых золотом ног уперся острием в землю меч – длинное слоистое лезвие и чашеобразная гарда. В тени капюшона под вощеными косами блестел лоб. Хриплое дыхание раздавалось в полной тишине, наступившей после долгого натянутого разговора Томада Сэнгара и Ханнана Мосага.

Последние слова, прозвучав, оставили ощущение полной безнадежности. Никто из сотен присутствующих эдур не шевелился.

Томад больше не мог говорить от имени сына. Какая-то тонкая сила забрала у него власть – сила, с ужасом понял Томад, исходящая от фигуры, завернутой в черный мех и покрытой блестящим золотом, от глаз, сверкающих в темных провалах. От неподвижного меча.

Стоящий в центре помоста колдун-король перевел взгляд с Томада на Рулада.

Меч нужно отдать. Ханнан Мосаг посылал их, и задание нельзя считать выполненным, пока Рулад не передаст меч в руки колдуна-короля. А иначе Фира, Бинадаса, Трулла, Терадаса и Мидика Бунов ждет бесчестье.

Так что дело за Руладом. Он должен сделать что-то, снять напряжение.

Но он ничего не делал.

Трулл даже не был уверен, что брат в состоянии говорить – так был тяжел груз монет на его груди. Дышал Рулад хрипло, с большим трудом. Удивительно еще, что Рулад мог поднять руки, держась за рукоять меча. Из гибкого юноши он превратился в неповоротливого зверя.

В зале было сыро и душно. Запах страха и едва сдерживаемой паники мешался с дымом факелов и очага. Дождь снаружи лил не переставая, ветер поскрипывал толстыми досками стен.

Раздался хриплый вдох, и тихий надломленный голос произнес:

– Это мой меч.

В глазах Ханнана Мосага мелькнул страх.

– Так неправильно, Рулад Сэнгар.

– Мой. Он дал его мне. И сказал, что меч мой, а не твой. Потому что ты оказался слаб.

Колдун-король отпрянул, словно его ударили в лицо.

Кто? Трулл взглядом послал этот вопрос Фиру. Их глаза встретились, но Фир покачал головой.

Их отец, на глазах постаревший, повернулся к Руладу.

– Кто дал тебе этот меч?

На лице Рулада появилось что-то вроде улыбки.

– Тот, кто правит нами теперь, отец. Тот, с кем заключил соглашение Ханнан Мосаг. Нет, не один из наших предков, а новый… союзник.

– Не тебе об этом говорить! – воскликнул колдун-король дрожащим от гнева голосом. – Соглашение…

– Ты собирался его нарушить, Ханнан Мосаг, – злобно прервал Рулад, подавшись вперед и бросив взгляд поверх рук, сложенных на рукояти меча. – Эдур так не поступают! Ты хотел вести нас, но тебе нельзя доверять. Пришло время, колдун-король, для перемен.

Трулл увидел, как уверенно Рулад поднялся на ноги. Он стоял с прямой спиной и высоко поднятой головой. Медвежий плащ откинулся назад, открывая поблескивающие монеты. Золотая маска Рулада перекосилась.

– Меч мой, Ханнан Мосаг! Я ему ровня. А ты – нет. Говори, если осмелишься открыть всем тайну этого оружия. Открыть самую древнюю ложь! Говори, колдун-король!

– Не буду.

Рулад с лязгом шагнул вперед.

– Тогда… на колени!

– Рулад!

– Тише, отец! На колени передо мной, Ханнан Мосаг, и поклянись в братстве. Думаю, я не отброшу тебя прочь, потому что ты мне нужен. Нужен всем нам. И твои к’риснан.

– Нужен? – Лицо Ханнана Мосага перекосило, как от физической боли.

Рулад повернулся и сияющими глазами оглядел братьев, одного за другим.

– Подходите, братья, и поклянитесь служить мне. Я – будущее эдур. Терадас Бун. Мидик Бун. Подойдите и назовите меня братом. Держитесь меня. Могущество ждет нас всех; могущество, какого вы и представить не можете. Подходите. Я – Рулад, младший сын Томада Сэнгара. Окропленный в битве и познавший смерть!

Внезапно он повернулся, чиркнув острием меча по полу.

– Смерть, – пробормотал он, словно про себя. – Вера – иллюзия. Мир не таков, каким кажется. Мы дураки, все мы. – Не повышая голоса, он продолжил: – На колени передо мной, Ханнан Мосаг. Не так ведь много ты теряешь? Мы познаем могущество. Мы станем такими, какими были когда-то, какими должны быть. На колени, колдун-король, и получи мое благословение.

Рулад снова поднял голову, блеснув золотом в полумраке.

– Бинадас. Ты знаешь боль, твоя рана не заживает. Подойди, и я избавлю тебя от боли. Я исцелю тебя.

Бинадас нахмурился.

– Ты ничего не понимаешь в чародействе, Рулад…

– Подойди! – Дикий крик эхом прокатился по залу.

Бинадас вздрогнул и, хромая, подошел.

Рулад взмахнул золотой рукой, царапнув пальцами по груди брата. От легчайшего прикосновения Бинадас пошатнулся. Фир метнулся поддержать его. Однако Бинадас, вытаращив глаза, выпрямился сам. Он ничего не сказал, но по тому, как он стоял, было ясно, что боль в бедре оставила его. Бинадас содрогнулся.

– Вот так, – прошептал Рулад. – Подходите, братья. Пора.

Трулл прочистил горло. Нужно что-то сделать. Нужно задать вопросы, сказать то, чего не скажет больше никто.

– Мы видели тебя мертвым.

– И я вернулся.

– Силой меча, который ты держишь в руках, Рулад? Зачем этому союзнику вручать эдур такое? Что этот союзник надеется получить взамен? Брат, племена объединились. Мы заслужили мир…

– Ты – слабейший из нас, Трулл. Твои речи выдают тебя. Мы – тисте эдур. Ты забыл, что это значит? Видимо, забыл. – Рулад огляделся. – Думаю, вы все забыли. Шесть жалких племен, шесть жалких королей. Ханнан Мосаг хотел большего. Хотел того, что стоило завоевывать. Он был необходим, но он не достиг бы того, что придет теперь.

Трулл узнавал в словах брата самого Рулада, однако появилось и что-то новое. Странные, ядовитые нотки – это голос власти?

Монеты глухо звякнули, когда Рулад оглядел безмолвную толпу за пределами внутреннего круга.

– Эдур забыли свое предназначение. Колдун-король отвратил бы вас от того, что должно случиться. Братья и сестры, вы все мне родные. Я буду вашим голосом. Вашей волей. Тисте эдур ушли от королей и колдунов-королей. Нас ждет то, чем мы владели когда-то, но потеряли давным-давно. О чем я говорю, братья и сестры? Я скажу. Об империи.

Трулл уставился на Рулада. Империя. А в любой империи… есть император.

На колени, велел Рулад. Ханнану Мосагу. Всем, кто есть здесь. Тисте эдур не преклоняют колени перед королями.

Заговорил Фир:

– Ты станешь императором, Рулад?

Брат повернулся к нему лицом и развел руками в неодобрительном жесте.

– Я заставляю тебя отвернуться в ужасе, Фир? В отвращении? Но разве плохо поработал тот раб? Разве я не прекрасен?

Голос звучал на грани истерики.

Фир не ответил.

Рулад улыбнулся и продолжил:

– Тяжесть больше не давит на меня. Я словно… избавился от бремени. Да, брат, я доволен. Ты поражен? Почему? Ты не видишь моего богатства? Моей брони? Разве я не образец воина эдур?

– Я сам не знаю, – ответил Фир, – что я вижу. В самом деле внутри этого тела – Рулад?

– Умри, Фир, и выкарабкайся обратно. А потом спроси себя – изменило ли тебя это путешествие.

– Ты был среди наших предков? – спросил Фир.

В ответ Рулад грубо расхохотался. Он вскинул меч вверх диким салютом – такой ловкости с оружием Трулл никогда не замечал у брата.

– Наши предки! Гордые духи. Они выстроились в десять тысяч шеренг! И громогласно приветствовали меня! Я, окропленный, был достоин встать рядом с ними на защиту драгоценных воспоминаний от полного забвения. Да, Фир, это было время славы.

– Судя по твоему тону, Рулад, ты хочешь наплевать на все, что мы почитаем дорогим. Ты хочешь отказаться от наших верований…

– И кто среди вас возразит мне?

– Тени-призраки…

– Это тисте анди, брат. Рабы нашей воли. И вот что я тебе скажу: те, кто служит нам, умерли от наших рук.

– Тогда где же наши предки?

– Где? – воскликнул Рулад. – Где? Нигде, брат. Они нигде. Наши души покидают тела и покидают этот мир, ведь мы не принадлежим ему. И никогда не принадлежали.

– Значит, ты поведешь нас домой, Рулад?

Глаза блеснули.

– Мудрый брат. Я знал, что ты первым разберешься.

– Зачем ты хочешь, чтобы мы преклонили колени?

Рулад наклонил голову набок.

– Я хочу, чтобы вы связали себя с нашей новой судьбой. Судьбой, к которой я поведу тисте эдур.

– Ты поведешь нас домой.

– Поведу.

Фир вышел вперед, опустился на одно колено и наклонил голову.

– Веди нас домой, император.

Труллу показалось, что он услышал звук.

Словно сломался хребет.

Он повернулся, как и многие, к Ханнану Мосагу и его магическому отряду. Колдун-король сошел с возвышения. И опустился на колено перед Руладом, перед императором тисте эдур.

Словно сломался хребет.

Вода хватала его за голени, кружила вокруг онемевшей плоти. Удинаас держался на ногах с трудом. Волны толкали его, заставляя прихрамывать. В бухте появились корабли. Четыре. Пробираются в тумане; темные громады ползут по серой воде, как кочующие исполины. Слышен скрип и удары весел о воду. На палубе – маленькие фигуры в плащах с капюшонами. Прибыла делегация.

Он стоял будто на ледяных кольях, остриями прокалывающих ноги до колен. Вряд ли ему удастся идти. Вот-вот он упадет в пенную воду. Холод затопит легкие, затуманит мозги. Потом он полностью сдастся, и все будет кончено.

Когти ухватили его за плечи и выдернули из воды. Острия пронзили дождевик, впились в плоть. Ошеломленный настолько, что даже не закричал, Удинаас почувствовал, как болтается в воздухе, махая ногами в брызгах волн.

Его бросили на мокрые камни в пятнадцати шагах от линии прилива.

Тот, кто принес его, исчез, хотя грудь и спина горели огнем там, где их пронзали когти. Странно беспомощный, Удинаас все же смог перевернуться и лег на спину, глядя на бесцветные тучи и ощущая дождь на лице.

Локи вивал не хочет, чтобы я умер.

Удинаас поднял руку и ощупал ткань дождевика. Дырок нет. Хорошо. Иначе было бы трудно их объяснить.

К ногам возвращалась чувствительность. Он встал на четвереньки. Мокрый, дрожащий. Колдуну-королю нужно было убить Рулада. Если, конечно, это возможно.

Убить или сдаться. А что могло заставить Ханнана Мосага сдаться? Едва окропленному щенку? Нет, отрезать руки, отрубить голову и разбить ее. Остальное сжечь дотла. Уничтожить, ведь Рулад Сэнгар – настоящее чудовище.

Шаги по камням за спиной. Удинаас сел, смаргивая дождь с ресниц, поднял глаза и увидел Хулада.

– Удинаас, что ты тут делаешь?

– Она метала плитки, Хулад? Метала?

– Пыталась.

– Как пыталась?

– Ничего не вышло, Удинаас. Обители закрылись; она ничего не узрела. Никогда не видел ее такой испуганной.

– Что еще произошло?

– Не знаю. Эдур все еще в цитадели.

– Все?

– Нет, только благородные. Остальные – по домам. И рабов выгнали. А большинству некуда идти. Просто сгрудились в лесу. Промокли до костей. И конца этому не видно. – Хулад нагнулся и помог Удинаасу встать. – Идем в большой дом. Просохнешь и согреешься.

Удинаас послушно побрел в большой дом Сэнгаров.

– Ты видел корабли? – спросил он. – Видел?

– Да. Уже лодки спускают, только их никто не встречает.

– Интересно, что они подумают?

Хулад не ответил.

Они вошли в дом. Тут было тепло, слышалось только потрескивание очага. Хулад помог снять дождевик. Увидев рубашку Удинааса, он ахнул.

– Откуда у тебя это?

Удинаас, нахмурившись, поглядел на почерневшие синяки – там, куда впились когти вивала.

– Не знаю.

– Похоже на раны Пернатой Ведьмы от того демона. Точно такие же. Удинаас, что с тобой случилось?

– Ничего. Я хочу спать.

И Удинаас пошел к своему спальному месту.

Борясь с течением, три ялика приближались к южному берегу реки. В каждой лодке было по дюжине летерийцев – в основном охрана в доспехах, в шлемах с опущенными забралами.

В четырех шагах позади Бурука Бледного Сэрен Педак шагала к побережью. Похоже, они будут единственными встречающими.

– И что ты им скажешь? – спросила она.

Бурук оглянулся – капли текли с края капюшона.

– Я надеялся, ты что-нибудь скажешь.

Она не поверила, но попытку оценила.

– Я и в протоколе-то не уверена. Делегацию возглавляет Нифадас, но там присутствует и принц. Кого приветствовать первым?

Бурук пожал плечами.

– Того, кто больше обидится, если ты сначала поклонишься другому.

– Это в случае, – добавила она, – если я не хочу кого-то намеренно оскорбить.

– Именно. Помни, аквитор, тебе положено соблюдать нейтралитет.

– Пожалуй, можно поклониться в пространство между ними.

– И тогда они оба решат, что ты сошла с ума.

– По крайней мере, будет справедливо – всем одинаково.

– О, шутка? Так-то лучше, аквитор. Отчаяние сменилось предвкушением.

Они вышли на берег и встали бок о бок, глядя на приближающиеся ялики. Дождь как раз решил припустить всерьез, колотя по камням и шипя в смешанных потоках реки и прилива. За мутной стеной дождя лодки то не были видны, то вдруг появлялись, и вот первая со скрипом ткнулась в песок. Гвардейцы попрыгали в воду и побрели на берег. Один подошел к Буруку и Сэрен. Лицо за забралом выглядело озабоченным.

– Я финадд Морох Неват, из личной охраны принца. Где все эдур?

Морох смотрел вроде бы на Сэрен, так что заговорила она:

– Эдур в цитадели, финадд. У них… событие.

– И что, во имя Странника, это значит?

Позади финадда и его гвардейцев слуги несли над волнами принца. Первый евнух Нифадас отказался от помощи и сам пошлепал к берегу по воде.

– Объяснить довольно трудно, – сказала Сэрен. – Гостевой лагерь Бурука прямо на той стороне моста. Там мы можем укрыться от дождя…

– Плевать на дождь, – отрезал Морох. Он повернулся, чтобы отсалютовать принцу Квилласу, над которым двое слуг держали квадратный зонт. Принц остановился перед Буруком и Сэрен.

– Мой принц, – сказал хмурый финадд, – похоже, тисте эдур в данный момент очень заняты.

– Не слишком благоприятное начало, – сухо произнес Квиллас и с усмешкой повернулся к Сэрен. – Аквитор, Халл Беддикт решил прислушаться к голосу разума и оставил деревню?

Сэрен моргнула, стараясь скрыть тревогу. Они так его боятся?

– Он где-то поблизости, мой принц.

– Я намерен запретить ему присутствовать, аквитор.

– Полагаю, – медленно сказала она, – что приглашение колдуна-короля распространяется и на него.

– Да? И Халл теперь будет говорить от эдур?

Впервые подал голос Бурук:

– Мой принц, ответ на этот вопрос хотели бы знать мы все.

Квиллас повернул голову.

– Торговец из Тейта?

– Бурук Бледный. – Низко поклонившись, Бурук выпрямился с трудом.

– К тому же пьяный торговец.

Сэрен кашлянула.

– Вы появились неожиданно, мой принц. Эдур сидят в цитадели уже полтора дня. Нам оставалось только ждать.

Первый евнух стоял в шаге позади принца, не проявляя интереса к беседе – его маленькие блестящие глаза были устремлены на цитадель. Не обращал он внимания, похоже, и на дождь, который стучал по его капюшону и плечам. Сэрен почувствовала, что тут совсем иная власть, что первый евнух молчаливо принижает принца Квилласа Дисканара.

И доказательство явилось тут же, когда принц повернулся к Нифадасу и спросил:

– И что вы на это скажете, первый евнух?

Невыразительный взгляд обратился на Квилласа.

– Мой принц, мы прибыли в момент какого-то кризиса. Аквитор и торговец что-то знают, нужно выслушать их объяснения.

– Действительно, – сказал Квиллас. – Аквитор, расскажите нам о кризисе.

Пока ты прячешься под зонтиком, а мы промокли до костей.

– Разумеется, мой принц. Колдун-король отправил нескольких воинов в ледяную пустыню, чтобы они доставили оттуда нечто – как оказалось, меч. Однако на них напали одиночники-дшеки. Один из воинов, державший этот меч, был убит. Остальные доставили его тело для погребения, но мертвые руки не отдавали трофей. Колдун-король вышел из себя и потребовал меч прямо и недвусмысленно. Вышел публичный скандал между ним и отцом мертвого воина.

– А почему просто не отрезать мертвецу пальцы? – презрительно спросил Квиллас Дисканар, недоверчиво задрав брови.

– Потому что, – очень терпеливо ответил Нифадас, – эдур традиционно почитают павшего воина священным. Будьте добры, аквитор, продолжайте. Не могу поверить, что из такого затруднения еще не найден выход.

Она кивнула.

– Это лишь начало, и вот тут наступает поворотный момент. Потому что труп ожил.

Квиллас фыркнул.

– Женщина, что еще за шутки?

– Это не шутки, – ответил Бурук Бледный. – Мой принц, мы видели его своими глазами. Он был жив. И все подтвердилось его криками – ужасными криками, ведь он был уже облачен…

– Облачен? – переспросил принц.

Глаза первого евнуха широко раскрылись.

– И насколько, торговец Бурук?

– Монеты, первый евнух. И воск.

– Странник спаси, – прошептал Нифадас. – А меч… Он его не отпустил?

Сэрен покачала головой.

– Мы не знаем, первый евнух.

– Пожалуйста, опишите орудие, аквитор.

– Меч двуручный, с тонким лезвием. Металл тугоплавкий. Там железо и вкрапления чего-то еще.

– Чья работа? Можете определить по стилю?

– Только приблизительно, первый евнух. Чашеобразная гарда напоминает технику мекросов…

– Мекросов? – переспросил Квиллас. – Торговцев из плавучих городов?

– Да, только на гарде узор – звенья цепи.

Бурук искоса посмотрел на Сэрен.

– У тебя острый глаз, аквитор. Я видел просто меч.

– Полагаю, – сказал Нифадас, – нам следует укрыться в лагере торговца.

– И вы, – прошипел Квиллас, – проглотите такое оскорбление, первый евнух?

– Нет тут никакого оскорбления, – просто ответил Нифадас и, шагнув мимо принца, взял под руку оторопевшую Сэрен Педак. – Пожалуйста, аквитор, проводите меня.

– Разумеется, первый евнух.

Остальным пришлось идти за ними.

Нифадас шел быстро. Через десяток шагов он спросил тихим будничным тоном:

– А Халл Беддикт видел все это?

– Нет. То есть вряд ли. Его какое-то время не было.

– Но он вернется.

– Да.

– Я оставил почти всю охрану на борту «Восставшей Крепи» и с ними финадда Геруна Эберикта.

– Геруна… ох.

– Именно. Как думаете, не стоит ли послать за ним?

– Я… я не знаю, первый евнух. Смотря что вы хотите ему поручить.

– Может, поболтать с Халлом, когда тот вернется?

– А финадд умеет убеждать?

– Ну… не на словах.

Она кивнула, стараясь подавить дрожь – и, к несчастью, не смогла.

– Холодно, аквитор?

– Дождь.

– Конечно. Надеюсь, слуги Бурука поддерживают какой-никакой огонь?

– Даже с излишним усердием.

– Не думаю, что кто-то будет жаловаться. Вы с Буруком тут ждете уже порядочно, как я понимаю.

– Да. Была аудиенция у колдуна-короля, но я, как мне положено, ушла до того, как начали обсуждать существенные вопросы. О чем шла речь, ни Халл, ни Бурук не сообщили.

– Значит, Халл тоже был там? – Нифадас чуть улыбнулся. – И ничего существенного вам не открыли, аквитор? Признаюсь, мне с трудом верится.

Сэрен Педак нерешительно молчала.

– Аквитор, – тихо сказал Нифадас, – сейчас нельзя больше хранить нейтралитет. Делайте выбор.

– Боюсь, что какое бы решение ни принял тогда колдун-король, теперь это неважно. – Сэрен взглянула на Нифадаса. – Полагаю, Рулад не отдаст меч.

– Рулад… Что вы можете о нем сказать?

– Младший сын благородного семейства, Сэнгаров.

– Сэнгары? Старший сын – Фир, так? Командир войска эдур. Значит, уважаемая кровь.

– Да. У них еще есть брат Бинадас – и он повязан кровью с Халлом Беддиктом.

– Интересно. Я начинаю понимать, аквитор, какие сложности нас ждут.

И я, кажется, тоже. Потому что я, похоже, сделала свой выбор.

Как будто Нифадас дал мне другую возможность – раз я иду под руку с первым евнухом…

– Вставай, Удинаас.

Веки дрогнули на горящих глазах. Удинаас уперся взглядом в наклонную стену.

– Нет, мне нужно поспать…

– Тише!.. Тебе нужно, дурак, идти в цитадель.

– Зачем? Мне глотку перережут за наглость…

– Не перережут. Рулад не позволит, ведь ты теперь его раб, и больше ничей. Сообщи – прибыла летерийская делегация.

– Оставь меня, Сушеный.

– Ты нужен императору тисте эдур. Немедленно.

– Ясно. А он об этом знает?

– Еще нет.

– Так я и думал. – Удинаас снова закрыл глаза. – Сгинь, дух.

– Мы с вивалом согласны, Удинаас. Тебе пора выйти на первый план. Ты должен стать незаменимым для Рулада. Скажи, ты ведь хочешь, чтобы Пернатая Ведьма была только твоей?

Удинаас заморгал, потом сел.

– Что?

– Ступай, и все увидишь.

– Не пойду, пока не объяснишь, Сушеный.

– И не подумаю, раб. Иди в цитадель. Служи императору эдур.

Удинаас откинул одеяла и потянулся за мокрыми мокасинами.

– Оставил бы ты меня в покое.

– Она изнасиловала тебя, Удинаас. Взяла твое семя. Зачем?

Удинаас замер, надев один мокасин и держа холодный второй в руке.

– Менандор.

– Сука вынашивает планы, точно. Она не любит ни эдур, ни анди.

– И при чем тут это?

Дух не ответил.

Удинаас потер лицо, натянул второй мокасин и начал завязывать мокрые шнурки.

– Я раб, Сушеный. Рабам не дают рабов – а я только так мог бы получить Пернатую Ведьму. Разве что ты проберешься в ее разум и исказишь ее волю. Но тогда это будет уже не Пернатая Ведьма, да?

– Ты приписываешь мне силу, которой у меня нет.

– Только чтобы подчеркнуть нелепость твоих обещаний, Сушеный. А теперь замолкни.

Удинаас поднялся и вышел из каморки. У очага сидел, сгорбившись, Хулад, разогревающий то ли суп, то ли рагу.

– Удинаас, ты говорил сам с собой. Не стоит этого делать.

– Вот об этом я себе и твержу, – ответил Удинаас и, прихватив дождевик, вышел.

Дождь лил стеной. В бухте едва виднелись корабли.

Удинаас натянул капюшон и отправился в цитадель, принадлежавшую прежде колдуну-королю.

Служи императору эдур… Куда ты поведешь свой народ, Рулад Сэнгар?

Тени-призраки, охраняющие вход, не препятствовали рабу летери подняться по ступеням. Он уперся в створки дверей, распахнул их, вошел с порывом ветра и брызгами дождя. Давайте, проклятые эдур. Перережьте мне горло. Пронзите грудь. В палате ожидания не было охраны, занавес в конце комнаты был задернут.

Удинаас стряхнул дождь с плаща и пошел дальше.

К занавесу. Отвел его в сторону.

И увидел эдур. Все стояли на коленях перед блестящей фигурой Рулада Сэнгара на помосте с воздетым мечом в руке. Медвежья шкура укрывает плечи, лицо – поблескивающая золотая маска, окружающая глубокие дыры глазниц.

Значит, не слепой. И не калека. А если это безумие, то его яд пропитал весь зал.

Удинаас почувствовал, что на него упал взгляд императора – ощутимый, как когти, впившиеся в мозг.

– Подойди, раб, – прозвучал резкий голос.

Головы повернулись на Удинааса, идущего через толпу по ярусам. Летериец не смотрел ни на кого; его глаза были устремлены на Рулада Сэнгара. Боковым зрением он заметил Ханнана Мосага, стоящего на коленях с опущенной головой, а за ним – его к’риснан в таких же покорных позах.

– Говори, Удинаас.

– Прибыла делегация, император.

– Мы связаны, правда, Удинаас? Раб и хозяин. Ты услышал мой призыв.

– Да, хозяин. – Удинаас понял, что солгать будет проще всего.

– Делегация ждет в лагере торговца. Приведи их, Удинаас.

– Как прикажете. – Он поклонился и начал осторожно пятиться к выходу.

– Не нужно, Удинаас, меня не оскорбляет человеческая спина. Иди и скажи летерийцам, что правитель эдур готов их приветствовать.

Удинаас повернулся и вышел из палаты.

Снова под дождь, снова через мост. Одиночество настраивает на размышления, но Удинаас не поддался. Весь туман мира окутывал его мозг. Он раб. Раб должен выполнять, что прикажут.

Под широким навесом рядом с фургонами торговца собрались люди. Первой заметила Удинааса аквитор Сэрен Педак. Да. В ней больше, чем она сама сознает. Призраки ее любят, вьются, как мошки вокруг свечи. А она их даже не видит. Он заметил, как аквитор сказала что-то, и остальные повернулись к нему.

Удинаас остановился на краю навеса, отводя глаза.

– Правитель эдур приглашает вас в цитадель.

Один из солдат прорычал:

– Ты находишься в присутствии твоего принца, летериец. Пади на колени, а не то я срублю тебе голову с плеч.

– Тогда доставай меч, – ответил Удинаас. – Мой хозяин – тисте эдур.

– Он никто, – сказал молодой, богато одетый мужчина рядом с солдатом и небрежно махнул рукой. – Нас наконец-то пригласили. Ведите, первый евнух.

Большой, тяжелый человек, с лицом мрачным, как и его одеяние, подошел к Удинаасу.

– Аквитор, прошу сопровождать нас.

Сэрен Педак кивнула, накрывая капюшоном голову, и встала рядом с первым евнухом.

Удинаас повел летерийцев через мост. Ветер принялся швырять дождь горстями поперек их пути. Прошли мимо больших домов благородных семей, поднялись по ступенькам.

Тени-призраки заметались перед дверью.

Удинаас повернулся к Квиллу Дисканару.

– Принц, вашей охране нельзя входить.

Молодой человек нахмурился.

– Финадд, ждите здесь со своими людьми.

Морох Неват заворчал, но расставил охранников веером по обе стороны от входа.

Духи выстроились, образовав коридор к двойным дверям.

Удинаас распахнул створки, вошел и обернулся. За ним шли Нифадас и аквитор, последним – хмурый принц.

Первый евнух мрачно посмотрел на занавес в конце комнаты.

– В тронном зале полно благородных эдур? Почему же ничего не слышно?

– Ждут вашего появления, – объяснил Удинаас. – Правитель тисте эдур стоит в центре возвышения. Вас может смутить его облик…

– Раб, – презрительным тоном произнес Квиллас, – мы не ждем, что переговоры начнутся немедленно. Мы только ждем, что нас объявят гостями…

– Я не могу ничего гарантировать, – невозмутимо ответил Удинаас. – Только посоветовал бы быть готовыми к чему угодно.

– Но это абсурд…

– Пойдемте, – сказал первый евнух.

Принц, не привыкший, что его постоянно перебивают, покраснел.

Заговорила аквитор Сэрен Педак:

– Удинаас, по твоим словам я поняла, что Ханнана Мосага свергли.

– Да.

– И Рулад Сэнгар провозгласил себя новым королем тисте эдур.

– Нет, аквитор. Императором.

Все замолчали, потом принц недоверчиво фыркнул.

– Какой империи? Шесть племен охотников на тюленей? Он совсем рехнулся.

– Одно дело, – медленно проговорил Нифадас, – объявить себя императором. И другое – заставить благородных эдур преклонить колени. Удинаас, они сделали это?

– Сделали, первый евнух.

– Это… поразительно.

– А Ханнан Мосаг? – спросила Сэрен.

– Он тоже преклонил колени и поклялся в верности, аквитор.

Все снова замолчали.

Потом первый евнух кивнул Удинаасу.

– Спасибо. Я готов встретиться с императором.

Удинаас коротко поклонился в ответ, отодвинул занавес и вошел в палату. Благородные эдур разошлись, образовав проход к центральному возвышению. Все стояли на ногах. На возвышении опирался на меч Рулад Сэнгар; несколько монет отвалились, открыв пятна обгорелой кожи. От сырости, жара и масляных ламп воздух пропитался бледным туманом. Удинаас взглянул на происходящее взглядом постороннего и поразился неприкрытому варварству. Это падший народ.

Который снова воспрянет.

Первый евнух и аквитор появились на пороге, и Нифадас отошел влево, чтобы пропустить принца Квилласа Дисканара.

Удинаас произнес громким голосом:

– Император! Первый евнух Нифадас и принц Квиллас Дисканар. Летерийская делегация.

– Проходите, – хриплым голосом пригласил император. – Я Рулад Сэнгар, и я объявляю вас гостями империи тисте эдур.

Нифадас наклонил голову.

– Мы благодарны вашему величеству за прием.

– Летерийский король желает заключить формальный договор с нами, – сказал Рулад и пожал плечами. – Я считал, что у нас уже есть договор. И мы соблюдаем его, а ваши люди – нет. Так зачем нужен новый договор?

Первый евнух собрался ответить, но Квиллас вылез вперед.

– Вы забрали добытых клыкастых тюленей. Пусть так. Этого уже не отменишь. Тем не менее возникла проблема долга.

Удинаас улыбнулся – ему даже не нужно было смотреть на лица потрясенных собравшихся.

– Ханнан Мосаг, – сказал Рулад, – будет говорить по этому вопросу от эдур.

Удинаас поднял глаза и увидел, как бывший колдун-король выходит на край возвышения.

– Принц, вам придется пояснить, как летери пришли к идее долга. Вы же не станете отрицать, что добыча была незаконной?

– Не станем… Нет, Нифадас, я буду говорить. Как я уже сказал, Ханнан Мосаг, мы не спорим по поводу законности промысла. И все же полученная летерийцами добыча сейчас в руках эдур. В действующем договоре, как вы наверняка помните, установлена рыночная стоимость на клыкастых тюленей, и эту цену мы должны получить.

– Необычайная логика, принц, – сказал Ханнан Мосаг чуть громче.

– К счастью, – продолжил Квиллас, – мы готовы к компромиссу.

– Правда?

Удинааса удивило – почему молчит Нифадас. Его молчание могло быть истолковано как согласие с высказанной позицией.

– Да, к компромиссу. Мы можем простить долг – в обмен на землю. А именно – оконечность Предела Трейта, где, как нам обоим известно, ваши рыбаки устраивают лагеря только на сезон. Эти лагеря, разумеется, останутся нетронутыми. Вы получите к ним свободный доступ за скромный процент от улова.

– Получается, – сказал Ханнан Мосаг, – что наш договор мы начнем уже в долгу перед вами.

– Да.

– На основании предположения, что украденная добыча у нас.

– Разумеется…

– Но ее у нас нет, принц Квиллас Дисканар.

– Что?!

– Вы можете сами проверить все наши склады, – рассудительно продолжал Ханнан Мосаг. – Мы наказали промысловиков и были в своем праве. Однако добычу не вернули.

– Корабли появились в Трейте с пустыми трюмами!

– Возможно, опасаясь нашего гнева, экипажи избавились от груза, чтобы плыть быстрее. Но, как оказалось, это не помогло. – Принц оторопело молчал, и Ханнан Мосаг продолжил: – Таким образом, мы не в долгу у вас. А вот вы – в долгу. На рыночную стоимость добытых клыкастых тюленей. Впрочем, мы еще не определили, в каком виде хотим получить компенсацию. Монеты ведь нам не нужны.

– Мы привезли дары! – закричал Квиллас.

– За которые потом потребуете плату с процентами. Мы знакомы с вашей тактикой культурного завоевания соседних племен, принц. Теперь ситуация перевернулась, и мы вам сочувствуем, но, как у вас принято говорить, дело есть дело.

Нифадас, наконец, заговорил:

– Похоже, нам очень многое нужно обсудить вдвоем, император. Увы, наше путешествие было долгим и утомительным. Могли бы вы позволить нам немного отдохнуть перед новой встречей?

– Блестящая мысль. – Рулад улыбнулся, звякнув монетами на лице. – Удинаас, проводи делегацию в большой дом для гостей. Потом возвращайся. Нам предстоит долгая ночь.

Принц застыл, как марионетка с обрезанными нитями. Аквитор и первый евнух, впрочем, хранили невозмутимое выражение лица.

Все равно мы все здесь похожи на марионеток…

Трулл Сэнгар смотрел, как раб ведет аквитора и делегацию прочь из палаты. Мир раскололся; перед глазами мелькали острые черепки, трещины, тысяча осколков, хранящих бесчисленные отражения. Лица эдур в разобщенной толпе, пятна дыма. Несогласованное движение, лихорадочные невнятные звуки, текучий блеск золота и меч.

Безумная мозаика, медленно складываемая руками сумасшедшего. Трулл уже не понимал, кто он и откуда. Брат императора. Это ведь Рулад, но это и не он. Я не знаю его. И все же знаю слишком хорошо.

Ханнан Мосаг вполголоса разговаривал с Руладом, демонстрируя, как легко свыкся с новой ролью. Трулл понимал, что все это только чтобы успокоить собравшихся, и задумывался, чего это стоит колдуну-королю.

Кивком и коротким взмахом руки Рулад отпустил Ханнана Мосага, который отошел к своим к’риснан. По требованию Рулада на возвышение принесли большое кресло, и император сел – Трулл увидел, как изможден брат. Нужно накопить силы, чтобы выдерживать этот громадный, ужасный вес. Император откинул голову на спинку кресла и оглядел благородных эдур. Толпа быстро затихла.

– Я познал смерть. Я уже не тот неокропленный воин, которого вы знали до нашего путешествия в ледяную пустыню. Я вернулся, чтобы принести вам память о нашем предназначении. Чтобы вести вас. – Рулад замолчал, будто собираясь с силами после короткой речи. – Фир Сэнгар. Брат, подойди.

Фир послушно приблизился и замер на краю внутреннего круга перед возвышением.

Рулад посмотрел на него сверху вниз, и Трулл заметил внезапный голод в блестящих глазах.

– Второй после Ханнана Мосага, Фир, твоя преданность нужна мне больше всего.

Фир выглядел удивленным, словно не понимал причины сомнений.

Вернулся раб Удинаас, однако стоял позади, в тени, оглядывая зал покрасневшими глазами.

– Чего ты хочешь от меня, император? – спросил Фир.

– Дара, брат.

– Все мое – твое…

– Ты уверен в своих словах, Фир? – строго спросил Рулад, подавшись вперед.

– Иначе не говорил бы.

Нет. Нет, Рулад, не надо…

– Императору, – сказал Рулад, выпрямляясь, – нужна императрица.

Фир, поняв, побледнел.

– Жена. Фир Сэнгар, ты подаришь мне жену?

Ах, ты, нелепый фигляр… Трулл шагнул вперед.

Рулад протянул руку, чтобы остановить его.

– Осторожнее, Трулл. Это не твое дело. – Он оскалил грязные зубы. – И никогда не было твоим.

– Разве нужно ломать тех, кто идет за тобой? – спросил Трулл.

– Еще слово!.. – завизжал Рулад. – Еще слово, Трулл, и я сдеру с тебя кожу живьем!

Пораженный Трулл отшатнулся и замолчал.

Монета упала на возвышение, когда Рулад, поднеся руку к лицу, гневно царапнул его, потом вытянул руку перед собой, сжав кулак.

– Убей меня. Это все, что тебе нужно. И докажешь. Да, убей меня. Снова. – Блестящие глаза уставились на Трулла. – Ты знал, что я один защищаю задний склон. Ты знал это, Трулл, и оставил меня моей судьбе.

– Что? Я ничего такого не знал, Рулад…

– Хватит лгать, брат. Фир, подари мне свою нареченную. Отдай Майен. Ты же не встанешь между ней и титулом императрицы? Скажи, ты ведь не так самолюбив?

Он словно втыкал ножи в Фира, один за другим. Это он, понял Трулл, это и есть Рулад. Дитя и его дикие желания, его жестокие аппетиты. Скажи нам, ты ведь не так самолюбив?

– Она твоя, император.

Рулад слишком плохо разбирался в тонкостях, чтобы осознать безжизненность слов.

Лицо под монетами расплылось в широкой улыбке, полной ликования и торжества. Его глаза обратились туда, где стояли незамужние девушки.

– Майен, – позвал он. – Дело сделано. Выходи. Присоединись к своему императору.

Высокая нарядная молодая женщина двинулась вперед, словно репетировала это тысячу раз.

Но это невозможно.

Она прошла мимо Фира, даже не взглянув на него, и встала, лицом ко всем, слева от кресла. Рулад знакомым жестом протянул ей ладонь, и Майен пожала ее.

Этот последний акт поразил Фира, как удар в грудь. Он отступил на шаг.

– Благодарю тебя, Фир, – сказал Рулад, – за твой дар. Я уверен в твоей преданности и горд называть тебя братом. И вас, Бинадас, Мидик Бун, Терадас Бун, Ханнан Мосаг… и, – он скосил глаза, – конечно, Трулл. Мои родные братья. Мы связаны кровью предков…

Он продолжал говорить, но Трулл уже не слушал. Он смотрел на лицо Майен. На этом лице был написан ужас, которого она не могла скрыть. Мысленно Трулл закричал Фиру: Смотри, брат! Она не хотела такого предательства! Смотри!

С трудом он оторвал взгляд от Майен и понял, что Фир все видел. Видели все присутствующие, кроме Рулада.

Это спасло их. Спасло от отчаяния. Майен показала им, что есть правда, которую не разбить, что даже безумство на троне не может растоптать честь, оставшуюся у тисте эдур. В лице Майен сквозило обещание: она вытерпит преступления, раз нет иного выхода. И это обещание было уроком всем присутствующим. Страдать. Жить так, как должны. Выдержать. Однажды на все будет дан ответ.

Но Трулл недоумевал. Кто же может дать ответ? Что ждет за границами наших знаний, настолько сильное, чтобы противостоять этой чудовищности? И сколько придется ждать? Мы падшие, а император провозгласил, что мы снова поднимемся. Он безумен, ведь мы не поднимаемся. Мы падаем, и боюсь, падению не будет конца.

Пока кто-то не даст ответ.

Рулад замолк, словно почувствовав, что среди его сторонников происходит нечто, не имеющее отношения к нему и его новообретенной власти. Он внезапно встал.

– Собрание закрыто. Ханнан Мосаг, ты и твои к’риснан – останьтесь со мной и императрицей, нам нужно многое обсудить. Удинаас, приведи к Майен рабынь, чтобы ей прислуживали. Остальные – ступайте. Разнесите весть о появлении нового императора эдур. И еще, братья и сестры, проверьте оружие…

Пожалуйста, кто-нибудь, дай нам ответ.

В дюжине шагов от цитадели из пелены дождя перед Удинаасом появилась фигура.

Аквитор.

– Что он сделал?

Удинаас какое-то время смотрел на нее, потом пожал плечами.

– Он украл нареченную брата. У нас теперь императрица, и она, несмотря ни на что, старается держаться.

– Эдур захвачены, – сказала Сэрен Педак. – На троне сидит тиран.

Удинаас помедлил, но все же сказал:

– Сообщите первому евнуху. Нужно готовиться к войне.

Сэрен не удивилась; она молча ушла в дождь.

Да, добрые вести я приношу. А теперь очередь Пернатой Ведьмы…

Дождь сыпался с неба, слепой и ослепляющий, безразличный и бездумный, и не было в нем смысла. Да и откуда? Это просто дождь, льющийся из легионов хмурых туч. А воющий ветер, рожденный высоко в горах или над морем, разносил законы природы. Его голос ничего не обещал.

Не стоит искать смысл в безжизненной погоде, в приливах и отливах, в смене времен года.

В них нет смысла ни для живых, ни для умирающих.

Тиран одет золотом, а от будущего веет кровью.

И все это ничего не значит.

Книга третья. Все, что сокрыто

Тот, чье лицо

Не озарит улыбка,

Закинул в пучину невод,

И в воздухе мертвом

Внимаем со страхом

Его громовому голосу,

Словам о спасении

На пиршестве

Восстановленной справедливости.

Сполна отведав от стола

Устремлений благородных,

Он велит точить клинок

Его вечного милосердия,

Вспарывая себе животы.

Королевство благих намерений. Рыбак кель Тат

Глава двенадцатая

Лягушка на груде монет

Не смеет прыгнуть.

Афоризмы Бедного Умура, автор неизвестен

– «Пять крыльев отдадут тебя в рабство». Признаюсь, хозяин, смысл этой поговорки от меня ускользает.

Тегол запустил обе пятерни в шевелюру, распутывая пряди.

– Речь про Вечный дом, Бугг. Пять крыльев дворца, рабство у стоп Странника, стоп судьбы. Империя пробудилась.

Они бок о бок стояли на крыше.

– Но пятое крыло проседает… А четыре крыла?

– Столкновение чаек. Ну и жара, сущее пекло! Какие у тебя на сегодня дела?

– Встреча с дворцовым инженером Грюмом. На него произвело впечатление, как мы укрепили склад.

– Прекрасно. – Тегол еще мгновение вглядывался в даль, затем повернулся к слуге. – Оно оправдано?

– Впечатление? Полы совершенно сухие и не проседают, на новой штукатурке ни трещины. Владельцы в восторге…

– Я думал, владелец я.

– А вы разве не в восторге?

– Твоя правда. Я, то есть все мои составляющие, в восторге.

– Так я и написал ему в ответ.

– А инвесторы?

– Тоже в восторге.

– Что ж, – вздохнул Тегол, – видно, такой выдался день…

– Да, хозяин.

– И это все?

– Нет, надо раздобыть еды, а потом навестить Шанд с подругами и заново продиктовать им ваш список. Они его подзабыли.

– А ты помнишь?

– Да. Особенно мне пришлось по душе пиво Чистейша Гнила.

– Благодарю.

– Но вы же не от начала до конца все придумали?

– Нет, местные – настоящие, иначе наши дамы заподозрили бы подвох. А так на какое-то время отвлекутся. Надеюсь…

Что еще?

– Очередная встреча с гильдиями. Могут понадобиться деньги на взятки.

– Вздор! Стой на своем – их скоро ожидают хлопоты на другом фланге.

– Забастовка? Я не слышал…

– Разумеется. Инцидент, который к ней приведет, сейчас в стадии подготовки. Ты знаешь, что дворцовый инженер обязан нанимать только членов гильдии? Нужно уладить это, пока у нас не начались неприятности.

– Будет сделано. Еще надо проверить, как там Шурк и ее новоявленный приятель.

– Да, Харлест Эберикт… Признаюсь, не ожидал. Сколько вообще мертвых рыщет по городу?

– Очевидно, больше чем мы думаем, хозяин.

– Почем знать, может, добрая половина населения… Вон те на мосту, и там, с корзинками…

– Не исключено. А вы имеете в виду в прямом смысле или переносном?

– Ах да, есть же разница… Кстати, как там дела у Шурк с Ублалой?

– Как по маслу.

– От твоего остроумия просто дух захватывает! Собираешься в их тайное укрытие? И на сегодня все?

– Нет, это только с утра. Во второй половине…

– Можешь кое-куда заглянуть по дороге?

– Куда?

– В гильдию крысоловов.

– Крысий дом?

– Хочу предложить им контракт, – кивнул Тегол. – Мне надо встретиться, неофициально, с их главой. Желательно завтра вечером.

Бугг посерьезнел.

– Та самая гильдия…

– Знаю.

– Могу заскочить по пути в каменоломню.

– Превосходно. А зачем тебе в каменоломню?

– Так, любопытно. Чтобы выполнить мой последний заказ, они разрыли очередной холм и кое-что нашли.

– Что именно?

– Понятия не имею. Только они вызывали некроманта, и от незадачливого растяпы осталось лишь несколько волосков да ногти.

– Хм, любопытно. Держи меня в курсе.

– Как всегда, хозяин. А у вас какие планы?

– Думал снова прилечь…

Брис поднял взгляд от подробнейшего перечня и просверлил взглядом сидящего напротив писаря.

– Здесь, видимо, ошибка.

– Что вы, как можно!

– Если это только пропавшие, о которых заявили, то сколько же еще не заявленных?

– Процентов тридцать или сорок сверх того. Смотрите свитки с синей каймой. На выступающей полке.

– Где-где?

– На полке, что выступает из стены. Вон там.

– Что означает синяя кайма?

– Настоящую реальность, ту, что существует независимо от статистики. Статистика используется для официальных отчетов, а мы опираемся на настоящую, или измеримую, реальность.

– Двойная бухгалтерия?

– Иначе эффективно управлять страной невозможно. Пойдут бунты, анархия… На такой случай, конечно, тоже предусмотрена настоящая реальность, только она невеселая.

– Но… – Брис снова посмотрел на свиток, – семь тысяч пропавших за год!

– Шесть тысяч девятьсот двадцать один.

– Расследование проводилось?

– Отдали подрядчикам.

– Деньги на ветер…

– О нет, потрачены с умом.

– Как так?

– Достойная сумма, которую можно указывать в официальных заявлениях.

– И кто подрядчик?

– Эти сведения в другом кабинете. В палате контрактов и королевских грамот.

– Первый раз слышу. Куда мне?

Писарь встал и направился к узкой двери, втиснутой между шкафами.

– Прошу за мной.

В помещении чуть больше чулана с пола до потолка высились стеллажи. Порывшись в отсеке у дальней стены, писарь вытащил и развернул свиток.

– Вот он. Относительно новый контракт, три года. Текущие расследования, своевременные отчеты раз в полугодие, никаких замечаний, одобрены и утверждены.

– Кто подрядчик?

– Гильдия крысоловов.

Брис нахмурился.

– Ничего не понимаю.

Писарь пожал плечами и убрал свиток на место.

– Напрасно. Гильдия компетентна в самых разнообразных…

– Компетентность, судя по всему, тут вещь второстепенная.

– Не могу с вами согласиться. Пунктуальность, отсутствие нареканий. Контракт дважды продлялся. Компетентность не вызывает сомнений.

– Количество крыс в городе – тоже. Достаточно пройтись по улице.

– Их численность контролируется. Если бы не гильдия, страшно подумать…

Брис промолчал.

На лице писаря читалось упрямство.

– Нам не в чем упрекнуть гильдию крысоловов!

– Что ж, благодарю за труды. Провожать меня не нужно. Всего доброго.

– И вам. Рад был оказать услугу.

В коридоре Брис помедлил, потирая глаза. После пыльного архива требовалось срочно выйти на так называемый свежий воздух.

Семь тысяч исчезновений за год. Кошмар.

Любопытно, на что наткнулся Тегол? Брат оставался для Бриса загадкой. Он совершенно очевидно что-то задумал, хоть и не подает виду. Оглушительное банкротство, столь неожиданное и болезненное для финансового рынка, представилось Брису ловким ходом брата в его большой непонятной игре.

Сама мысль о существовании такой игры вызывала тревогу. Тегол временами обнаруживал пугающую беспощадность и недюжинные способности и, кроме того, запросто преступал закон.

С учетом вышесказанного, чем меньше он знает о делах Тегола, тем лучше. Брис не хотел проверять на прочность собственные принципы. Как и вышло с Халлом. О мама, слава Страннику, что ты умерла и не видишь, во что превратились твои сыновья. С другой стороны, ведь не без твоего участия?..

Вопросы без ответов. В последнее время их стало слишком много.

Брис вернулся в знакомые галереи дворца. Предстояло упражнение в боевых искусствах, и он поймал себя на том, что с нетерпением ждет связанной с ним блаженной усталости, которая заглушит какофонию мыслей.

У мертвых есть очевидные преимущества, размышлял Бугг, приподнимая каменную плиту на полу в конторе склада и глядя на верхнюю ступеньку лестницы, уходящей в зияющую черную дыру. Мертвые беглецы не нуждаются в пище и воде. Да и в воздухе, если на то пошло. Спрятать их – пара пустяков.

Он спустился по двадцати трем ступеням в переход, наскоро пробитый в глине и для прочности обожженный. Десять шагов вперед к кривой каменной арке с треснувшей каменной же дверью, покрытой иероглифами. Таких старых гробниц осталось раз-два и обчелся. Большинство давно рухнули под тяжестью города или просто ушли в землю и стали недосягаемы. Ученые бились над расшифровкой странных символов, а простые граждане с давних пор задавались вопросом, зачем вообще нужны эти двери. Прочитать древние знаки удалось лишь частично; ясно, что они содержат проклятие и мистически связаны со Странником. В общем, достаточно причин держаться подальше. Тем более что во взломанных гробницах не обнаружилось ничего ценного, а безликие каменные саркофаги, как ни странно, оказались пусты. Ходили также непроверенные слухи, что грабителей постигла страшная участь.

Засов на этой двери слетел в результате неравномерного проседания грунта, и, поднатужившись, ее можно было приоткрыть.

Бугг зажег фонарь от небольшой жаровни, поставил его на пороге, а сам уперся плечом в дверь.

– Это ты? – донесся из темноты голос Шурк.

– Ну да.

– Врешь. Это не ты, это Бугг. А где Тегол? Мне надо с ним потолковать.

– Ему неможется.

Бугг поднял фонарь и протиснулся внутрь.

– Где Харлест?

– В саркофаге.

С большого каменного гроба была снята крышка. Бугг пристроил фонарь на краю и заглянул внутрь.

– Харлест, что ты здесь делаешь?

– Предыдущий жилец был высокий, очень даже. Здорово, Бугг. Что делаю? Лежу.

– Ясно. Но почему?

– Стульев-то нет.

Бугг обернулся к Шурк Элаль.

– Где брильянты?

– Вот. Ты нашел то, о чем я просила?

– Да. Цена приемлемая, на размер твоего состояния почти не повлияет.

– Тегол может забирать остальное, кроме доходов из борделя.

– Ты точно не хочешь свою долю? Хозяина вполне устроит и половина. В конце концов, ты же рисковала.

– Нет, я вор, всегда могу украсть снова.

Бугг огляделся.

– Пока потерпите здесь?

– Почему нет? Сухо и в основном тихо. Только мне нужен Ублала Панг.

– А мне – острые клыки и когти, – донеслось из саркофага. – Шурк сказала, ты поможешь.

– Уже занимаюсь, Харлест.

– Хочу быть страшным. Это очень важно. Я уже тренируюсь шипеть и рычать.

– Не беспокойся. Страшен будешь до судорог. Ну, мне пора…

– Не так быстро, – перебила Шурк. – Про ограбление болтают?

– Нет. Если поразмыслить, и неудивительно. Исчезает мертвый брат Геруна, и в ту же ночь какой-то великан избивает стражу. Вот и все, что достоверно известно. Кто осмелится войти в охраняемый кабинет?

– Если есть человечину, мясо будет гнить в животе и вонять, да? – встрял Харлест. – Приятно. Запах погибели.

– Чего запах?.. Шурк, они, видимо, не подозревают, что их ограбили. А если бы и знали, то без хозяина шагу бы не сделали.

– Да, наверно. Ладно, не забудь прислать Ублалу Панга. Передай, что я скучаю. По нему и его…

– Передам обязательно. Что-нибудь еще?

– Дай подумать.

Бугг ждал.

– Да, вот, что ты знаешь о гробницах? В этом саркофаге раньше было тело.

– С чего ты взяла?

На него уставились безжизненные глаза.

– Мы чувствуем.

– А…

– Так что ты знаешь?

– Немного. Письмена на двери сделаны на языке вымершего народа форкрул ассейлов. В Опорах их собирательно олицетворяет личность, именуемая Странником. Гробницы принадлежат другому исчезнувшему народу, яггутам, которые отражены у нас в Обители Льда. Двери защищали от их заклятых врагов, т’лан имассов. Имассы неотступно преследовали яггутов, включая тех, кто отказывался от своего места в мире, предпочитая подобие смерти: их души возвращались в Обитель, а плоть оставалась здесь, в таких гробницах. Но имассам и этого было мало. Форкрул ассейлы взяли на себя роль беспристрастных арбитров и в основном ее придерживались. Вот, собственно, и все. – Бугг пожал плечами.

Во время этого монолога Харлест Эберикт медленно приподнялся и теперь во все глаза смотрел на лакея. Шурк Элаль, как свойственно мертвым, не шевелилась. Потом произнесла:

– Еще вопрос.

– Слушаю.

– Нынче везде прислуга так подкована?

– Насколько мне известно, нет. Я за долгие годы нахватался всякой всячины.

– Которой не знают даже ученые? Или ты сочиняешь на ходу?

– До чистого вымысла стараюсь не опускаться.

– И как, удается?

– Не всегда.

– Тебе пора, Бугг.

– Да. Вечером пришлю Ублалу.

– А это обязательно? – встрял Харлест. – Я не извращенец глядеть на…

– Не извращенец? Будет врать-то! – отрезала Шурк.

– Хорошо, я вру. Очень удобная ложь, и я не собираюсь от нее отказываться.

– Удобно не значит эффективно.

– Это ты про свои планы на вечер?

Бугг поднял фонарь и медленно ретировался. Задвинув дверь на место, он отряхнул руки и поднялся в контору. Затем опустил плиту на место и направился с чертежами на новый объект.

Последним приобретением строительной компании Бугга было внушительное здание пансиона для отпрысков богатеньких семей, типичный и крайне популярный образчик школы-тюрьмы. Калечение детских душ прекратилось, когда однажды дождливой весной подвальные стены не выдержали напора грязи вперемешку с мелкими человеческими костями, и во время очередного собрания пол главного актового зала провалился, погребя детей и преподавателей в огромной яме черной тухлой жижи. Добрая треть утонула, причем половину тел так никогда и не извлекли. Причиной объявили строительные дефекты. Разразился скандал.

С тех пор, вот уже пятнадцать лет, здание пустовало и, по слухам, кишело привидениями разъяренных классных надзирателей.

Купить его удалось по весьма скромной цене.

Перво-наперво укрепили грозящие обрушиться верхние этажи, потом занялись подвалом. Когда останки погибших отправили на кладбище, в глине и песке до широкого пласта гравия были пробурены шахты. В них залили цемент и поставили по кругу вертикальные металлические прутья; до половины их высоты слоями засыпали гравий и цемент. Сверху опустили известняковые колонны с выемками для прутьев. Далее строительство пошло по традиционной модели: колонны, контрфорсы, декоративные арки и прочие мало интересовавшие Бугга детали.

Бывшую школу превращали в роскошный особняк, чтобы затем перепродать богатому коммерсанту или аристократу, обделенному вкусом. И те и другие имелись в избытке, посему трудностей с возвратом инвестиций не предвиделось.

Бугг пробыл на стройплощадке недолго, отбиваясь от прорабов, совавших ему на подпись свитки с описанием бесчисленных модификаций и уточнений. Лишь удар колокола спустя ему удалось наконец подшить чертежи и сбежать.

Улица, переходившая в дорогу на каменоломню, была крупной транспортной артерией столицы. Одна из старейших в городе, она шла параллельно каналу. Строения вдоль подтопленной береговой насыпи из гальки, щебня и глины обветшали меньше, чем в других районах. Некоторые насчитывали двести лет и казались почти заграничными – так основательно забылся их архитектурный стиль.

Высокий и узкий Крысий дом втиснулся между массивными каменными зданиями: храмовым архивом и монолитным сердцем гильдии уличных инспекторов. Несколько десятилетий назад одаренный резчик любовно украсил известняковый фасад с двумя колоннами изображениями крыс. В количестве, не поддающемся исчислению. Крысы скачущие, танцующие, развратничающие. Крысы на поле битвы, на отдыхе. Крысы, пирующие мертвыми телами, кишмя кишащие на столах меж дремлющих собак и пьяной прислуги. Картину обрамляли чешуйчатые хвосты, и, когда Бугг поднимался по ступенькам, ему чудилось, будто крысы корчатся и ухмыляются.

Он стряхнул наваждение, помедлил, а затем решительно вошел.

– Сколько, когда началось и как запущено?

Вход в приемную почти полностью преграждал стол из цельного куска серого синецветского мрамора. Он занимал всю комнату, за исключением небольшого пространства справа. По-прежнему не поднимая глаз от амбарной книги, секретарь прибавил:

– Ответь на вопросы, а затем скажи, что и где вы готовы заплатить, и разовый ли это заказ или интересуют ежемесячные посещения. Только имей в виду: долгосрочные контракты мы сейчас не заключаем.

– Нет.

Секретарь отложил перо и поднял голову. Темные глазки подозрительно блестели из-под жестких сросшихся бровей. Перепачканные чернилами пальцы почесали нос, который подергивался, будто секретарь вот-вот чихнет.

– Мы не несем ответственности.

– За что?

– Ни за что. – Он снова занялся носом. – И не принимаем петиций. Если ты за этим, убирайся восвояси.

– Какие петиции?

– Любые. Жилищные кооперативы тоже должны ждать своей очереди, как и все остальные.

– Меня прислал хозяин, он желает встретиться с руководством и обсудить контракт.

– Мы перегружены…

– Цена не имеет значения, – оборвал Бугг и улыбнулся, – в разумных пределах.

– А, значит, все-таки имеет! Пределы вполне могут быть неразумными. Случается, между прочим, и частенько.

– Вряд ли моего хозяина интересуют крысы.

– Стало быть, сумасшедший… Однако любопытно. Правление собирается сегодня вечером. Твоему хозяину выделят немного времени в конце заседания, я помечу в повестке дня. Что-нибудь еще?

– Нет. В котором часу?

– С девятым колоколом, не позже. Задержится – не пустят. Втолкуй ему хорошенько.

– Мой хозяин всегда пунктуален.

Секретарь скроил мину.

– Из этих?.. Сочувствую. А теперь сгинь! Я занят.

Бугг неожиданно наклонился и ткнул ему в глаза. Пальцы вошли безо всякого сопротивления. Секретарь отдернул голову и насупился.

– Очень недурно, – улыбнулся Бугг, отступая. – Мое почтение штатному чародею.

– Что меня выдало? – крикнул секретарь, когда Бугг уже взялся за дверь.

– Слишком похож на крысу, сразу видны пристрастия создателя. Но работа отменная.

– Десятилетиями такого не было! Кто ты, во имя Странника?!

– Чтобы узнать, – отозвался Бугг, снова поворачиваясь к выходу, – подай петицию.

– Погоди! Кто твой хозяин?

Бугг помахал на прощание.

Спустившись с крыльца, он повернул направо. Предстоял долгий путь в каменоломню, а солнце, как предсказывал Тегол, немилосердно раскаляло воздух.

Бриса вызвали к седе. Он спустился по ступенькам и свернул в галерею. Куру Кван рассеянно ходил взад-вперед, бормоча что-то себе под нос.

– Звали, седа?

– Скверно, финадд, очень скверно. Не постигаю. Нужна свежая голова, то есть не моя. Может быть, ваша. Подойдите.

Брис впервые видел седу столь удрученным и озабоченным.

– Что случилось?

– Хаос, финадд, во всех Обителях. Началось прямо на глазах. Взгляните сами. Плитка Опор, Дольмен. Видите? К каменному столбу привязана съежившаяся фигура. И все в дыму, который застилает мой ум. Дольмен захвачен.

Брис уставился на плитку и разглядел призрачный силуэт. Чем дольше он смотрел, тем более смутным тот становился.

– Захвачен кем?

– Кем-то со стороны, чужаком.

– Богом?

Не останавливаясь, Куру Кван потер изрезанный морщинами лоб.

– Да, то есть нет. Мы не придаем значения так называемым богам. По сравнению с Обителями – просто нахальные выскочки. Большинства на самом деле даже не существует, всего лишь проекции людских желаний, надежд, страхов… Хотя, конечно, иногда этого вполне хватает.

– В каком смысле?

Куру Кван покачал головой.

– Меня беспокоит Обитель Азатов. Центральная плитка, Каменное сердце. Вы ее чувствуете? Каменное сердце Азатов умерло, друг мой. Остальные плитки сгрудились вокруг, натянулись, словно кровь прилила к ране. Гробница взломана, Вход беззащитен. Вы должны сходить в квадратную башню, финадд. И не забудьте оружие.

– Что искать?

– Все, что покажется подозрительным. Раскопанная земля, например. Но осторожнее – обитатели могил не мертвы.

– Хорошо. – Брис разглядывал соседние плитки. – Что-то еще?

Куру Кван остановился, вскинув брови.

– Еще? Пробудилась Обитель Дракона: Вивал, Пьющий кровь, Врата, Консорт. Странник стал в центр Опор. Стая стягивается, а Оборотень превратился в химеру. Охотница Обители Льда идет по снежным тропам, оживают Дитя и Семя. Пустая Обитель, как сами видите, затемнена. За Пустым троном чья-то тень. И взгляните – Спаситель и Предатель срослись, стали одним целым. Как такое возможно? Бродяга, Хозяйка, Наблюдатель и Скороход затуманены и находятся в непонятном движении. Мне страшно, финадд.

– Что слышно о делегации?

– Ничего. С момента их прибытия к Колдуну-королю всякая связь с ними потеряна – беспрецедентные по силе чары эдур. Так что причин для беспокойства немало, немало…

– Мне лучше идти немедленно, пока светло.

– Хорошо. Жду вас с докладом.

– Слушаюсь.

Дорога в каменоломню петляла вверх по склону. Росшие по обеим сторонам молодые деревца покрывала белая пыль.

Бугг на секунду остановился отереть со лба пот и песчинки.

Только что попались навстречу две повозки с каменотесами, и обозленный прораб сообщил неутешительные новости: пока все не успокоится, бригада отказалась продолжать работу.

При добыче известняка нечаянно обнажился вход в пещеру, в которой, очевидно, с очень давних пор, было заключено странное существо. Троих каменотесов затянуло внутрь, они едва успели вскрикнуть. Вызванному на подмогу некроманту повезло не больше.

Поднявшись на гребень холма, Бугг посмотрел вниз на геометрически правильные известняковые стены глубокого карьера. Неподалеку от места последних разработок зияла пещера.

Он спустился к ней, не доходя шагов двадцать.

В воздухе повеяло лютой стужей. Нахмурившись, Бугг отошел в сторону и присел на известняковый блок. Земля слева от пещеры покрывалась инеем: он стремительно расползался и змейкой бежал к ее темному входу. Под чьей-то ногой хрустнул лед, и в клубящемся тумане возникла женская фигура. Высокая, нагая до пояса, с серо-зеленой кожей. Длинные светлые волосы, светло-серые глаза с вертикальными щелями зрачков, серебристые клыки, пышная грудь. Единственным предметом одежды, не считая мокасин на кожаных тесемках и широкого пояса с полдюжиной острых ножей, служила короткая юбка.

Внимание женщины было приковано к пещере. Уперев руки в бедра, она вздохнула.

– Он не выйдет, – произнес Бугг.

Она оглянулась.

– Естественно, я же здесь.

– Что он за демон?

– Голодный и безумный, но трусливый.

– Это ты его сюда упекла?

Она кивнула.

– Будь прокляты эти людишки! Всюду суют свой нос!

– Вряд ли они знали, яггут.

– Это не оправдание. Вечно что-то роют, роют! Все им мало!

Бугг кивнул.

– И что теперь?

Она снова вздохнула.

Иней у ее ног стремительно превращался в острые ледяные наросты, заползал в пещеру, исходя паром, разбухал на глазах. Каменные стены заскрипели и с треском лопнули. Посыпался песок, полетели вниз известняковые глыбы.

Бугг прищурился на скованное льдом причудливое существо.

– Халибарал?.. Странник нас побери, Охотница, хорошо, что ты вернулась!

– Нужно найти ему другое место. Какие будут предложения?

После небольшой паузы Бугг просиял улыбкой.

Брис осторожно обходил валуны, полускрытые жухлой травой. Разрушенные стены круглых башен сияли в горячем неподвижном воздухе, точно расплавленное золото. Стрекоча, бросались врассыпную кузнечики. Под ногой что-то хрустнуло, и Брис глянул вниз. На земле кипела жизнь: туда-сюда ползали огромные неуклюжие насекомые с матовыми панцирями. Многих он видел впервые, но, поскольку они все спасались бегством, слишком беспокоиться не стал.

Вдали показалась квадратная башня Азатов. За исключением примитивной архитектуры, ничем особенным она не выделялась. Седа говорит, что сооружение из камня и дерева может обладать чувствами и жить своей жизнью. Непонятно… Здание предполагает наличие создателя, а меж тем Куру Кван утверждает, будто башня возникла сама по себе, ставя под сомнение все известные законы причинно-следственной связи, которые поколениями ученых считались абсолютной истиной.

Прилегающая территория была менее таинственной, хоть и более опасной. Посреди заросшего двора, окруженного остатками низкой стены, отчетливо виднелись холмики. Там и сям росли корявые чахлые деревца – иногда прямо на могилах. Напротив главного входа от сложенных всухую каменных столбов, увитых ползучими растениями, вела вглубь мощеная дорожка.

Брис пошел налево вдоль стены и тут же заметил, что многие могилы просели, словно подрытые изнутри. Трава на холмиках почернела, как будто побитая гнилью.

Он еще мгновение изучал двор, а затем двинулся дальше по периметру, вернулся к столбам и сделал первый шаг на мощеную дорожку. Плита под ногой качнулась с глухим стуком. Брис зашатался и кое-как удержал равновесие.

От входа в башню донесся звонкий смех.

Брис поднял голову.

Из тени появилась девочка.

– Я тебя знаю. За тобой следили, а я ходила за ними и убивала.

– Что здесь случилось?

– Всякое плохое. – Она подошла ближе, лохматая, с пятнами плесени на коже. – Ты мой друг? Я должна была помогать башне. Но она все равно умерла, и они начали друг друга убивать. Все, кроме того, кого выбрала башня. Он хочет с тобой поговорить.

– Со мной?

– С кем-нибудь из моих взрослых друзей.

– А кто еще твои друзья?

– Мама Шурк, папа Тегол, дядя Ублала и дядя Бугг.

Брис помолчал.

– Как тебя зовут?

– Кубышка.

– Сколько человек ты убила за последний год, Кубышка?

Она наклонила голову.

– Я не умею считать больше восьми и двух.

– Вот как…

– Много раз по восемь и два.

– Куда деваются тела?

– Я приношу их сюда и запихиваю в землю.

– Всех?

Она кивнула.

– А где твой друг? Тот, что хочет поговорить.

– Я не знаю, друг он или нет. Иди за мной. Ставь ногу, куда я.

Она взяла его за руку, и Брис усилием воли подавил дрожь от прикосновения холодной и влажной ладони. Они сошли с дорожки и осторожно двинулись между могил по неверной, проседающей под ногами почве. Насекомых как будто прибавилось. Похоже, башню Азатов словно поразило внезапное одряхление.

– Впервые вижу таких жуков, – заметил Брис. – Большие…

– Старые, того времени, когда родилась башня. В земле остались яйца. Самые противные – те коричневые, как палочка, с головами на каждом конце. Грызут мне ноги, если я долго сижу на одном месте. И их тяжело давить.

– А желтые, с шипами?

– Они не мешают, едят только птиц и мышей. Пришли.

Девочка остановилась у неровной могилы, на которой росло самое высокое дерево. Его странно чешуйчатую кору покрывали причудливые серые и черные полосы, а ветви отходили от ствола не под острым углом, а дугой. Корни оплели всю могилу.

Брис нахмурился.

– И как же мы побеседуем, если я здесь, а он там?

– Он не может выйти. Ты должен закрыть глаза и ни о чем не думать, как ты делаешь, когда сражаешься.

Брис вздрогнул.

– Это он тебе сейчас сказал?

– Да, но он не может говорить через меня, потому что я знаю мало слов… и всякого другого. Он должен тебе показать. Он говорит, тебе не в первый раз.

– Тут, я смотрю, ничего не скроешь…

– Почти. Но он отплатит тем же, чтобы вы могли друг другу доверять. В некотором роде.

– В некотором роде? Это он так выразился?

Она кивнула.

– Что ж, ценю за честность. Хорошо, давай попробуем, – улыбнулся Брис и закрыл глаза.

На самом деле сознание воина во время битвы не совершенно пустое, а скорее холодно-отстраненное и сосредоточенное. Концентрация достигалась при помощи определенного алгоритма, подчиняющегося жестким законам прагматической необходимости. Воин наблюдал, оценивал и в то же время полностью выключал эмоции, несмотря на то, что все его чувства бодрствовали.

Брис ощутил, как входит в это привычное, дающее уверенность состояние.

И поразился воле, которая влекла его за собой. На мгновение он поддался панике, но поборол ее, понимая, что сопротивляться бессилен.

Небо над головой преобразилось. Тучи сталкивались, меняли очертания. В клубящемся бледно-зеленом тумане образовалась рваная темная дыра, которая могла бы поглотить луну. Сквозь нее, точно по туннелю, летел бесконечный поток предметов. Они шумно вспарывали воздух, словно мир сопротивлялся вторжению.

Впереди, в долине, раскинулся большой город с дорожками и террасами садов. К небу возносились высоченные башни. Вокруг, сколько хватало взгляда, раскинулись крестьянские поля, над которыми кружили странные тени.

Он оторвался от этой картины и опустил глаза на каменные плиты в красных пятнах. Вниз, к мощеной площадке с синими колоннами ряд за рядом шли сотни высоких ступеней. Справа находился крутой обрыв. С дрожью в теле Брис внезапно осознал, что рядом на плоской верхушке пирамидального сооружения есть кто-то еще. Призрачная высокая фигура пристально смотрела в небо на зловещую черную дыру.

Предметы обрушивались на землю далеко не с такой скоростью, какой можно было ожидать. На площадке между колоннами раздался громкий треск – там упала массивная каменная скульптура. Причудливый получеловек-полузверь сидел на корточках, мускулистыми руками обхватив свой член. Плечи и голова напоминали бычьи. Вторая пара ног обвивала его бедра, и Брис разглядел, что странное существо сидит на женщине. Словно на воздушной подушке, соскользнули вниз и со звоном рассыпались сотни глиняных плиток, покрытых письменами.

Фрагменты зданий – известняковые блоки, угловые камни, стены из необожженного кирпича, оштукатуренные, плетеные… Обрубки конечностей, обескровленные туши коров и лошадей, стадо, очевидно, козье, вывернутое наизнанку и хлопающее на ветру внутренностями. Люди с темной кожей, точнее, их ноги, руки и туловища.

С неба плавно, точно снег, опускались крупные бледные предметы.

Сквозь дыру протискивалось что-то огромное и озаренное молниями.

В голове прозвучал мягкий голос:

– Что ж, моя тень, дай себе волю странствовать и стань свидетелем. Они воевали с Каллором во имя благородной цели. Но то, что они здесь сделали…

Брис не мог оторвать глаз от ревущей сферы света. В ней виднелись конечности, увитые, точно цепями, горящими дугами.

– Что… Что это?

– Бог, Брис Беддикт, воюющий бог. Ибо у него были соперники, другие боги.

– Это видение прошлого?

– Прошлое живет и поныне. Стоя здесь, узнать невозможно. Как оценить начало, конец? Сегодня – как вчера, а завтра – как сегодня. Мы не знаем. Или, быть может, знаем, но – удобства и спокойствия ради – предпочитаем не видеть, не думать. – Фигура повела рукой. – Кто-то говорит, двенадцать магов, кто-то говорит, семь. Неважно. Ибо они вот-вот обратятся в прах.

Массивная сфера завывала и быстро увеличивалась в размере. Брис понял, что она упадет на город.

– И вот, попытавшись изменить положение вещей, они уничтожают сами себя и свою цивилизацию.

– То есть у них не получилось.

Фигура не ответила.

Бог ударился оземь. Ослепительно полыхнуло, пирамиду под ногами потряс взрыв, площадка внизу пошла трещинами. Дым взметнулся столбом и накрыл все вокруг, погружая мир во мрак. Порыв ветра пригнул деревья на крестьянских полях, повалил колонны на площадке. Деревья внезапно запылали.

– От безысходности, подогреваемые кипящей яростью, они призвали с небес бога и погибли. Значит ли это, что замысел не увенчался успехом? Нет, я не про Каллора. Я про беспомощность, которая вызвала желание перемен. Если бы их души стояли сейчас с нами, в мире будущего, и видели, к чему привели их действия, то осознали бы, что все, к чему они стремились, свершилось. То, что было сковано цепью, до неузнаваемости искорежило стены темницы. Яд выплеснулся наружу и поразил все живое.

– Ты не оставляешь надежды.

– Извини. Не ищи ее среди своих правителей, они суть сосуды с ядом. Ты им нужен, пока они могут тобой повелевать. Они ждут исполнения долга и покорности и щедро потчуют тебя пламенными речами. Они жаждут последователей, и горе тем, кто сомневается или перечит. Цивилизация за цивилизацией безропотно покоряется тирании. Напуганные спешат склониться перед кажущейся необходимостью, веря, что необходимость означает подчинение, а подчинение – своего рода стабильность. На фоне массы покорных диссиденты сразу заметны, их без труда клеймят позором и убирают с дороги. Сомнениям и возражениям нет места. Жертва надевает личину тирана, самодовольную и непреклонную, и войны плодятся, точно паразиты. А люди гибнут.

Брис смотрел на огненный смерч, окутавший недавно еще прекрасный город. Он не знал, какая цивилизация его породила. Да и какая разница?

– В твоем мире, – продолжала фигура, – вот-вот сбудется пророчество, и на трон взойдет император. Ты принадлежишь цивилизации, которая рассматривает войну как продолжение экономики. Груды костей становятся основой вашей торговли, и вы не видите в этом ничего зазорного…

– Некоторые видят…

– Неважно. Ваша история покорения народов говорит сама за себя. Вы хотите поработить тисте эдур. Заявляете, что каждый случай уникален. Неправда, все они одинаковы. Вы думаете, ваша военная мощь служит доказательством правоты вашего дела. Но я скажу тебе, Брис Беддикт: судьба не предопределена и победа не гарантирована. Ваш враг ждет, он затаился среди вас. Ему не нужно прятаться за чужой личиной – агрессивности и мнимой угрозы достаточно, чтобы вы отвели взгляд. Он говорит с вами на одном языке и использует ваши же слова против вас. Он насмехается над вашей верой в истины, ибо сделал себя их судьей.

– Летер не тирания…

– Ты о вашем милосердном короле? Глупец! Он существует только потому, что ему позволяют! Вами правит жадность, безобразный тиран в золотом ореоле славы. Его нельзя победить, можно только уничтожить. – Еще один взмах руки в сторону огненного хаоса. – В этом ваша единственная надежда на спасение. Ибо жадность пожирает сама себя, когда больше нечего запасать, когда от бесчисленных легионов трудяг остались только кожа да кости, а в зеркале отражается мерзкое лицо голода. Павший бог приник к земле, сея разрушение. Возрождение и смерть, возрождение и смерть, и с каждым витком сила духа и надежда на лучшее все слабее.

– Зачем этот бог нас мучает?

– Ему ведома одна лишь боль, и он жаждет ею поделиться, выместить ее на всем сущем.

– Почему ты мне это показал?

– Это символ вашей погибели. Ты теперь свидетель.

– Зачем?

– Я посоветовал тебе не возлагать надежду на лидеров. Однако надежда жива. Ищи ее в том, кто рядом, в незнакомце на другой стороне улицы. Наберись храбрости и попробуй ее перейти. Не гляди ни в небо, ни под ноги. Надежда говорит с тобой голосом сострадания и честных сомнений. Больше я сказать не могу…

Видение таяло.

Брис открыл глаза и обнаружил, что по-прежнему стоит у могилы, сжимая холодную ладонь девочки. Сгущались сумерки.

– Теперь ты мне поможешь? – спросила Кубышка.

– Обитатель могилы ничего об этом не говорил.

– Он всегда так.

– Он почти не показал мне себя. Я даже не знаю, кто он такой. Или что такое.

– Знаешь.

– Он не пытался ни в чем меня убедить. И все же я видел… – Брис тряхнул головой.

– Ему нужна помощь, чтобы выбраться наружу. Другие тоже хотят выйти, и у них скоро получится. Они хотят сделать больно мне и всем остальным.

– А тот, кому мы должны помочь, их остановит?

– Да.

– Что я могу сделать?

– Ему нужны два меча. Остроконечные, из лучшей стали. Прямое, обоюдоострое лезвие, тонкое, но прочное. Узкая рукоять, тяжелые навершия.

Брис задумался.

– Может, в арсенале что-нибудь и сыщется… Он хочет, чтобы я принес их сюда?

Кубышка кивнула.

Ему нужна помощь. Но он о ней не попросил.

– Хорошо. Только мне нужно переговорить с седой.

– Ты ему доверяешь? Он хочет знать, доверяешь ли ты этому седе.

Брис открыл было рот, чтобы сказать «да», и остановился. Обитатель могилы обладает недюжинной силой и не станет никому подчиняться. Куру Квану такое придется не по вкусу. С другой стороны, разве у него, Бриса, есть выбор? Седа велел разузнать, что приключилось с башней Азатов… Он оглянулся.

– Башня умерла?

– Да, от старости и слабости. Она боролась слишком долго.

– А ты по-прежнему убиваешь людей в городе?

– Только плохих. Одного-двух за ночь. Некоторые деревья еще живы. Они больше не могут пить кровь башни, и я их кормлю другой кровью, чтобы они удерживали чудовищ под землей. Но деревья все равно умирают.

– Хорошо, – со вздохом произнес Брис. – Я вернусь с мечами.

– Я знала, что ты мне понравишься. И что ты хороший. Из-за твоего брата…

Брис нахмурился и снова вздохнул. Потом мягко высвободил руку.

– Береги себя, Кубышка.

– А я так хорошо спал! – проворчал Тегол, шагая рядом с Буггом.

– Не сомневаюсь, хозяин. Но вы сами просили о встрече.

– Так быстро! Ты ничем не вызвал нездоровый интерес?

– Разумеется, иначе вы бы не удостоились аудиенции.

– Скверно, Бугг. Ты назвал мое имя?

– Нет.

– Посвятил их в подробности моего грандиозного плана?

– Нет.

– Тогда что же?

– Что цена не имеет значения.

– Не имеет значения? – Тегол замедлил шаг. – И сколько, по-твоему, я согласен заплатить?

– Не знаю. Вы мне ничего о контракте не объяснили.

– Это потому, что я тогда еще не решил!

– А теперь решили, хозяин?

– Я думаю. И надеюсь что-нибудь сообразить к тому времени, как мы будем на месте.

– То есть речь может идти и о больших деньгах…

Лицо Тегола просветлело.

– Ты прав, может. И следовательно, цена не имеет значения.

– Вот именно.

– Я рад, что мы друг друга поняли. Ты просто чудо, Бугг!

– Благодарю, хозяин.

Они продолжили путь и вскоре остановились перед Крысьим домом. Тегол воззрился на необычный фасад.

– Они все на меня смотрят.

– Вам тоже так кажется?

– Неприятно быть объектом внимания тысяч грызунов. Что они такого знают, чего не знаю я?

– Учитывая размер их мозга – вряд ли многое.

Тегол еще секунду рассматривал крыс, а затем медленно поморгал и повернулся к Буггу.

Слуга и бровью не повел. Наконец откашлялся и произнес:

– По-моему, пора.

Секретарь изучал все ту же амбарную книгу и, как прежде, не потрудился взглянуть на посетителей.

– Вы рано. Я сказал прийти вовремя.

– Не рано, – отозвался Тегол.

– Разве?

– Да. Но колокол уже звонит, и если ты будешь точить лясы, мы действительно опоздаем.

– К этому нелепому разговору я не имею никакого отношения, совершенно никакого. Вверх по лестнице до самого конца, там только одна дверь. Постучись, входи, и помоги тебе Странник. Да, а лакей может остаться здесь, при условии, что больше не станет тыкать мне пальцами в глаза.

– Он не останется.

– Нет?

– Нет.

– Отлично. В таком случае убирайтесь оба.

Тегол первым протиснулся мимо стола.

– Ты ткнул ему в глаза? – осведомился он на ступеньках.

– Рассудил, что это поможет привлечь внимание.

– Внимание – это хорошо, только я немного встревожен.

– Обстоятельства требовали решительных действий.

– И часто такое случается?

– Боюсь, что да.

Они стояли на верхней площадке. Тегол решительно постучал и, напоследок смерив Бугга подозрительным взглядом, распахнул дверь.

Зал кишел крысами. Они бегали по полу и мебели, качались на хрустальной люстре, сидели на плечах и выглядывали из складок одежды шести членов правления: трех мужчин и трех женщин.

На вошедших обратились тысячи глаз-бусинок.

Тегол поддернул брюки.

– Благодарю всех за…

– Ты Тегол Беддикт, – перебила женщина слева.

Вся она словно состояла из окружностей: лицо, голова, туловище, грудь, темные и блестящие, точно застывший деготь, глазки. Из торчащих вверх всколоченных волос выглядывали три крысы.

– Да, и мне любопытно, что здесь делают все эти твари? – улыбнулся Тегол.

– Идиотский вопрос! – огрызнулся сосед округлой дамы. – Мы гильдия крысоловов. Куда еще девать пойманных грызунов?

– Я думал, вы их убиваете.

– Только если они отказываются дать признательные показания. – Член правления по какой-то неведомой причине сопроводил свои слова презрительной ухмылкой.

– Признательные показания? Крысы? Каким образом?

– Не твое дело, – вклинилась первая женщина. – Я Оникс. Рядом со мной – Сверк. За ним лучший крысолов Ормли, Блестка, Баберд и Рубин. По твоей милости, Тегол Беддикт, мы понесли большие финансовые потери.

– Не сомневаюсь, что вы от них оправились.

– Не в том дело! – вмешалась худая блондинка по имени Блестка.

Она была такой маленькой, что из-за стола виднелись только плечи и голова. Ей приходилось вытягивать шею, чтобы за скачущими крысами видеть собеседника.

– Если мне не изменяет память, вы потеряли чуть меньше полпикса, – рассудительно произнес Тегол.

– Откуда ты знаешь? – резко спросил Сверк. – Это конфиденциальная информация!

– Просто угадал, уверяю вас. Как бы то ни было, я собираюсь предложить вам контракт на аналогичную сумму.

– Полпикса?!

Улыбка Тегола стала еще шире.

– Вот теперь вы все внимание. Превосходно!

– Абсурдная сумма, – впервые подал голос Ормли. – Что ты хочешь взамен? Чтобы мы завоевали Коланс?

– А вы можете?

Ормли нахмурился.

– Зачем тебе это, Тегол Беддикт?

– Задача непростая, – озабоченно произнесла Блестка. – Нагрузка на наш штат…

– Сложно, но осуществимо, – перебил Сверк. – Придется взять народ из камер на Островах…

– Постойте! Не нужно завоевывать Коланс!

– Вот, уже на попятную! – фыркнула Оникс. Она откинулась назад, и из ее шевелюры, пискнув, шлепнулась на пол крыса. – Терпеть не могу таких партнеров.

– Я не пошел на попятную. Про Коланс начал не я, а лучший крысолов Ормли…

– Ну, значит, он тоже никак не определится. Два сапога пара.

Тегол резко обернулся.

– Я же решительный? Скажи им, Бугг. Ты когда-нибудь видел меня в нерешительности?

Слуга нахмурился.

– Бугг!

– Я думаю!

– Совершенно ничего не понимаю! – донесся голос Блестки из-за особенно большой кучи крыс.

– Я не удивлен, – ровно отозвался Тегол.

– Назови свои условия! – потребовал Ормли. – Учти, закрытыми мероприятиями мы не занимаемся.

– В каком смысле?

– Стану я попусту сотрясать воздух! Вот если бы польза вышла, верно?

– Мне-то откуда знать?

– О том и речь! Так что за контракт?

– Хорошо, я объясню, но предупреждаю, схема сложная.

– Ой, мне уже не нравится!.. – жалобно протянула Блестка.

Тегол тщетно попытался разглядеть ее за копошащимися грызунами.

– Довольно-таки странно. Гильдия крысоловов процветает именно благодаря сложностям. В конце концов, ваше поле деятельности значительно шире, нежели, так сказать, отлов крыс. Согласитесь! Главная ваша неофициальная функция – заказные убийства. Неофициальная, поскольку, разумеется, деятельность сия незаконна и к тому же неприятна. Вы также в некотором смысле и воровская гильдия, хотя не все еще свободолюбивые воры вам покорились. Кроме того, вы выполняете на удивление благородную функцию по подпольному перемещению нищих беженцев из ассимилированных приграничных племен. А еще…

– Хватит! – взвизгнула Оникс и уже несколько спокойнее добавила: – Баберд, пригласи главного следователя. Клянусь Странником, этого субъекта нужно разъяснить!

Тегол вскинул брови.

– Будет больно?

Оникс злобно ухмыльнулась и прошипела:

– Терпение, сейчас увидишь!

– А разумно угрожать потенциальному работодателю?

– Почему нет?

– Ты слишком много знаешь, – подал голос Ормли. – Нам это не нравится.

– Уверяю, ваш труд вызывает во мне восхищение. Собственно, мой контракт потребует всего спектра ваших услуг. Я не мог не навести заранее справки! Согласны?

– Откуда нам знать? – отозвался Ормли. – Про контракт ты пока не сказал ровным счетом ни слова.

– Я к этому подхожу.

Позади открылась дверь, и мимо Тегола с Буггом широким шагом прошла женщина. Осторожно ступая, она остановилась справа от стола, прислонившись к стене и скрестив на груди руки.

– Главный следователь Рукет, – снова заговорила Оникс, – возникла досадная помеха.

На высокой стройной женщине с коротко стриженными рыжеватыми волосами была одежда из светлой кожи, как принято в южных землях нереков, словно она только что из степей. Хотя, разумеется, ближайшие степи находились в ста с лишним лигах к востоку. На первый взгляд безоружная. Удивительные желто-коричневые глаза почти кошачьего оттенка медленно сосредоточились на Теголе.

– Он?

– А кто ж еще! – огрызнулась Оникс. – Не слуга же!

– Почему нет? – протянула Рукет. – По-моему, слуга опаснее.

– Вот-вот! – подхватила Баберд. – Он ткнул моему секретарю в глаза.

– Правда? – Сверк вздрогнул и пырнул двумя пальцами воздух. – В глаза? Прямо так?

– Да. – Баберд свирепо поглядела на Бугга. – Обнаружил оптическую иллюзию! Какой прок их создавать, если он является и запросто их продырявливает!

Тегол резко обернулся к слуге.

– Мы выйдем отсюда живыми?

– Как знать, хозяин…

– И все потому, что ты ткнул секретаря в глаза?

Бугг пожал плечами.

– Какие они нервные!

– Ваша правда, хозяин. Лучше перейти к подробностям контракта. Вам не кажется?

– Пожалуй. Надо их отвлечь.

– Идиоты, мы же вас слышим! – воскликнула Оникс.

– Вот и прекрасно! – Тегол осторожно сделал шаг, стараясь не наступить на бурлящий под ногами живой ковер. – Итак, нужно удалить из города беженцев из других племен. Куда? На острова. Какие именно, вскоре сообщу. Но сначала туда надо доставить все необходимое для жизни. Закупки за мой счет. Детали согласуете с Буггом. Во-вторых, вы, как я понял, проводите по заказу Короны расследование исчезновений. И, естественно, не говорите им правды. Я же хочу ее знать. В-третьих, мне нужна защита тыла – в скором времени меня попытаются убить. Что я предлагаю взамен? Полпикса и перечень надежных инвестиций. Что до последнего пункта, я советовал бы вам безоговорочно придерживаться моих рекомендаций и закрыть глаза на расходы…

– Хочешь стать нашим финансовым советником? – не веря своим ушам, воскликнула Оникс. – Тех потерь…

– Можно было бы избежать, существуй между нами более тесное сотрудничество, такое, как мы начинаем теперь.

– А что с беженцами-должниками? – осведомился Ормли. – Если они исчезнут, на бирже опять случится обвал.

– Нет, такую слабую струйку никто не заметит…

– Как можно не заметить?

– Мы отвлечем внимание…

– Что за гадость ты задумал, Тегол Беддикт? – вспыхнул глазками Ормли. – Значит, прошлый раз не был случайностью или просчетом?! У тебя в руках оказалась ниточка, и ты за нее потянул – посмотреть, что получится. Да ты самый опасный человек в Летере! С какой стати нам вообще выпускать тебя отсюда живым?

– Все очень просто: на сей раз я беру с собой друзей. Вопрос, друзья ли вы?

– А что, если главный следователь займется тобой прямо сейчас?

– Мой план уже в действии, убьете вы меня или нет. Но, конечно, если я умру, грядущих катастрофических последствий не избежит никто.

– Погодите, – вмешалась Оникс. – Что ты там болтал про расходы? Финансовые советы не бесплатны?

– Естественно.

– И сколько?

– Около четверти пикса.

– То есть ты нам платишь половину, а мы возвращаем четверть?

– И остаетесь в выигрыше.

– Резонно, – пробормотал Сверк, хватая со стола крысу и откусывая ей голову.

Все глаза, включая звериные, обратились на него.

Сверк это заметил, еще секунду с хрустом пожевал и сказал с набитым ртом:

– Прощу прощения, увлекся.

Он поглядел на безголовую тушку и сунул ее за пазуху, с глаз долой.

Блестка испустила жалобный стон.

– Сверк, ну что она тебе сделала?!

– Я же извинился! – сглотнул тот.

Тегол наклонился к слуге.

– Если бы ты ткнул им в глаза…

– Трое, по всей вероятности, стали бы возражать, хозяин.

– Можно угадаю?

– Я весь внимание.

– Ормли, Баберд и Рукет.

– Вы меня поражаете.

– О чем вы там шепчетесь? – резко осведомилась Оникс.

Тегол улыбнулся.

– Так вы принимаете мое предложение?

Брис застал седу в рабочем кабинете. Куру Кван склонился над столом, где лежал перевернутый мертвый краб без нижней пластины панциря, и медными щипчиками ковырялся в крабовых внутренностях.

Позади булькал на огне котел с крышкой.

– Удивительное строение, финадд!.. Но я отвлекся, а делать этого при нынешних обстоятельствах не следует. – Он отложил инструмент, приподнял крышку и отправил краба в котел. – Что вы мне расскажете?

– Башня Азатов мертва.

Куру Кван подвинул крышку на место и сел в кресло. Потер глаза.

– Какие тому есть физические доказательства?

– Их немного, должен признать. Но рядом живет девочка, и башня с ней некоторым образом общалась.

– Хранительница? Странно, что Обитель выбрала ребенка. Разве только прежний Хранитель умер… И все равно странно.

– Это еще не все. На обитателя одной из могил возложена роль защитника. И девочка, Кубышка, считает, что он в состоянии уничтожить других – которые вот-вот выберутся наружу.

– Стало быть, Обитель в отчаянии пошла на сделку. Что еще этой Кубышке известно о защитнике?

– Он постоянно разговаривает с ней и через нее. Сейчас он в ловушке, и я не знаю, чем все закончится. Я тоже разговаривал с этим незнакомцем.

Куру Кван поднял глаза.

– Он проник в ваше сознание? Что он вам показал?

Брис покачал головой.

– Он не пытался ни в чем меня убедить, не выдвигал аргументов. Я стал свидетелем события, произошедшего, как я понимаю, давным-давно.

– Что за событие?

– Призывание бога группой чародеев, ни один из которых в ходе ритуала не выжил.

Глаза Куру Квана расширились.

– Существенно? Во имя Странника, надеюсь, что нет!

– Вам что-то известно, седа?

– Боюсь, немногое. И незнакомец был свидетелем катастрофы?

– Да, случайно.

– Значит, он живет уже очень давно.

– Он опасен?

– Разумеется. Вряд ли кто-то здесь сравнится с ним по силе. Положим, он уничтожит прочих обитателей двора. Что дальше?

– Уничтожит? Я что-то сомневаюсь. Зачем ему держать слово, если башня мертва?

– Обитель не зря его выбрала. Или вы в это не верите, финадд?

– Не знаю. Он попросил оружие, два меча. Я склонен удовлетворить его желание.

Седа задумчиво кивнул.

– Согласен. И вы, без сомнения, намеревались подыскать что-нибудь в арсенале… Для такой личности простое оружие не подойдет. Нет, нужно наведаться в мое личное хранилище.

– А оно у вас есть?

– Разумеется. Одну секунду. – Куру Кван подошел к котлу и большими щипцами извлек огненно-красного краба. – В самый раз. Надо немного остудить. Идемте.

Брис думал, что знает каждый закоулок старого дворца, однако седа повел его по совершенно незнакомым подземным переходам. По внутренним ощущениям финадда, они находились теперь где-то под рекой.

Стены комнаты с низкими сводами были увешаны оружием. Брис зацепил прихваченный по дороге фонарь за крюк в балке и подошел к мечам.

– Зачем вам частная коллекция, седа?

– Большинство тут необычные и старинные. Я увлекаюсь методами ковки, особенно не местными. К тому же оружие заколдовано.

– Все?

Брис снял со стены меч, который очень точно подходил под описание Кубышки.

– Да. Этот не трогайте, финадд, он проклят.

Брис вернул его на место.

– Собственно, они все здесь прокляты, – озабоченно продолжал Куру Кван. – Как же поступить…

– Поискать в арсенале.

– Терпение, финадд. Природа проклятий такова, что позволяет иногда находить приемлемое решение. Два меча, говорите?

– Зачем проклинать оружие?

– Чаще всего ненамеренно, обыкновенная оплошность. Да и заклятие во многих случаях не работает. Металл сопротивляется, и чем лучше ковка, тем выше сопротивление. Чародейство основано на использовании дефектов, как физических, так и образных. А, ваши глаза затуманиваются… Не обращайте внимания. Давайте посмотрим среди старинных!

Седа подвел его к дальней стене, и Брис тут же приметил идеальный клинок: обоюдоострый, узкий и длинный, с простой рукоятью.

– Летерийская сталь, – произнес он, дотрагиваясь.

– Да, синяя техника, древнейшая, как вам хорошо известно. Сталь в некотором смысле даже более высокого качества, чем современная. Хотя у нее свои недостатки.

Брис взвесил оружие в руке.

– Навершие нужно заменить, а в остальном… – Он поднял глаза. – Тоже проклят?

– Не больше, чем остальное оружие той поры. Сердцевина, как вы знаете, состоит из плетеных стальных жгутов по шестьдесят нитей каждый. На эту основу наплавлены пять слоев. Клинок чрезвычайно гибкий, почти не ломается. Минус только один. Коснитесь им какого-нибудь меча. Несильно.

Брис подчинился, и меч завибрировал странным несмолкающим плачем.

– В зависимости от того, какой частью нанести удар, получается свой звук. Общий эффект выходит очень сильным и долгим.

– Похоже на предсмертный стон козы.

– На клинке письмена. Прочитаете?

Брис пригляделся, разбирая причудливые буквы.

– Ну, проклятие вполне безобидное. И это все?

– Насколько я понимаю, оно самозатачивающееся. Щербины и зазубрины затягиваются, хотя какие-то потери металла неизбежны. Не любой закон природы можно обмануть. – Седа снял другой меч. – Этот, скорее всего, великоват…

– Ничего. Незнакомец очень высок.

– Высок, говорите?

Брис кивнул, перехватил первый меч левой рукой и принял у седы второй.

– Странник возьми! Тяжелый! Для меня, по крайней мере.

– Сарат вепт. Возраст примерно четыре поколения. Один из последних в этой технике. Принадлежал тогдашнему королевскому поборнику.

Брис нахмурился.

– Урудату?

– Хвалю за познания.

– Я встречал его изображения на фресках и коврах. Очень сильный…

– О да. И, по дошедшим до нас сведениям, очень быстрый.

– Поразительно, учитывая вес меча. – Брис вытянул руку. – Лезвие немного гнется. Это оружие левши.

– Да.

– Что ж, незнакомец сражается обеими руками и просит два меча, следовательно…

– В некотором роде амбидекстр. Совершенно верно.

– Заклятие?

– Что он рассыплется со смертью хозяина.

– Но…

– Еще одна промашка. Таким образом, два внушительных меча из синей стали. Что скажете?

Брис еще раз осмотрел оружие, глядя на игру аквамарина в слабом свете фонаря.

– Прекрасны. По-моему, подойдут.

– Когда отнесете?

– Завтра. Не имею желания разгуливать там ночью.

Он снова вспомнил холодную ладонь Кубышки. Ему и в голову не пришло, что он забыл упомянуть одну на первый взгляд несущественную деталь.

Кубышка была не просто ребенком.

Она была мертвой.

Благодаря забывчивости Бриса седа испугался меньше, чем мог бы, и на перекрестке двух дорог была выбрана та самая…

Теплый и нежный ночной ветерок шевелил мусор в сточных канавах. Тегол и Бугг помедлили на крыльце Крысьего дома.

– Я совсем вымотался, – заявил Тегол. – Нужно прилечь.

– Не хотите сперва перекусить, хозяин?

– А ты что-нибудь раздобыл?

– Нет.

– Значит, перекусывать нечем.

– Верно.

– Зачем же спрашиваешь?

– Из любопытства.

Тегол упер руки в бока и воззрился на слугу.

– Послушай, это не по моей вине нас там чуть не взяли в оборот!

– Не по вашей?

– Ну, не только по моей. Ты тоже хорош! Ткнуть секретарю в глаза!

– Хозяин, это же вы меня туда послали, потому что у вас явилась идея предложить им контракт.

– Но пальцами в глаза!..

– Хорошо, хорошо, поверьте, я сожалею, и весьма!

– Сожалеешь, и весьма?

– Ладно, весьма сожалею.

– С меня хватит, я иду спать… Посмотри, какой бардак!

– Я приберусь, хозяин, если дойдут руки.

– С этим сложностей возникнуть не должно, а, Бугг? Что ты за сегодня сделал?

– Да всего ничего, ваша правда.

– Как я и думал. – Тегол подтянул брюки. – Ладно, идем, пока что-нибудь не стряслось.

Глава тринадцатая

Из пелены белой

И смертного ужаса солнца

Выходим мы, мрачные тени,

От которых не скрыться.

Из пелены белой

И хриплого воя ветра

Выходим мы, темные духи,

От которых не скрыться.

Из пелены белой

И суетной бахромы снега

Выходим мы, волки меча,

От которых не скрыться.

Марш дшеков

Пятнадцать шагов, не больше. Между императором и рабом. Летерийские ковры, трофеи набега столетней давности, на которых протоптаны тропы. Выцветший узор повествует об извилистых дорогах к славе, коронации королей, награждении поборников… История, по которой в мелочных заботах равнодушно ступают эдур.

Удинаас не приписывал важности мелочам. Он погрузился в свое особое состояние – сосредоточенный неподвижный взгляд, холодная гладь ума, на которой не заметно ни малейшей ряби.

Так безопаснее. Так он мог стоять здесь, на равном расстоянии между факелами, и, не освещенный ни одним из них, молча наблюдать, как Рулад сбрасывает медвежью шкуру перед молодой женой.

Разреши он себе чувствовать, он бы, наверное, позабавился, глядя, как отскакивают с члена императора золотые монеты. Одна, две, еще две, четыре – желание Рулада становилось все очевиднее. Монеты с глухим стуком падали на ковер, подпрыгивали и катились. Он бы, наверное, ужаснулся взгляду воспаленных глаз императора, когда тот протянул руку, подзывая Майен. Волны сочувствия к несчастной девушке могли всколыхнуться. В теории.

Раб сохранял внутреннюю и внешнюю неподвижность и не оценивал разыгрывавшуюся перед ним чудовищную и одновременно комичную сцену.

Сначала ее самообладанию можно было только дивиться. Император взял ее за руку, притянул к себе.

– Майен! – В надтреснутом голосе звучала не нежность, а обыкновенная похоть. – Сказать ли, как я мечтал об этом мгновении?

– Ты обнаруживал свои желания и раньше, Рулад…

– Да, зови меня Рулад, как прежде. Между нами ничего не изменилось.

– Я твоя императрица.

– Моя жена.

– Мы не можем делать вид, будто все по-прежнему.

– Я все тот же, Майен, я тебе докажу. – Рулад неуклюже, как ребенок, заключил ее в золотые объятья. – Не думай о Фире. Ты его дар мне, знак его преданности. Он поступил, как должно брату.

– Я была обручена…

– А я император и могу нарушать правила! Прошлое сошло в могилу, Майен, а будущее кую я! И ты рядом со мной. Я видел, как ты день за днем на меня смотришь, видел огонь в твоих глазах. О, мы оба знали, что ты достанешься Фиру! Что мы могли поделать? Но я все изменил. – Он отступил на шаг, не выпуская ее руки. – Майен, жена моя…

Проза жизни. Неловкость неопытных рук. Мгновения, мгновения. Вместо романтических грез – борьба с досадными помехами. Одежду снять непросто, если только она специально для этого не шилась. А эта – не шилась. Пассивность Майен делала его манипуляции еще более неуверенными, уничтожая последний намек на эротичность.

Удинаас видел, что его вожделение слабеет. Разумеется, оно еще всколыхнется. Рулад молод. Чувства предмета страсти не имеют значения. А Майен теперь именно предмет, добыча.

Император и сам почувствовал невозможность гармонии.

– Я видел по твоим глазам, что ты меня желала. И теперь, Майен, никто не встанет между нами.

Встанет, Рулад. Тем более что теперь ты носишь свое внутреннее уродство еще и снаружи. Вот он, рок. Летерийское золото подчиняется естественному инстинкту и насилует тисте эдур. Ха…

Похоть императора воспрянула. Он убедил себя собственной речью.

Потянул Майен к узкой кровати Ханнана Мосага у дальней стены. Лечь здесь двоим не было возможности, но Руладу это нисколько не помешало. Он бросил жену на спину. Секунду на нее глядел…

– Нет, я тебя раздавлю. Вставай, любовь моя. Ты сядешь сверху. Я подарю тебе детей, обещаю. Много детей, которых ты будешь обожать. Наследников, много наследников…

Трюк, чтобы разбудить инстинкты. Обещание будущего искупления. Причина терпеть пытку.

Рулад устроился на кровати.

Майен, расставив ноги, опустилась на крестообразное золотое тело.

Совокупление. Бренные игры. Человеческая жизнь, где десятилетия сжались в мгновения. Пробуждение, наслаждение обостренных чувств, краткий миг, приводящий к продолжению рода, истощение и смерть. Рулад был молод и кончил быстро. Не смог потешить гордость.

И все же за мгновение до того, как он содрогнулся в конвульсии и его низкий хрип перешел в стон, Майен начала терять самообладание. Она как будто отыскала в себе искру, которую можно было раздуть в пламя желания или даже удовольствие. Но он испустил семя, и искра потухла.

Сосредоточенный на себе, Рулад ничего не заметил, его глаза были закрыты.

Он, конечно, не безнадежен и со временем научится. Не исключено, что Майен даже будет в какой-то степени руководить процессом и вновь разожжет ту искру.

Удинаас подумал, что теперь она действительно стала императрицей, женой императора. Его вера в силу ее духа погасла – если поединок между трезвым расчетом и надеждой можно назвать верой. Чувствуй он сострадание, он, возможно, понял бы ее и смягчился. Но сострадание означало участие, осознанность, выходящую за рамки холодного созерцания, а он ничего такого себе не позволял.

Из другого темного уголка императорских покоев донесся тихий всхлип, и он медленно повернул голову, чтобы посмотреть на последнего, четвертого, участника этой сцены. Такого же, как и он, свидетеля совершившегося здесь скрытого насилия. Однако свидетеля, охваченного ужасом чувств.

Одна из выцветших троп на ковре вела к ней.

Пернатая Ведьма скорчилась у стены и, закрыв лицо руками, тряслась от рыданий.

Если она будет продолжать в том же духе, поплатится жизнью. Рулад все спокойнее смотрит на смерть и не желает, чтобы ему напоминали о цене, которую пришлось заплатить. Хуже того, он неуправляем.

Удинаас хотел подойти к ней, попросить замолчать, но взгляд его упал на узорчатые ковры, и он решил, что расстояние слишком велико.

Майен с поникшей головой сидела на Руладе.

– Еще! – потребовал император.

Она выпрямилась, начала двигаться, вновь ища и находя искру удовольствия.

Хотим блага, но томимся по злу?.. Неужели сознание всех мужчин и женщин обречено на эту внутреннюю борьбу? Удинаас решил, что не стоит тратить силы на поиски ответа. Он уже достаточно пострадал.

– Заткни суку!

От резкого окрика императора раб вздрогнул.

Плач усилился, вероятно, в ответ на тяжелое дыхание Майен.

Удинаас поспешил в темный угол, где скорчилась Пернатая Ведьма.

– Пошли вон! Оба!

Поднял ее на ноги. Она не сопротивлялась.

– Послушай, – прошептал Удинаас, наклоняясь, – чего ты хотела?

Она вскинула голову и прожгла его ненавидящим взглядом.

– От тебя – ничего!

– От нее. Не отвечай, пойдем.

Они вышли через боковую дверь в коридор для прислуги.

– Незачем плакать. Майен в ловушке, как и мы. Не стоит горевать, что она искала наслаждения и нашла его.

– Я знаю, к чему ты клонишь, должник. – Пернатая Ведьма вырвала руку. – Ты ведь тоже хочешь, чтобы я покорилась! И получила удовольствие, когда ты будешь меня насиловать!

– Как ты правильно сказала, я должник. Чего я хочу, не имеет значения, мои желания умерли. Думаешь, я все еще тебя преследую? Жажду твоей любви? – Он покачал головой. – Ты была права, это бессмысленно.

– Я не хочу иметь с тобой дела.

– Знаю. Но ты служанка Майен, а я теперь личный раб Рулада. Императрица и император. Надо смириться. Ты и я… Забавная пара. Была. Теперь мне все равно.

– Прекрасно, значит, никаких лишних разговоров.

Он кивнул.

Ее глаза сузились.

– Я тебе не доверяю.

– Мне все равно.

Смущение. Неуверенность.

– Что за игру ты ведешь, Удинаас? Кто говорит твоими устами? – Она отступила на шаг. – Я должна ей рассказать – о том, кто скрывается внутри тебя.

– Лишишь себя последнего шанса.

– На что?

– Свободу.

Ее лицо исказилось.

– Хочешь купить мое молчание? Я родилась в неволе, и меня не преследуют воспоминания…

– Воспоминания? Пернатая Ведьма, мои воспоминания – о жизни должника в королевстве, где даже смерть не приносит освобождения. Такие же, как у моего отца, и такие же, как были бы у моих детей. Я говорил не о своей, а только о твоей свободе. Не той, что возвращают, – той, что наконец обретают.

– И как же ты хочешь меня освободить?

– Скоро начнется война. Тисте эдур пойдут на Летер.

Она нахмурилась.

– Что с того? Войны бывали и раньше…

– Не такие. Рулад не станет тратить силы на короткие набеги, это будет завоевание.

– Завоевание Летера? Они не смогут…

– Пусть. Главное, что эдур двинутся на юг, и мы – вместе с ними.

– Почему ты так уверен?

– Император созвал тени. Все до единой.

– Откуда тебе знать?

Он молчал.

– Ты не знаешь! – повторила она и бросилась прочь.

Удинаас вернулся к двери. Скоро его позовут.

Император и раб. Десяток шагов и тысячи лиг. В мире властных приказов и покорности сознание не замечает расстояния. Дорога проторена. Так было и будет всегда.

В окрестном лесу тени собирались в хаотичные легионы. Среди них были огромные демоны, скованные цепями, – самая мучительная броня. Снаряжались четыреста с лишним рейдерских баркасов к’орфан. Со дна морского поднимались твари, чтобы нести их на юг. В каждом племени, в каждой деревне чародеи готовились выполнять приказы нового императора.

«Призыв на войну. Выцветший ковер».

Герои-победители.

Из-за деревянной двери донесся крик Майен.

Он вышел из леса бледный и задумчивый. Остановился. Удивленно поглядел на нереков, собирающих обоз под окрики хозяина. Поймал взгляд Сэрен Педак, которая уже облачилась в кожаные доспехи и застегивала перевязь.

– Тревожные вести, Халл Беддикт.

– Снимаетесь?

– Да, Бурук приказал.

– А железо на продажу?

– Везем обратно. – Она оглянулась по сторонам. – Прогуляйся со мной. Надо напоследок поговорить с первым евнухом.

Он задумчиво кивнул.

– Хорошо. У меня для тебя новости.

Она ответила кривой улыбкой.

– Хотела сказать то же самое…

Они вновь направились через кольцевые улицы к гостиному двору у крепости. На сей раз попадавшиеся навстречу горожане были молчаливы и серьезны. Сэрен и Халл шли меж ними, точно привидения.

– Я был на месте старого городища. Его недавно потревожили.

– Где?

– К северу от ущелья, в лесу. Там на многие лиги развалины огромного города. Улицы сплошь вымощены плитами. Я раньше таких не видал. Очень прочные, только корни деревьев их немного приподняли.

– Кому, кроме привидений и теней, нужны старые развалины?

Он взглянул на нее и тут же отвел глаза.

– Там… захоронения. Груды окаменевших костей. Останки убитых тисте и скелеты огромных рептилий…

– Да, я видела. Нереки размалывают их и используют как лекарство.

– Совершенно верно, аквитор. И вот эти захоронения потревожили. Меня смущают следы, которые я нашел рядом. Кажется, они драконьи.

Она поглядела с сомнением.

– Согласно плиткам, Обитель Дракона не подает признаков жизни уже тысячи лет.

– Когда ты в последний раз говорила с предсказателем?

Сэрен замялась, вспоминая Пернатую Ведьму.

– Пусть так. – При мысли, что драконы вновь проявились в этом мире, стало страшно. – Но я не понимаю, при чем здесь тисте эдур…

– Эдур, как ты знаешь, поклоняются драконам. Отец Тень и три его дочери – все они драконы, одиночники. В ущелье недалеко отсюда валяется раздробленный драконий череп. Полагаю, это и есть Отец Тень. Эдур зовут его Скабандари Кровавый глаз. Возможно, именно это предательство лежит в сердце их религии. Рядом я тоже обнаружил следы. Следы эдур.

– И какой вывод?

– Они вновь грезят о величии. Значит, неизбежна война. Я боюсь за Ханнана Мосага, ибо он, видимо, ухватил дракона за хвост – причем не только в переносном смысле. Это может оказаться непосильным даже для него и к’риснан.

– Колдун-король больше не правит эдур.

Смятение. Лицо помрачнело.

– Убит кем-то из делегации?

– Нет, его низложили еще до их прибытия. Не знаю, с чего начать… Рулад, брат Бинадаса, умер, а потом воскрес, овладев мечом, за которым его посылал Ханнан Мосаг. И провозгласил себя императором. Ханнан Мосаг преклонил перед ним колена.

Глаза Халла вспыхнули.

– Как я и сказал. Судьба!

– Ты это так называешь?

– В твоем голосе гнев, аквитор.

– Судьбы не существует. Этим словом убийцы оправдывают злодеяния. Оно заменяет этику и уничтожает мораль. Ты понимаешь, что это ложь, и все равно на нее покупаешься.

Они подошли к мосту. Халл Беддикт замедлил шаг.

– Когда-то ты меня знала, Сэрен Педак! Знала достаточно, чтобы спасти жизнь! Мне это известно, так же как известно, кто ты такая, – благородный человек в мире, где нет места благородству. И хотела бы, чтобы я у тебя научился, стал бы, как ты, связал свою судьбу с твоей. Но у меня нет той силы! Я не могу себя перекроить! – Он поспешно продолжил, не давая возможности возразить: – Ты права, я не слеп! Мне понятны твои речи про судьбу. Но я и так делаю все, на что способен…

Она отшатнулась, будто под градом ударов. Его глаза не лгали. Хотелось избавиться от боли, закричать, окончательно и неопровержимо ответить диким воплем на все, что случилось.

Нет. Глупо думать, что другие чувствуют так же, как я. Прилив подступает, и лишь единицы не спасаются бегством.

С нежностью, от которой разрывалось сердце, Халл Беддикт взял ее за руку.

– Идем к первому евнуху.

– По крайней мере, – молвила Сэрен, когда они переходили мост, – твоя собственная роль стала менее заметной и опасной.

– Ты так думаешь?

– А ты нет?

– Как посмотреть. Рулад может не поверить и не согласиться на союз.

– И что тогда?

– Не знаю.

В гостином дворе было не протолкнуться. Прибыл финадд Герун Эберикт вместе с рулитами, телохранителями первого евнуха и десятком других гвардейцев и официальных лиц. Когда Сэрен и Халл вошли, принц Квиллас Дисканар обращался к собравшимся с пламенной речью:

– …чародеев обоих наших лагерей. Если ударить сейчас, можно вырвать сердце из груди этой вероломной тирании! Финадд Морох Неват, маги здесь?

– Трое из четырех, мой принц, – отвечал воин. – Лаэрдас остался при кораблях.

– Отлично. Первый евнух!

Нифадас бесстрастно воззрился на принца и, не удостоив его ответом, повернулся к вновь вошедшим.

– Дождь стих, аквитор?

– Да, первый евнух.

– Бурук Бледный готов отправиться в путь?

Она кивнула.

– Нифадас, я задал вопрос! – Лицо Квилласа потемнело.

– Отвечать на него, – медленно произнес первый евнух, – значит признать его разумность. А я не признаю. Перед нами не просто колдун Ханнан Мосаг и его к’риснан, а император и меч. Вместе это что-то совершенно новое… Делегация подчиняется мне, и сейчас мы ничего предпринимать не станем. Сколько убийц вы привезли вместе с чародеями, принц?

Квиллас молчал.

Нифадас обратился к Геруну Эберикту.

– Финадд!

– Двоих. Оба сейчас здесь.

Первый евнух кивнул, видимо, исчерпав тему.

– Халл Беддикт, я не хочу вас приветствовать.

– Ваша откровенность меня не оскорбляет.

– Аквитор ввела вас в курс дела?

– Да.

– Ну и?

– Если уж вы спрашиваете, я бы посоветовал уехать. Как можно скорее.

– А что станете делать вы?

Халл нахмурился.

– Не вижу причин отвечать.

Морох Неват выхватил меч. На лице первого евнуха отобразилась досада.

– Вы не имеете права! – с колотящимся сердцем произнесла Сэрен.

Все глаза обратились на нее.

– Простите, мой принц. – Она постаралась унять дрожь в голосе. – Халл Беддикт находится под покровительством тисте эдур. Бинадас Сенгар, брат императора, пожаловал его статусом гостя.

– Он летериец!

– Эдур это безразлично.

– Довольно, – вмешался Нифадас, – арестов не будет. Принц Квиллас, нам пора.

– Мы что, пляшем под дудку императора? – Квиллас трясся от ярости. – Он нас позвал… Подумать только! Ничего, подождет, ублюдок! – Он резко повернулся к Халлу. – Знай, что я объявлю тебя изменником! Ты поплатишься жизнью!

Халл в ответ лишь устало улыбнулся.

– Аквитор, присоединитесь к нам? – спросил Нифадас.

Предложение ее удивило и встревожило.

– Простите, не понимаю…

– Я пошлю предупредить Бурука. – Он махнул рукой, и слуга удалился. – Халл Беддикт, полагаю, вы собираетесь побеседовать с императором Руладом? Проводите нас в крепость. Там сразу станет ясно, кто за чем явился.

Сэрен ровным счетом ничего не понимала…

– Как пожелаете, – пожал плечами Халл.

С Нифадасом во главе четверо летери покинули гостиный двор и направились в крепость. Сэрен отстала на шаг и коснулась руки Халла.

– Мне это, кажется, не нравится, – прошептала она.

Халл хмыкнул. Сэрен не сразу разобрала, что это смех.

– Что смешного?

– Удивительная сдержанность. Всегда восхищался твоей уравновешенностью.

– Нерешительность обычно считают пороком.

– Если тебе нужна определенность, присоединяйся ко мне.

Предложение было сделано едва слышно. Она вздохнула.

– Я не хочу определенности. Я ее больше всего боюсь.

– Чего-то в этом духе я и ожидал.

Двое к’риснан встретили их у входа и проводили в тронный зал.

Император Рулад сидел, его жена стояла слева. В зале находились только они и к’риснан. Несмотря на каменное, равнодушное лицо Майен, что-то неизъяснимое, понятное одним женщинам сказало Сэрен, что они соединились. Темные глаза Рулада горели триумфом и чрезвычайной уверенностью в себе.

– Побратим Бинадаса Халл Беддикт, – произнес он хрипло. – Ты явился сюда в сомнительной компании.

– Император, ваш брат не напрасно мне верит.

– Вот как? А что думает по этому поводу твой принц?

– Он больше не мой принц. Его соображения мне безразличны.

Рулад улыбнулся.

– В таком случае отойди. Я поговорю с официальным посольством Летера.

Халл поклонился и отступил на три шага вправо.

– Аквитор?

– Я пришла сказать, что уезжаю, чтобы сопровождать Бурука Бледного, император.

– Спасибо. Если это все, встань рядом с Халлом.

Она поклонилась и отошла в сторону.

Зачем Нифадасу это нужно?

– Велите начинать, император? – спросил Нифадас.

Эдур оглядел первого евнуха из-под полуопущенных век.

– Говори.

– Королевство Летер готово вступить в переговоры касательно долга в связи с незаконным промыслом моржей.

Точно змея, которой наступили на хвост, Квиллас зашипел и возмущенно сплюнул.

– Вопрос долга, – отвечал Рулад, игнорируя принца, – больше не имеет значения. Нам плевать на ваше золото, первый евнух. Да и на вас самих тоже.

– Если вы желаете изоляции…

– Мы этого не сказали.

Принц Квиллас неожиданно улыбнулся, вновь обретая самообладание.

– Идете на открытую вражду, император? Остерегайтесь! Хотя я в любом случае не расстроюсь.

– Отчего же, принц Квиллас?

– Если начистоту, мы жаждем ваших природных богатств. А теперь вы даете нам повод их захватить. Признай вы долг, вопрос можно было бы решить мирно. Вместо этого вы делаете абсурдное заявление, что мы вам должны!

Рулад помолчал мгновение, затем кивнул.

– Экономика Летера основана на необычных принципах.

– Необычных? Наша деятельность подчиняется естественным и неоспоримым законам. Вы скоро сами в этом убедитесь. И очень пожалеете!

– Первый евнух, принц говорит от имени Летера?

– Это имеет значение?

– А ты неглуп! Более достоен разговаривать с нами, чем этот напыщенный осел, положение которого объясняется лишь тем обстоятельством, что он появился на свет между ног у королевы. Все именно так. Это не имеет значения. Нам просто любопытно.

– Я не обязан удовлетворять ваше любопытство.

– Показываешь зубы, Нифадас? Очень приятно. В таком случае передай своему королю, что тисте эдур больше перед ним не склоняются. Нам безразличны ваши бесконечные игры, обман и ядовитые речи…

Он запнулся. Необъяснимая пауза. По лицу скользнуло что-то похожее на спазм. Император встряхнулся, откинулся на спинку трона. На мгновение его глаза словно потухли. Он поморгал, нахмурился, и осознанность вернулась.

– Более того, мы говорим от лица порабощенных вами племен, несчастных, уничтоженных народов. Пришло время отвечать за свои злодеяния!

Нифадас медленно наклонил голову набок и тихо спросил:

– Это объявление войны?

– Объявлять мы станем делами, первый евнух. Мы высказались. И отпускаем вашу делегацию. Вы зря проделали долгий путь. Возможно, мы еще побеседуем, хотя, скорее всего, – при иных обстоятельствах.

Нифадас поклонился.

– В таком случае, император, позвольте собираться в дорогу.

– Позволяю. Халл Беддикт, аквитор, задержитесь.

Сэрен смотрела, как Квиллас и Нифадас чопорно покидают зал. Из головы никак не шло замешательство императора. Словно сквозь трещину на мгновение проглянул прежний молодой Рулад.

– Аквитор, – начал он, как только опустились занавеси, – передай Буруку Бледному, что ему предоставляется право проезда по нашим землям. Однако же оно кратковременное, посему пусть поторопится.

– Император, чтобы снарядить обоз…

– У него нет на это времени.

Она поморгала.

– Вы хотите, чтобы он бросил железо здесь?

– Торговля сопряжена с риском. Вы, летерийцы, не преминете напомнить об этом при любом удобном случае. Увы, то же самое верно, когда стороны меняются местами.

– Сколько дней вы нам даете?

– Три. И еще одно: нереки остаются здесь.

– Нереки?

– Они в долгу у Бурука, мы знаем. Увы, еще одна досадная неприятность, постигшая беднягу… Предай ему наши соболезнования.

– Бурук купец, император, он привык передвигаться на повозке. Три дня на обратную дорогу могут оказаться ему не под силу.

– Прискорбно для него. – Мертвый, холодный взгляд перешел на Халла. – Халл Беддикт, с чем ты пришел?

Халл опустился на одно колено.

– Я присягаю вашему делу, император.

Рулад улыбнулся.

– Ты не знаешь какому.

– Мне кажется, я понимаю больше, чем вы думаете, государь.

– В самом деле…

– И я с вами!

Император вновь перенес внимание на Сэрен.

– Тебе лучше идти, аквитор. Разговор не для твоих ушей.

Сэрен и Халл переглянулись. Хотя ни один, ни другой не шевелились, ей показалось, что он отдаляется, становится все меньше и недостижимее. Расстояние между ними превратилось в непреодолимую бездну.

Значит, ты меня покидаешь. Ради этой… твари.

Мысли остановились. Несуществующие мысли о невозможном будущем, забвение… И вот мы бросаемся в омут…

– Прощай, Халл Беддикт.

– В добрый путь, Сэрен Педак.

На ватных ногах она двинулась к занавешенному выходу.

В десяти шагах от крепости ее поджидал Герун Эберикт. Во взгляде читалось радостное удивление.

– Он остался? Надолго?

Сэрен пожала плечами, пытаясь прийти в себя.

– Что вам нужно, финадд?

– Сложный вопрос, аквитор. Брис Беддикт просил меня переговорить с братом. Но шансов, я смотрю, становится все меньше.

Что бы ты сделал, скажи я, что Халл для нас потерян?

Герун Эберикт улыбнулся, словно прочитав ее мысли.

Она отвела глаза.

– Халл Беддикт находится под защитой императора.

– Рад за него.

Она бросила на финадда свирепый взгляд.

– Вы не понимаете! Оглянитесь вокруг! Деревня полным-полна теней, слуг эдур.

Его брови поползли вверх.

– Полагаете, я хочу его убить? Откуда такие подозрения? Я сказал «переговорить».

– Ваша репутация заставляет беспокоиться.

– Независимо от политических предпочтений Халла, у меня нет причины объявлять его врагом. Если его признают изменником, у государства есть свои способы. Нет никакого резона вмешиваться. Я просто обещал Брису.

– Чего он хочет?

– Не знаю. Раньше мне казалось, что понимал, но теперь все изменилось.

Сэрен бросила на него пристальный взгляд.

– А вы, аквитор? Вернетесь с купцом в Трейт, а дальше?

Она пожала плечами. Скрывать не было смысла.

– Домой.

– В Летерас? Давненько вас там не видали.

– Времена поменялись.

Он кивнул.

– В обозримом будущем проводники не понадобятся, Сэрен Педак. Я почту за честь, если вы согласитесь работать на меня.

– Работать?

– В моем поместье. Я участвую во многих предприятиях… А вы честный человек, и я мог бы вам доверять. Не торопитесь с ответом. Я навещу вас в столице.

– Думаю, вы будете слишком заняты военными хлопотами.

– Мое место во дворце, я не командую армиями. – Он снова расплылся в щербатой улыбке. – Этим дикарям до Летераса не дойти. Им повезет, если смогут пересечь границу. Не забывайте, нам не впервой. У нереков была их богиня, как там ее…

– Эрес’аль.

– Да, Эрес’аль. А у тартеналов – пятеро Серегалов, Повелителей ярости. Колдуны, Ведьмы, проклятия и демоны – мы всех их уничтожили. Седа и его команда даже не вспотели.

– Боюсь, теперь все иначе.

Он наклонил голову.

– Аквитор, что вам представляется, когда речь заходит о бирже?

– Не понимаю…

– Я о сердце финансовой системы, которая правит Летером, его жителями, их взглядом на мир. Биржа – не просто монеты в тайном хранилище или игроки, выкрикивающие цифры перед закрытием торгов. Биржа – корень нашей цивилизации, ее соки проникают повсюду.

– К чему вы клоните?

– Не притворяйтесь глупее, чем вы есть. Это сердце питается как лучшим, так и худшим в человеческой природе. Ликование, достижение, амбиции и жадность – все работает, как слаженный оркестр. Четыре составляющие нашей натуры, и ни одной не по душе узы и ограничения. Воюют не только армией, Сэрен Педак. Мы побеждаем, потому что наша система находит отклик у самого лучшего и худшего, что есть во всех живых существах, не только в людях.

– Судьба.

Он пожал плечами.

– Называйте как хотите, но мы добились неизбежности…

– В наших действиях, финадд, я вижу мало ликования и достижений. Значительно перевешивают…

Он расхохотался.

– В этом суть свободы, Сэрен Педак!

В ней закипала злость.

– Я всегда считала, что свобода подразумевает право быть иными, не боясь преследования.

– Красивые слова, не имеющие ничего общего с реальностью. Мы выковали из свободы меч и будем одного за другим уничтожать непокорных, пока не сломим их дух.

– А вдруг вы недооцениваете тисте эдур? Вы тоже согласитесь умереть во имя своей великой цели?

– Кто-то может умереть. Кто-то, безусловно, умрет. Но если только победители не выжгут все дотла, сердце продолжит биться, и корни оплетут новую плоть. У императора могут быть морские чудовища, но у нас есть гораздо более могущественный всепожирающий демон. Что он не может поглотить, то душит или морит голодом. Победят тисте эдур или потерпят поражение, они в любом случае проиграют.

Она отступила на шаг.

– Я не желаю иметь ничего общего с вашим миром, финадд Герун Эберикт. Считайте, что я уже ответила!

– Как будет угодно. Однако я не перестану вас уважать, когда вы измените свое решение.

– Не изменю.

Он посмотрел в сторону.

– Чтобы жить, нужны деньги, дорогуша. Увидимся в столице.

Во время аудиенции Удинаас стоял тут же в полумраке. Соплеменники его не заметили. А если бы и заметили, ничего бы не изменилось, ибо всем командовал император. Отпустив делегацию и аквитора, Рулад подозвал Халла поближе.

– Ты присягаешь на верность, – пробормотал он, словно пробуя на вкус каждое слово, прежде чем оно слетит с запекшихся губ.

– У меня есть важные сведения: расположение и состав гарнизонов, лагерей. Я знаю их тактику, боевые построения, магические приемы. Знаю, где находятся хранилища воды и продовольствия.

Рулад подался вперед.

– Ты готов предать свой народ. Почему?

– Месть.

Удинаас вздрогнул.

– Мой народ меня предал, государь. Давно. Я долго ждал этой возможности.

– Значит, месть… Достойный мотив?

– Ничего другого мне не осталось.

– Скажи нам, Халл Беддикт, могучий флот летери выйдет против нас?

– Вряд ли. Во всяком случае, не сразу.

– А армия?

– Вначале оборона, быстрые отступления, заманивание вглубь. Затем контрнаступление, удары с флангов. Атаки и отступления. На третьем этапе – окружение и полное уничтожение. Флот будет уклоняться от стычек, ибо они знают, что вам все равно нужно высадиться на сушу. Скорее всего, отправят корабли далеко в море и ударят по вашим землям с тыла. Деревни будут сожжены дотла, а тисте эдур, стар и млад, – безжалостно убиты.

Рулад хмыкнул.

– Они считают нас идиотами.

– Летерийская армия чрезвычайно маневренна, император. Это огромная смертоносная сила. Солдаты прошли отличную подготовку и, благодаря специальным приподнятым дорогам, передвигаются с ужасающей скоростью. Хуже того, их численное преимущество…

– Сомнительно, – с улыбкой прервал Рулад. – Как ты вскоре убедишься, у эдур новые союзники. Очень хорошо, мы удовлетворены и заключаем, что ты нам полезен. Отправляйся в дом нашего отца и поздоровайся с Бинадасом. Он будет рад.

Летериец поклонился и широким шагом вышел из зала.

– Ханнан Мосаг! – негромко позвал Рулад.

Из-за боковой занавеси появился бывший Колдун-король.

– Твоя оценка стратегии и тактики противника полностью подтвердилась.

– Так когда же, император?

– Племена готовы?

– Готовятся со всей возможной скоростью.

– Тогда в самом деле скоро. Что ты думаешь о Нифадасе и принце?

– Нифадас быстро понял, что все потеряно, но принц рассматривает это поражение как победу. И оба уверены в военной мощи своего королевства. Хотя Нифадас скорбит о нас.

– Бедняга. Может быть, этой смешной жалостью он заслужит пощаду.

– С учетом миссии, которую вы выбрали для своего народа, пощада опасна. Будьте уверены, нам ее от них не дождаться.

Лицо Рулада вновь исказил спазм. Удинаасу показалось, что он понял причину. Разум Рулада удерживался тысячами связок, но безумие подступало все ближе. Не так давно он был всего лишь младшим неокропленным сыном благородного семейства, важно расхаживающим по деревне. Перед его взором медленно проходили воображаемые картины грядущей славы, фантазии, в которых он уверенно доказывал законность своих притязаний.

А теперь этот юнец сидит на троне эдур.

Правда, для этого ему пришлось умереть.

Внезапно свалившаяся слава все еще питала его, помогая облекать мысли в слова и сохранять царственную осанку, словно монаршее «мы» знакомо ему с рождения. Но он собою едва владел. Несовершенный фасад поддерживался цветистыми фразами из детских грез. Игра в убеждение, причем себя – не в меньшей степени, чем окружающих.

Удинаас был уверен, однако, что в голове Рулада бродили и другие мысли. Они подтачивали корни и, точно бледные черви, ползали по его омертвелой душе. Несмотря на все сияние золота, плоть под ним была искривлена и изрублена. Чтобы поддерживать фасад, все, что под ним, должно было покорежиться.

Раб бесстрастно отметил это, пока длился моментальный спазм Рулада. Его взгляд перешел на Майен, но она сохраняла непроницаемый вид, никак не обнаружив, что заметила внезапную перемену мужа.

На лице Ханнана Мосага мелькнул страх, быстро спрятанный под вежливым почтением.

Секунда размышлений, и Удинаас понял: Ханнану Мосагу нужен император в здравом уме. Даже вновь открывшееся могущество не могло заставить его преклонить колена перед сумасшедшим. Вероятно, бывший колдун-король также сознавал, что внутри Рулада идет борьба, и решил всячески поддерживать его разум.

Что станет делать Ханнан Мосаг, если битва будет проиграна и Рулад погрузится в пучину безумия?

Взгляд раба скользнул по мечу, который император держал в правой руке, точно скипетр, уперев острие в помост резного трона. Разгадка в этом мече, и Ханнан Мосаг знает о нем – и его создателе – гораздо больше, чем говорит. Хотя я тоже знаю. Сушеный, призрак, поселившийся в Удинаасе, уже кое-что нашептал. Меч дал Руладу власть над тенями. Духами тисте анди.

Сушеный каким-то образом не подчинился приказу Рулада, ознаменовал свою победу нарочито раскатистым смехом и теперь весело отплясывал в сознании раба, наблюдая за всем его глазами.

– Император, – произнес Ханнан Мосаг, как только Рулад взял себя в руки, – колдуны арапаи…

– Не должны сопротивляться, должны помогать.

– А нереки, которых забрали у купца?

– Иное дело. – В глазах Рулада мелькнуло сомнение. – Их не беспокоить. Оказать уважение.

– Безусловно. Их очаг и прилегающая территория освящены, – кивнул Ханнан Мосаг. – Но я не заметил там особой силы.

– Не обманывайся. Духи, которым они поклоняются, старейшие в мире. Мы не всегда видим, как они себя проявляют.

– Император, вы обладаете недоступным мне знанием.

– Да, Ханнан Мосаг. С нереками следует быть предельно осторожными. У меня нет ни малейшего желания вызвать пробуждение этих духов.

Бывший колдун-король нахмурился.

– Летерийские чародеи без труда подавили и даже уничтожили их силу. Иначе нереки не пали бы так быстро.

– То касалось смертных нереков, а не их богов. Мы уверены, что Эрес’аль тогда не пробудилась полностью, не встала на защиту тех, кто ей поклонялся.

– А теперь что-то изменилось?

– Да, – кивнул Рулад и поднял взгляд на Майен. – И началось все с благословения женщины, которая стала моей женой.

Она вздрогнула, отвела глаза.

Император пожал плечами.

– Что сделано, то сделано. Нужно ли беспокоиться? Нет. Пока нет. Или вообще нет. Однако осторожность не помешает.

Удинаас сдержал смех. Осторожность, рожденная из страха. Приятно сознавать, что император еще способен на такое чувство. Хотя я мог неверно оценить Рулада, и страх лежит в основе чудовища, в которое он превратился. Есть ли разница? Только если бы Удинаас решил забавы ради предсказывать будущее.

Стоит ли усилий?

– Ден-раты уже у Тюленьего залива, – продолжал Ханнан Мосаг. – Мерудам виден дым их костров.

– Сколько идут морем?

– Около восьми тысяч. На всех кораблях. Большинство, разумеется, воины. Остальные передвигаются сушей, первые группы уже на границе с соллантами.

– Продовольствие?

– Достаточно для похода.

– Сжигают все?

– Дотла, государь.

– Хорошо.

Удинаас видел, что Ханнан Мосаг не решается продолжить.

– Началось. Назад пути нет.

– Не беспокойся. Я уже отправил в пограничные области призраков. Пока что они наблюдают, но скоро перейдут на территорию Летера.

– Чародеи седы их обнаружат.

– В конце концов – да. Однако тени не станут вступать в бой. Я не желаю сейчас демонстрировать силу. Пусть противник будет уверен в победе.

Двое эдур продолжали обсуждать стратегию, а Удинаас, еще один призрак в полумраке, – слушал.

Трулл Сэнгар наблюдал, как отец с тщательным упорством возрождает в себе подобие веры, нанизывает слова. Произнесенные вслух, они тем не менее предназначались самому себе. Мать смотрела глазами старой, сломленной женщины. Пришла смерть, а ей на смену – чудовищное воскресение. Король низложен, на его место встал император. Мир накренился, и Трулл отрешенно, оцепенело наблюдал за безуспешными попытками примириться с реальностью, которые заканчивались усталым молчанием.

Все до единого присягнули новому императору. Брату и сыну, который умер, а теперь покрыт золотыми монетами. Глаза которого воспалены властью и подернуты незаживающим ужасом.

Фир отказался от невесты.

Рулад потребовал ее. Бесстыже потребовал…

Трулл еще никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Он перевел взгляд с отца на Бинадаса. Тот тихо разговаривал с Халлом Беддиктом – летерийцем, присягнувшим Руладу и готовым продать свой народ в неизбежной войне. Как мы до этого докатились? И как остановить неумолимый марш?

– Не противься, брат.

Рядом на скамью присел Фир.

– Чему?

Лицо брата было суровым, почти злым.

– У него меч, Трулл.

– Это оружие не имеет никакого отношения к тисте эдур. Оно чужое и пытается превратить того, кто его носит, в нашего бога. А как же Отец Тень и его Дочери? Их надо забыть?

– Меч только инструмент. Нам, тем, кто окружает Рулада, выпало на долю поддерживать нерушимость наших верований и руководить Руладом.

Трулл пристально поглядел на Фира.

– Он украл твою возлюбленную.

– Еще слово, брат, и я тебя убью.

Он поспешно отвел глаза, и Труллу слышно было, как глухо стучит его сердце.

– Рулад не примет руководство ни от нас, ни от кого бы то ни было. Руководит им теперь этот меч – и тот, кто его сделал. И еще безумие.

– Ты предпочитаешь видеть безумие.

Трулл хмыкнул.

– Возможно. Что же видишь ты?

– Боль.

В этом вы похожи. Трулл потер лицо руками, медленно вздохнул.

– Противиться, Фир? Это было невозможно с самого начала. – Он снова посмотрел на брата. – Но не удивительно ли? Кто манипулирует нами и как давно? Ты назвал меч инструментом – а мы разве отличаемся?

– Мы тисте эдур. Правили всем миром, скрещивали мечи с богами…

– И проиграли.

– Были преданы.

– Если память мне не изменяет, ты разделял сомнения матери…

– Я ошибался, поддался слабости, как и все. Но пришла пора ее стряхнуть. Бинадас это понимает. И наш отец. Терадас и Мидик Бун – тоже, как и те, кого император провозгласил своими кровными братьями: Корам Ирард, Холб Харат и Матра Брит…

– Старые неокропленные друзья, – перебил Трулл с кривой усмешкой. – Троица, которую он неизбежно побеждал мечом и копьем. И еще Мидик.

– И что?

– Они ничем это не заслужили, Фир, и никакие речи тут не помогут. А Рулад хочет, чтобы мы подчинялись их приказам…

– Не мы. Не забывай, мы тоже его братья по крови. И я по-прежнему командую воинами шести племен.

– Как, по-твоему, чувствуют себя другие благородные воины? Все они прошли освященной веками дорогой славных деяний. А теперь у них украли славу…

– Первый же, кто станет жаловаться, испробует на себе остроту моего меча.

– Смотри, как бы он не затупился.

– Нет. Бунта не будет.

Секунду спустя Трулл кивнул.

– Что самое печальное – ты, наверное, прав.

Фир встал.

– Трулл, ты мой брат и человек, которым я восхищаюсь. Но твои слова пахнут изменой. Будь на твоем месте кто-то другой, я бы уже заставил его замолчать раз и навсегда. Довольно! Теперь мы империя, возрожденная империя. И впереди война. Я должен знать – ты на стороне своих братьев?

Трулл прислонился к шершавой стене, секунду глядел на брата.

– Хоть раз было иначе?

Фир смягчился.

– Нет. Ты спас нас, когда мы возвращались из ледяных пустошей. Об этом подвиге все знают и смотрят на тебя с восхищением и благоговением. И потому будут брать с тебя пример. Если они заметят сомнение в твоих глазах…

– Они ничего не заметят, Фир, ни в моих глазах, ни в моих поступках.

– Ты меня успокоил. Император скоро позовет нас, своих кровных братьев.

Трулл встал.

– Хорошо. А пока мне нужно побыть одному.

– Не опасная компания?

Если опасная, то голова с плеч…

– До сих пор не была, Фир.

– Теперь оставь меня, Ханнан Мосаг, – произнес император с неожиданной усталостью в голосе. – И забери к’риснан. Всех… Нет, раб, ты останься. Майен, жена, ты тоже уйди. Пожалуйста.

Неожиданный приказ вызвал замешательство, но уже через несколько мгновений в зале остались только император и Удинаас. Рабу показалось, что движения Майен неестественны, словно она не выходит, а бежит в истерике.

Удинаас подозревал, что внезапное нарушение порядка повторится еще не раз, и потому не удивился, когда Рулад поманил его. В глазах императора плясали мука и ужас, по телу пробегала дрожь.

– Стань рядом, Удинаас, – выдохнул Рулад. – Напомни мне!..

Раб подумал.

– Вы умерли. Ваше тело приготовили к погребению, как того заслуживает окропленный воин-хирот. Но вы вернулись. Благодаря мечу в руке вы вернулись и снова живы.

– Да, так. Да…

Смех, сотрясший Рулада, перешел в пронзительный визг и оборвался. Он снова вздрогнул. Открыл рот, точно от боли…

– Раны…

– Что, император?

– Не важно. Просто воспоминания. Холодный металл пронзает плоть. Ледяное пламя. Я пытался свернуться… Защитить то, что уже потеряно. Я помню…

Удинаас молчал. Император смотрел в сторону. Можно было свободно наблюдать и делать выводы.

Молодые не должны умирать. Смерть предназначается старикам. Есть правила, которые нельзя нарушать, и неважно, лежит ли в основе сострадание или холодный расчет. Рулад был мертв слишком долго, чтобы избежать душевного ущерба. Если ему и предстояло быть инструментом, то инструментом с изъяном.

И что с того?

– Мы несовершенны.

Удинаас вздрогнул.

– Ты понимаешь, Удинаас?

– Да, император.

– Как ты это понял?

– Я раб.

Рулад кивнул. Левая золотая рука коснулась правой, сжимающей рукоять меча.

– Да, конечно. Несовершенны, никогда не достигнем идеала. Таков удел всех смертных. – Лицо исказила гримаса. – И не только смертных. – Глаза вспыхнули и на мгновение в упор посмотрели на раба. – Он шепчет у меня в уме, подсказывает слова, делает меня умнее. Кто же я в таком случае? Кто я, Удинаас?

– Раб.

– Я тисте эдур.

– Да, император.

Сердитый взгляд.

– Мне вернули дар жизни.

– Вы должник.

Рулад откинулся назад, глаза полыхнули неожиданной яростью.

– Не сравнивай, раб! Я тебе не чета! – Он устало ссутулился. Звякнули монеты. – Дочь меня побери, до чего тяжелые…

– Простите, император. Вы не должник. Да и не раб. Хотя порою, когда вас накрывает усталость, наверное, так кажется.

– Да, я устал. Устал.

Удинаас помедлил.

– Император, он и сейчас говорит вашими устами?

Слабое движение головой.

– Нет… Он не то чтобы говорит. Нашептывает советы, подсказывает слова, направляет мысли, но мысли мои. Должны быть моими! Я не идиот, у меня своя голова на плечах! Да, все так. Он лишь придает уверенности.

– Вы ничего не ели. Вы испытываете голод? Принести вам что-нибудь для восстановления сил?

– Да, я бы поел. И вина… Позови слугу.

– Слушаюсь, господин.

Удинаас направился к занавеси, отделявшей зал от перехода на кухни. В десятке шагов скорчился слуга. В глазах прыгал ужас.

– Встань, Виррик. Император требует вина и пищи.

– Бог хочет есть?

– Он не бог. Вина и еды, достойной императора. Живее!

Слуга кое-как поднялся.

– Ты знаешь, что нужно делать, – промолвил Удинаас. – Тебя учили.

– Я боюсь…

– Слушай, открою тебе секрет. Ты любишь секреты?

Неуверенный кивок.

– Так вот, нам, рабам, бояться нечего. Бояться должны эдур, а мы можем по-прежнему потешаться за их спиной. Помнишь эту забаву? Твоя любимая.

– Д-да, помню, Удинаас.

– Отлично. Ступай на кухню и покажи пример остальным. Ты знаешь секрет. Покажи им, и они будут тебе подражать. Еды и вина. Принеси сюда и тихо свистни, как обычно. Нужно, чтобы все вернулось в привычное русло, понимаешь? Эта задача ложится на наши плечи.

– Пернатая Ведьма убежала…

– Она молода. Я с ней уже говорил и еще поговорю.

– Да, Удинаас. Ты теперь раб императора, ты имеешь право. В твоих словах много мудрости. Я думаю, мы будем тебя слушаться, хоть ты и должник. Ты… возвысился. – Он кивнул. – Пернатая Ведьма нас подвела…

– Не будь к ней слишком строг. Ступай.

Он смотрел, как слуга удаляется по коридору, потом вернулся в тронный зал.

– Где ты пропадал? – почти в панике воскликнул Рулад. – Я слышал голоса.

– Передавал Виррику ваши пожелания, император.

– Слишком долго! Выполняй приказы быстрее, раб!

– Да, господин.

– Всем нужно говорить, что делать. Никто ничего сам не может.

Удинаас промолчал, не смея улыбнуться.

– Ты полезен, раб. Нам потребуются напоминания… Иногда неожиданно. И ты будешь это делать. И еще приносить еду и вино в положенное время.

– Да, господин.

– А теперь постой здесь, пока мы ненадолго смежим веки.

– Слушаюсь, господин.

Он стоял в десяти шагах, ждал, наблюдал…

Расстояние между императором и рабом.

Трулл Сэнгар заметил аквитора. Она неподвижно стояла на середине моста, точно встревоженная лань, не отрывая глаз от главной дороги. Труллу не было видно, что приковало ее внимание.

Он помедлил. Она повернула голову, и их взгляды встретились.

Не было слов, чтобы описать промелькнувшее между ними. Вопрос быстро и необъяснимо перешел во что-то другое. Оба инстинктивно отвели глаза.

Неловкое молчание длилось не менее шести ударов сердца. Трулл боролся с ощущением опустошенности.

Первой заговорила Сэрен.

– Выхода нет, Трулл Сэнгар?

Он понял.

– Нет, аквитор.

– Вы бы предпочли, чтобы все было иначе, верно?

Снова безмолвное понимание, снова пламя в ее глазах… Он внутренне съежился, уклоняясь от ответа.

– Я служу своему императору.

Пламя погасло… Холодное почтение, словно нож, легко пробило броню и вонзилось ему в грудь.

– Разумеется. Простите. Поздно задавать вопросы. Мне пора, я сопровождаю Бурука Бледного в Трейт.

С каждым безобидным словом нож поворачивался. Трулл не понимал, почему ее слова и взгляд так больно ранят. Хотелось закричать. Ложь, признания… Вместо этого он подчеркнул холодность убийственным пожатием плеч.

– Счастливого пути, аквитор…

Я трус.

Он смотрел, как она удаляется. Думал о своем пути, о падениях, глубину которых не мог измерить. Он снова обрел равновесие, но шел теперь иным путем.

Столько решений уже оказались необратимыми…

Глава четырнадцатая

О, где темнота

Минувших дней,

Заливавших мир

Божественным светом.

Сияла молодость,

Взбираясь ввысь,

Кричала в восторге,

Смеялась вдали,

Летела с потоком

Стремительных дней,

Когда ночи и тени

Сжигало

Бессмертное пламя.

О, где темнота,

Что тихо пришла,

Когда умерло солнце,

И поведала тайну

Жаркого спуска

К этой секунде.

Бессмертное пламя. Рыбак кель Тат

– Я бы туда не совался, старик, – произнесли в темноте.

Бугг оглянулся, не останавливаясь.

– Спасибо, что предупредил.

Еще десять шагов по узкой улочке, и он почувствовал запах крови. Сзади донесся шорох – говоривший двинулся следом, отрезая путь к отступлению.

– Предупреждал же!

– Я тот, за кем вы посылали, – промолвил Бугг.

Из мрака впереди появилось еще четыре фигуры. Головорезы все как один. Вид испуганный.

Первый подошел ближе и вгляделся Буггу в лицо.

– Ты и есть Тот, Кто Ждет? Не похож.

– Что стряслось? Кто жертва и кто убийца?

– Не кто, а что… Мы не знаем. Большое, черное, как вода в канале, с шипами на руках. Глаза змеиные, серые, блестящие.

Бугг принюхался, ища что-нибудь помимо крови.

– Разорвал Чахотку в клочья и зашел в тот дом.

Слуга обернулся на заброшенный храм, угол которого просел, а остроконечная крыша сильно покосилась. Хмыкнул.

– Последний храм Опор…

– Это мы не разбираемся.

– Культ, который мертв уже лет сто.

Бугг хмуро оглядел ветхое строение. Широкий дверной проем с каменной притолокой. Порог когда-то находился выше уровня земли, к нему вели три ступени. Теперь едва был виден правый край верхней из них. Через наваленную там кучу мусора недавно пробирались. Бугг повернулся к пятерым подонкам.

– А вы-то что здесь делали?

Они неуверенно переглянулись.

– Ховались мы, – отозвался первый.

– Прятались? От кого?

– Девчонка тут одна…

– А! Ясно.

Бугг снова повернулся к храму.

– Слушай, старик, ты же туда не пойдешь?

– А зачем вы меня пригласили?

– Думали, ты охрану вызовешь. Или магов…

– Посмотрим. Сначала надо понять, с чем мы имеем дело.

Бугг перелез через мусор и втянул ноздрями спертый влажный воздух заброшенного храма. Пахло сырой землей. Кто-то едва слышно дышал в темноте. Медленно и глубоко. Слуга повернулся на звук.

– Я понимаю, – негромко промолвил он, – ты соскучился по ночному воздуху, но это не давало тебе право убивать бедолагу.

У дальней стены зашевелилась огромная тень.

– Не трогай меня. Я туда не вернусь, они всех убивают.

Тень пришла в движение, рассыпалась на шесть новых, низких и длинных. Вдоль всей стены заблестели рептильные глаза.

– Так вот почему ты выбрал храм… Увы, те, кто тебе поклонялись, давно умерли.

– Зря ты так думаешь… – ответил шепотом хор голосов.

– Зачем ты убил смертного?

– Он загораживал вход.

– Ну а теперь?

– Буду ждать.

Бугг поразмыслил, нахмурился.

– Хорошо, только больше никаких убийств. Сиди здесь.

– Согласен. Пока…

– Пока не придет то, чего ты ждешь?

– Да. И тогда мы выйдем на охоту.

Бугг отвернулся и пробормотал:

– Размечтался!..

Он вышел из храма и снова вгляделся в испуганные бандитские лица.

– Раззвоните в округе, что заходить туда нельзя.

– И все? А как же охрана? Маги? Как же Чахотка?

– Если хотите мстить, советую для начала собрать тысячу-другую помощников… Ничего, в конце концов сочтетесь.

Первый бандит фыркнул.

– Тот, Кто Ждет, советует подождать!

Бугг пожал плечами.

– Извини, дружище. Чтобы выдворить отсюда этого зверя, нужен сам седа.

– Так пошли за ним!

– Боюсь, у меня пока не такие связи. А теперь марш домой!

Бугг протиснулся мимо головорезов и зашагал прочь. Дело принимало серьезный оборот. Покоя не жди. Интересно, сколько еще монстров повылезало из могил… По словам Стаи, немного. К счастью.

И все-таки лучше проверить. Назначенная встреча подождет. Он, конечно, получит за это нагоняй, но что тут поделаешь. Седьмое завершение, похоже, будет насыщено событиями. Связано ли пророчество о возрождении империи со смертью башни Азатов? Надо надеяться, что нет.

Ночь выдалась на удивление тихой, лишь горланили порой гуляки, вылезавшие на улицу, когда спадала жара. Бугг шел вдоль канала Квилласа. Вдали показался Вечный дом. Хотя бы с этим повезло… Дворцовый инженер с очень подходящим именем Грюм мрачно, с завистью во взоре вручил ему королевский контракт на укрепление стен нового дворца. И помрачнел еще больше, когда Бугг попросил оттуда его строителей с оборудованием. Весь следующий день Бугг бродил по подтопленным переходам, чтобы оценить масштаб предстоящей работы.

Как и предсказывал Тегол, котировки скромной компании Бугга взлетали ввысь с пугающей скоростью. Поскольку список акций был засекречен, удалось продать четыре тысячи двадцать два процента, при этом удерживая контрольный пакет. Разумеется, выплыви правда наружу, ему не миновать Утопалок.

– Я готов рискнуть, – широко улыбнулся Тегол.

Забавный человек его хозяин.

Около старого дворца Бугг углубился в лабиринт глухих извилистых улочек. Эта часть города казалась почти безжизненной – сунуться на улицу в такое время не отваживался никто. Бездомные собаки, рывшиеся в мусоре, провожали его взглядами. Из-под ног разбегались крысы.

Он прошел вдоль стены квадратной башни к воротам. Помедлил, усилием воли подавил внутреннюю дрожь. В конце концов, башня Азатов умерла… Набрал полную грудь воздуха, медленно выдохнул и шагнул вперед.

Могилы по обе стороны странно скособочились, но провалов заметно не было. Пока… Под ногами хрустели и корчились насекомые. В жухлой траве кипела жизнь.

Бугг подошел к могиле, у которой вместо ближней стены зиял черный проем с рухнувшим сверху сухим стволом. Изнутри донеслось царапанье.

Появилась Кубышка. Гроздья белых червей копошились в ее всклокоченных, спутанных волосах, ползали по плечам. Она выбралась, ухватившись за ветку дерева, и изящным трогательным движением стряхнула червей.

– Сбежало! Дядя Бугг, оно сбежало!

– Знаю.

– И как я не заметила!

Он покачал головой.

– Оно бесшумное и очень проворное. Всего-то и нужно, чтобы ты на мгновение отвернулась. Я его видел, оно никого не потревожит, по крайней мере пока.

– Ничего не помогает, дядя Бугг. Тот, кто внизу, не может выйти.

– Ты знаешь, что ему мешает?

Кубышка покачала головой. Снова посыпались черви.

– Хотя бы мечи у него теперь есть… Дядя Брис принес, а я запихнула в могилу.

– Брис Беддикт? У тебя хорошие союзники, девочка моя. А седа приходил?

– Нет, а кто это?

– Странно. Скоро явится. Как только про тебя узнает.

– Про меня?

– Если точнее, про твое сердце.

Она наклонила голову.

– Я слышу удары в груди. Это оно?

– Да. Частые?

– Раз восемь в день. Раньше – четыре. А сперва – один. Громко, так что в голове больно.

– Тебе больно?

– Теперь уже почти нет. Иногда что-то ноет, колет. Со мной что-то не так. Раньше я ничего не чувствовала.

Бугг провел рукой по редеющим волосам. Поднял голову к ночному небу. Сквозь рваное одеяло высоких тонких облаков проглядывали звезды.

– Хорошо, – вздохнул он, – покажи, куда ты опустила мечи.

Кубышка повела его к могиле недалеко от башни.

– Сюда.

Взгляд слуги, однако, был прикован к соседнему, во всем похожему на первый, холмику.

– Интересно, а здесь кто…

– Она обещает мне много всякого. Пятеро, которые всех убивают, боятся к ней подойти. Она очень злая. Но говорит, что не на меня. Говорит «суки». Это когда спит. А когда не спит, нашептывает хорошее.

Бугг задумчиво кивал.

– До абсурдного просто, – пробормотал он, обращаясь к самому себе.

– Что, дядя?

– Она схватила его за ноги. Поэтому он и не может выбраться. Она держит его за щиколотки.

– Чтобы он не вылез?

– Нет, чтобы выбраться вместе с ним.

– Так же нечестно!

Бугг не смог сдержать улыбки.

– Нечестно. В результате оба могут остаться под землей.

– Нет, у него теперь мечи. Только надо опустить их вниз. Я раньше не понимала, а теперь поняла. Он сказал, надо кое-что подпилить.

Бугг вздрогнул. Нахмурился.

– Те пятеро скоро выберутся?

Кубышка пожала плечами.

– Они почти уже всех поубивали. Не знаю. Наверное, скоро. Они говорят, что сделают мне очень больно.

– Обязательно позови на помощь.

– Ладно.

– Мне пора.

– Хорошо. Пока, дядя Бугг.

Бриса разбудил капрал преды. Он наспех оделся и последовал за молодым солдатом в стратегический зал, где уже собрались король Эзгара Дисканар, седа, Уннутал Хебаз и первая наложница Нисалл. Король с любовницей стояли у стола с картой, напротив преды. Куру Кван ходил вокруг, то и дело снимая линзы с глаз и протирая их тряпочкой.

– Присоединяйтесь, финадд, – пригласила Уннутал Хебаз.

– Что случилось?

– Нам, судя по всему, объявлена война. Я как раз сообщала государю о дислокации войск.

– Простите, что помешал, преда.

Эзгара Дисканар успокоительно махнул рукой:

– Ничего, Брис, я хотел, чтобы вы присутствовали. Уннутал, продолжайте.

– Наши сухопутные силы: дивизии, батальоны, бригады, гарнизоны. О флоте потом. Итак, с запада на восток вдоль границы. Первый Девичий форт на Пределе. Оборонительные сооружения не достроены, и до завершения работ далеко. Считаю этот участок незащищенным и потому отправила в Предел Фентов подкрепление. Во Втором Девичьем форте проходят боевую подготовку шестьсот заключенных. Как вы знаете, остров используется в качестве исправительной крепости. Конечно, захотят ли заключенные сражаться – большой вопрос, тем не менее я бы советовала их там оставить. Третий Девичий форт сохранит минимальный личный состав и послужит наблюдательным пунктом на случай, если корабли эдур пойдут в обход острова на Оул…

– Где стоит наша армия, – продолжил король.

– Да, государь. В городе расквартирован батальон Змеиных Ремней. Дальше по побережью, в Туламеше, – Дикая Багровая бригада. Далее, порт Трейт к востоку от Предела. Там батальон Мерзлой Глины и легион Трейта. В Старом Каттере – Раздвоенная бригада и легион Каттера. В Высоком форте, помимо постоянно обновляющегося гарнизона, – бригада Зеленых Курток. Обычно там стоит еще и батальон Белых Следопытов. Сейчас они на маневрах у Первого Предела, но, разумеется, немедленно вернутся… Далее на восток положение несколько лучше. В форте Шайх – бригада Харридикта, а около Манса проводит учения Ремесленный батальон.

– Когда Белые Следопыты вернутся в Высокий форт? – спросил король.

– Через пять дней, государь. Выступают завтра. Дороги на Предел и Тетил в хорошем состоянии. Еще раз подчеркну: маги седы – наше серьезное тактическое преимущество. Донесения поступают мгновенно.

– Этого мало! – прогремел Эзгара. – Нужно действовать на опережение. Я хочу, чтобы эдур отказались от треклятой войны!

Уннутал медленно повернулась к Куру Квану.

– Что скажете, седа?

– Существенно? Как знать… Хотите, чтобы мы атаковали их деревни за перевалом? Отлично.

– Когда начнете?

– Маги уже направляются в Трейт, государь. Прибудут через три дня, на рассвете.

– Помолитесь Страннику, чтобы это заставило неприятеля передумать. – Король выдавил кривую улыбку, а седа вновь принялся расхаживать взад-вперед. – Вы ведь в этом не уверены, да, Куру Кван?

– Верно, государь. К счастью, даже Халл не подозревает, что мы нападем на деревни.

Кровь похолодела у Бриса в жилах.

– Седа! Неужели брат…

Скорбный кивок.

– Халл Беддикт давно уже идет этой тропой. Никто не удивился, финадд.

Брис сглотнул.

– Я думал, что… с учетом сведений…

– Его убьют? – продолжил Эзгара. – Нет, Брис. Его измена на руку нам, а не выскочке-императору. Мы прекрасно знаем, что он консультирует эдур относительно нашей тактики, и намерены этим воспользоваться… Поступок Халла ни в коей мере не бросает тень на вас. Будьте покойны.

– Благодарю, государь.

И чтобы это доказать, ты позвал меня сюда.

– Жаль, что миссия Нифадаса не увенчалась успехом. Что мы знаем о выскочке-императоре?

– Он обладает огромной мистической силой, – рассеянно ответил Куру Кван. – Пока все.

Наложница отошла от короля.

– Главное, – добавила Уннутал Хебаз, – ему полностью подчиняются все племена эдур. И даже Ханнан Мосаг, свергнутый Колдун-король, служит императору в качестве первого советника.

– Колдун-король уступил без борьбы? – пораженно переспросил Брис. – Невероятно…

Преда кивнула.

– Это дает нам некоторую передышку. Аванпосты сообщают, что по ночам вдоль границы двигаются тени.

– Призраки, – мрачнея, пояснил седа. – Мы уже имели с ними дело, и весьма успешно. Тем не менее это досадная помеха.

– У тисте эдур есть святые места? – спросила, скрестив руки, Нисал с другой стороны зала и в ответ на вопросительные взгляды пожала плечами. – Если уничтожить их магией, возможно, власть эдур над тенями ослабеет. Разве не так поступили с нереками и тартеналами?

Седа хмуро кивнул.

– Интересная мысль, первая наложница. Эдур хранят их в тайне, хотя есть сведения, что сама земля под их деревнями освящена. И когда мы их уничтожим, эффект может оказаться неожиданно сильным. Стоит подумать. Что до тайных рощ и прочего, нужно опросить аквиторов, знакомых с местностью.

– Когда делегация подойдет к устью Гедри? – обратился Брис к преде.

Та кивнула в сторону Куру Квана.

– Их возвращение ускоряется. Через неделю, не больше.

А потом еще три дня по реке. К тому времени война будет в разгаре.

– Разрешите спросить, государь!

– Да, Брис.

– Где находится батальон Ее Величества?

Короткая пауза. Преда кашлянула.

– Государь, если позволите…

Король, поджав губы, кивнул.

– Ее Величество лично командует своим батальоном, а также бригадой Квилласа. Она настаивает на самостоятельной кампании, посему мы не включаем эти силы в свой расчет.

– Моя дорогая супруга с самого начала рассматривала их как свою персональную армию. Да будет так. Пусть лучше преследует свои цели на поле боя, чем здесь, в столице.

– Тем не менее, – добавила Уннутал Хебаз, – мы полагаем, они находятся менее чем в лиге от Высокого форта и идут на север, чтобы перехватить эдур у перевала. Она намерена ударить первой, предварительно с помощью магов убрав с дороги тени. Это, естественно, лишит маневр элемента неожиданности.

– Ее Величество лично командует войсками?

– Она со свитой уехала четыре дня назад, – отозвался король.

– Королевский визит в ее крепость в Диссенте?.. – припомнил Брис.

– Предлог.

– Принц Квиллас хочет к ней присоединиться?

– Мой сын уже покинул делегацию и ведет корабль в Трейт.

– Ее батальон использует хранилища?

– Зная мою жену, они уже пусты! – фыркнул король.

– В ближайшее время мы пополним запасы, – промолвила Уннутал Хебаз. – Естественно, это заставляет корректировать планы. Мы намерены придерживаться обычной оборонительной тактики, как и ожидают эдур, однако не станем отступать. Война будет жестокой. Возможно, самой кровавой со времен покорения Лиги герцогств Синецветья.

– Доложите об укреплении приграничных городов, флоте и обороне Каттерского моря, – приказал король.

Все сказанное далее слилось в неясный гул. Брис думал о брате, который вместе с тисте эдур идет воевать со своим отечеством. Государством, так жестоко его предавшим. Королева и принц захотят пленить или по меньшей мере убить Халла… И, пользуясь этой изменой, попытаются подорвать его, Бриса, положение королевского телохранителя. Не исключено, что пошлют стражу и к Теголу, чтобы арестовать по сфабрикованному обвинению и тем самым отомстить за финансовые потери, вызванные его гениальной аферой. Вишенка на торте. И времени терять они не станут.

Нужно предупредить Тегола.

Главный следователь гильдии крысоловов сидела за столом под факелом. Перед ней на большой тарелке высились кости. Рядом стоял хрустальный графин белого вина. Напротив, у пустого стула, был приготовлен еще один кубок.

– Ты не Тегол, – заявила она, когда подошел Бугг. – Где Тегол и его непристойные брюки?

– Увы, не здесь, главный следователь, но будьте покойны, где бы они ни были, они вместе.

– То есть у него сейчас более важная встреча? Если бы он спал, например, то брюки снял бы, так?

– Не имею представления, Рукет. Ты просила о встрече…

– С Теголом.

– Свидание?

Она шмыгнула носом и на мгновение воззрилась на других полуночных посетителей ресторана, мужчину и женщину, которые совершенно очевидно не были женаты и оживленно перешептывались, бросая в их сторону подозрительные взгляды.

– Клиентура у этой забегаловки специфическая. Так как там тебя зовут?

– Бугг.

– Ах да, припоминаю. Ты заставил меня ждать, поганец… Чем это воняет?

Бугг извлек потемневшую сморщенную ленту чуть длиннее ладони.

– Угорь. Нашел на рыбном рынке. Думаю сварганить нам с хозяином суп.

– Наш финансовый советник ест с помойки?

– Умеренность считается в финансовой среде добродетелью. – Он засунул угря за пазуху. – Как вино? Можно попробовать?

– Само собой. И кости вот, если хочешь.

– А кто это был?

– Кот, естественно.

– Ну да. Они мне никогда не нравились. Эти волосяные шарики… – Он подвинул себе тарелку и внимательно изучил ее содержимое.

– Шарики? Любишь кошачьи гениталии? Какая гадость. Хотя я слыхала и похуже. Один из наших рядовых работников как-то пытался жениться на крысе. Скажу откровенно, у меня самой склонности тоже не совсем обычные.

– Как мило… – Бугг принялся высасывать мозг из кошачьего позвонка.

– Тебе не интересно?

– Нет, – отозвался он, не вынимая кость изо рта. – А должно быть?

Рукет медленно наклонилась вперед, словно видела его впервые.

– Скажу откровенно: ты меня волнуешь… Знаешь почему?

– Почему ты говоришь откровенно? Ну?

– Я очень открытый человек, если поразмыслить…

– Я размышляю и, должен признать, несколько удивлен.

– Что меня лично нисколечко не удивляет. Какие планы на вечер? И что это за козявка у тебя на плече?

Он принялся за следующий позвонок.

– Двухголовая. По понятным причинам, очень редкая. Решил показать хозяину.

– Даешь ей вот так везде по себе ползать?

– Везде? Это заняло бы не один день. Пока что ей удалось подняться от локтя до плеча. Между двумя ударами колокола.

– Жалкое создание.

– Двум головам трудно договориться…

– Шутить изволишь? Люблю шутников… Проводишь меня домой?

– А ты не хочешь поговорить о делах? Может, что-то передать Теголу?

– В городе есть мертвая девчонка – укокошила кучу народа, но в последнее время что-то притихла. А Герун Эберикт гораздо активнее, чем кажется.

– В самом деле? Почему он это скрывает?

– Убийства не имеют политической подоплеки.

– Правда? Тогда зачем?

– Кто его знает… Мы думаем, ему просто нравится убивать.

– И сколько за последний год?

– Две-три тысячи.

Бугг залпом опрокинул в себя вино, закашлялся.

– Странник нас возьми!

– Так ты провожаешь меня или нет? У меня на полу кошачий ковер…

– Увы, милочка, я принял обет безбрачия.

– С каких это пор?

– О, с очень давних. Лет этак тысячу назад…

– Неудивительно. Но интригует.

– Потому что недоступно.

– Ты в самом деле недоступен?

– Как ни странно, да.

– Невосполнимая потеря для женской половины человечества!

– Твоя очередь шутить?

– Нет, Бугг, серьезно. Подозреваю, ты прекрасный любовник.

– Что есть, то есть, – протянул он. – Бывало, океан ходуном ходил… Но сменим тему. Еще вина? Нет? Отлично.

Он вытащил из-за пазухи флягу и стал аккуратно переливать в нее содержимое графина.

– Это к супу?

– Угадала.

– И что же теперь делать? Ведь ты мне понравился. Скажу откровенно, я вожделею.

– Понятия не имею, Рукет. Я возьму кости?

– Забирай. Хочешь, отрыгну тебе остальное? Я, знаешь ли, с удовольствием… Только подумать: то, что было во мне, перейдет в тебя…

Бугг замахал на нее руками:

– Нет-нет, не беспокойся!

– Что ж ты так перепугался? Что естественно, то не безобразно, порой даже чувственно. Сморкаясь, и то можно ощутить экстаз! Нужно только уловить неторопливое очарование этого процесса.

– Мне пора. Хорошего вечера, главный следователь. – Бугг вскочил из-за стола и был таков.

Оставшись в одиночестве, Рукет с удовлетворенным вздохом откинулась на спинку.

– Действует безотказно, когда нужно кого-нибудь спровадить… – Она повысила голос: – Эй! Еще вина!

Со сморканием вышло чудесно. А как мастерски удалось скрыть внезапный приступ тошноты, вызванный собственными речами! Любой мужчина, который собирается варить этого, с позволения сказать, угря, заслуживает вечного целибата.

Выйдя из ресторана, Бугг проверил содержимое бесчисленных потайных карманов. Фляжка, угорь, кошачьи кости. Хороший улов. И актриса она хорошая, надо признать. Кстати, Теголу она может на самом деле приглянуться. Подумать стоит.

Он постоял еще мгновение, тихонько рассмеявшись.

Как бы то ни было, пора домой.

Тегол Беддикт смотрел на убитых горем женщин. Шанд сгорбилась за столом, ее бритая макушка как будто потускнела; Риссар улеглась на грубой скамье, словно предаваясь аскезе, рыжие волосы почти касались пола; посеревшая, усталая Хеджун развалилась на стуле и набивала трубку.

– Какая душераздирающая сцена! – вздохнул Тегол, упирая руки в бока и делая шаг вперед.

Шанд подняла осоловелый взгляд.

– А, явился…

– Что-то прием не ласковый.

– Он сбежал, – произнесла Хеджун и поморщилась, тыкая свечой в угли трехногой жаровни. – И виновата в этом Шанд!

– А ты – нет? – огрызнулась та. – Риссар тоже хороша! «О Ублала! Возьми меня на ручки! Ну, возьми!» Кто тут не сбежит!

– Так это из-за Ублалы вы пали духом? – Тегол покачал головой. – Дорогие мои, вы действительно его отпугнули. – Он помолчал и, смакуя каждое слово, прибавил: – Ни одна из вас не готова к серьезным отношениям. Налицо отвратительное равнодушное потребительство.

– Согласна, Тегол, согласна, – пробормотала Шанд. – Мы могли бы быть более… чуткими.

– Уважительными, – вставила Риссар.

– Да, – внесла свою лепту Хеджун, – как можно не уважать такой…

– Вот видите! – Тегол воздел к небу руки. – Я в отчаянии!

– Ты сам его сюда прислал, – заметила Шанд.

– В качестве телохранителя! А вы просто издевались над ним…

– Чепуха! – огрызнулась Хеджун. – Разве что самую капельку. Вполне невинно.

– Теперь придется найти вам другого телохранителя.

– О нет! – Шанд выпрямилась. – И не помышляй. Довольно.

Брови Тегола поползли вверх.

– В общем, – произнес он, – Ублала нашел ту, кому он по-настоящему небезразличен…

– Идиот! Она же мертвая! Какие у нее могут быть эмоции?

– Неправда, что-то в ней вполне способно на большое чувство. А вам пора уже успокоиться. Дела не ждут.

– Мы пытались работать с твоим списком. Половины этих компаний вовсе нет на свете, ты нас одурачил. Кстати, мы думаем, что все это – сплошное надувательство.

– Абсурд! Разумеется, я добавил в список кое-что от себя, но потому лишь, что вас нужно было срочно чем-то занять. И, между прочим, вы разбогатели, верно? Результат превзошел самые смелые ожидания, мои советы пока в точку. Акциями каких кредитных учреждений вы владеете?

– Всех крупных, – признала Шанд. – Однако не контрольным пакетом…

– Ошибаешься. Сорока процентов достаточно, а они у вас есть.

– Почему достаточно?

– Потому что у меня – двадцать. А если не у меня, то у моих агентов, включая Бугга. Мы в состоянии погрузить биржу в хаос, дамы.

Теперь они слушали внимательно. Даже Риссар села на скамье. Все взгляды сосредоточились на нем, и в этих взглядах забрезжила мысль.

– И когда? – осведомилась Хеджун.

– Это другой вопрос. Если бы вы были во вменяемом состоянии, мои ненаглядные, то уже знали бы, что Летер вступил в войну.

– С тисте эдур?

– Так точно.

– Вот и хорошо! – Шанд хлопнула кулаком по столу. – Ударить сейчас, и все разом рухнет!

– Очень возможно, – отозвался Тегол. – Но катастрофично. Неужели вы хотите, чтобы эдур сожгли Летер дотла?

– Почему нет? Здесь все насквозь порочно!

– Как бы плохо ни обстояли дела, может стать гораздо хуже. Если эдур, например, победят.

– Постой! Мы же хотели обрушить экономику! А теперь в кусты? Ты совсем спятил, если думаешь, что эдур могут взять верх без нашей помощи! Летер еще никто не побеждал и не победит. Если мы нанесем удар сейчас…

– Я понимаю, Шанд. Но я лично не убежден, что из эдур выйдут хорошие завоеватели. Повторюсь, что помешает им рубить головы или угонять летерийцев в рабство? Сровнять с землей каждый город, каждую деревню… Одно дело – обрушить экономику во имя реформ и переоценки ценностей, и совершенно другое – развязать геноцид.

– Почему же другое? – воскликнула Риссар. – Сами летери убийствами не гнушаются! Сколько тартенальских деревень сожжено? Сколько детей нереков и фараэдов поднято на штыки? Сколько угнано в рабство?

– Хочешь опуститься на их уровень? Зачем подражать самому низкому и возмутительному? Тебе отвратительно видеть младенцев на копьях, и потому ты собираешься сделать то же самое? – Тегол по очереди смотрел на женщин, но они молчали. Он запустил пятерню в волосы. – Представьте, чисто теоретически, обратную ситуацию: Летерас объявляет войну во имя свободы и, так сказать, высоких моральных устоев. Как вы отреагируете?

– С отвращением, – пробормотала Хеджун, закуривая трубку и исчезая в клубах сизого дыма.

– Почему?

– Они хотят свободы не для людей, а для своего бизнеса, который на этих людях наживается.

– А если они стремятся предотвратить геноцид и тиранию?

– Тогда тем более ни о каких моральных устоях речь не идет – у самих рыльце в пуху. Что до тирании, Летер осуждает ее, только когда она расходится с его экономическими интересами. Все их притязания на высокую мораль по определению фальшивы.

– Прекрасно, аргументы мне понятны. Вывод напрашивается только один: как ни крути, все плохо. Прошлое красноречиво, и потому к Летеру относятся с подозрением. В настоящем есть какие-то попытки доверие вернуть. И только будущее покажет, кто прав.

– Все это теория, – вздохнула Шанд. – К чему ты клонишь?

– Не все так просто, как кажется. Парадигма мышления редко меняется по чьей-то воле. Изменения рождаются из хаоса. Человек натыкается на что-то совершенно новое, и все предосудительное в его натуре готово вырваться наружу. Мы просто обязаны действовать обдуманно.

– О чем ты вообще, Странник тебя возьми? – воскликнула Шанд.

– Я хочу сказать, что нельзя без зазрения совести обрушить экономику, пока не станет ясно, как пойдет война.

– Без зазрения совести? Да плевать! Мы хотели мести. Летери вот-вот уничтожат еще один народ, и я намерена их проучить!

– Тисте эдур рано списывать со счетов. Главная задача сегодня – эвакуировать нищих и задолжавших нереков, фараэдов и тартеналов на мои острова. Остальное подождет. Должно подождать, пока я не дам команду.

– Ты нас предаешь!

– Не предаю и не иду на попятную. Я не слеп и понимаю, что моя цивилизация, несмотря на заявления о праведности и неподкупной честности, построена на стремлении к наживе.

– С чего ты взял, что тисте эдур добьются успеха там, где все остальные проиграли?

– Успеха? Не нравится мне это слово. Будут ли они сложным и жестоким противником? Думаю, да. Их цивилизация гораздо старше, ее золотой век остался в далеком прошлом. Сейчас они живут в страхе, воспринимают финансовое влияние и давление Летера как угрозу и скрытую войну культур. С их точки зрения, Летер – развращающий яд, потому они обозлены и непоколебимы. С отвращением взирая в будущее, они решили повернуться к нему спиной и мечтают о давно ушедших днях. Даже если бы летери протянули руку помощи, эдур восприняли бы это как предложение покориться и прямое покушение на все, что им дорого. Гордость никогда не позволила бы им принять помощь. Они отрубили бы дружескую руку и станцевали бы на крови. Самый худший сценарий – если эдур так или иначе войну выиграют и оккупируют Летер.

– Не бывать этому. А если бы и так… Хуже-то уже некуда.

Тегол бросил на Хеджун внимательный взгляд и пожал плечами.

– Поживем – увидим. А пока не расслабляйтесь, дел еще по горло. Как там наша нерек с двумя детьми?

– Переправили на остров, – отозвалась Шанд. – Мелкие лопали столько, что она не успевала готовить. Начали жиреть. Печальная история…

– Что ж, дамы, ночь на дворе, и я тоже голоден, так что с вашего позволения…

– А Ублала? – перебила Риссар.

– Что Ублала?

– Пусть вернется!

– Боюсь, не вернется. Вот она, расплата за легкомыслие!

Тегол поспешно вышел.

Пробираясь домой тихими улочками, он обдумывал собственные слова. Да, беспокоиться определенно стоило. Судя по доходящим до него слухам, предстоящая война будет совершенно не похожа на предыдущие. Столкновение воли и амбиций, темные движения души и скрытые мотивы… В этом, разумеется, все войны одинаковы, однако на сей раз исход непредсказуем, и даже само понятие победы кажется двусмысленным и туманным.

Тегол пересек площадь Берл и вышел к складам, за которыми начиналась его улица. Остановился закатать неровные рукава, подтянул брюки и нахмурился. Неужели похудел? Кто его знает, шерсть ведь растягивается…

Из сумрака возникла фигура.

– Ты опоздал!

Тегол вздрогнул.

– Куда?

Шурк Элаль замерла в двух шагах.

– Я жду-жду… Бугг сварил суп. Где тебя носит?

– Что ты вообще здесь делаешь? Тебе нельзя высовываться…

– Надо потолковать, – перебила она. – Про Харлеста.

– А что такое?

– Дались ему эти острые зубы и когти! Только и слышишь: клыки и когти, клыки и когти… Уже тошнит! Где Селуш? Почему ты с ней не договорился? Обходишься с нами, как с трупами, но даже у мертвецов есть потребности!

– Хм, не знал. В общем, передай, что Селуш этим занимается. Возможно, прямо сейчас. Нужно, так сказать, отточить идею.

– Не смеши меня.

– Извини. Тебе не надо подзаправиться?

– В каком смысле?

– Травы там, бальзам…

– А что, от меня воняет?

– Нет, Шурк. Пахнешь ты исключительно приятно, поверь.

– Верю я тебе все меньше, Тегол Беддикт.

– Как не стыдно! Разве мы хоть раз прокололись?

– Когда возвращается Герун Эберикт?

– Скоро. Тогда станет веселее.

– Веселюсь я только в одном случае, и это никак не связано с Геруном. Но я хочу что-нибудь украсть. Что угодно у кого угодно. Укажи любую цель.

– Биржевой Депозитарий. Естественно, неприступный. Что еще? Ах да, королевская сокровищница. Шансов опять-таки нет.

– Депозитарий… Да, интересно.

– Не выйдет, Шурк. Это еще никому не удалось, включая Зеленого Свина, который по мастерству почти не уступал седе…

– Я его знала. Жуткий задавака.

– И в итоге – расчленен.

– Что тебе там нужно?

– Шурк!

– Что?

Тегол оглянулся вокруг.

– Ладно. Надо выяснить имя крупнейшего королевского кредитора. Наш монарх делает долги направо и налево, и не только ради строительства дворца. Короче, кто и какая сумма. То же касается королевы и ее операций от имени сына.

– И все? Ни золота, ни бриллиантов?

– Совершенно верно. Ни золота, ни бриллиантов, и никаких следов твоего пребывания там.

– Сделаю.

– Тебя поймают и расчленят.

– Ай-ай-ай! Будет больно.

– Может, и нет, но неудобно.

– Меня не поймают, Тегол Беддикт. А что в королевской сокровищнице?

– Общая цифра.

– Хочешь знать, в каком состоянии казна?

– Да.

– Сделаю.

– Не выйдет.

– Почему?

– Тебя к тому моменту уже расчленят.

– Вот и славно – смогу проникать в мелкие отверстия.

– Они и голову отрубают, Шурк.

– Правда? Варвары!.. Что ж, постараюсь действовать осторожно. Но, между прочим, и голова считается.

– Хочешь, чтобы я спустил ее в подземелье на веревочке, а когда ты закончишь, вытянул обратно?

– Чересчур сложно…

– Вот-вот.

– А ничего лучше придумать не можешь? Моя вера в тебя стремительно тает.

– Увы… Кстати, говорят, ты прикупила морское судно?

– Бугг сболтнул?! Он же обещал…

– Нет, у меня свои источники. Тем более что я бывший владелец. Косвенным образом, разумеется.

– Ясно… Мы с Ублалой и Харлестом решили податься в пираты.

– Не смеши!

– Жестоко.

– Прости. Пираты, значит… Ну, вы трое знамениты своей непотопляемостью. Может, что и выйдет.

– Умеешь ты подбодрить.

– И когда начинаете?

– Когда закончится наше с тобой сотрудничество.

Тегол снова подтянул штаны.

– Говорить с тобой, как всегда, поучительно, Шурк… Кажется, и правда пахнет супом. А тебе не пора в склеп?

– Иногда ты меня просто бесишь!

Он вел ее за руку по низким полуразрушенным ступеням. Ей нравились эти прогулки, хотя в места они ходили странные и жутковатые… На сей раз они спускались в перевернутую ступенчатую пирамиду – так он ее называл. Огромная воронкообразная шахта с темным квадратом внизу.

Голые руки во влажном воздухе покрылись капельками. Далеко вверху белело бесформенное небо. Жарко ли, она сказать не могла – память о подобных ощущениях, как и многое другое, постепенно стиралась.

Она подняла глаза на высокую бледную фигуру рядом с собой. Его лицо становилось все более отчетливым. Красивое, но суровое.

– Как жаль, что она схватила тебя за ноги.

– У всех свое бремя, Кубышка.

– Где мы?

– Не узнаёшь?

– Нет, кажется…

– Тогда идем дальше.

В темноту. Три ступени до следующей площадки и винтовая лестница из черного камня.

– Все вокруг и вокруг, – хихикнула она.

Перед ними открылся просторный зал с высокими сводами. Тьма Кубышке не мешала, ее спутнику, судя по всему, – тоже. У стены справа высилась бесформенная груда.

– Нет, девочка, не туда.

Они пошли прямо, к трем дверям под красивыми арками. Стену покрывали вогнутые изображения колонн и фигур.

– Как видишь, здесь все наоборот: то, что должно быть ближе всего, вырезано глубже. И неспроста.

– Где мы?

– Мир достигается войной. Чтобы одарить свободой, грозят вечным рабством. Приговор устраняет стремление к справедливости. Перед тобой выверенная концепция диаметральной противоположности. Вера в равновесие, подкрепленная организованной религией. Только в данном случае доказательство власти бога не в причине, а в следствии. Как в этом мире, так и в других доказательство осуществляется действием, а значит, любое действие – включая решение бездействовать – по сути своей морально. Никакой поступок не считается постыдным. И в то же время наилучшее, наиморальнейшее действие – то, что противоположно предыдущему.

– А что там за дверями?

– Эта цивилизации была обречена на исключительную свирепость. Под землей сооружались огромные города. Каждый зал, каждое здание возводилось как физическое доказательство качества небытия. Камень и его противоположность, пустое пространство. Здесь не жили, только собирались. Отсюда шли достигать равновесия.

Он, видимо, не собирался вести ее дальше ни в одну из комнат, так что она принялась рассматривать изображения на стене.

– Почему нет лиц?

– Безликость – противоположность личности.

– Такие странные…

– Физически уникальные. В некотором отношении более примитивные, но менее… индивидуальные, что ли, менее ограниченные. Абсолютные долгожители. Убить их было очень сложно, хотя стоит заметить, просто необходимо. Такой вывод обычно напрашивался после первой же встречи. Иногда они заключали союзы с другими народами. С яггутами, например. Но это служило лишь очередным средством достижения равновесия и в конце концов себя не оправдало. Как и вся их цивилизация.

Кубышка повернулась в сторону загадочной кучи у стены.

– Это мертвые?

– Да. Кости, лохмотья, доспехи…

– Кто их убил?

– Постарайся понять. Та, кто внутри тебя, должна понять. Я полностью опроверг веру форкрул ассейлов в равновесие. Я не слеп, я понимаю, что всякое действие влечет за собой противодействие, – именно так стремится к гармонии природа. Но я не вижу в этом доказательства власти бога, его руки. Во всяком случае, не вижу никакой связи между ним и действиями народа, который ни с того ни с сего решил, что единственный рациональный ответ порядку – хаос. Хаос не нуждается в поддержании, он уже присутствует в каждом из нас, точно яд. Единственное оправданное стремление к равновесию, на мой взгляд, – внутри себя. А выводя борьбу наружу, мы подразумеваем, что внутри уже совершенны.

– Их убил ты.

– Тех, что здесь, – да. Других – нет. Я пришел поздно, и свобода моя была краткой. Тогда оставалось всего несколько разрозненных групп. Дело завершил мой родич-дракон – единственный, кто обладал достаточной силой. Как я сказал, они были исключительно живучи.

Кубышка пожала плечами.

– Есть места, девочка, где форкрул ассейлы до сих пор сохранились. В основном они лишены свободы, но все так же неугомонны. Что еще хуже, недалекие смертные часто им поклоняются. – Он помедлил. – Ты себе не представляешь, в каком отчаянном положении оказалась башня Азатов, если выбрала твою душу… Самое сердце неприятельского лагеря… Любопытно, не пожалела ли она в свои последние мгновения? Почуяла ли дурное? Клянусь матерью, я пожалел…

– О какой душе ты говоришь?

– Возможно, башня хотела использовать силу души, не пробуждая ее полностью. Нам уже не узнать. Но теперь ты в этом мире. Солдат, рожденный для войны с хаосом. Сможешь ли ты примирить в себе эти противоположности? Какая душа, девочка? Ты форкрул ассейл.

– Это мой дом?

Его рука дрогнула.

– Когда-то ты была еще и смертным ребенком. Здесь много таинственного. Кто твои родители? С самого ли начала твое тело предназначалось для души ассейл? Коли так, башню Азатов либо кто-то обманул, либо она на самом деле не имела никакого отношения к созданию тебя теперешней. Но тогда это бессмыслица – зачем башне мне врать?

– Она говорила, ты опасный.

Он помолчал.

– Ты должна убить меня, когда я покончу с другими обитателями гробниц?

– Башня умерла, теперь я могу ее не слушаться. Правда ведь? – Она подняла глаза.

Он внимательно ее изучал.

– Какую дорогу ты выберешь, дитя?

Она улыбнулась.

– Твою, если ты хороший. А если плохой, я очень рассержусь.

– Умница, Кубышка! Лучше держись меня. При условии, что у нас все получится…

– Поняла. Тебе, может быть, придется меня убить.

– Да, если сумею.

Она махнула рукой в сторону костей.

– Будет нетрудно.

– Давай надеяться, что твоя душа не пробудится полностью и до этого не дойдет.

– Она не пробудится, не бойся.

– Ты уверена?

– Так башня сказала.

– В самом деле? Сказала что? Вспомни дословно.

– Она не словами, просто показывала. Мое тело, все обмотанное. Люди плакали. А я смотрела изнутри, через ткань. Я смотрела двумя парами глаз. Очень необычно: одни глаза под тканью, а другие – снаружи.

– Что еще показала башня?

– Снаружи я видела, что там были пятеро. Мы вместе стояли на улице, глядя, как семья несет мое тело. Мы прибыли издалека, нас вели сны. Мы много недель ждали в городе, пока башня кого-нибудь выберет. Но я была не такой, как остальные пять, хотя пришли мы вместе и с одной целью. Эти Ведьмы-нереки меня приготовили. Меня, которая снаружи, не ту, что замотана.

– А та ты, что снаружи, была ребенком?

– О нет, я была высокая. Хотя и ниже тебя. И все ходила в капюшоне, чтобы никто не заметил, что я другая. Мой дом был очень далеко. В юности я ступала по горячим пескам Первой империи. Не знаю, что это.

– Как тебя называли Ведьмы? У тебя было имя?

– Нет.

– А титул?

Она пожала плечами.

– Безымянная. А что?

– Пока не знаю, многое покрыто тайной. Я был очень молод, когда лишился свободы. Ты уверена, что Безымянная – титул? Может, нереки прозвали тебя так потому, что не знали имени?

– Нет, титул. Они говорили, что меня готовили с рождения, что я настоящая дочь Эрес и разгадка Седьмого завершения, потому что я «родная кровь». Что это значит?

– Когда я наконец обрету свободу, – произнес он дрогнувшим голосом, – и смогу коснуться твоего лба, я тебе отвечу.

– Кажется, эта Эрес была моей настоящей мамой.

– Да.

– И скоро ты узнаешь, кто мой папа?

– По крайней мере, пойму, какой он крови.

– Вдруг он еще жив…

– Зная Эрес, дитя, он, может, тебя еще и не зачинал. Эрес странствует во времени, и никому не дано понять, а тем более повторить ее путь. Этот мир во многом принадлежит ей. Она – бессмертный огонь… Она выберет – или выбрала – с огромной тщательностью. Твой отец – кто-то очень необычный.

– Сколько во мне душ?

– Две. В конце концов придется найти способ освободить тебя из детского тела.

– Почему?

– Ты заслуживаешь большего.

– Я хочу назад. Отведи меня назад.

– Угорь так и не разварился, – пояснил Бугг, наливая суп.

– Запах меж тем восхитительный, мой дорогой слуга.

– Это все вино. Любезный дар главного следователя Рукет. Кстати, ее просьба о встрече с вами была продиктована не только профессиональными мотивами.

– Как ты справился?

– Сделал все, чтобы ее интерес к вам только вырос.

– Сыграл на контрасте?

– Совершенно верно.

– А это хорошо? В смысле, она довольно страшненькая.

– Вы и половины не знаете. При всем при том чрезвычайно умна.

– Ох, Бугг, не по душе мне это… А ты знаешь, в самом деле отдает рыбой. Слегка. Угорь совсем засохший?

Лакей выудил половником означенный объект. Черный, сморщенный и непоколебимо жесткий.

Тегол наклонился ближе.

– Бугг…

– Что, хозяин?

– Это же подошва сандалии!

– Правда? А я-то думаю, почему он с одного конца у́же…

Тегол выпрямился и съел еще ложку.

– И все-таки рыба… Можно предположить, что обладатель сандалии наступил на угря.

– Немного беспокоит, на что еще он мог наступить.

– Вкус, надо признать, сложный, я бы сказал, композитный… Как прошел твой день?

– Без происшествий. Рукет сообщила, что Герун Эберикт убил в этом году около трех тысяч человек.

– Трех тысяч? По-моему, чересчур.

– Я тоже так подумал, хозяин. Еще супу?

– Да, пожалуй. Так в чем причина?

– Вы о Геруне? Смею предположить – жажда крови.

– Какой кошмар. Наверное, надо с этим что-то делать.

– А как прошел ваш день, хозяин?

– Очень утомительно. Я без сил.

– Лежали на крыше?

– В основном. Хотя один раз спускался. Не помню зачем. Точнее, не смог вспомнить, когда спустился, и потому пошел обратно.

Бугг прислушался.

– Кто-то идет.

С улицы донесся звук шагов и негромкое бряцанье оружия.

– Держу пари, это Брис, – произнес Тегол и повернулся к занавешенной двери. – Заходи, брат!

Занавеску отодвинули, и на пороге возник Брис.

– Чем это у тебя пахнет?

– Супом из подошвы. Отведаешь?

– Нет, спасибо. Уже поздно, я поужинал. До тебя дошли слухи?

– О войне?

– Да.

– Почти ничего не знаю.

Брис помедлил, взглянул на Бугга, вздохнул.

– У тисте эдур новый император. Халл присягнул ему на верность…

– И правда, дурные вести…

– Тебе тоже грозит опасность.

– Ареста?

– Скорее убийства. Под соусом патриотизма.

Тегол поставил тарелку.

– Твое положение еще более шатко.

– У меня есть охрана, а у тебя – нет.

– Вздор! Меня охраняет Бугг!

Слуга посмотрел на Бриса с кроткой улыбкой.

– Тегол, сейчас не до шуток…

– Бугг не согласен!

– В самом деле, хозяин?

– А разве нет? Я бы на твоем месте возражал…

– Я смотрю, вы уже на моем месте.

– Извини, украл твою реплику!

– Говоря от вашего имени, хозяин, извинения принимаю.

– Ты вздохнул с облегчением, признайся…

– Да хватит вам! – Брис воздел руки и принялся расхаживать по тесной комнатушке. – Я говорю очень серьезно. Шпионы королевы прохлаждаться не станут, твоя жизнь на волоске.

– Моя смерть никак не изменит факта предательства Халла.

– Да, но тебя ненавидят, Тегол. По твоей милости королева потеряла уйму денег, а она не из тех, кто прощает.

– И что ты предлагаешь?

– Во-первых, перестань спать на крыше. И позволь приставить к тебе телохранителей…

– Телохранителей? Сколько?

– Хотя бы четверых.

– Одного.

– Одного?

– Не больше. Ты же знаешь, я терпеть не могу толпы.

– Терпеть не можешь? С каких это пор?

– С нынешних.

Брис пристально посмотрел на брата и вздохнул.

– Хорошо, одного.

– Вот и славно. Теперь ты доволен?

– И перестань спать на крыше.

– Боюсь, это невозможно.

– Почему?

Тегол повел рукой.

– Ты только погляди, какой бардак! К тому же Бугг храпит. И речь идет не о чуть слышном мурлыканье. Представь, что ты прикован цепью в пещере, о стены которой с шумом разбиваются волны. Громче, громче…

– Лучше всего, думаю, три брата-телохранителя, которые сменяют друг друга. Таким образом, кто-то всегда будет с тобой, даже когда ты спишь на крыше.

– Если они не храпят…

– Они не будут спать, Тегол! Они будут тебя охранять!

– Не кипятись, я же согласился. Может, все-таки супу? А то до завтрака далеко…

Брис бросил взгляд на кастрюлю.

– С вином?

– Причем отменным.

– Хорошо, буквально капельку.

Тегол и Бугг довольно улыбнулись.

Глава пятнадцатая

Черный бокал между нами,

Инакости тонкие черты,

Сгустившейся непохожести

Сопредельные миры.

Ни разорвать, ни пронзить

Скрывшую нас темень.

Тот, что меж нами,

Ищет и не находит

Ни цели, ни даже смысла,

Тот, что меж нами,

Вовеки потерян во мраке,

Где мы повернулись спиной

И застыли,

Отказываясь

Смотреть на самих себя.

Предисловие к «Освобождению нереков». Миркас Предикт

От сверкающих скал шли волны тепла, солнце беспощадно палило узкую тропу. Тени попрятались в расщелинах, скукожившись в ожидании сумерек, точно летучие мыши. Сэрен Педак остановилась подождать Бурука. Опустила наземь поклажу, потянула пропитанную потом стеганую подкладку под доспехами. Материал отлепился от спины. На Сэрен не было и половины обычного обмундирования, остальное убрано в узел, но даже и это малое после утомительного восхождения к перевалу немилосердно сковывало движения.

Из-за гребня в двадцати шагах за спиной не доносилось ни звука. Она уже решила проверить, как там ее подопечный, когда слух уловил неясную брань. Бурук из последних сил карабкался по склону.

Бедолага.

Всю дорогу их преследовали призраки. От этих созданий даже воздух казался неспокойным, точно заряженным. Спать было невозможно – мешал постоянный то ли шепот, то ли шелест. Тени, улавливаемые краем глаза, накалили и вымотали нервы до предела.

Секунду Сэрен сердито смотрела на полуденное солнце, затем отерла со лба пот и песок и пошла по тропе. Через какую-то тысячу шагов – граница. День на то, чтобы спуститься к реке. Без обоза они наймут лодку и доберутся в Трейт. Еще день.

А дальше? Что с нашим договором? Смысла в нем больше нет. Скорее всего, ее отпустят, по крайней мере на время войны. Значит, можно вернуться в Летерас. Однако Бурук Бледный об этом не заговаривал. Собственно, с тех пор, как они покинули деревню хиротов, он все больше молчал.

Сэрен обернулась. Бурук выбрался на плоский участок тропы. Весь в пыли и поту, лицо и шея пунцовые.

– Передохнём здесь.

Он закашлялся и сердито фыркнул:

– Зачем?

– Нам нужен отдых.

– Тебе – нет. А за других не говори! Я в порядке, аквитор. Веди меня к реке.

В ее поклаже были их вещи и запас еды. Торговец нес только палку, которую Сэрен выстругала из молодого деревца. Добротная некогда одежда превратилась в лохмотья, чулки были изорваны об острые камни. Он сгорбленно стоял перед ней, опираясь на посох и тяжело дыша.

– Я намерена отдохнуть, – повторила она после небольшой паузы, – а ты как знаешь.

– Терпеть не могу, когда на меня пялятся! – неожиданно выкрикнул Бурук. – Смотрят и смотрят! Проклятая тень! Сыт по горло! – С этими словами он проковылял мимо.

Сэрен вскинула узел на плечо. В одном она была с Буруком полностью согласна: чем скорее закончится это путешествие, тем лучше.

Через десяток шагов она его догнала, потом оставила позади.

Когда Сэрен добралась до просеки, где проходила установленная сто лет назад граница, Бурука Бледного снова не было слышно. Она остановилась, сбросила ношу и приблизилась к отвесной гладкой стене, вспоминая, когда в последний раз касалась этой странной и на удивление приятной черной поверхности.

Есть загадки, которые остаются непознанными, а другие постепенно проясняются – благодаря злой судьбе или коварному плану – и раскрывают омерзительные секреты.

Она коснулась руками теплого блестящего камня и ощутила, как тело наполняют силы. Перед взором бежал нескончаемый поток фигур, не обращавших на нее никакого внимания. Все лучше, чем вечно подглядывающие тени. Сэрен прижалась лбом к стене, закрыла глаза.

Шепот. Язык, похожий на тисте эдур. Она прислушалась…

– …и того, кто во главе, нельзя одолеть. Он непобедим.

– Он питается нашей яростью, нашей мукой.

– Из трех вернется один. Наше спасение…

– Глупости. Каждая смерть приводит к новому всплеску власти, победа невозможна.

– Нет нам места… Мы только служим. Только истекаем ужасом, точно кровью, и начинается уничтожение…

– Наше в том числе.

– Да, наше в том числе.

– Как ты думаешь, она вернется? Как вы думаете? Я уверен. Вернется со своим сияющим мечом. Она – как восходящее солнце, а солнце всегда восходит, и мы бросаемся врассыпную от его режущего смертоносного света…

– Уничтожение – это хорошо. Превратимся в безжизненные осколки, все кончится…

– Здесь кто-то есть.

– Кто?

– Смертная. Две хозяйки одной Обители. Одна из них здесь и подслушивает.

– Похитим ее ум!

– Хватай ее душу!

– Выпусти нас!

Сэрен отшатнулась от черной стены, зажала уши руками и, тряся головой, неверными шагами двинулась прочь.

– Довольно! – простонала она. – Пожалуйста! Перестаньте!

Голоса и крики стали дальше, глуше.

– Хозяйка? – прошептала она. Ничья я не хозяйка. Просто еще одна любительница одиночества. Поневоле… Никаких голосов, никаких определенных целей… или жаркого огня.

Только пепел, как у Халла. Жалкие остатки былых надежд. Но, в отличие от мужчины, которого, как ей раньше казалось, она любила, Сэрен не преклонила во имя определенности колени перед очередным идолом. Она больше не желает господ, равно как и бремени дружбы.

– Что с тобой? – раздался позади надтреснутый голос.

Она тряхнула головой и устало поднялась на ноги.

– Ничего, Бурук… Граница.

– Я не слепой.

– Выйдем на дорогу, и можно устроить привал.

– Считаешь меня слабаком?

– Ты, как и я, устал до изнеможения. К чему притворяться?

Внезапно его лицо исказила мука, он отвернулся.

– Погоди, скоро увидишь.

– Что с нашим договором?

Он по-прежнему стоял спиной.

– Придем в Трейт – и все, я тебя отпускаю.

– Так тому и быть. – Она направилась к своей поклаже.

Развели небольшой костер из остатков дров. Тени плевать хотели на границы и носились по краю мерцающего света. Повышенный интерес. Сэрен знала: теперь она помечена, из-за духов стены.

Хозяйка Обители. Хозяйки. Она одна из двух. Ложь, ошибка. Какой Обители?

– Когда мы познакомились, ты была молодой, – неожиданно произнес Бурук, не отрывая глаз от пламени.

– А ты – счастливым. И что с того?

– Счастье… Да, привычная маска, я частенько ее надевал. Радостная весна, с ее бесконечными предательствами, обманом и кровью, которой то и дело обагрялись мои руки.

– О чем ты?

– О долгах, аквитор. О да, для всех я уважаемый купец умеренного достатка…

– А на деле?

– Мечты умирают, Сэрен Педак. Самоуважение теряется. Стоишь, боясь пошевелиться, и смотришь, как твои руки уродуют любую мечту, любое желанное представление о себе, об истинном твоем лице. Какой смысл об этом говорить…

Она подумала, прищурилась.

– Тебе угрожают.

Он не возразил.

– Ты должник?

– Долги начинаются с малого. Они почти незаметны, временны. В качестве расплаты тебя просят что-то сделать. Подлое что-то. Предать, например. И все – ты в их власти. Ты снова в долгу, боишься, как бы правда не выплыла наружу, благодарен, что тебя не уличили. А подлый поступок растет, если у тебя есть совесть… – Он вздохнул. – Завидую бессовестным, честное слово.

– Разве нельзя выпутаться?

Не поднимая глаз от пламени, Бурук почти весело произнес:

– Конечно, можно!

Его тон, так контрастирующий со всем уже сказанным, Сэрен испугал.

– Перестань быть им полезным…

– Да, это, видимо, единственный выход. Так и сделаю. – Он поднялся. – Пора спать. Утром выйдем к реке и сможем до самого Трейта болтать ногами в воде.

Она уснула не сразу, слишком вымотанная, чтобы думать и бояться.

Над костром смешались искры и звезды.

На закате следующего дня путники достигли Пристани Крейга. Три ветхих строения были окружены военными палатками. Повсюду сновали солдаты, у пристани стоял великолепный корабль. Над гербом седы полоскался на слабом ветру королевский штандарт.

– Здесь маги, – заметил Бурук, когда они спускались к лагерю, через который лежал путь к гостинице.

– Да, а солдаты – в качестве эскорта. Боевых действий ведь еще не было?

– Может, на море, – пожал он плечами. – Война, я думаю, началась.

Сэрен указала вперед рукой и остановила Бурука.

– Смотри! Те трое.

Он недовольно хмыкнул.

Фигуры появились со стороны палаток. За ними на некотором расстоянии следовали солдаты. Троица остановилась на полпути между лагерем и путниками.

– Узнаешь ту, что в синем, аквитор?

Она кивнула. Некал Бара, волшебница Трейта, почти столь же могущественная, как седа.

– А слева от нее, в черном меху, – Арахатан, командующий магами в батальоне Мерзлой Глины. Третьего я не знаю.

– Энедиктал, – подсказал Бурук. – Коллега Арахатана из батальона Змеиных Ремней. Три самых могущественных мага севера. Задумали какой-то ритуал.

Она направилась в их сторону.

– Сэрен! Не надо!

Не обращая внимания, она сбросила наземь поклажу. Маги ее заметили. В сумерках было видно, что Некал Бара иронично вскинула брови.

– Аквитор Сэрен Педак!.. Воистину, Странник к тебе благосклонен.

– Вы хотите атаковать? Этого делать нельзя!

– Кто ты такая, чтобы нам приказывать! – фыркнул Энедиктал.

– Ударите по деревням?

– Только приграничным, – отозвалась Некал Бара. – Они достаточно далеко, чтобы мы могли полностью проявить свою силу. За этими горами, верно? Если есть на то воля Странника, именно там сейчас собралась армия эдур.

– Уничтожим зазнавшихся ублюдков! – добавил Энедиктал. – Положим конец идиотской войне, прежде чем она начнется!

– Там дети…

– Тем хуже для них.

Не говоря больше ни слова, маги заняли позицию в двадцати шагах друг от друга, лицом к склону холма и вздымающимся вершинам гор.

– Нет! – крикнула Сэрен.

Ее окружили мрачные солдаты в шлемах.

– Или здесь, женщина, – произнес один, – или на полях сражений, где тоже умирают люди. Не двигайся и молчи.

Подошел Бурук Бледный.

– Оставь, аквитор.

Она бросила на него свирепый взгляд.

– Думаешь, он не отомстит?! Не развеет чары?!

– Может не хватить времени. Или он сумеет защитить свою деревню, но остальные…

Ее внимание привлекла вспышка света. Повернувшись, Сэрен обнаружила, что рядом осталась только Некал Бара. В двухстах шагах виднелась фигура Энедиктала. В противоположной стороне – Арахатан. Снова вспышки, и чародеи удалились от Некал Бары вдвое дальше.

– Растягиваются, – заметил Бурук. – Мощный будет удар.

– Через этих троих работает сам седа, – заявил один из солдат. – А дальше, на целую лигу, – другие маги. От четырех деревень останется мокрое место.

– Так нельзя… – прошептала Сэрен.

Между неподвижными магами вспыхнуло сине-зеленое свечение. Оно закручивалось в тугой жгут, точно молния, вокруг соединяющей их невидимой нити. Сияние бурлило, как морская пена, потрескивало и выбрасывало полощущиеся продолговатые языки пламени.

Рев и шипение нарастали. Жгут натянулся и лопнул, его концы полетели по обе стороны холмов.

Сэрен смотрела, как с сумасшедшей скоростью растет сила и языки пламени хлещут, точно гигантская истрепанная морем анемона.

Клокочущая энергия рассеяла тьму, вокруг бешено плясали тени.

Внезапный крик.

Землю под ногами сотряс страшный рев. Фигуры пошатнулись, волна света взметнулась ввысь, скрывая небо на севере. Ее гребень переливался ослепительной зеленью, а дуга была красновато-желтой и пенной.

Трава вокруг магов почернела, обратилась в пепел и была унесена вихрем.

Внизу раздался рев и отчаянные крики. Один из солдат качнулся вперед. Светящаяся волна сорвала с него доспехи, одежду, содрала волосы и кожу и, выбросив фонтан крови, поглотила плоть. Горемыка не успел даже упасть, как его кости уже исчезли, и перед пенящейся стеной на обожженной земле остался лишь одинокий ботинок. Вверх взметнулось что-то кроваво-красное.

Рядом зашипело.

Сэрен рухнула, сопротивляясь мощной струе холодного воздуха, и вцепилась пальцами в камни. Остальные в ужасе последовали ее примеру. Истошно закричал еще один солдат.

Внезапно рев прекратился, точно в горле перехватило дыхание, и волна широким занавесом поднялась вверх, обнажая холм, перевал и скругленные древние вершины бледных гор.

Снежные шапки и ледяные склоны на мгновение окрасились в болезненный желто-зеленый цвет, точно их разбудил неожиданный закат.

Волна света осела где-то за хребтом, и горы вновь превратились в черные силуэты.

Краем глаза Сэрен увидела, как Некал Бара упала на колени.

Внезапная вспышка, точно штормовая волна, разбилась о скалы. Ночное небо прорезали огромные огненные щупальца.

Вниз по черным склонам стремительно бежала серая рябь.

Сэрен вдруг поняла.

– Ложись!!!

Рябь достигла основания холма. Несколько чахлых деревьев одновременно вырвало с корнем, точно невидимой гигантской рукой.

Оглушительный рев перешел в странную тишину.

В темноту, танцуя, улетала черепица с далекого здания, его северная стена наклонялась и падала, увлекая за собой остальные. Сэрен в оцепенении поднялась на четвереньки.

Рядом стояла Некал Бара. Ее волос и одежды бушующий вокруг ураганный ветер не касался.

Сквозь странный плотный воздух капал грязный дождь. Терпко пахло колотым камнем и горелым деревом.

Ветер стих, дождь усилился. Мир снова окутала тьма, и если по ту сторону хребта еще горело пламя, отсюда его заметно не было.

Шатаясь, подошел Бурук Бледный с заляпанным грязью лицом.

– Он не поставил защиту, аквитор! Как я и говорил – не хватило времени!

– Странник меня возьми! Вот это силища! – выкрикнул один из солдат.

Понятно, почему Летер никогда не проигрывает. Даже волшебники Оникс из Синецветья были сломлены магами седы. Первосвященники, шаманы, Ведьмы и самозваные чародеи – ни один не смог устоять против такого могущества.

Сэрен мутило. Она чувствовала слабость и опустошенность.

Это не война. А что?.. Странник нас спаси, у меня нет ответа, нет слов, чтобы описать эту бойню. Бессмысленно, кощунственно. Мы забыли о чести. Забыли само слово. Неважно, виновен или нет, – ты обречен уже самим фактом существования. Против воли люди превращаются в символы, схематичные образы, вместилище всех бед и страданий. Мы наполняем плоть врага разрушительными болезнями, делаем его дыхание смертоносным. А то, что больно, подлежит уничтожению, чтобы не допустить распространения заразы…

– Вряд ли они успели что-то почувствовать, – безжизненно произнес Бурук.

Верно. Страдать нам.

Они не сопротивлялись. Ханнан Мосаг, Рулад, раб Унинаас и Пернатая Ведьма. Халл Беддикт. Имена быстро пронеслись в голове, и Сэрен с дрожью увидела лицо Трулла Сэнгара. Нет, при чем тут он? Я ведь думала о Халле. Нет…

– Но они умерли.

– Все до единого, – подтвердил Бурук. – Надо выпить.

Он потянул ее за руку.

Она не двинулась с места.

– Идти некуда.

– Таверна под гостиницей цела, она и осаду выдержит. Там сейчас пьют солдаты за погибших товарищей. Бедняги. Я имею в виду покойных. Пошли, Сэрен. Я намерен кутить.

Она оглянулась. Маги исчезли.

– Дождь, аквитор. Идем.

Он плотнее сжал ее руку, и она позволила себя увести.

– Что случилось?

– Ты в шоке, аквитор. Неудивительно. Вот, выпей чаю. Капитанский. Солнышко светит – давненько его не было видно.

Стремительное течение несло баржу. Невысокое солнце отливало бледной медью, над водной рябью дул теплый ветерок.

Она взяла кружку.

– К закату будем на месте, скоро покажется береговая линия. Или, по крайней мере, дым.

– Дым… – повторила она. – Да, дыму будет.

– Есть и хорошая сторона. Скоро ты от меня избавишься.

– Если война отменяется, то нет.

– Я в любом случае намерен освободить тебя от дальнейших обязанностей.

Сэрен взглянула на него, силясь собраться с мыслями. В памяти всплыла прошлая ночь. Таверна. Горланящие солдаты. На следующий день, то есть сегодня, пойдут разведчики. Она припоминала детали, царившее там странное возбуждение, жуткое, как огонь масляных ламп.

– Почему?

– Ты больше мне не нужна.

– Эдур попросят мира, хлопот у тебя будет по горло. – Она отхлебнула чай.

Он медленно и как-то обреченно кивнул.

– Я и забыла. Ты ведь собираешься сделаться ненужным…

– Именно. Достаточно мне шпионить.

– Оно и к лучшему, Бурук.

– Несомненно.

– Останешься в Трейте?

– О да. В конце концов, это мой дом, и я решил больше никогда его не покидать.

Сэрен пила. Мята и еще что-то приторное, от чего язык и мысли ворочались все медленнее.

– Ты отравил чай, – невнятно произнесла она.

– Что поделаешь, Сэрен Педак, пришлось. Начал еще вчера. Никак нельзя, чтобы ты сейчас ясно мыслила. Ты снова уснешь. Вечером тебя разбудит портовый рабочий – я об этом позабочусь. Все будет хорошо.

– Опять предательство?.. – Она проваливалась в сон.

– Последнее, дорогая. Если сможешь, запомни вот что: мне не нужна была твоя помощь.

– Помощь…

– Хотя… – донесся издалека его голос, – ты всегда владела моим сердцем.

Сэрен разлепила глаза. Голова раскалывается. Ночь. Она лежит под плащом, накрытая по самый подбородок, и ее медленно покачивает. Судя по слабому поскрипыванию, она на барже, которая пришвартована к каменному пирсу.

Застонав, аквитор села.

Послышался какой-то шорох, у носа возникла высокая кружка.

– Выпей, детка.

Голос был незнакомым. Она оттолкнула руку.

– Нет-нет, пей! Эль, чистый холодный эль. Голова пройдет. Он сказал, тебе будет лихо. Мне, когда переберу, всегда помогает.

– Я не пила…

– Все одно спала ты не обычным сном. Давай, девочка, надо тебя поднять. У меня жена хворая. Уже третий колокол отзвонил, а я не люблю бросать ее одну. Но он мне заплатил… Странник меня возьми, честный человек столько и за год не заработает! Просто за то, чтобы посидеть с тобой, убедиться, что ты проснулась и можешь ходить.

Она с трудом встала на ноги.

Сморщенный горбатый старик поставил кружку и поднял соскользнувший плащ.

– Поворотись-ка. Пряжка у меня. Сегодня студено – вон как тебя трясет. Повернись, вот так, умница.

– Спасибо.

Тяжелый плащ оттягивал плечи, в голове пульсировало.

– У меня была дочь. Один богатый забрал ее за долги. Жива она, нет ли… У него девок не сосчитать. Это еще в Летерасе. После уж оставаться там мы не могли. Не ровен час – встретишься. Или тело найдешь. Знаешь, как оно… В общем, на тебя она была похожа, высокая такая же… Выпей!

Сэрен взяла кружку, сделала три больших глотка.

– Так-то лучше.

– Мне пора. И вам тоже, к вашей жене.

– Пора, девочка. Идти-то можешь?

– Где мои вещи?

– Он унес. Сказал, заберешь в сарае за его домом. Так и сказал: в сарае. И чтобы в дом не совалась. Несколько раз повторил…

Она повернулась к лестнице.

– Помогите.

Грубые руки под мышками, на бедрах, ногах… Потом он уже не доставал.

– Как могу, дочка, не взыщи, – раздалось снизу тяжелое дыхание.

Сэрен вылезла на пирс.

– Спасибо вам.

В городе было тихо, если не считать собачьей свары где-то за углом. Сэрен спешила, то и дело спотыкалась. Как и обещал старик, эль притупил головную боль, а мысли сделал ясными, даже слишком.

Показалось жилище Бурука Бледного, старый ухоженный дом посередине улицы недалеко от речных складов.

За ставнями черным-черно.

Сэрен взбежала по ступенькам и пнула дверь.

Четыре удара, и замок поддался. Проснулись соседи, кто-то звал охрану. Вдалеке зазвонил колокол.

Она прошла по рухнувшей двери в прихожую. Тихо, слуг не видать. По темному коридору, на второй этаж, снова по коридору к его спальне. Шаг, еще шаг…

Туда, где в полумраке он висел с раздутым лицом. Опрокинутый стул. Узкая кровать.

Сэрен яростно вскрикнула.

На лестнице послышались тяжелые шаги.

Она снова закричала. Вопль перешел в сиплый всхлип.

Ты всегда владела моим сердцем.

Дым сизым широким плащом поднимался к небу и окутывал северные земли. Затуманивая, но не пряча.

Обветренное замкнутое лицо Ханради Халага, который смотрел на пепелище, ничего не выражало. Рядом с командиром мерудов молча стоял Трулл Сэнгар, гадая, почему Ханради не присоединился к солдатам, разбивающим лагерь на лесистых склонах.

– Халл Беддикт не обманул, – скрипуче произнес Ханради. – Атакуют первыми. Деревни бенедов, хиротов и арапаи.

Ночь красных огней. Четыре деревни, включая его, Трулла, родную, сровняли с землей.

В окрестных холмах сновали воины, женщины, дети и старики эдур, их рабы. Дороги назад нет. Летерийские чары уничтожили наши дома… но дома пустые, деревни, где остались одни вороны. Да горстка несчастных нереков, превратившихся в пепел.

– Трулл Сэнгар, – произнес Ханради Халаг, – вчера вечером прибыли три тысячи наших союзников. О тебе наслышаны. Знают всех сыновей Томада Сэнгара, но тебя особенно. Предводительствует ими доминант. Громаден даже среди своих. Космы серо-черные. Зовут Б’нагга…

– Меня все равно, – прервал Трулл. – Их так же бесстыдно используют, как и нас, и конца этому не видно. С Б’наггой я не знаком.

– А он, повторяю, тебя знает. И хочет поговорить.

Трулл отвернулся.

– Посмотри правде в глаза, Трулл Сэнгар…

– Когда-нибудь я тебя разгадаю, Ханради Халаг. Твою сущность, которую ты так ловко прячешь. Сначала тебя подчинил Ханнан Мосаг. Теперь ты присягнул моему брату, императору-самозванцу. Неужели ради этого объединялись племена? О таком будущем ты мечтал?

– Самозванец… За такие слова тебя могут убить или изгнать.

– Рулад сейчас с западной армией… – огрызнулся Трулл.

– А тени здесь.

– Шпионы? Император не доверяет соплеменникам? Не терпит возражений? Кто-то должен говорить правду!

– При мне больше ни слова, я с тобою не согласен. Ты дурак, Трулл Сэнгар, просто дурак. Злишься, потому что завидуешь.

Он повернулся и зашагал вниз к узкой тропе, а Трулл остался один на гребне холма. Правда ли, что Ханради не отбрасывает тени? Забыл посмотреть…

Внизу среди деревьев копошились тысячи его соплеменников.

Три сухопутные армии и четыре флотилии – все население тисте эдур. Лагерь раскинулся на лигу в ширину и две в длину. Трулл впервые видел столько эдур в одном месте. Хироты, арапаи, солланты, бенеды…

На краю армии Фира двигались приземистые существа в звериных шкурах. Трулл похолодел. Союзники…

Дшеки, которые поклоняются мечу, а теперь пришли на помощь эдур, своим бывшим врагам…

Закат и вся прошлая ночь ознаменовались чудовищной магией летери, ее немыслимой мощью и потрясающей жестокостью. В этой войне будут драться за каждую пядь, а для летерийцев завоевание и уничтожение – синонимы. Отплатит ли Рулад той же монетой? Возвращаться нам некуда, мы вынуждены оккупировать юг. Но мы не можем стереть их города… Или можем?.. Он тяжело вздохнул. Надо снова поговорить с Фиром. Брат вжился в роль командующего армией. Его передовые подразделения, опережающие основные силы на полдня, вот-вот выйдут к Высокому форту. Армия соединится с ними, перейдя реку Каттер у Узкой Стремнины, по старому каменному мосту, которому не одно столетие.

И будет битва.

Для Фира время вопросов прошло.

Почему я так не могу? Труллу никак не удавалось ощутить уверенность или хотя бы обреченность. Его по-прежнему терзали мысли о том, что впереди.

Он спустился по склону в толпу дшеков из армии Фира. Сказал себе, что не обязан с ними разговаривать…

Воины эдур приводили в порядок оружие. Женщины читали заклинания, чтобы сделать лагерь невидимым. Среди деревьев мелькали тени, большинство из них устремлялись на юг. Там и сям на недавно протоптанных к вершинам тропах стояли огромные неподвижные демоны. Их бронзовые доспехи покрывала зеленая медянка, лица были спрятаны под тяжелыми шлемами с помятыми нащечниками ниже скул. Обоюдоострые топоры и булавы, разнообразное оружие для ближнего боя… Не так давно вызванные чарами демоны были редкостью. Ритуалы совершали женщины, используя задабривание и обман. Эти существа обречены участвовать в чужой войне, выйти из которой можно только мертвым. В армии Фира их несколько сотен. От этой мысли стало плохо.

Дети помогали ставить палатки. Вырваны из игр, брошены в новый мир. А если замысел провалится?..

Трулл заметил Фира у потухающего костра. Дым низким венком окутывал ему ноги. По обе стороны расположились приставленные императором к’риснан. Рядом стоял Ханради Халаг.

В их сторону направлялся какой-то дшек. Тот самый предводитель – судя по спутанным волосам с серыми прядями и плоскому морщинистому лицу в бесчисленных шрамах. На одежде из тюленьей кожи висели тесемки с узелками и ракушками. На узком поясе под округлым брюшком красовались другие мелкие трофеи – фрагменты доспехов и украшений эдур. Дерзкое напоминание о былой вражде.

Как его назвал Ханради? Доминант Б’нагга.

Глаза дшека были желтыми, белки в синих прожилках – мутно серыми. Выражение – полубезумное.

Острые зубы сверкнули в свирепой улыбке.

– Ты посмотри, кто идет, Фир Сэнгар! Непобедимый! – Он говорил на наречии арапаи, с сильным акцентом.

Фир обернулся на брата. Тот нахмурился и, обращаясь к дшеку, произнес:

– На юге нет ледяных пустошей.

– Наш злейший враг – парша, Истребляющий. – Широкая усмешка подчеркнула иронию. – Фир Сэнгар, твоим братом по праву можно гордиться. Не раз мои охотники пытались одолеть этого воина один на один. В своем обличье и в чужих – все напрасно, он выходил победителем. Невиданная сноровка и лютость!

– Из всех, кого я обучал, Б’нагга, – отозвался Фир, – Трулл был и остается лучшим.

Трулл вздрогнул, не веря своим ушам, помрачнел еще больше.

– Хватит, Фир! Император передал что-нибудь с призраками? Доволен ли он неудачной попыткой летери? Клокочет ли яростью?

– Ни один эдур не погиб, Трулл Сэнгар, – промолвил к’риснан. – И благодарить за это надо Халла Беддикта.

– Ах да, предателя. Ты забыл про нереков в деревнях!

Колдун пожал плечами.

– Мы не могли им приказать.

– Оставь свой гнев, брат, – промолвил Фир. – Уничтожили деревни летерийцы, не мы.

– Верно. А мы теперь отомстим.

– Да. Призраки донесли, что к перевалу поднимается армия.

О нет! Уже?

Б’нагга рассмеялся.

– Устроим засаду? Послать туда моих волков?

– Летери еще не дошли до моста, – отозвался Фир. – Нужно занять его первыми. Пока что они двигаются медленным маршем и, видимо, не ждут серьезного сопротивления.

– Оно и понятно, – произнес Ханради. – Кто захочет ввязываться в сражение, когда неприятель выше тебя по склону? Вылазка пробная; при первом же столкновении они отступят к Высокому форту.

– Отправь вперед половину своих воинов, Б’нагга. Наблюдайте за противником, но не показывайтесь ему на глаза.

– С ними наверняка команда магов, – произнес все тот же к’риснан.

Фир кивнул.

– Они не должны ничего заподозрить. Отведите тени, оставьте не больше десятка. Пусть думают, что это обитатели здешних мест. Ханради Халаг, воины должны быть готовы выступить немедленно. Ты поведешь их лично.

– Выдвинемся еще до полудня.

Трулл проводил глазами предводителя мерудов и произнес:

– Летерийские маги усложняют дело.

К’риснан хмыкнул:

– У них достойные соперники.

Трулл кинул взгляд на обоих чародеев – сыновей вождей племен, не старше Рулада.

К’риснан понимающе улыбнулся.

– Мы соединены с Ханнаном Мосагом, а через него – с самим императором. Еще никогда эдур не обладали такой огромной и смертоносной силой.

– И вас это ничуть не пугает? Вы хоть знаете источник этой силы? Ханнан Мосаг знает? А Рулад?

– Сила исходит от императора, через меч.

– Это не ответ…

– Хватит, Трулл! – оборвал Фир. – Я велел собрать отряд из нашей деревни. Ты это сделал?

– Да. Пятьдесят воинов, половина из них – неокропленные, как ты приказывал.

– Разделил их на группы, выбрал командиров?

Трулл кивнул.

– Займите позицию на другой стороне моста и ждите, пока подойдет со своими Ханради.

– А если разведчики летери подоспеют первыми?

– Оцени их силу и действуй на свое усмотрение. Только, Трулл, не стой насмерть. Небольшой стычки хватит, чтобы остановить их наступление, особенно если они не знают, сколько вас. А теперь – вперед!

– Хорошо.

Спорить не имело смысла, сказал он себе, направляясь к воинам. Никто не хочет его слушать. Самостоятельное мышление уничтожено без сопротивления, на его место пришла тупая решимость принимать все без вопросов. Увы, Трулл обнаружил, что не в силах сдерживаться. Он не мог смолчать, даже когда видел в глазах собеседников закипающий гнев – гнев на то, что он осмеливается бросить вызов, думать иначе и так подрывает их собственную уверенность.

Всеобщее воодушевление нарастало, а он все больше противился и в каком-то смысле становился таким же упрямым, как они, загоняя себя в крайнюю оппозицию. Он хотел побороть это безапелляционное упрямство, но чувствовал, что проигрывает битву.

Крайности не помогут. Они лишь ведут к изоляции и утрате доверия.

Воины ждали в полной готовности. Трулл знал всех по именам. Он набирал их так, чтобы они уравновешивали друг друга по мастерству и боевому духу. Соответственно, многие не рады видеть его своим предводителем, ибо его недовольство войной хорошо известно. Однако он знал, что они пойдут, куда он их поведет.

Благородных среди них не было.

Трулл подошел к капитану. Алрада Ан обучался военному искусству вместе с ним и всему предпочитал мерудскую саблю. Он был левшой, что достаточно редко встречалось среди эдур, зато другой рукой ловко орудовал коротким широким ножом. Поперечины на конусообразной рукояти меча блокировали оружие противника. В результате бесконечных упражнений его левое запястье стало почти вдвое толще правого, а умелые движения сломали не одно копье.

Алрада его ненавидел, по причине, которую еще предстояло выяснить. Впрочем, теперь, мысленно поправился Трулл, не без оснований.

– Капитан!

Темные глаза, как всегда, избегали его взгляда. Кожа Алрады была необыкновенно смуглой. В длинных распущенных волосах просматривались светлые пряди. Вокруг вились тени – еще одна отличительная особенность этого воина.

– Предводитель!

– Сообщи десятникам, что мы выступаем. Минимум снаряжения – нужно двигаться быстро.

– Уже сделано, ждали только тебя.

Трулл подошел к своему оружию, вскинул на плечо небольшую кожаную котомку, выбрал четыре копья. Остальное соберут и привезут рабы, когда вместе с основной армией осторожно двинутся на юг.

Воины, глядя на него, встали.

– Бегом до южного края моста. За перевалом каждая группа посылает вперед дозорного, сходит с тропы и спускается к мосту. Быстро и бесшумно.

– Предводитель, если сойдем с тропы, быстро не получится, – заговорил десятник.

– Ну так поторопимся, Канарт.

– Предводитель, – не успокаивался десятник, – мы потеряем скорость…

– Я опасаюсь тропы за перевалом. Вперед!

Он мысленно проклял себя. Командующий не должен объяснять свои решения, приказа достаточно. И, кстати, десятник не должен высказывать сомнения вслух. Нехорошее начало.

Одна группа впереди, затем Трулл и остальные с Алрадой в конце – отряд двинулся в сторону перевала ритмичной рысцой. Промелькнули расступившиеся перед ними воины Ханради Халага. Лагерь быстро остался позади.

Трулл испытывал удовольствие и облегчение от заданного темпа. Мысли растворялись в ритме бега, мимо проплывали деревья, все более чахлые и редкие по мере приближения к вершине.

Когда они остановились на южной окраине перевала, солнце в безоблачном небе было уже высоко. От бега и жары взмокли. Трулл с удовлетворением отметил, что ни один воин не запыхался, все дышали глубоко, полными легкими, чтобы выровнять пульс. Попили воды, перекусили вяленой лососиной и тонкими лепешками с толчеными кедровыми орехами.

Утолив голод и отдохнув, разобрались по группам и без единого слова нырнули в редкий лесок по обе стороны тропы.

Трулл присоединился к Канарту. Они медленно двинулись вниз в тридцати шагах к западу от тропы. Другая группа шла на расстоянии пятнадцати шагов, а третья с небольшим отставанием спускалась между первыми двумя. К востоку от тропы было сделано то же самое.

Десятник не скрывал недовольства, постоянно норовя вырваться вперед, пока почти не догнал дозорного. Трулл делал ему знаки, однако Канарт притворялся, что не замечает.

Примерно на середине спуска дозорный пригнулся и предостерегающе вытянул назад руку.

Все замерли. Сгустившийся сосновый лес, точно армия почерневших стволов, не позволял видеть дальше пятнадцати шагов. Подлесок почти отсутствовал, но склон с заросшими мхом валунами и гниющим валежником был неровным и опасным. Ближайший к Труллу воин из группы справа тоже остановился, подняв руку и не спуская с него глаз.

Дозорный что-то шептал Канарту. Десятник развернулся и осторожно поднялся к Труллу.

– На дороге разведчик, фараэд. Скорее всего, из армии летери. У него хороший обзор, шагов семьдесят пять, а то и больше.

Трулл оглянулся на воинов, подозвал одного.

– Возвращайся к третьей группе, Бадар. Пусть кто-нибудь поднимется на сто двадцать шагов, выйдет на тропу и будет спускаться, словно он дозорный. Передашь это, и сразу сюда.

Бадар кивнул и бесшумно исчез.

– А мы? – осведомился Канарт.

– Подождем. Потом вместе с соседней группой спустимся и устроим ловушку.

– А с той стороны тропы?

Хороший вопрос. Он разделил воинов, забыв о связи. Просчет.

– Будем надеяться, они тоже заметили разведчика и верно рассудили, что неслышно подкрасться к фараэду невозможно.

Десятник молча кивнул. Указывать на промах Трулла не было необходимости. Да и на свой, если на то пошло.

Можно сказать, поквитались. Ну хоть так!

Вскоре Бадар вернулся и чуть заметно кивнул. Трулл жестом приказал воинам следовать за собой.

Соединившись с фланговой группой, он быстро изложил свой план.

Когда спустились на шестьдесят шагов, Трулл махнул – поворачивайте к тропе.

Канарт указал рукой.

– С той стороны – Ретал со своими. Они прочитали твои мысли.

Трулл кивнул.

– По местам. Снимем, когда поравняется.

Удары сердца. Накаленные солнцем камни. Жужжание насекомых.

Тяжелые шаги. Неожиданно фараэд очутился совсем близко.

Быстро, так что не разглядеть, он показался из-за поворота и проскочил мимо.

На уровне голени полетели копья.

Разведчик их перепрыгнул.

Кто-то выругался, и мимо Трулла просвистело копье. Железный наконечник вонзился бегущему между лопатками. Хрустнул позвоночник. Фараэд взмахнул руками, рухнул и затих в десяти шагах ниже по тропе.

В тишине медленно оседала пыль.

Трулл подошел к скорченному телу. Лет четырнадцать или пятнадцать, совсем еще мальчик. В глазах на перепачканном лице застыло изумление, рот перекошен от ужаса.

– Мы убили ребенка…

– Врага, – поправил Канарт. – Вини летерийцев, предводитель. Это они гонят детей на войну… Хороший бросок, Бадар! Теперь ты окроплен.

Бадар подошел вынуть копье.

У изгиба тропы показалась третья группа.

– Я его даже не заметил, – произнес кто-то.

– Наш первый трофей, – провозгласил Алрада Ан.

Труллу стало нехорошо.

– Убери тело с тропы, десятник Канарт, присыпь кровь. Надо идти.

На самом деле мост был и не мостом вовсе. Трулл видел его раньше: монолитный каменный диск с зазубринами на ободе, по которому, не касаясь плечами, свободно проходило восемь человек. Диск был вертикально вклинен над тесниной, где ревел Каттер. Нижняя его часть терялась во мраке и водяной пыли. Отряду предстояло перейти по крутому, скользкому краю в лесок на другой стороне. Внизу, на расстоянии трех человеческих ростов, уходила в скалу с южной стороны гладкая и прямая, как копье, ось с ногу толщиной.

Один уже перешедший мост эдур вернулся с докладом: никаких признаков разведчиков или недавних стоянок не обнаружено. Одинокий фараэд был, видимо, послан далеко вперед основных сил или же отправился на вылазку по собственному почину. Смелость и смекалка стоили ему жизни.

Трулл подошел к краю гигантского колеса и увидел тонкий молочный слой между идеально круглым диском и неровной поверхностью горы. Стер пальцем эту пленку, пока не открылся почти незаметный зазор между конструкцией и скалой. Настолько узкий, что не воткнуть клинок. Диск, в самом деле диск – немыслимым образом вклиненный поперек ущелья. Что еще более странно, он едва заметно вращался. Если поставить ногу на ближайшую зазубрину и терпеливо ждать, в конце концов – несколько дней или неделю спустя – сойдешь на той стороне.

Загадка… Трулл подозревал, что конструкция задумывалась отнюдь не как мост. В голову сразу пришла мысль… Нет, вряд ли. Есть гораздо более простые способы отмерять время…

Трулл выпрямился, жестом велел переходить.

Алрада шагнул первым.

Рассредоточились. Валуны, сосны, редкие дубы… Сейчас воины осторожно двинутся вниз в поиске хорошей оборонительной позиции, откуда просматривается дорога.

Трулл пригнулся, вглядываясь вперед. Вдруг стоявший рядом Алрада отдернул ногу и тихо выругался.

– Что такое, капитан?

– Шевелится. Вот здесь.

Выпуклый и неестественно гладкий валун ушел в землю глубже, чем другие камни. Смахнув с него грязь, Трулл обнажил ряды таинственных символов на неизвестном языке. Снизу и по сторонам письмена были окружены глубокими линиями. Под нижней чертой просматривалась еще строка.

Трулл оглянулся на мост.

– Пошевелился?

– Да. Несильно.

– Был какой-то звук?

– Нет, я скорее почувствовал. Как будто стронулось что-то огромное…

Трулл внимательно поглядел на валун, провел пальцами по буквам.

– Узнаешь язык?

Алрада пожал плечами и отвернулся.

– Надо идти, предводитель.

– Ты уже видел такие письмена?

– Не на камне, на льду. Не важно…

– На льду?

– Еще до объединения охотился с ден-ратами. На северо-востоке, в ледяных морях. Однажды наткнулись на стену с такими письменами – ледяную гору в двадцать человек высотой и пол-лиги в ширину. На следующий год ее уже не было, она ушла в воду.

Трулл знал, что Алрада, как и Бинадас, немало странствовал, связан тесными узами со многими эдур из противоборствующих племен и тоже не одобрял захватнические походы Ханнана Мосага. По всем расчетам, они должны бы быть с ним друзьями.

– Что говорили о них твои товарищи ден-раты?

– Что их оставил Клыкастый человек. – Он снова пожал плечами. – Ерунда, миф.

– Человек с клыками?

– Его изредка видят… Старики рассказывали. Серо-зеленая кожа, белые, как китовый ус, клыки. Всегда на севере, на снегу или льду. Предводитель, сейчас не время.

Трулл вздохнул.

– Спускаемся.

Вскоре Канарт учуял запах гниющей плоти.

Оказалось – дохлая сова у тропы.

Летер знавал тяжелые времена. Давным-давно. Первая империя отправляла корабли во все стороны света. Были составлены карты побережья шести континентов и восьмисот одиннадцати островов, открыты старинные методы чародейства, обнаружены древние руины, сокровища, свирепые примитивные племена, народы не человеческой расы, пустить кровь которым не составило труда. Баргасты, трелли, тартеналы, фенны, мары, ягги, кринны, дшеки… Основывались колонии. Войны и завоевания, бесконечные завоевания… Пока всему не пришел конец. Первая империя уничтожила сама себя. В городах появились и с ужасающей быстротой расплодились чудовища.

Одного императора сменили семеро, разбросанные по свету и погруженные в безумие. Великие города обратились в пепел. Погибли миллионы.

У кошмара было имя. Т’лан имасс.

Два слова, внушающие ненависть и ужас. Два слова – и только. Память о том, кто или что такое т’лан имасс, стерлась в последовавшем хаосе.

И даже это немногое мало кто из летерийцев теперь помнил. Да, они слышали про Первую империю, падение древней цивилизации предков и пророчество о ее возрождении, но на этом познания заканчивались.

Удинаас больше не мог похвастаться блаженным неведением. В мире теней беспокойное прошлое продолжало жить и дышать. Его преследовали голоса давно умерших. Сушеного, призрака тисте анди, ничуть не заботили желания раба, его мольба о тишине, просьбы остановить страшную какофонию горя, которое, видимо, и удерживало тени вместе.

Удинаас знал достаточно горя и от живых, а разбираться в загадках давно минувших дней считал затеей нестоящей.

Т’лан имасс.

Т’лан имасс…

Что ему до заклятых врагов далекого прошлого?

Сушеный с хриплым смехом сообщил, что сейчас у них под ногами прах четырех с лишним тысяч т’лан имассов.

И у праха есть глаза, раб. Стоит ли бояться? В общем-то, нет. Им почти все равно. Они не восстанут и не порешат всех вас, что, впрочем, в любом случае не удалось бы. Но скажу тебе, раб, они бы постарались.

– Если они – прах, – пробормотал Удинаас, – то никого они не порешат.

Он сидел, прислонившись спиной к отлогой каменной стене над огромным лагерем эдур. Император его прогнал. Неповоротливый золотой болван пребывал в дурном настроении, утомленный необходимостью волочить за собой свой вес, спорами с Ханнаном Мосагом и бесконечными заботами по перемещению армии из десятков тысяч воинов с семьями. Не все тебе слава…

Прах может восстать, Удинаас. Превратиться в воинов из иссохшей плоти с каменными мечами. Откуда они пришли? Какой военачальник их прислал? Они не отвечают на наши вопросы. Как всегда. Среди них нет шаманов. Они потерялись, как и мы.

Призрак вгрызался в мозг хуже клеща. Удинаас устал слушать и уже сомневался в его существовании. Может, это просто продукт безумия, персонаж, порожденный умом, чтобы объяснить бесчисленные голоса, шепчущие в голове. Изобретатель секретов и полчищ привидений… Разумеется, он стал бы доказывать обратное. Даже внезапно мелькнул бы в боковом зрении бестелесной тенью. Но раб знал, что и глаза могут обмануть. Больное восприятие.

Призрак прячется в крови Вивала. А тот прячется в тени призрака. Игра взаимного отрицания. Император ни о чем не догадывается, Ханнан Мосаг и к’риснан – тоже. Пернатая Ведьма, Майен, Урут, тени, охотничьи собаки, птицы и жужжащие насекомые – никто ничего не подозревает.

Абсурд.

Удинаас считал Сушеного химерой – этот вывод он делал рациональной, скептической частью мозга, узелком сознания, который призрак тщетно пытался развязать.

Кровь Вивала. Сестра Рассвет, вооруженная мечом повелительница, известная среди эдур под именем Менандор, – она и ненасытное место у нее между ног. Инфекция и что-то вроде изнасилования. Ему казалось, теперь он понял связь. Он на самом деле был заражен, и, в полном соответствии с предсказанием Пернатой Ведьмы, нечеловеческая кровь сводила его с ума. Нет никакой сияющей белой потаскухи, которая взяла его семя; только лихорадочный бред, видения власти и неотступные мысли об украденной славе.

Раб при полоумном тисте эдур. Раб, на которого смело наступают все кому не лень. Существо ничтожное и бесполезное, если говорить начистоту.

Пернатая Ведьма никогда не будет ему принадлежать. И точка. Голая правда без прикрас внушала ужас, и ему не хватало духу об этом думать.

Сумасшедшие строят дома с глухими стенами, а потом ходят вокруг, стремясь внутрь, где ждет уютное совершенство. Люди, планы и откровенная ложь пресекали все усилия, и в этом состояла суть обмана. Ведь снаружи дом выглядит настоящим, надо только еще немного поцарапаться в каменную дверь, постучать, поколотить – и преграда рухнет.

Снова и снова, кругами. По глубокой колее безумия.

На скалу кто-то карабкался. Пернатая Ведьма. Подтянулась, выбралась наверх и села рядом. Движения резкие, словно в лихорадке.

– Моя очередь убегать? – спросил он.

– Возьми меня с собой, должник. В царство снов, где я видела тебя раньше.

– Ты с самого начала была права. Оно не существует.

– Мне надо туда попасть. Я хочу посмотреть своими глазами.

– Нет. Я не смогу.

– Идиот, я открою путь! Я это умею!

– А дальше что?

– Дальше выбирай. Отведи меня к призракам, Удинаас.

– Здесь не самое подходящее место…

Она схватила его за руку. В ладонь впечаталась плитка.

Со всех сторон полыхнул ослепляющий огонь.

Что-то толкнуло Удинааса в спину, и он полетел вперед сквозь пламя. В мире, который он только что покинул, он сейчас падает на каменистый склон и катится вниз к деревьям. Но мокасины скользнули по ровной пыльной земле.

Он упал на колено. Пернатая Ведьма тоже благополучно преодолела стену огня.

Что ты наделала?

Его схватили сзади, приподняли, бросили навзничь. Он ощутил шеей холодный неровный край камня. Пернатая Ведьма вскрикнула.

Удинаас поморгал в оседавшем облаке пыли.

Над ним стоял человек. Невысокий, мускулистый. Мощные плечи и необыкновенно длинные руки, желтая гладкая кожа. Длинные черные волосы, обрамляющие широкое лицо с крупными чертами, распущены. Темные глаза поблескивают из-под нависшего лба. Облачен в грубую меховую накидку из кусков разного цвета и происхождения с бледной мятой внутренней стороной.

– Пет тол ул хавра д ара.

Слова казались странно усеченными, точно он с трудом ворочает языком, или связки его недостаточно развиты.

– Я тебя не понимаю.

Вокруг собирались соплеменники незнакомца. Пернатая Ведьма выругалась – ее тоже швырнули на землю.

– Арад хавра д ара. Эн’аралак хавра д’драх.

Бесчисленные шрамы. Сломанное предплечье срослось неровно, шишкой. Левая скула вдавлена, широкий нос приплюснут и скошен на сторону. Старые раны.

– Я не говорю на твоем языке.

Воин отвел от его шеи острие меча, отступил и сделал знак рукой.

Удинаас поднялся.

Люди в шкурах.

Ущелье. С трех сторон крутые скалы в вертикальных трещинах. В некоторых пещерах вполне можно жить. Что они и делают…

Слева виднелся выход из ущелья. А вдалеке – раб широко раскрыл глаза – разрушенный город, который словно с корнями вырвали из земли и разбили вдребезги. Под вспученными мощеными улицами просматривался деревянный каркас. Приземистые здания покосились. Упавшие колонны, треснувшие дома, полы, комнаты с мебелью. Там и сям огромные куски тающего льда.

– Что это? – промолвила сзади Пернатая Ведьма.

Он обернулся.

– Удинаас, куда ты нас привел? Кто эти дикари?

– Вис вол’раэле абси’арад.

Он посмотрел на воина, пожал плечами и снова вгляделся в далекий город.

– Я хочу подойти поближе.

– Они тебе не дадут, – возразила она.

Был только один способ проверить. Удинаас сделал несколько шагов.

Воины молчали.

Мгновение спустя его догнала Пернатая Ведьма.

– Это город мекросов. Дерево под улицами устойчиво к воде, не гниет. Смотри, остатки пристани. Вон корабельная рея. Впервые вижу такой город, но много слышал. Да, точно. Вырван из моря. Отсюда и лед.

– Свежие курганы…

Обложенные камнями холмики сырой земли вокруг руин.

– Дикари хоронили мертвых мекросов, – произнес он.

– Их сотни…

– И в каждой – сотни тел.

– Боялись заразы.

– Или, несмотря на внешность, у них доброе сердце.

– Не будь идиотом, должник. На это ушли многие месяцы.

Он помолчал.

– Это только один клан, Пернатая Ведьма. Здесь живут почти четыре тысячи.

Она схватила его за руку, развернула к себе.

– Объясни!

Он вырвался и пошел вперед.

– Призраки все помнят. Свою жизнь, тела. Настолько, что кажутся живыми, из плоти и крови. Их имя т’лан имассы…

У нее перехватило дыхание.

– Обитель Зверя…

Он бросил на нее взгляд.

– Что?

– Костяной насест, Старец, Карга, Провидец, Шаман, Охотник и Следопыт. Похитители Огня. У Эрес’аль.

– Эрес’аль… Богиня нереков. Выдуманная – так говорят наши ученые и маги, чтобы оправдать их порабощение. Возмутительная ложь! Но разве на плитках Обители Зверя изображены не животные?

– Только на дешевых. А на старых, более точных, – низкие смуглые дикари в звериных шкурах. Не притворяйся, что не знаешь, Удинаас. Ты сам нас сюда привел.

Они подошли к ближайшим курганам. Сырая земля была сплошь усеяна пожитками покойных: черепками, драгоценностями, железным оружием, золотом, серебром, маленькими деревянными идолами, обрывками ткани.

Пернатая Ведьма издала звук, похожий на смех.

– Оставили все добро наверху, вместо того чтобы закопать. Чудно!

– Может, чтобы мародеры не разрывали могилы и не тревожили мертвых.

– Ну да, повсюду сплошные мародеры…

– Трудно сказать. Я мало знаю это место. – Он пожал плечами.

Она бросила на него раздраженный взгляд.

Теперь разрушенный город был ближе: массивные деревянные колонны, обросшие ракушками; черные сморщенные жгуты водорослей; балки, поддерживающие здания; в глыбах грязного пористого льда – гниющая плоть, не человеческая. Длинная голова ящера на свернутом обрубке шеи. Вспоротый живот. Трехпалые лапы с когтями. Зазубренные хвосты. Покореженное оружие и одежда из кожи, обрывки яркой, блестящей, как шелк, ткани.

– Что все это такое?

Удинаас пожал плечами.

– На город обрушился лед. И лед, очевидно, непростой.

– Зачем ты нас сюда привел?

Он повернулся к ней, с трудом подавляя гнев, медленно выдохнул.

– Пернатая Ведьма, какую плитку ты держала в руке?

– Огонь, из Опор. – Она запнулась. – В первый раз я солгала, что больше ничего не видела. То есть никого…

– Ты видела ее, так?

– Да, Сестру Рассвет… пламя…

– И что она со мной сделала?..

– Да, видела, – прошептала она.

Удинаас отвернулся.

– Значит, это не выдумка. Не плод моего воображения. Не безумие…

– Как несправедливо! Ты… Ты ничто! Должник! Раб! Вивал предназначался мне!

При виде ее ярости Удинаас отшатнулся, сообразив. Выдавил из себя горький смешок.

– Ты сама его призвала? Ты жаждала его ядовитой крови, но не вышло, он выбрал меня. Если бы я мог, я бы с тобой поменялся. С удовольствием… Нет, неправда, как бы ни хотелось верить… Радуйся, что эта кровь не течет в твоих жилах. Это действительно проклятие!

– Лучше быть проклятой, чем… – Она запнулась, отвела взгляд.

Он всмотрелся в ее бледное лицо в обрамлении светлых вьющихся волос, которые шевелил слабый ветерок.

– Чем что, Пернатая Ведьма? Чем быть рабой, рожденной от рабов? Обреченной бесконечно выслушивать мечты о свободе – слово, которое ты не понимаешь и, вероятно, никогда не поймешь. Плитки должны были служить тебе, а вовсе не твоим соплеменникам. В этих плитках тебе почудился шепот свободы. Или того, что ты за нее приняла. Так и ли иначе, проклятие – не свобода. На каждом шагу западни, капканы, которые удерживают тебя в поединке недоступных пониманию сил. Выбирая смертных, силы эти, очевидно, предпочитают рабов, поскольку те изначально осознают характер предполагаемых отношений.

Она бросила на него сердитый взгляд.

– Но почему ты?

– А не ты? – Удинаас отвел глаза. – Наверное, потому, что я не мечтал о свободе. До того, как стать рабом, я был должником, как ты мне все время напоминаешь. Долги – тоже своего рода рабство, замкнутый круг. Лишь единицы могут сбросить с себя эти цепи.

Она подняла руки, поглядела на ладони.

– Не верится. Мы здесь или не здесь? Все такое настоящее…

– Сомневаюсь.

– А можно остаться?

– В мире плиток?

– Ты не об этом мечтаешь во сне, верно?

Он поморщился, скрывая улыбку, – в вопросе нечаянно прозвучал намек.

– Нет. И я тебя предупреждал.

– Все ждала, когда ты это скажешь. Только не таким скорбным тоном.

– Думала, разозлюсь?

Пернатая Ведьма кивнула.

– Злости было много, но она прошла.

– Как ты ее поборол?

Он поглядел ей в глаза, покачал головой и снова обернулся на руины.

– Разрушение, побоище… Ужасно.

– Может, они заслужили…

– Вопрос «заслуженности» должен подниматься крайне редко. Если вообще должен. Он ведет к беспощадным суждениям и неумолимой жестокости. Зверство, совершенное во имя справедливости, порождает новые зверства. Мы, летери, уже и так прокляты своей праведностью, не нужно усугублять.

– Ты живешь мягко в очень жестком мире.

– Я уже сказал: злость мне знакома.

– Но ты ее гасишь, прежде чем она кому-то навредит.

– То есть гасить злость приходится мне одному?

– Боюсь, что так.

Он вздохнул.

– Пойдем обратно.

Бок о бок они зашагали в сторону дикарей и их пещерной деревни.

– Если бы понять, что они говорят, – произнесла Пернатая Ведьма.

– Их шаман умер.

– Будь ты проклят, Удинаас!

В ущелье тем временем кое-что изменилось – появились четыре женщины и мальчик человеческой расы.

Воин обратился к мальчику; тот ответил на его языке, затем показал на Удинааса и Пернатую Ведьму, нахмурился.

– Летери.

– Ты меня понимаешь? – спросил Удинаас.

– Почти.

– Ты мекрос?

– Почти. Должники летери. Мама с папой. Они убежали и жили с мекросами. На свободе.

Удинаас показал на разрушенный город:

– Твой дом?

– Почти.

Он взял за руку одну из женщин.

– Здесь.

– Как тебя зовут?

– Руд Элаль.

Удинаас бросил взгляд на Пернатую Ведьму. На торговом наречии мекросов «руд» означало «найденыш». Хотя откуда ей знать…

– Найденыш Элаль, так ты меня лучше понимаешь?

Лицо мальчика просветлело.

– Да! Хорошо! Ты моряк, как мой папа.

– Эти люди спасли тебя?

– Да. Они бентракты. Или когда-то были. Что это значит? Не знаешь?

Удинаас покачал головой.

– А еще кто-нибудь выжил, Найденыш?

– Нет, все умерли. Или еще были живы, но потом умерли.

– А ты как спасся?

– Я играл. Вдруг что-то загремело, и люди закричали, улица поднялась и треснула, и наш дом провалился. Я покатился к большому пролому с ледяными клыками и ударился о чьи-то ноги. Она стояла, как будто улица была ровная.

– Она?

– Это торговый язык, да? – перебила Пернатая Ведьма. – Я начинаю понимать. Вы с Хуладом между собой на нем говорите.

– Она была как белый огонь. Очень высокая. Она наклонилась и подняла меня. – Мальчик показал, как его схватили за ворот старой рубахи. – И сказала: «Нет, дудки!» Потом мы пошли сюда по воздуху, высоко-высоко. А она все ругалась.

– Она еще что-нибудь говорила?

– Что ей нелегко далось это зачатие, и она не позволит какому-то треклятому безногому ублюдку все испортить. Пусть даже не мечтает. А что такое зачатие?

– Так я и думала, – пробормотала Пернатая Ведьма по-летерийски.

Нет.

– Потрясающие глаза, – продолжила она. – Наверное, в мать. У тебя они гораздо темнее, мутнее. Но рот…

Нет!

– Сколько тебе? – с трудом произнес Удинаас.

– Не помню.

– Сколько тебе было, когда лед разрушил город?

– Семь.

Удинаас победоносно повернулся к Пернатой Ведьме.

– Да, – повторил мальчик, – семь недель. Мама все говорила, что я слишком быстро расту. Я, наверно, высокий для своих лет.

Пернатая Ведьма почему-то криво улыбнулась.

Воин снова заговорил.

Мальчик кивнул.

– Улшун Прал хочет задать тебе вопрос.

– Спрашивай, – удивленно произнес Удинаас.

– Раэ’д. Веб энтара тог’рудд н’лан н’вис тхал? Лист вах олар н’лан? Сте схабин?

– Женщины боятся, что я их съем, когда подрасту. Они хотят знать, что едят драконы. Я не понимаю, что все это значит.

– Как их можно съесть? Они же… – Удинаас запнулся. Странник меня возьми, они ведь не знают, что они мертвые! – Скажи им, что бояться нечего, Найденыш.

– Ки’бри арастешабин бри пор’тол тун логдара кул абси.

– Улшун Прал говорит, они обещали ей заботиться обо мне, пока она не вернется.

– Энтара тог’рудд ав?

Мальчик покачал головой и ответил воину на его языке.

– Что он спросил? – осведомился Удинаас.

– Не отец ли ты мне. Я сказал, что мой папа умер. Мой папа Арак Элаль умер.

– Скажи ему, Удинаас, – промолвила Пернатая Ведьма на языке летери.

– Нечего тут говорить.

– Ты оставишь его этой… женщине?

Он резко обернулся.

– А что я, по-твоему, должен сделать? Забрать его с собой? Нас ведь на самом деле даже здесь нет!

– Т’ун хавра’ад эвентара. Т’ун веб вол’раэле бри реа хан д Эн’ев?

– Улшун Прал теперь тебя немного понимает. Он говорит, здесь есть дыры. Хочешь посмотреть?

– Дыры? – переспросил Удинаас.

– Врата! – фыркнула Пернатая Ведьма. – Он имеет в виду врата! Я их чувствую. Очень мощные, Удинаас.

– Хорошо.

– Мне там не нравится, – сказал мальчик. – Но я пойду с вами. Тут недалеко.

Они направились к одной из больших пещер, ступили в прохладную тьму. Около двадцати шагов неровный пол поднимался вверх, затем пошел вниз. Стены небольших углублений покрывали рисунки красной и желтой охрой: контуры древних животных, стоящих, бегущих, пронзенных копьями. Дальше на стенах и потолке неуверенные черные штрихи – т’лан имассы пытались изобразить самих себя. Красные, точно цветы, отпечатки рук.

Из вертикальной трещины в стене лились разноцветные блики, как будто там горело неземное пламя. Проход сузился и вывел наружу, на почти горизонтальную площадку потемневшей породы. Небольшие валуны, сдвинутые вплотную друг к другу, обозначали закручивающуюся внутрь тропинку к центру площадки. Посередине высилась пирамида из плоских камней, сложенных в виде примитивной фигуры: ноги, цельный широкий камень вместо бедер, еще три на туловище, прямоугольные торчащие в стороны руки, продолговатый покрытый лишайником камень вместо головы. Рядом располагалась приземистая двенадцатигранная башня. Внешний ее слой был гладким и блестящим, точно кристалл; под ним мерцали разные цвета, и казалось, что каждая грань вращается, уходя в темную дыру.

В воздухе царило напряжение, точно неведомые силы едва удерживались в хрупком равновесии.

– Ви хан онралмашалле. С’рил к’ул хавра Эн’ев. Н’вист’. Лан’те.

– Давным-давно люди Улшуна пришли сюда с заклинательницей костей. Бушевал ураган. Из отверстий появлялись все новые звери, очень злые. Никто не знал, что это такое.

Воин-имасс разразился продолжительной тирадой.

– Заклинательница поняла, что проходы надо запечатать, призвала силы камня и земли, а потом приняла это новое тело. Она будет стоять здесь вечно.

– Однако ее жертва не позволяет т’лан имассам отсюда уйти, – заметил Удинаас.

– Да, но Улшун и его люди довольны.

– Ви трух ларпахал. Ранаг, бхед, тенаг толларпахал. Кул хавра тхелар. Кул.

– Это – тропа, то, что мы назвали бы дорогой, – произнес Найденыш, хмурясь непонятным словам. – Кочуют туда-сюда стада. Они приходят как будто ниоткуда, всегда приходят.

Естественно – это же призраки воспоминаний, как сами т’лан имассы.

– Дорога ведет сюда? – спросила Пернатая Ведьма на ломаном торговом наречии.

– Да.

– А где она начинается?

– Эпал ен. Вол’сав, тхелан.

Мальчик вздохнул, раздраженно скрестил руки.

– Улшун говорит, нас затопило… То, откуда начинается дорога, затопило саму дорогу. И все вокруг. Дальше ничего нет. Только забвение, несознаваемое.

– То есть мы внутри замкнутого мира? И какой Обители он принадлежит?

– А эвброкс’л лист Тев. Сталвальд Демелейн Тев.

– Улшун рад, что ты слыхала про Обители. У него алмазы в глазах. Это значит, он доволен и удивлен. Он называет эту Обитель Старвальд Демелейн.

– Впервые слышу, – нахмурилась она.

Т’лан имасс принялся перечислять и говорил долго. Удинаас узнавал отдельные имена.

Мальчик пожал плечами.

– Т’иам, Калс, Силаннах, Ампелас, Окарос, Каросис, Соррит, Атрахал, Элот, Антрас, Кессобан, Алкенд, Караталлид, Корбас… Олар. Элейнт. Драконы. Чистые драконы. Место, откуда начинается дорога, запечатано кровью тех, кто давным-давно сюда пришел: Драконус, К’рул, Аномандарис, Оссерк, Силкас Руин, Скабандари, Шелтата Лор, Сукул Анхаду и Менандор. Он говорит, меня спасла Менандор. – Мальчик вдруг широко раскрыл глаза. – Она была не похожа на дракона!

Улшун что-то сказал.

Найденыш кивнул.

– Ясно. Он говорит, вы сможете здесь пройти. Они будут ждать вашего возвращения, зажарят для вас молодого тенага. Вы ведь вернетесь?

– Если получится, – отозвалась Пернатая Ведьма и повернулась к рабу: – Да, Удинаас?

– Мне откуда знать? – пробурчал он.

– Будь повежливей.

– С тобой или с ними?

– Со всеми. И особенно с сыном.

Он не хотел про это слушать и принялся разглядывать переливающуюся башню. Дверей много, не меньше двенадцати. То есть, двенадцать разных миров? Какие они? Что за создания их населяют? Демоны? Может, это и есть истинное значение слова «демон» – существо, вырванное из своего мира? Привязанное, как раб, к новому хозяину, которому дела нет до его жизни и благополучия, который пользуется им, как инструментом, пока этот инструмент нужен, а потом выбрасывает.

Я устал от сочувствия. Устал его испытывать. Но принимать от других – готов. Бальзам на раны. “Будь повежливей”. Забавно слышать это из ее уст. Он обернулся к мальчику. Мой сын. Нет, только семя. Она взяла только это, ничто другое ей не было нужно. Ее привлекла кровь Вивала. Да. Не сын, семя.

Растет слишком быстро. Интересно, все драконы так? Неудивительно, что женщины испугались. Удинаас вздохнул.

– Спасибо, Найденыш. И поблагодари Улшун Прала. Молодой тенаг… Слюнки текут! – Он повернулся к Пернатой Ведьме. – Сможешь выбрать нужную дорогу?

– Нас притянет наша плоть. Идем, кто знает, сколько времени прошло в том мире. – Она взяла его за руку и повела мимо каменной фигуры. – Воображаемые миры… Только представь, что мы увидели бы, если бы могли выбирать…

– Они не воображаемые, они настоящие. В этих мирах привидения – это мы.

Пернатая Ведьма хмыкнула, но ничего не возразила.

Удинаас напоследок оглянулся. Мальчик, Найденыш, рожденный от раба и женщины драконьей крови, лишенный заботы обоих родителей. А рядом примитивный дикарь, который верит, что все еще жив, охотник и вожак, с аппетитом, желаниями и будущим. Трудно сказать, который из двух более жалок. От взгляда на обоих разрывалось сердце. Как будто у горя есть оттенки…

Он резко повернулся.

– Хорошо, веди нас.

Она крепче сжала его руку и потянула за собой в стену вспыхивающего света.

Атри-преда Йан Товис, которую ее подчиненные из потомков давно исчезнувших с лица земли местных рыбаков называли Сумрак (именно так переводилось ее имя), стояла на массивной стене Северной башни, глядя на воды моря. За нею от подножия сторожевой башни вела на юг широкая дорога: две лиги через старый лес, треть лиги по крестьянским полям, – прямо к воротам укрепленного Предела Фентов.

Именно по этой дороге она и собиралась уходить, причем спешно.

Рядом с нею в третий раз откашлялся финадд – тонкий, как лоза, беспокойный мужчина с бескровным лицом.

– Хорошо, – произнесла Сумрак.

Финадд вздохнул с нескрываемым облегчением.

– Я соберу расчеты, атри-преда.

– Тебе еще предстоит принять решение.

– Какое?

– Сколько, по твоим оценкам, на нас идет кораблей эдур?

Финадд повернулся на север, прищурился.

– Восемьсот или девятьсот рейдерских лодок. Меруды, ден-раты, бенеды. И большие транспортные, я таких раньше не встречал. Около пятисот.

– Транспортные сделаны по типу наших, вместимость – пятьсот солдат. На каждые четыре – одно судно с провиантом и оружием. Положим, у них такое же соотношение. Значит, четыреста транспортных кораблей, под завязку набитых воинами. Двести тысяч. В рейдерской лодке помещается от восьмидесяти до ста человек. Допустим, сто. Тогда общее число – девяносто тысяч. Итого почти триста тысяч.

– Да, атри-преда.

– Сегодня утром пять тысяч эдур высадились у Первого Девичьего форта. Наши оседлали оставшихся лошадей и сейчас изо всех сил гонят в Предел Фентов, где стоит мой гарнизон.

– Напрашивается вывод, что это основная часть флота эдур или даже основная часть всей их самоубийственной нации.

– Нет, такой вывод не напрашивается. Мы никогда точно не знали их численности.

– Предел Фентов может обороняться неделями, атри-преда. За это время подоспеет подмога, и мы сомнем серых ублюдков.

– Моя команда магов в городе, – произнесла она после короткого молчания. – Три сомнительных чародея, один из которых пьет не просыхая, а двое других грызутся из-за старой обиды. Посмотри, как темно море под теми кораблями, финадд! Жители Трейта отлично знают, что это значит.

– Не понимаю…

– Отступай с нами, финадд. Или готовься сразу капитулировать.

Ее собеседник изумленно открыл рот.

Сумрак отвернулась и пошла к ведущей во двор лестнице.

– Я сдаю Предел Фентов.

– Атри-преда! Мы можем отойти в Трейт! Мы все!

Она остановилась на третьей ступеньке.

– В Каттерском море засекли третью флотилию. Нас уже отрезали.

– Странник нас возьми!

– Если бы он только мог… – тихо пробормотала она.

Вопросы закончились. Началось вторжение.

Мой город падет. В который раз.

Глава шестнадцатая

Старая сточная канава когда-то была рекой – задолго до того, как хижины снесли и господа воздвигли свои каменные палаты. Сегодня речные берега усыпаны мусором, слоями дурно пахнущего ила, что кишит грызунами. И в груди моей пылало темное пламя безмолвного гнева, когда я шел по дороге в поисках давно утраченного звука – голоса вольного потока, перебирающего языком речную гальку. О, сколь ярко помню я те гладкие камни, сокровища, радовавшие детскую душу своей округлостью и тем, как от единственной капли дождя или слезинки сухой камень вновь расцветал, вспоминая свои изначальные краски… О, ребячье сокровище! и тем ребенком был я, и сокровище принадлежало мне – а сегодня утром я увидел на гниющем берегу свое собственное дитя. Стоя на коленях в грязи, мой сын играл черепками – но черепки не знают иного цвета, кроме серого, даже когда омыты потоком слез.

У врат Трейта. Неизвестный фент

Кажется, ты всего лишь моргнул, но за сомкнутыми веками успело пролететь видение. И многое принести с собой – метания, потерю ориентации, бурю смешанных чувств. Удинаас обнаружил, что соскользнул вниз по склону и теперь устроился в опасной близости к самому краю обрыва, а руки и ноги его – затекли и ноют. Солнце успело спуститься, хотя и ненамного. Из ладони Пернатой Ведьмы выпали две половинки сломанной плитки, звякнули о камень и мгновение спустя полетели вниз, к булыжникам и кустам.

Удинаасу хотелось закричать, дать волю своему горю и тому гневу, что скрывался еще глубже. Только что необычного в том, что тобой снова воспользовались? Что нового, если тебе не на что надеяться, незачем жить?.. Отодвинувшись подальше от края утеса, он осмотрелся.

Армия внизу пришла в движение.

– Нам нужно возвращаться, – сказал Удинаас.

– К чему?

Резкий, горький вопрос.

– К тому, чем мы были прежде.

– Мы были рабами, Удинаас!

– Да.

– Я сыта этим! Сыта по горло!

Он обернулся. Она уже села, откинула волосы с лица и теперь жгла его яростным взглядом.

– С такими мыслями нельзя жить.

– Что значит «нельзя»?

Она отвернулась. Не хочет меня видеть, решил Удинаас. Не хочет понимать.

– Мы идем на Трейт, Пернатая Ведьма.

– Завоевывать… Порабощать…

– Это мелочи, – пробормотал Удинаас, осторожно поднимаясь на ноги. Протянул руку Пернатой Ведьме. – Майен ждет тебя.

– Она стала меня бить!

– Знаю. У тебя не получается прятать синяки.

– Она срывает с меня одежду. Использует меня – так, чтобы мне стало больно. У меня теперь постоянно все болит!

– Ну, – задумался Удинаас, – он-то с ней подобного не делает. Хотя обходится и без особой… нежности. Думаю, он слишком молод. А она не в силах его вести. Научить его, как надо. Поэтому она… несчастна.

– С меня достаточно твоего «понимания»! Достаточно, должник! Мне все равно, что она чувствует, я не хочу брать себе ее тень, пытаться увидеть мир ее глазами! Все это совершенно неважно, когда она выкручивает, кусает, толкает… Просто замолчи, Удинаас! Молчи! Не говори ничего.

– Возьми меня за руку, Пернатая Ведьма. Нам пора.

– Я в эту руку зубами хочу вцепиться!

Знаю. Он промолчал.

– Так значит, он не делает ей больно, да?

– Физически – нет, не делает, – подтвердил Удинаас.

– Верно. А вот то, что он ей все-таки делает, – она подняла глаза, ловя его взгляд, – я делаю тебе.

– Хотя предпочла бы вцепиться зубами.

Пернатая Ведьма не ответила. В глазах ее что-то блеснуло, но прежде чем взять его за руку, она отвернулась.

Он помог ей встать. Она так и не подняла взгляда.

– Я спущусь первой. Ты немного обожди.

– Хорошо.

Взбодрившаяся армия заполнила весь подлесок. На севере – пепелище, оставшееся от дома. На юге – Трейт. Впереди – возмездие.

Но это лишь детали.

Ниже по склону что-то шевельнулось, и… и все.

Трулл Сэнгар еще некоторое время осматривался, затем вновь вернулся за поваленное дерево и сообщил:

– Нас обнаружили.

– И что с того? – проворчал Алрада Ан.

Трулл посмотрел направо, потом налево. Неподвижных воинов за их укрытиями было почти не разглядеть.

– Всякое может быть, – пробормотал он наконец. – Особенно если они решатся на атаку.

В лесу под ними находилась летерийская бригада, и с ней – отряд магов, который только что обнаружил тисте эдур, изготовившихся к обороне моста. Для офицеров это стало неожиданностью и, видимо, вызвало замешательство. Маги сейчас пытались определить точное количество обороняющихся, но что-то в крови тисте эдур противостояло их усилиям, не поддавалось летерийской магии. Решение предстояло принять командиру летерийцев. Можно было бы осторожно продвигаться вперед вплоть до контакта с неприятелем и попытаться в ходе мелких стычек установить его истинную мощь. Однако этот вариант был довольно рискован. Вплотную приблизиться к хищнику, чтобы оценить остроту его зубов, означает дать ему шанс вцепиться как следует, а в битве на склоне преимущество будет на стороне тисте эдур. Находясь ниже противника, потерь не избежать. Особенно нелегко придется, если обнаружится необходимость в отступлении. И хуже всего, если войско в беспорядке кинется вниз по склону; тогда отступление превратится в бойню.

Командир также может приказать начать атаку своим магам и выжечь всю опушку над собой. Однако подобная атака выдаст местоположение отряда магов колдунам эдур, если они здесь присутствуют, а также находящимся у них на службе призракам и демонам. Если атака не достигнет цели, магам несдобровать.

Наконец, командир волен избрать немедленное отступление. Оставить мост и удалиться под надежную защиту стен Высокого форта, где бригада сможет подготовиться к более привычной битве, используя стратегию, которую летерийцы столетиями практиковали против самых разнообразных врагов, и почти всегда – с ошеломляющим успехом.

Окажется ли командир решительным и уверенным в себе? В этом случае Трулл Сэнгар и его пятьдесят воинов либо умрут, либо будут отброшены за мост. И то и другое для наступающих сил Ханради Халага означало тактическую катастрофу. В последующей схватке у моста Фир и Ханради будут вынуждены раскрыть истинную магическую силу, что сопровождает армию – а сила эта предназначена, чтобы сокрушить защиту самого Высокого форта. Напротив, командир осторожный и робкий выберет отступление, что для эдур будет означать и общую победу.

Трулл снова подобрался к дереву и осторожно выглянул. Внизу ничто не шелохнулось. Сам воздух будто застыл.

– Если они сейчас же не двинутся вперед, – негромко произнес Алрада Ан, – то пусть забудут о своем преимуществе.

Трулл кивнул. Тактические соображения полностью занимали его мозг, требуя полной концентрации. Роскоши думать о чем-то еще он себе позволить не мог. И хорошо, решил Трулл. Вот бы так и оставаться, в подобном напряжении рассудка. Тогда я смогу выдержать войну. Тогда, и только тогда. О, дай мне выдержать эту войну!

Сквозь золотистую дымку пробивались пыльные солнечные лучи, в них плясали насекомые.

Позади, а потом и со всех сторон пронесся многоголосый шепот. По склону, к раскинувшемуся внизу сумрачному лесу, потоком заскользили призраки.

– Они здесь, – сказал Алрада.

Трулл отполз и перевернулся на спину. Между кустов и деревьев выше по склону мягко ступали серебристые волки. Десяток, потом еще один; головы опущены, глаза тускло посверкивают. Один из них приблизился к Труллу. Его силуэт вдруг расплылся, воздух наполнился резким, острым запахом… Мгновение спустя на Трулла смотрели янтарные глаза Б’нагги.

– Они в тысяче шагов под нами, – усмехнулся дшек. – И отступают всей бригадой.

– Вовремя же вы, – заметил Алрада.

Ухмылка дшека стала еще шире:

– Воинам осталось чуть меньше двух тысяч шагов до моста. Мои братья обнаружили в кустах тело. Ваша работа?

– Они выслали вперед разведчика, – кивнул Трулл.

– К нему была прицеплена магическая нить. Они поняли, что вы здесь. И это, разумеется, их замедлило.

– Так мы что, ударим им в спину? – спросил Алрада.

– Такой план тоже рассматривался. Но нет, призраки должны их лишь припугнуть. Пусть понервничают, пусть отступают вдвое быстрее. Пока доберутся до Высокого форта, устанут и вымотаются, а отдохнуть мы им уже не дадим. – Б’нагга присел на корточки. – И еще новости. Первый Девичий форт пал. Боя не было – гарнизон бежал в Предел Фентов.

– Как и предполагалось, – кивнул Трулл.

– Да. Но если летерийцы решат оборонять Предел, осада тоже будет недолгой. Уже идет высадка с кораблей, войска движутся к городу.

– Даже летерийские флотилии не помешали? – удивился Трулл, ведь транспортные суда были очень уязвимы.

– Нет. Силы императора сосредоточились у Трейта, но пока не обнаружены. В ближайшие несколько дней, друзья, грядут четыре большие битвы. И, клянусь мечом, северная граница падет.

По крайней мере, мы привлечем их полное внимание.

Сэрен Педак намеревалась напиться до беспамятства, довести себя алкоголем до полного отупения. Однако пока что не добилась особого успеха. Вместо того чтобы потерять память, она лишь острее ощущала присутствие других выпивох за крошечным столиком, гнетущую суету, гомон бесчисленных голосов. Отупение тоже не наступало, и не факт, что наступит. Ясность ума держалась упорно и непоколебимо, хотя Сэрен вроде бы и хлестала вино стакан за стаканом.

Лихорадочное оживление, десятки голосов на разные лады повторяют «а-я-что-говорил» послушно кивающим собеседникам. Призывы, предсказания, в каждом слове так и сверкает алчность, готовность накинуться на увешанные трофеями тела эдур, которыми будут завалены бранные поля.

– Пусть себе забирают Первый Девичий, да на здоровье! Главное, чтобы покрепче ухватили наживку. Видели, что вчера сотворил наш отряд магов? В следующий раз они такое же швырнут ублюдкам прямо в пепельные рожи. У меня место на балконе аж на середине высоты маяка, целое состояние отвалил, зато все своими глазами увижу…

– У Предела Фентов все и закончится. Маги шарахнут по флотилии в море Каттер и как следует расквасят им хари. За мной записан участок побережья на лимане, все, что там выкинут волны – мое. Как все кончится, я сразу туда.

– Дадут себя окружить, попомните мое слово. Сумрак просто позволяет им начать осаду, так оно верней. Что такое? Что значит «она сдалась»? Странник тебя забери, что еще за грязные выдумки? Да ты просто изменник проклятый, хуже, чем Халл Беддикт! Заткни пасть, если не хочешь, чтобы я тебе помог!..

– Я тоже помогу, Крибал, не сойти мне с места! Зашьем ему хлебало, всяко попроще будет, чем паруса штопать, а уж мне ли не знать, как их штопают…

– Куда ж он делся?

– Да и шут с ним, Крибал…

– Изменников нужно учить, Фелуда! Вставай-ка, смотри, вон он к дверям пробирается…

– Не стоит вот так напиваться в одиночку, подружка. Позволь предложить тебе руку и увести из этого места…

Нахмурившись, Сэрен Педак подняла взгляд на склонившуюся над столиком фигуру. Да и ладно, мелькнула было мысль, но она лишь хмыкнула и отвернулась.

– Вся чушь, что тут несут, не стоит того, чтобы ради нее рот открывали, подружка. Хочешь напиться? Мне не жалко, сиди да пей. Просто хотел предложить для этого местечко поприличней…

– Отвали.

Вместо того чтобы уйти, мужчина присел за столик.

– Весь вечер за тобой смотрю. Обычная летерийка? Один раз спросил и тут же сам себе ответил – нет, вовсе не обычная. Поспрашивал вокруг, мне говорят: «А, так это Сэрен Педак, аквитор. Вернулась с переговоров, которые прахом пошли. Она у Бледного Бурука служила, того, который повесился… Будь я проклят, она-то его и нашла – с выпученными глазами и обделавшегося». Ну, думаю, такое и впрямь мало кто выдержит. Теперь понятно, почему она здесь сидит, пытается набраться – и не может.

Сэрен Педак наконец сфокусировала на нем взгляд и сумела рассмотреть. Лицо тронуто морщинами, гладко выбритое, волосы цвета полированной стали до плеч. Она вызвала в памяти звук его голоса, который лишь подтвердил увиденное:

– Ты не летериец.

Мужчина широко улыбнулся, открыв ровные белые зубы:

– Верно подмечено, и не обижайся – я этим горжусь.

– Ты не фараэд, не нерек, не тартенал. Не фент, даже не мекрос…

– Ты и не слышала названия моего народа, подружка, поверь на слово. Далековато от дома меня занесло.

– Что тебе нужно?

– Хочу сделать одно предложение, но для этого нужно местечко потише. Немного приватности…

– Это я уже поняла.

– Ничего подобного, хоть я и почел бы за огромную удачу, если бы события вдруг пошли так, как ты сейчас подумала. Но увы. – Он наклонился поближе и жестом пригласил ее сделать то же самое. Криво улыбнувшись, она навалилась на стол, так что они чуть не столкнулись носами:

– Горю от нетерпения!

Он чуть отодвинулся.

– Подружка, да ты дышишь чистым уксусом! Ну ладно, слушай. Мы тут раздобыли корабль…

– Мы?

– Раздобыли корабль и собираемся отплыть куда подальше из этого прыща на Худовой заднице, ошибочно именуемого королевством.

– Куда? В Коршенн? В Пилотт, в Трюс? В Коланс?

– Да нет! Первые три, что ты назвала, – данники Летера, а в Колансе, насколько я в курсе, бардак похлеще, чем здесь. Мир намного больше, чем ты думаешь, аквитор…

– Брось. На самом деле он даже меньше, чем я думаю.

– Одно дерьмо, просто задницы разные? Может, ты и права. А может, нет.

– Кто ты такой?

– Я уже объяснил – тот, кто оказался далеко от дома. Мы едва выкарабкались из Ассейла, и нас занесло сюда. Не успело решето, в котором мы плыли, войти в гавань, как мы сразу же задолжали. Стоило ступить на пирс, и наш долг возрос. Прошло семь месяцев, и теперь мы должны столько, что сокровищ самого князя К’азза не хватит нас выкупить. Перебиваемся с хлеба на воду, беремся за какую попало работенку, начали морально разлагаться…

– Так ты был солдатом?

– Был и остаюсь, подружка.

– Вступи в бригаду.

Он провел рукой по лицу, опустил веки, затем, похоже, пришел к решению. И уставился на нее холодными голубыми глазами.

– Я словно ору в Бездну, подружка, и никто из летерийцев даже не обращает внимания. А у вас проблемы. И очень серьезные. Предел Фентов капитулировал, а ведь Сумрак – разумный и способный командир. Почему же она сдалась? Подумай, аквитор.

– Она поняла, что дело безнадежно. Что не сможет ни удержать город, ни отступить.

Незнакомец кивнул.

– Тебя здесь не было, когда вернулись промысловые корабли. И ты не видела, что их пригнало. А мы видели. Если у дхенраби есть бог, подружка, так это он и был, прямо посреди бухты.

– Кто такие дхенраби?

Он покачал головой.

– У нас есть место для того, кто чего-то стоит. И среди нас уже есть женщины, не думай.

– Но почему вообще я?

– Потому что ты в здравом уме, Сэрен Педак.

Улыбнувшись, она откинулась на спинку скамьи, но сразу отвела взгляд. И пока еще в твердой памяти.

– Кто ты такой?

– Тебе это ничего не скажет…

– Все равно ответь.

– Стальные Прутья. Багровая гвардия, четвертая рота, второй клинок. Служил под командой Кэл-Бринна, пока нас не разбросало отсюда до самых ворот Худа.

– Бессмысленно и при этом весьма подробно. Ты произвел на меня впечатление, Стальные Прутья.

– Подружка, у тебя зубки острее, чем у энкар’ала, заглотившего сразу нескольких ризанов. Наверное, этим ты мне и приглянулась.

Да и ладно.

– Меня не интересует твое предложение, Стальные Прутья.

– А ты подумай хорошенько. Время у тебя еще будет – при условии, что ты успеешь выбраться из Трейта.

Она подняла брови.

– Боюсь, у тебя концы с концами не сходятся.

– Твоя правда – если бы наш корабль находился здесь, в гавани. Увы, корабль в Летерасе. Мы записались в команду через агента, – он пожал плечами. – Однако как только мы выйдем в море…

– Вы перебьете экипаж вместе с капитаном и отправитесь пиратствовать.

– Мы никого не станем убивать, если без этого удастся обойтись, и мы не пираты. Мы всего лишь хотим вернуться домой. Нам нужно домой. – Он еще раз посмотрел на нее и встал. – Если все будет в порядке, я еще разыщу тебя в Летерасе.

Да и ладно.

– Зря потратишь время.

Он пожал плечами.

– К тому моменту еще столько всего произойдет, аквитор… Главное, подружка, скорей выбирайся из города. Сразу, как протрезвеешь. Не задерживайся!

И ушел.

– Поймали его, затащили в проулок, сейчас будут зашивать рот. Пошли посмотрим!..

– Только рот? Проклятому изменнику? Да что с ним цацкаться! Пусть они ему все зашьют, то-то он попляшет…

– Жаль, что это не Халл Беддикт, вот что…

– Этот так легко не отделается, попомни мои слова. Обожди, вот поймают и его…

В развевающейся на ветру мантии из голубого шелка Некал Бара стояла на самом верху башни маяка, лицом к морю. Все шло совсем не по плану. Предупредительный удар уничтожил лишь пустые деревни – весь народ тисте эдур уже в походе. И вот-вот появится у наших дверей.

Флотилия, вошедшая в море Каттер и угрожавшая перехватить гарнизон Сумрак в случае его отступления из Предела Фентов, после капитуляции города продвинулась еще дальше. Кроваво-красные паруса пяти сотен двигавшихся с противоестественной быстротой баркасов сейчас приближались к бухте Трейта. А ниже их стремительных очертаний сквозь толщу воды двигалось… нечто. Древнее, жуткое, изнывающее от голода. И оно знало дорогу. Оно уже бывало здесь раньше.

С того самого дня, следуя распоряжению седы, Некал все глубже и глубже погружалась в изыскания, пытаясь определить природу существа, призванного эдур к себе на службу. Когда-то бухта и весь залив были сушей, массивной плитой известняка, под которой текли полноводные подземные реки. Под воздействием эрозии плита кое-где провалилась, образовав глубокие округлые колодцы. По дну некоторых колодцев продолжали бежать струи подземных рек. Однако в других поры известняка со временем оказались забиты отложениями, и там застыла черная вода.

Один из таких колодцев давным-давно стал местом культа. В него бросали приношения. Золото, нефрит, серебро – и еще живые жертвы. Их плоть и кости оседали на мерцающее дно провала.

И явился дух. Питающийся кровью и отчаянием, жаждущий новых жертв, до последнего момента отчаянно боровшихся за жизнь. С этим, как она прекрасно понимала, тоже была связана загадка. Существовал ли дух до появления культа, который попросту привлек его к себе щедрыми дарами? Или его вызвала к бытию сама воля древних духопоклонников? Впрочем, результат был один и тот же. На свет явилось существо, знающее, что означает голод и желание. Приученное к чужому горю, крови и ужасу.

Те, кто поклонялся духу, давно исчезли. Вымерли, или куда-то откочевали, или дошли в жертвах до последнего предела, уничтожив самих себя. Никто не знал, насколько глубок слой костей на дне колодца; под конец он, видимо, достиг чудовищных размеров. Дух теперь тоже был обречен и умер бы рано или поздно, если бы море не поднялось, поглотив под собой землю. Стены его мирка внезапно исчезли, открыв дорогу в лежащий вокруг огромный мир.

По всем континентам морские берега издревле служили для поклонения. Подобные сообщения регулярно повторялись в древних записях, оставленных путешественниками времен Первой империи, изучавшими окрестные народы. Граница земли и моря означала для них символический переход от известного к неизвестному. Грань между жизнью и смертью, сознанием и душой, между бесчисленными силами и стихиями, противоположными друг другу, однако накрепко связанными. Морю приносили жертвы, кидали в него сокровища. А то, что обитало в толще вод, раз за разом утягивало в пучину моряков и целые суда.

Древний дух был не единственным из принимающих жертвы. И, как заподозрила Некал Бара, далеко не самым… успешным. Вконец ослабев, страдая от увечий, он вновь забился в свой колодец в глубине разлившегося моря. Чтобы там умереть.

Невозможно догадаться, как колдуны тисте эдур смогли отыскать существо, понять его природу и заложенный в нем потенциал. Так или иначе, они его подчинили и откармливали кровью, пока к нему не вернулась сила, – и вот дух снова возрос, и вместе с этим многократно увеличился его голод.

А теперь мне нужно понять, как его убить.

Она чувствовала, как дух приближается, скользя под баркасами эдур. Укрепления внизу, вдоль гавани, были усыпаны солдатами. Расчеты катапульт и баллист приготовились к бою. Пылали огни, наготове стояли возы с огромными стрелами, способными крушить борта.

Арахатан, закутанный в черный мех, ждал на дальнем конце главного пирса – как и она, лицом к стремительно приближающейся флотилии эдур. Он попытается остановить атаку духа, полностью отвлекая на себя его внимание, пока Некал Бара магическим способом не подберется поближе и не нанесет ему удар в самое сердце.

Она предпочла бы, чтобы Энедиктал тоже остался в городе, а не вернулся в Оул к своему батальону. Мало того, было бы лучше, если Змеиные Ремни и сами вышли бы сюда к ним на помощь. Пока остальные маги сражаются с духом, Энедиктал уничтожил бы флотилию эдур. Некал Бара понятия не имела, насколько ей с Арахатаном достанется, прежде чем они убьют существо. Могло оказаться, что на флотилию их сил уже не хватит. А это означало бы рукопашную на берегу гавани.

Вот он, весь абсурд использования магии на войне: все, что мы можем, – это сдерживать друг друга. Разве что один из магических отрядов окажется намного больше другого…

Под ее началом были шесть магов послабее, сейчас они распределились по ротам батальона Мерзлой Глины. Им придется противостоять колдунам эдур в составе флотилии.

Некал Бара беспокоилась, хотя и не слишком.

Красные паруса затрепетали. На палубах и снастях суетились матросы. Флотилия останавливалась. Из-под передовых кораблей вперед рванулась черная волна, растекаясь, будто кровоподтек, по всей бухте.

Она ощутила укол страха. Существо было… гигантским.

Бросила взгляд вниз. На одинокую, закутанную в черное фигурку на самом краю главного пирса. Широко раскинувшую руки.

Существо вздыбилось, подобно валу, еще более разгоняясь по мере приближения к гавани. Солдаты на пристанях укрылись за щитами, ощетинившись наконечниками копий. Кто-то выстрелил из катапульты ядром, полным пылающего дегтя. Словно зачарованная, Некал Бара смотрела, как ядро подымается по дуге, потом, оставляя за собой дымный след, опускается навстречу волне…

Ядро исчезло в клубах пара.

Она услышала, как взревел Арахатан, увидела, как полоса воды прямо перед пристанью покрылась рябью, потом вскипела, выбросив в небо стену пара, и как существо всей массой бросилось вперед и ударило в эту стену.

От удара маяк затрясся под ногами; ей пришлось раскинуть руки, чтобы не упасть. С узкого железного балкончика на две трети высоты маяка под ней вниз на камни с воплями посыпались зрители. Балкончик изгибался, словно тонкий прут в руках кузнеца, крепления выскакивали из стены, оставляя лишь облачка пыли. Башня с жуткими стонами раскачивалась взад-вперед.

Пар и черная вода сцепились в яростной схватке, поднимаясь выше и выше над Арахатаном. Мага целиком закрыла их тень.

Башня падала.

Некал Бара, лицом к бухте, вытянула руки и бросилась вперед с края площадки. Перекувыркнулась и исчезла в магическом луче, который устремился вниз – ослепительно-белый сердечник, перевитый сияющими нитями голубого огня. Словно пущенное рукой бога копье, луч ударил в бок существу, пробивая светящуюся дорогу сквозь темную, бурлящую воду.

Странник, он же уступает! Умирает! Она почувствовала, а потом и увидела Арахатана. Алая плоть, чернея, отдиралась от его костей, словно ее уносил прочь яростный ветер. Губы исчезли, она увидела зубы, будто скорченные в безумной ухмылке. Глазницы сморщились, глаза потемнели, провалились внутрь.

В этот последний миг она почувствовала, как он поражен, как не может поверить…

Внутрь! Сквозь плоть существа, сквозь слои плотной свернувшейся крови, выцветших волос, растрескавшихся костей. Покрытых коркой украшений, позеленевших монет. Слои высосанных трупиков новорожденных, завернутых в кожу, с пробитыми головами, личики искажены болью и изумленным страданием. Слои! О Госпожа, что же натворили мы, смертные! Раз за разом, раз за разом…

Каменные орудия, жемчужины, осколки раковин…

Глубже!..

И тут она поняла, что ошиблась. Непростительно ошиблась.

То, что она считала существом, оказалось всего лишь панцирем, который удерживала в целости только память бесчисленных костей, зубов и волос, память – и более ничто.

А внутри панциря…

Некал Бара поняла, что сейчас умрет. Против того, что поднялось навстречу, у нее не было защиты. Никакой. Она никогда не смогла бы… Седа! Куру Кван! Внемли мне! Узри…

Сэрен Педак, пошатываясь, выбралась на улицу. Ее тут же закрутили бегущие люди и принялись толкать, пока не сбили с ног.

Она только что очнулась в темном погребе, среди пустых, разломанных бочек. Ее ограбили, большая часть доспехов отсутствовала. Не было ни меча, ни кинжала, а саднящая боль между ног означала, что случилось худшее. Губы распухли и потрескались от поцелуев, которых она не помнила, в спутанных волосах запеклась кровь.

Сэрен Педак скрючилась у грязной кирпичной стены и слепо уставилась на сцену всеобщей паники.

Небо затянул дым. Сквозь него едва пробивался мутный коричневый свет, издалека доносились звуки битвы – слева, из гавани, а также спереди и справа, от северной и восточной стен города. По улице взад и вперед носились горожане – похоже, направление они выбирали совершенно случайно. Прямо перед ее глазами двое вдруг сошлись в схватке и рухнули на мостовую, один оказался сверху и принялся молотить соперника головой о брусчатку. Гулкие удары сменились сочным хлюпаньем, победитель откатился в сторону от дергающейся жертвы, вскарабкался на ноги и заковылял прочь.

Повсюду вышибали двери. Визжали женщины, которым не удалось за ними спрятаться.

Тисте эдур нигде не было видно.

Справа от нее обнаружились трое, они приближались неторопливой, шаркающей походкой мародеров. Один – с окровавленной дубинкой, другой держал в руке небольшую серповидную алебарду. Третий волочил за ногу мертвую – или оглушенную – девочку.

Они ее увидели. Тот, что был с дубинкой, расплылся в ухмылке:

– А мы как раз за тобой, аквитор. С утра хочется добавки, да?

Она никого из них не знала, а вот в глазах, что сейчас смотрели на нее, читалось жутковатое узнавание.

– Город пал, – продолжал мародер, подходя ближе. – Но мы знаем дорожку наружу и зашли, чтобы прихватить тебя с собой.

– Решили, что ты нам еще пригодишься, лапочка, – хохотнул тот, что с серпом. – Не боись, с нами не пропадешь.

Сэрен еще сильней вжалась в стену.

– Стоять!

Новый голос. Все трое обернулись.

Стального цвета волосы, голубые глаза – этот человек был ей знаком. Кажется. Она не была уверена. И доспехов таких тоже никогда не видела: уж кроваво-красный мундир она бы точно запомнила. На левом бедре незнакомца висел меч без украшений, однако он словно о нем забыл.

– Тот самый треклятый чужеземец, – выдохнул мародер с дубинкой. – Иди поищи себе другую девку!

– Я свою только что нашел, – возразил незнакомец. – Два дня искал.

– Она наша, – прорычал тот, что с серпом.

– Не подходи! – гаркнул третий, вздымая девочку, словно собирался использовать ее в качестве оружия. И, Сэрен ясно увидела – уже не в первый раз. Бедное дитя, только бы ты была мертва! Мертва с самого начала…

– Ты ведь нас знаешь, чужеземец, – снова заговорил мародер с дубинкой.

– О да, всем известная гроза трущоб. Наслышан о ваших делишках. Соответственно, у меня перед вами преимущество.

– Это какое?

Незнакомец приблизился еще, Сэрен увидела, как сверкнул его взгляд.

– Да такое, что вы-то обо мне до сих пор ничего не слыхали!

Дубинка взлетела вверх. Блеснул серп. Тело ребенка взметнулось в воздух. Незнакомец перехватил его рукой, выбросил другую руку ладонью вверх и вроде бы взял мародера пальцами за подбородок.

Сэрен ничего не поняла.

Мародер с дубинкой валялся на мостовой. Другой застыл, уставившись на собственный серп, торчащий у него из груди, потом тоже рухнул.

Громкий щелчок. Фонтан крови, красные брызги.

Незнакомец отступил на шаг, держа тело девочки правой рукой, а в левой он, словно кожаную ручку от корзинки, сжимал нижнюю челюсть третьего мародера. Тот зашатался и жутко закашлялся, выкатив глаза и плюясь кровью.

Незнакомец отшвырнул челюсть вместе с языком в сторону, уложил ребенка на мостовую и шагнул к первому противнику:

– Мне не нравится, что вы натворили. Ничего из того, что вы вообще успели наделать, но мне особо не понравилось, что вы сделали с этой женщиной и этим ребенком. Поэтому сейчас тебе будет больно. Очень.

Мародер вскочил, чтобы бежать, и тут же рухнул грудью на мостовую, словно получив подсечку – только Сэрен почему-то ее не заметила. Незнакомец спокойно нагнулся над ним. Два очень быстрых, почти невидимых удара по спине у самой шеи, и Сэрен услышала, как ломаются ключицы. Вокруг головы лежащего образовалась лужа крови.

Незнакомец, чуть сместившись, нацелился мародеру между ног.

– Прекрати!

Он обернулся, недоуменно вздернув брови.

– Прекрати это! Убей его. Сразу. Убей его сразу, Стальные Прутья!

– Ты уверена?

За каждой оконной рамой напротив виднелось по лицу. Все, вылупив глаза, таращились вниз.

– Уже хватит, – еле выдохнула она, будто каркнув.

– Ладно.

Он снова наклонился вперед. Один раз ударил лежащему в затылок, и тот словно провалился внутрь головы. Мародер затих. Стальные Прутья выпрямился:

– Так пойдет?

Лучше не бывает.

Гвардеец подошел к ней.

– Это я виноват, – сказал он горько. – Мне нужно было хоть немного поспать, думал, ты пока что в безопасности. Я ошибся. Прости.

– Что с ребенком?

Болезненная гримаса.

– Похоже, ее затоптали лошади. Какое-то время назад.

– Что вообще происходит?

– Трейт вот-вот падет. Флотилия эдур держалась в стороне – до тех пор, пока с Арахатаном и Некал Бара не было покончено. Потом баркасы приблизились. На укрепления обрушилась толпа призраков. Затем высадились сами тисте эдур. Все получилось очень нехорошо, аквитор. – Он бросил взгляд через плечо, потом продолжил: – Почти одновременно со стороны суши подошла армия. Смяла внешние рубежи, на которых почти никого не было, и примерно сотню ударов сердца назад выбила Северные ворота. Эдур убивают любого солдата, который попадется им на глаза. Без пощады. Штатских пока не трогают. Но это ведь ничего не гарантирует, так?

Он помог ей подняться, и Сэрен Педак дернулась, коснувшись руки, которая только что убивала. Если он и заметил, то не подал виду.

– Мой отряд ждет. Корло наконец-то нашел Путь в этой Худовой дыре, впервые за два года, что мы здесь торчим. Он говорит, эдур принесли его с собой, только поэтому и получилось.

Почему-то они уже шли. Какими-то извилистыми проулками, избегая основных улиц. Со всех сторон раздавались звуки, свидетельствующие о резне. Стальные Прутья, вдруг притормозив, склонил голову набок.

– Проклятье, мы отрезаны!

Оказаться в самой гуще бойни, ошеломленным свидетелем убийства несчастных, потерявших всякое руководство солдат. И надеяться только, что следом возьмутся за ростовщиков… Удинаас ковылял следом за императором тисте эдур и его дюжиной озверевших воинов, которые прокладывали себе дорогу сквозь живую плоть, скашивая людей, словно сорняки.

Мастерство боя, которое демонстрировал Рулад, было явно не его собственным. Руки двигались так быстро, что были едва видны, и в движениях этих не было ни опаски, ни даже намека на осторожность. Он что-то бормотал вслух, и эти безумные звуки время от времени прерывались вскриками, в которых ужаса было столько же, сколько и ярости. Он не был похож на победителя в момент триумфа. Ни на воина, охваченного горячкой боя, упоенного кровью. Просто на… палача, занятого своим привычным делом.

Эдур рядом с ним рухнул, пронзенный отчаянным выпадом летерийца, император взвизгнул, бросился вперед. Взмах разноцветного лезвия, фонтан крови. Император расхохотался, да так, что чуть не захлебнулся. Воины эдур искоса бросали на обезумевшего правителя осторожные взгляды.

Они двинулись вниз по улице, прорубаясь сквозь что-то наподобие арьергарда. Удинаас спотыкался о трупы, об извивающихся, воющих раненых. Солдаты, зрение которых уже гасло в агонии, звали матерей – к таким раб наклонялся, касался плеча или клал пальцы на покрытый испариной лоб и тихонько произносил:

– Я здесь, сынок. Все в порядке. Иди, ничего не бойся.

Словно кающийся священник, что шепчет торопливые благословения, лжет во спасение, дарует прощение и одновременно умоляет кого-то – или что-то – простить его самого. Только ничья рука его не коснулась, ничьи пальцы не легли на лоб.

Воздаяние. За сожженные деревни. Но где же ростовщики? В конце концов, это их война!

Еще сто шагов. Еще трое павших эдур. Рулад и восемь соплеменников продолжают схватку. Где же остальная армия?

В другом месте.

Если задавать правильные вопросы, то и ответы на них будут столь же очевидны. Какое тонкое откровение, похоже, эту мысль стоит развить…

Еще один эдур вскрикнул, поскользнулся и рухнул лицом вниз. Рулад убил двоих, и оказалось, что больше у них на пути никого нет. В замешательстве они остановились прямо посреди перекрестка, мимо медленно плыли струи дыма.

Справа вдруг кто-то появился. Двое смертельно раненых эдур отлетели в сторону. Нападающий выбросил вперед левую руку, и шея третьего воина эдур громко хрустнула. Звон мечей, кровь, упал еще один эдур. Прорвавшись, нападающий развернулся на месте.

Рулад бросился на него. Два меча – один тяжелый и разноцветный, другой простой, без украшений – со звоном столкнулись и, повинуясь движению вдруг выгнувшегося запястья неизвестного, так и не разошлись. Левая рука нападающего стремительно вылетела вперед поверх мечей, ладонь ее коснулась лба Рулада.

Шея императора с треском переломилась.

Разноцветный меч соскользнул вдоль лезвия нападающего, но тот уже успел сделать шаг вперед, и его клинок вонзился в грудь очередного эдур.

Еще удар сердца – и оставшиеся два воина тисте эдур тоже пали, щедро поливая брусчатку кровью, словно в знак расплаты.

Неизвестный огляделся, увидел Удинааса, чему-то кивнул и помахал рукой в сторону проулка, откуда вышла женщина. Она успела сделать полдюжины шагов, прежде чем Удинаас ее узнал.

Похоже, ей здорово досталось.

Не думай об этом. Мужчина гораздо опасней.

Сэрен Педак не заметила ни его, ни мертвых эдур. Неизвестный взял ее за руку. Удинаас смотрел, как они уходят по улице, исчезают за углом.

Где-то позади – крики воинов эдур, топот бегущих ног.

Раб понял, что стоит рядом с телом Рулада, смотрит на него, на склоненную под неестественным углом голову на вывернутой шее, на руки, крепко сжимающие меч.

И ждет, когда изо рта императора вырвется безумный смех.

– В жизни не видал такой странной брони.

Сэрен удивленно моргнула:

– Что?

– А со своим мечом он обращался недурно. Очень скор. Лет за пять он набрался бы опыта и тогда стал бы по-настоящему опасен. Даже для серьезных бойцов. Таких, как Отблеск, Сплин, как бы даже не Шкуродер. Но его броня!.. Эх, было бы у нас время!

– Что?

– Я про того тисте эдур, подружка.

– Тисте эдур?

– Забудь про него. Вот и они.

Впереди, на корточках в конце тупика – шесть фигур. Четверо мужчин, две женщины. Все в багровых мундирах. Мечи обнажены, на лезвиях кровь. Еще один, в более легкой, чем у остальных, броне и с чем-то похожим на диадему в левой руке, выступил вперед.

И произнес фразу на незнакомом Сэрен Педак языке.

Стальные Прутья что-то нетерпеливо проворчал в ответ. Подтянул Сэрен Педак поближе, а человек, который заговорил первым, начал жестикулировать. Воздух вокруг них наполнился мерцанием.

– Корло открывает Путь, подружка. Мы идем туда и, если повезет, никого там не встретим. Как далеко мы сможем уйти, никто не знает. Надеюсь, что достаточно далеко.

– Куда? – спросила она. – Куда мы направляемся?

Там, где только что была голая стена тупика, теперь зияла мутная тьма.

– В Летерас, аквитор. Помнишь – там нас ждет корабль?

В жизни не видал такой странной брони.

– Он мертв?

– Кто?

– Он мертв? Ты его убил? Того тисте эдур?

– Не было выбора, подружка. Он закрывал дорогу, а другие уже были на подходе.

О нет.

Потоки рвоты лились на песок.

По крайней мере, прекратился визг. Вифал ждал, усевшись на траве над самой полоской прибрежного песка, где, стоя на четвереньках и опустив голову, трясся, кашлял и отплевывался молодой эдур.

Чуть в сторонке двое нахтов, Ринд и Пьюл, сражались за кусок плавника, который от их усилий уже почти рассыпался в труху. Последнее время они не прекращали подобные разрушительные игрища, заставляя оружейника-мекроса задумываться, не пытаются ли они без слов донести до него некую истину. Хотя, возможно, они просто сходили с ума, оказавшись в изоляции.

Что тоже было своего рода истиной.

Он презирал религию. Не желал, чтобы боги становились у него на пути. Взошедшие были для него хуже бешеных животных. Зла, что творили смертные, было достаточно; иметь дело с неизмеримо более сильными бессмертными ему и подавно не хотелось.

А бог-инвалид в грязном шатре, его бесконечные муки, успокоительный дым семян, которые тот бросал на жаровню, – для Вифала все это давно стало звеньями одной цепи. Демонстративное страдание, одержимость желанием распространить собственное жалкое существование на целый мир, на все миры. Жалкое существование – и фальшивое от него избавление, муки – и безвольная капитуляция перед ними. Звенья одной цепи.

На маленьком острове посреди безлюдного моря Вифал совсем затерялся. Мысли и самосознание умалялись, теряли связь и форму. Он словно бродил среди чьих-то воспоминаний, среди чужого мира, который медленно открывался ему навстречу.

Постройка гнезда.

Яростное разрушение.

Клыкастая пасть, распахнутая в беззвучном конвульсивном хохоте.

Трое шутов раз за разом повторяли одно и то же представление. Что же оно означало? Какую мысль, для которой он оказался слишком слеп и туп, они пытались ему передать?

Юный эдур затих, полностью опорожнив желудок. Затем поднял на Вифала глаза – словно голые, ободранные до самой сердцевины, состоящей лишь из боли и страха.

– Нет, – едва прошептал он.

Вифал отвернулся, разглядывая песчаный берег.

– Умоляю… не надо больше.

– Закаты здесь, к сожалению, так себе, – сообщил Вифал. – Да и восходы не сказать чтоб очень.

– Ты просто не представляешь, что это такое!

Вопль улетел прочь и затих.

– Он строит все более и более сложные гнезда, – продолжал Вифал. – Думаю, старается добиться определенной формы. С наклонными стенами и треугольным входом. Потом Мэйп все рушит. Какой же вывод мы должны из этого сделать?

– Пусть он забирает свой проклятый меч. Я не пойду. Не пойду туда. Не пойду, даже и не пытайся меня заставлять.

– Я тут ни при чем. Вообще.

Рулад пополз к нему.

– Ты сделал этот меч! – прохрипел он с укором.

– Огонь, молот, наковальня, закалка. Я давно потерял счет мечам, которые сделал. Все, что нужно – железо и немного пота. В этот раз, думаю, материалом были осколки другого клинка. Те, черные. Два осколка, черных и очень хрупких. Даже форму толком не определить. Интересно, где он их раздобыл?

– Все на свете ломается, – выдавил Рулад.

– Тут ты прав, парень. Сломать можно все.

– И ты бы смог?

– Смог что?

– Сломать этот меч!

– Нет, парень, не смог бы.

– Но ведь все ломается!

– Включая людей, парень.

– Что ж тут хорошего?

– Я уже мало что могу вспомнить, – пожал плечами Вифал. – Думаю, он крадет мою память. Говорит, что он – мой бог. Все, что от меня требуется – поклоняться ему, тогда мне все станет ясно. Вот и объясни, Рулад Сэнгар, тебе-то самому – все ясно?

– Это ты, ты сделал этот ужас!

– Я? Может, ты и прав. Я принял условия сделки. Но, видишь ли, он мне солгал. Обещал, что отпустит меня, если я сделаю меч. Он лжет, Рулад. Уж это-то я теперь точно знаю. Усвоил как следует. Этот бог – лжец!

– У меня есть власть! Я император. Я сам выбрал себе жену. Идет война, и Летер скоро падет!

– А он ждет тебя, – махнул Вифал рукой в глубь острова.

– Все меня боятся!

– Страх рождает покорность, парень. Они пойдут за тобой. Они тоже сейчас тебя ждут.

Рулад обхватил руками голову и затрясся.

– Он меня убил. Не летериец, совсем не похож на летерийца. Всех нас перебил. Моих семерых братьев и меня самого. Он был очень… быстр. Казалось, он почти не движется, а мои родичи падали и умирали.

– В следующий раз так легко уже не получится. С тобой будет тяжелей справиться. А в следующий за ним – еще тяжелей. Это-то ты хоть понял, парень? Так уж все устроил тот бог-калека, что сейчас ждет тебя.

– Да кто он такой?

– Бог-то? Просто жалкий кусок дерьма, Рулад. Который, однако, держит в руках твою душу.

– Отец Тень покинул нас.

– Отец Тень мертв. Или все равно что мертв.

– Откуда ты знаешь?

– Будь он жив, он не позволил бы Увечному богу завладеть тобой. Тобой и твоим народом. Он бы высадился на берег прямо здесь… – Вифал неожиданно умолк.

Он понял, что все время именно к этому и шел. К этой выстраданной истине.

А ведь он ненавидел религию и богов.

– Я убью его! Этим самым мечом!

– Глупец! На этом острове нет ничего, чего бы он не слышал, не видел, не знал…

Быть может, кроме того, что я сейчас задумал. Да и знай он, разве он смог бы меня остановить? Но нет, он не знает. Я должен верить, что не знает. Потому что иначе он бы меня убил. Прямо здесь, на месте.

Рулад поднялся на ноги.

– Я готов идти к нему!

– Ты уверен?

– Да!

Вифал вздохнул.

– Ладно, парень, идем.

Она прошла сквозь черное стекло и обнаружила, что находится в туннеле из полупрозрачного обсидиана. Призраков там не оказалось.

– Куральд Галейн, – прошептал Корло, оглядываясь на них через плечо. – Не ожидал. Какая, оказывается, гнусность эта война. Разве что эдур сами не понимают, что творят, с чем связались.

В воздухе пахло смертью. Иссохшей плотью, дыханием склепа. Черные камни под ногами были скользкими и, похоже, шатались. Потолок над головой неровный, от него до головы Стальных Прутьев, самого высокого в отряде, было меньше ладони.

– Какой-то крысиный лабиринт, – продолжал жаловаться маг, очутившись у развилки.

– Просто веди нас на юг, – проворчал Стальные Прутья.

– Это я легко, только где здесь юг?

Солдаты сгрудились вокруг, что-то бормоча и ругаясь на непонятном наречии. Странно напрягшийся Корло повернулся к Сэрен.

– Есть идеи, аквитор?

– У меня?

Маг что-то сказал на своем языке Стальным Прутьям, тот сердито отрезал:

– Так, хватит. Ко всем относится. Говорим по-летерийски. С каких еще пор в Багровой гвардии стало принято хамство? Аквитор, это Обитель Тьмы…

– Такой Обители нет.

– Я просто пытаюсь объяснять так, чтобы тебе было понятно.

– Договорились.

– Дело в том, аквитор, что это не должно было быть Обителью Тьмы, – вмешался Корло.

Она уставилась на него в полумраке. Маг потер затылок, и когда убрал руку, она увидела, что его ладонь блестит от пота.

– Это ведь тисте эдур, так? Не тисте анди? А Обитель Тьмы – это тисте анди. Эдур же относятся к Обители Тени. Поэтому естественно было ожидать, что открывшийся Путь окажется Куральд Эмурланном. Но это не Куральд Эмурланн, это Куральд Галейн, только не совсем в порядке. Он захвачен. Полон теней – теней тисте анди…

– Здесь нет теней, – возразила она. – Я их видела раньше, этих теней. Их здесь нет.

– Они здесь, аквитор. Просто я их не подпускаю – пока что…

– С трудом?

Маг неохотно кивнул.

– И мы заблудились.

Еще кивок.

Она попыталась сосредоточиться, отогнать оцепенение, которое только и сдерживало муки ее истерзанной плоти.

– Ты говоришь, что тени – не тисте эдур.

– Верно. Тисте анди.

– Какие между ними отношения? У них союз?

Глаза мага непонимающе сузились.

– Какой еще союз?

– Это она про призраков, – объяснил Стальные Прутья.

– Призраки подчинены. Их заставили воевать на стороне эдур. Не анди ли они? Худов дух, кажется, в этом есть смысл! Кем им еще быть? Не эдур же, ведь в этом случае никакой подчиняющей магии не требуется, да?

Стальные Прутья шагнул поближе к Сэрен.

– Что ты хочешь предложить?

Она вспомнила свою единственную встречу с тенями, их неутолимый голод:

– Маг Корло, ты сказал, что не подпускаешь к нам теней. Они пытаются напасть?

– Я не уверен.

– Пропусти одну. Может быть, нам удастся поговорить и они нам помогут?

– С чего бы им нам помогать?

– Заключи с ними сделку.

– Что мы можем предложить?

– Придумай что-нибудь, – пожала она плечами.

Маг пробормотал какую-то фразу на незнакомом языке – надо полагать, ругательство.

– Пропусти одну, – скомандовал Стальные Прутья.

Еще раз выругавшись, Корло прошел на несколько шагов вперед, освобождая место.

– Приготовьте оружие, – хмуро посоветовал он. – На случай, если они не захотят разговаривать.

Через мгновение сумрак перед магом заколебался, сквозь него, словно чернила, пролилась темнота. Возникла фигура – и остановилась в неуверенности.

Женщина, такая же высокая, как эдур, но с кожей цвета полуночи, а длинные распущенные волосы – красноватого оттенка. Зеленые глаза, большие и раскосые, лицо – неожиданно приятное и округлое для существа такого роста. На ней были кожаные штаны и перевязь, а плечи укрывала белая шкура какого-то зверя.

Взгляд женщины закаменел. Она что-то сказала на непонятном языке, в котором Сэрен послышалось отдаленное сходство с языком эдур.

– Вот всегда так, – расстроенно проговорил Корло.

Сэрен решила попробовать эдур:

– Здравствуй. Мы просим простить нас за вторжение в твой мир. Мы не собираемся здесь задерживаться.

Выражение лица женщины не изменилось.

– Предателям здесь и не место.

– Я знаю язык эдур, но они нам отнюдь не союзники. Думаю, в этом мы сойдемся.

– На войне я погибла одной из первых, – ответила женщина, – еще не от рук эдур. Поэтому они и не могут до меня добраться, заставить меня сражаться на их стороне. Меня и таких, как я, им не достать.

– Однако душа твоя заключена здесь, – уточнила Сэрен. – В этом месте.

– Чего вы хотите?

Сэрен обернулась к Стальным Прутьям.

– Она спрашивает, что нам от нее нужно.

– Корло?

Пожав плечами, маг ответил:

– Нам нужно уйти из-под влияния эдур. Так, чтобы они нас не догнали. Потом – вернуться в наш мир.

Сэрен перевела женщине слова Корло.

– Вы – смертные, – ответила она. – И сможете пройти там, где мы неспособны.

– Ты нас проводишь?

– А какова будет моя награда?

– Что ты хочешь получить?

Женщина задумалась, затем покачала головой.

– Нет. Это было бы нечестно. Моя услуга не стоит той цены, которую я хотела попросить. Вам нужен проводник, который доведет вас до границы. Но не буду вас обманывать. Это совсем недалеко. Вы и сами скоро дошли бы.

Сэрен перевела разговор для гвардейцев, потом добавила:

– Странно все это…

– Честная сделка? – усмехнулся Стальные Прутья.

Она кивнула с кривой улыбкой.

– В конце концов, я же летерийка. Честность вызывает во мне подозрения.

– Спроси ее еще раз о цене, – предложил Стальные Прутья.

Сэрен Педак так и сделала. Женщина подняла вверх правую руку, в которой был небольшой предмет, покрытый ржавой коркой.

– К’чейн че’малли, контратаковав, отбросили нас к побережью, загнали в волны. Я была плохим бойцом. И умерла там, в пене на краю моря; мое тело носило приливом у зыбучего берега, пока песок наконец не поглотил его. – Она перевела взгляд на предмет на своей ладони. – Мое кольцо. Призрак принес его мне – многие призраки помогают тем из нас, кто находится вне власти эдур. Я хотела бы, чтобы меня вернули к моим останкам, к тому немногому, что еще не успело исчезнуть. Там я обрету забвение. Но это слишком великий дар, а я так мало могу предложить взамен…

– Как нам исполнить твою просьбу?

– Я сольюсь с кольцом, так что больше вы меня не увидите. Вам нужно будет выйти к морскому берегу и бросить кольцо в волны.

– В этом нет ничего сложного.

– Вероятно. Несправедливость не в сложности, а в неравной цене.

Сэрен Педак покачала головой.

– Мы не видим здесь несправедливости. Наше желание выбраться, на наш взгляд, ничуть не слабей твоего. Мы согласны на сделку.

– Откуда мне знать, что вы не обманете?

Летерийка обернулась к Стальным Прутьям.

– Она нам не доверяет.

Тот шагнул вперед и встал прямо перед тисте анди.

– Аквитор, скажи ей, что я – Поклявшийся из Багровой гвардии. Если ей будет угодно, она может узнать, что это означает. Пусть возложит руку мне на грудь. И скажи ей, что я не нарушу слова.

– Я даже еще не сказала, в чем оно заключается. Она хочет, чтобы мы бросили в море то, что она держит в руке.

– Всего-то?

– Это прекратит ее существование.

– Скажи ей, что она может испытать мою душу.

– Хорошо.

Взгляд женщины стал еще более подозрительным, но она все же шагнула вперед и положила руку на грудь солдата.

И тут же в ужасе отшатнулась.

– Но как… как он мог… Зачем?..

– Вряд ли ты этого ожидал, Стальные Прутья, – заметила Сэрен. – Она в шоке.

– Неважно, – ответил солдат. – Принимает ли она мое слово?

Женщина выпрямилась и кивнула в ответ на вопрос Сэрен.

– Иначе я просто не могу. Однако это чувство… я уже его забыла…

– Какое чувство?

– Печаль.

– Стальные Прутья, – медленно произнесла Сэрен, – что бы ни означало «Поклявшийся», она переполнена… жалостью к тебе.

– Ну да, – сказал он, отворачиваясь. – Всем нам свойственно ошибаться.

– Теперь идите за мной, – призвала их женщина.

– Как твое имя?

– Сандалат Друкорлат.

– Благодарим тебя, Сандалат. Горько сознавать, что мы дарим тебе лишь забвение.

Она пожала плечами.

– Те, кого я любила и кто любил меня, считают, что я умерла достойно. Для горечи здесь нет места.

Для горечи места нет. Но нашлось же место для жалости?

– Поднимайтесь, ребята, – скомандовал Стальные Прутья. – Сейчас нас поведут.

Мэйп лежала на холмике, словно неживая, однако когда в ее поле зрения появились Вифал и Рулад, слегка пошевелила головой. Некоторое время назад она стащила из кузницы молот, чтобы быстрей ломать гнезда, которые возводил Пьюл, и с тех пор все время таскала его с собой. Вифал встревожился – темнокожее, покрытое буграми мышц существо, не отрывая от них взгляда, взялось за молот, словно прикидывая, как лучше обрушить его кому-нибудь на голову.

Из трех нахтов Мэйп заставляла его нервничать больше всего. Слишком много разума сверкало в маленьких черных глазках, слишком часто он ловил на ее обезьяньем лице некое подобие улыбки. Сила нахтов тоже его беспокоила. Вифал был уверен, что Мэйп вполне способна оторвать ему руку, приди ей в голову подобная блажь.

Возможно, Увечный бог подчинил нахтов себе так же, как подчиняют демонов, и лишь единственно его воля не давала им вцепиться Вифалу в горло. Не самая приятная мысль.

– А почему бы мне не ткнуть мечом прямо ему в хилую грудь? – прорычал Рулад.

– Не спрашивай меня, эдур. На это может ответить лишь сам Увечный бог. Хотя вряд ли это так просто. Сукин сын хитер, а внутри шатра его власть, скорее всего, абсолютна.

– Сколь огромны его владения, – усмехнулся Рулад.

Действительно. Любопытно, почему эти слова, сказанные подобным образом, кажутся мне важными?

Палатка из драной холстины была прямо перед ними; с той стороны, где полог приподнят, вытекали струйки дыма. По мере их приближения воздух становился суше и жарче, трава под ногами жухла и теряла цвет. Казалось, заражена сама почва вокруг.

Они подошли ко входу. Внутри, в полумраке виднелась сгорбленная фигура бога. Над жаровней поднимался дымок.

Затем послышался кашель.

– Надо же, сколько гнева. Совершенно, на мой взгляд, необоснованного, учитывая, насколько хорошо действует мой дар.

– Я не хочу возвращаться! – выкрикнул Рулад. – Позволь мне остаться здесь. Выбери другого!

– Ничего не подозревающие персонажи являются, чтобы послужить моему замыслу, из… из совершенно неожиданных источников. Представь себе, Поклявшийся из Багровой гвардии! Тебе повезло, что это был не Шкуродер и тем более не Колпак. Эти обратили бы на тебя побольше внимания, и ничего хорошего из того не вышло бы. Мы еще не готовы. – Резкий кашель. – Пока не готовы.

– Я не вернусь!

– Тебе не нравится твоя новая кожа. Понимаю. Однако, Рулад Сэнгар, это золото – твоя плата. За власть, которой ты жаждешь.

– Я больше не хочу этой власти!

– Разумеется, хочешь. – Увечного бога утверждение явно позабавило. – Подумай о наградах, которые ты уже получил. И трон тисте эдур, и женщина, о которой ты грезил годами, теперь твои, можешь делать с ними все, что пожелаешь. Твои братья, как один, склонились перед тобой. Твое мастерство мечника тоже стремительно растет…

– Вот только оно не мое, ведь так? Я за мечом-то с трудом поспеваю. Мастерство не мое, и все вокруг это видят. Да я вообще ничего не получил!

– А тщеславие свое ты ни во что не ставишь, Рулад Сэнгар? Вы, смертные, не перестаете меня удивлять. Что за глупость – измерять себя мерой собственного недовольства? А учить тебя, как управлять империей – вообще не мое дело. Эта задача – твоя, и только твоя. Вот и находи в ней повод для гордости. Кроме того, разве ты не стал сильным? У тебя теперь мускулы мощней, чем у твоего брата Фира. Прекрати хныкать, эдур!

– Ты меня используешь!

Увечный бог расхохотался.

– А Скабандари Кровавый глаз, по-твоему, что делал? О, теперь-то я знаю всю историю. Всю целиком. Слухами полнится земля, Рулад Сэнгар. Почтенный Отец Тень – какая же абсурдная претенциозность! Убийца, наносящий удар в спину, предатель…

– Это ложь!

– …приведший к предательству и вас. Вы предали своих союзников, тисте анди. Обрушились на них по команде Скабандари. Убили тех, кто сражался с вами плечом к плечу. Таково наследство тисте эдур, Рулад Сэнгар. Спроси Ханнана Мосага. Он знает. Спроси своего брата Фира. Свою мать – женщины тоже знают. Их память не столь… избирательна.

– Прекрати! – взмолился эдур, закрыв лицо руками. – Ты намерен отравить мою волю бесчестьем. Наверное, ты всегда этого хотел, только скрывал.

– Возможно, – мягко произнес Увечный бог, – я как раз и предлагаю тебе искупление. Шанс исправить содеянное. Все – в тебе самом, Рулад Сэнгар. Власть принадлежит тебе, делай с ней, что считаешь нужным. Империя станет твоим отражением. Неужели ты откажешься от этой возможности? Если таков твой выбор, мне действительно придется подыскать кого-то другого. Кого-нибудь с не столь закостенелыми представлениями о чести.

У ног Рулада зазвенел меч.

– Выбирай!

Вифал увидел, как выражение на лице эдур изменилось. С воплем Рулад схватил оружие, бросился вперед…

…и исчез.

Сухой смешок:

– Меня стало так трудно удивить, Вифал.

Кипя негодованием, мекрос повернулся, чтобы идти.

– Обожди, Вифал. Я вижу, ты измучен и недоволен. Что же за напасть тебя снедает? Я уже и сам начинаю беспокоиться.

– Парнишка этого не заслужил…

– Еще как заслужил. Все они заслужили.

– Похоже, ты всех меришь одной и той же мерой, – медленно произнес Вифал, не отводя взгляда от Увечного бога, – другой у тебя попросту нет. Только вот и эта, кажется, не отличается чистотой?

– Выбирай слова. Моя благодарность за то, что ты для меня сделал, не бесконечна.

– Благодарность? – горько рассмеялся Вифал. – Ты обманом заставил меня выполнить свое задание, а теперь благодарен? Как мило с твоей стороны. Надеюсь, когда я все-таки заставлю тебя убить меня, твои мысли исполнятся еще большей щедрости. – Он смерил взглядом фигуру в капюшоне. – Знаешь, я понял, в чем твоя беда. Теперь я это ясно вижу и проклинаю себя за то, что не разглядел раньше. У тебя же нет своих владений, как у других богов. Ты сидишь в одиночестве в собственном шатре, это и есть все твои владения. Искалеченная плоть, душный, тяжелый воздух. Стены слишком тонкие, и греет тебя лишь старое бесплодное желание. Таков твой мир, и ты в нем совсем один, а самое смешное, что ты даже собственным телом не владеешь.

Ответом ему был злобный кашель.

– Оставь свое сострадание при себе, мекрос. Я всесторонне обдумал твою проблему и нашел для нее решение, как ты вскоре убедишься и сам. Когда это произойдет, поразмысли еще раз над тем, что ты мне сейчас сказал. А теперь уходи.

– Ты все еще не понял? Чем больше страданий ты причиняешь остальным, бог, тем больше страдаешь сам. Ты сам кузнец собственного несчастья, и любое сострадание, которое могло бы тебе причитаться, этим обесценивается.

– Я сказал – уходи, Вифал. Построй себе гнездо. Мэйп уже заждалась.

Они оказались на продуваемой всеми ветрами лужайке; справа грохотал прибой, а впереди простиралась дельта широкой реки. На противоположном берегу высились городские стены.

Сэрен Педак вглядывалась в очертания зданий, в высокие, словно наклонившиеся к морю башни.

– Старый Каттер, – наконец заключила она. – Мы в тридцати лигах к югу от Трейта. Как такое вообще может быть?

– Путь, – пробормотал Корло, медленно оседая на землю. – Распадающийся, отравленный – но все же Путь.

Аквитор спустилась к берегу. Высоко над головой палило солнце. Мне нужно помыться. Очиститься. Море…

Стальные Прутья следовал за ней, держа в руке ржавое кольцо, в котором сейчас заключалась душа женщины тисте анди.

Сэрен вошла в воду, пенящиеся волны лупили ей по ногам.

Поклявшийся швырнул комок поверх ее головы, впереди слабо плеснуло.

По колено, затем по пояс.

Очиститься. Нужно очиститься.

По грудь. Накатившая волна оторвала ее от дна, перевернула и отбросила к берегу. Побарахтавшись, она снова поднялась и пошла вперед. Холодная соленая вода дошла до лица. Яркая, сверкающая на солнце, мутноватая от речного ила вода. Застилающая глаза. Кусающая запекшиеся ранки, жалящая потрескавшиеся губы, заполняющая рот и упрашивающая глотнуть взахлеб.

Вот так.

Чьи-то руки ухватили ее, потащили назад. Она отбивалась, но вырваться не могла.

Очиститься!

Холодный ветер дул ей в лицо, глаза моргали от яркого света. Кашляя, заливаясь слезами, Сэрен пыталась вырваться, однако безжалостные руки вытащили ее на берег, бросили на песок. Она снова попыталась освободиться, но руки обвились вокруг, прижав ее собственные, и голос прямо над ухом выдохнул:

– Знаю, подружка. Знаю, что ты чувствуешь. Но это тоже не выход.

Она уже не боролась, просто громко и беспомощно всхлипывала.

Он продолжал ее обнимать.

– Помоги ей, Корло.

– Проклятье, я сам-то едва живой…

– Давай. И спать. Пусть она уснет…

Нет, ты не умрешь. Одного раза достаточно. Ты мне нужна.

Множество слоев давит сверху на окаменевшие останки, плотная, такая плотная кожа, вся в следах бесчисленных маленьких смертей. Жизнь была голосом – не словами, просто звуком, движением. Все остальное оставалось неподвижным, беззвучным. Когда угаснет последний отголосок, наступит забвение.

Одной смерти действительно достаточно. В конце концов, это чужой мир. Путь назад запечатан, унесен прочь. Ее муж – если он еще жив – давно перестал оплакивать утрату. Ее дочь, наверное, сама уже мать или бабушка. Ее выкормили кровью дракона, как Аномандера. Где-то там она еще жива, и в ее жизни нет места печали.

Важно думать именно так. Единственное оружие против безумия.

У смерти только один дар.

Что-то ее не пускало.

Что-то, имеющее голос.

Моря и вправду беспокойны. Не ожидал, что мои поиски окажутся столь… легкими. Правда, ты не человек, но это неважно. Неважно.

Останки внезапно пришли в движение, медленное, скребущее. Осколки столь мелкие, что их не рассмотреть, стали собираться вместе. Словно вспомнив, частью чего они прежде были. В морской воде, в иле нашлось все необходимое. Для плоти, костей, крови. Отголоски возрождались, обретали прежнюю форму. Она в ужасе наблюдала за этим.

За тем, как тело – такое знакомое, такое чужое – пробирается вверх сквозь слои отложений. Слои становились все тоньше и наконец взорвались, выбросив султан, который тут же унесло течением. Тело, руками вперед, вышло наружу.

Она ждала рядом, испытывая желание приблизиться, воссоединиться, хотя понимала, что еще рано.

Тело, которое ей пришлось покинуть столько лет назад.

Тело ползло, не разбирая дороги, по дну моря. Создания с плавниками стремительно появлялись рядом и вновь скрывались из виду, поднятая со дна муть их привлекала, неуклюжая фигура отпугивала. Другие создания, многоногие, торопливо отползали прочь.

Совсем рядом над головой засверкало солнце. Руки разрывают поверхность, под ногами – плотный песок, склон уходит вверх.

Лицо – в воздухе.

Она рванулась вперед, к телу, пронеслась огнем сквозь мускулы и кости.

Чувства. Холод, ветер, запах соли и разлагающихся водорослей.

Мать Тьма, я… жива.

О возвращении возвестил не смех, а вопли.

Когда разнеслась весть о смерти императора, все собрались вокруг тела. Город взят, но Рулад Сэнгар убит. Шея переломлена, словно веточка. Тело лежало там же, где рухнуло, а рядом нес охрану Удинаас, жуткий страж, обращавший внимание лишь на одетый в золото труп.

Ханнан Мосаг. Майен, за ней хвостиком Пернатая Ведьма. Мидик Бун, теперь – окропленный, истинный воин. Сотни воинов эдур, покрытых кровью во время битвы – и во время бойни. Молчаливые, бледные горожане, истерзанные повисшим в дымном воздухе ожиданием худшего.

Все они стали свидетелями того, как тело начали сотрясать конвульсии, как изо рта вырвался пронзительный крик. Страшней всего было, когда Рулад уже начал подниматься на ноги, а голова на сломанной шее еще раскачивалась под немыслимым углом. Затем позвонки срослись, голова выпрямилась, в глазах под тяжелыми веками вспыхнул огонь.

Снова вопли – на этот раз от летерийцев. Некоторые бросились врассыпную.

Рулад перестал взвизгивать, просто стоял и трясся, меч дрожал у него в руках.

Удинаас заговорил:

– Император, Трейт – у ваших ног.

Рулад содрогнулся и, кажется, впервые увидел окружающих:

– Ханнан Мосаг, организуй гарнизон. Остальная армия встанет лагерем у стен города. Передай своим к’риснанам на баркасах, пусть отправляются в Старый Каттер.

Колдун-король шагнул к нему и негромко произнес:

– Значит, это правда. Вы не можете умереть.

Рулада передернуло.

– Я умираю, Ханнан Мосаг. Все, что я умею – это умирать. А сейчас оставь меня. Удинаас?

– Да, император.

– Мне нужно… найти… я…

– Ваш шатер ожидает вас и Майен, – ответил раб.

– Хорошо.

– Император, я возглавлю ваш эскорт, – объявил Мидик Бун.

Рулад в замешательстве осматривал собственное тело, покрытые засохшей кровью монеты, грязные меха.

– Да, брат Мидик. Эскорт.

– И мы найдем его… того, кто это сделал, государь… с вами.

Глаза Рулада вспыхнули.

– Он непобедим. Мы рядом с ним ничто. Однако он лжет…

Мидик нахмурился. Посмотрел на Удинааса.

– Император, – объяснил раб, – он имеет в виду того, кто убил вас и ваших сородичей. Здесь, на этой улице.

Рулад закрыл лицо рукой и отвернулся.

– Конечно. Он был одет… в багровое.

– Я дам подробное описание, – сказал Удинаас Мидику.

Тот кивнул.

– Да. Мы обыщем весь город.

Болван, он уже не здесь. Я сам не знаю, откуда я это знаю. Но он уже не здесь. Как и Сэрен Педак.

– Конечно.

– Удинаас!

Полузадушенный вопль.

– Да, император.

– Уведи меня отсюда!

Итак, теперь все известно, скоро об этом узнает и седа. Только поймет ли он? Как ему понять? Такое ведь невозможно, чистое безумие.

Покрытый золотом воин шел за рабом, след в след, через захваченный город, а за ними – Майен и Пернатая Ведьма. Мидик Бун и еще дюжина воинов, обнажив оружие, прикрывали их с флангов. Но проходу никто не препятствовал.

Вифал сидел на скамейке у себя в кузнице. Ничем не украшенные стены из оштукатуренного камня, остывший горн забит золой. Пол тоже каменный. Всего у небольшого помещения три стены, четвертая сторона открывается в огороженный забором дворик, там – облицованный камнем колодец, водяной желоб для закалки, поленница, куча шлака. В хижине на противоположной стороне дворика – ничего, кроме койки.

Вот и весь его мир. Издевательское напоминание о профессии, о том, ради чего он жил.

В сознании зазвучал голос Увечного Бога. Вифал. Мой дар тебе. У меня тоже есть сострадание, что бы ты там ни думал. Я способен понимать. Нахты – не самая подходящая для тебя компания. Иди на берег, Вифал. Владей моим даром.

Озадаченный, он медленно встал и вышел наружу. Лодка? Плот? Кусок проклятого бревна, на котором я смогу отплыть вместе с отливом?

Нахты что-то возбужденно обсуждали на берегу.

Вифал подошел к обрыву и застыл, глядя вниз.

Из воды выбиралась женщина. Высокая, с черной кожей, обнаженная, длинные рыжие волосы.

Мекрос развернулся и зашагал прочь.

– Вот сукин сын…

Увечный Бог тут же откликнулся с притворным удивлением. Она тебе не подходит? Слишком высокая? Необычные глаза? Вифал, я тебя не понимаю…

– Как ты вообще посмел? «Иди и владей». Ничего другого ты, похоже, и не знаешь. Владеть. Пользоваться, словно вещью. Хотя это человек.

Ей нужна твоя помощь, Вифал. Она в замешательстве, нахты ее пугают. Она забыла, как пользоваться телом.

– Потом. Сейчас отстань от меня. От нас обоих.

Негромкий смех, перешедший в кашель. Как будет угодно. Я разочарован подобной неблагодарностью.

– Пошел ты в Бездну.

Ответа не было.

Вифал вошел в хижину, постоял там, глядя на койку, пока не появилась уверенность, что Увечный Бог отстал от него, а не прячется где-то внутри черепа. Тогда он опустился на колени и склонил голову.

Он ненавидел религию. Презирал богов. Однако гнездо опустело. Гнездо нужно было уничтожить, чтобы перестроить.

У мекросов имелся богатый выбор богов. Но один, старше остальных, был богом моря.

Вифал начал молитву.

Во имя Маэля.

Глава семнадцатая

Такого еще никто не видел. Мельница Корума

Была чудом мысли. Колеса и еще колеса,

Гранит и зубья шестерней, прочные оси, спицы,

Железные обручи. Машина, что взмыла вверх

На три этажа от стремительного потока, молола

Наитончайшую муку, что когда-либо знал Летер.

Кто-то говорит – виноват дождь, вздувшийся поток,

Что заполнил все русло и подмыл каменные опоры,

Кто-то считает, что причиной стала невероятная

Сложность механизма, что гордыня затмила разум

Инженера. А еще говорят, что на все воля Странника,

Переменчивая и непредсказуемая, и вот на заре раздался

Рев, грохот камня и визг железа. Огромные колеса,

Сорвавшись, проломились сквозь стены, а женщины,

Что, по колено в воде, стирали белье ниже по течению,

Подняли головы и увидели – гранит судьбы рушится прямо на них.

Стирка удалась, ни пятнышка не осталось, а старый Мискер,

Что ехал на своем муле – ведь мул-то сразу понял, что делать,

Рванулся с места и в колодец головой вниз,

Но Мискер успел ухватиться за веревку, к которой

Привязано ведро, и удержался, лишь ободрал колени

О булыжник, громко выругался, но не успел снова вдохнуть, а

Смертоносная зубастая шестерня тут как тут. Ростом была она

С самого высокого человека, не говоря про Мискера, даже

Будь он на муле, миг – и все кончено, и вот тогда-то

Крыса – а что, неужели я еще ни сказал ни слова

О крысе?

«Крысиный хвост (всему виной)», отрывок. Чент Прип

Оступившись в полумраке, пьяный свалился в канал. Теперь Тегол, стоявший на краю крыши, его почти не видел, зато прекрасно слышал перемежаемый ругательствами плеск воды и звяканье вделанных в каменную стену колец, за которые пытался ухватиться упавший.

Вздохнув, Тегол перевел взгляд на присланного Брисом безымянного телохранителя. Вернее, одного из телохранителей. Трое братьев почти не отличались на вид, и ни один так и не назвался. Облик их не имел целью внушать ни почтения, ни страха. Неподвижные лица с плотно сжатыми губами и щелочками вечно сощуренных глаз – да уж, на роль приятных собеседников парни мало годились.

– Вас хоть собственные-то приятели различают? – полюбопытствовал Тегол. – Понимаю, странный вопрос. Но вам-то, наверное, не привыкать к странным вопросам от тех, кто видел вас там, где вы не были, – я имею в виду, что там мог бы присутствовать, а равно и отсутствовать, любой из вас. Не могу не прийти к выводу, что наилучший способ избежать в таких случаях дальнейшей путаницы – вообще не отвечать на подобные вопросы. Надо полагать, вы давно уже об этом договорились. Впрочем, если вы действительно неразличимы, то вам и договариваться-то не понадобилось. Самое лучшее – это когда все ясно без слов.

Пьяный далеко внизу выбрался из канала, изрыгая многоязыкую ругань – Тегол и не подозревал, что на свете столько разных наречий.

– Вот послушай-ка, разве это не чудовищно? Столько слов, наверняка крайне оскорбительных, да еще и высказанных с подобным чувством… Эге, да ведь это не пьяный, а мой слуга!

Махнув рукой, чтобы привлечь внимание, Тегол крикнул вниз:

– Бугг! Чем ты там занят? Неужели я за это тебе плачу?

Мокрый слуга задрал голову и что-то проорал в ответ.

– Что? Что ты там сказал?

– Вы… мне… не… платите!

– Ну, давай, ори громче, пусть каждая собака знает!

Тегол проводил взглядом Бугга, который, добравшись до мостика, пересек его и скрылся из виду за близлежащими строениями.

– Ай-яй-яй! Пора всерьез обсудить со стариной Буггом его поведение…

Снизу вновь послышалась ругань, потом заскрипела лестница. Наконец показалась макушка Бугга, следом – заляпанное грязью лицо.

– Ну и что же? – вопросил Тегол, уперев руки в бока. – Надо полагать, я куда-то отправил тебя с серьезным поручением, а ты чем решил заняться? Падениями в канал? Можно подумать, это одно из дел в твоем списке? Подозреваю, что нет.

– Вы что же, меня распекаете?

– Естественно. О чем ты только думал?

– Надо полагать, я чувствовал бы сейчас вину, если бы вы и вправду посылали меня с поручением. А так-то я всего лишь вышел прогуляться, лунный свет меня зачаровал, и…

– Стой где стоишь! Назад! Назад!

Бугг застыл на месте, потом осторожно отступил.

– Ты чуть не раздавил Эзгару! Думаешь, у него был шанс увернуться? Боюсь, ни малейшего! – Шагнув вперед, Тегол опустился на колени рядом с насекомым, медленно ползущим по шероховатой поверхности крыши. – Смотри, как он перепугался!

– Откуда вы знаете? – удивился Бугг.

– Он пополз в обратную сторону – надо думать, не от хорошей жизни.

– Послушайте, хозяин, я его вам принес, просто чтобы позабавить, – кто ж знал, что вы его приручить решите?

– В тебе, Бугг, нет ни капли сентиментальности. А Эзгара, напротив, вдвойне… э-э…

– Яйцеобразен?

– И в самом лучшем смысле этого слова! – Тегол бросил взгляд на телохранителя, который, как всегда невозмутимо, взирал на него. – Видишь, он тоже со мной согласен. Ну или кто-то из его братьев. Когда Эзгара ползал по его лицу, он и глазом не моргнул.

– Каким же образом Эзгара попал ему на лицо, хозяин?

– А у другого – по безрукавке, и он тоже не дергался. Такова, Бугг, истинная добросердечность, смотри и учись.

– Непременно, хозяин.

– Кстати, понравилось ли тебе купание?

– Не особо.

– Хочешь сказать, ты просто оступился?

– Мне показалось, что кто-то шепчет мое имя…

– Шурк Элаль?

– Нет.

– Харлест Эберикт? Кубышка? Главный следователь Рукет? Лучший крысолов Ормли?

– Нет.

– Может быть, тебе просто померещилось?

– Все может быть. К примеру, меня, похоже, преследуют крысы.

– Наверное, так оно и есть. Одна из них и прошептала твое имя.

– Звучит не слишком-то приятно, хозяин.

– Не могу не согласиться. А мне приятно, что мой собственный слуга якшается с крысами?

– Вы предпочли бы голодать? – усомнился Бугг, извлекая что-то из-под рубахи.

– Нет! Ты не…

– Успокойтесь, это всего лишь кошка. – Бугг извлек освежеванное, без головы и лапок тельце. – Боюсь только, не без привкуса, что дает канал.

– Очередной подарок от Рукет?

– Как ни странно, нет. Прямиком из канала.

– Фу!

– Судя по запаху, еще довольно свежая…

– А что это за веревочка?

Слуга приподнял кошку повыше, ухватил двумя пальцами свисающую с нее веревку и, перебирая ее, добрался туда, где веревка исчезала в мясе. Потянул за нее, потом хмыкнул.

– Что там такое? – полюбопытствовал Тегол.

– Веревка заканчивается большим зазубренным крючком.

– Ух ты.

– А с другой стороны оборвана… То-то мне показалось, что, падая, я за что-то зацепился. – Бугг отделил ломтик мяса с бедра кошки, разорвал его пополам и положил по обе стороны от Эзгары. Насекомое принялось за ужин. – В любом случае мяса у нас теперь на две, если не на три трапезы, надо лишь ополоснуть. Нам, хозяин, вообще в последнее время везет.

– Действительно. – Тегол призадумался. – Придется быть поосторожней. Хорошо, есть ли для меня новости?

– Надеюсь, хозяин, вы понимаете, что Герун Эберикт должен был убивать в день в среднем по десять-пятнадцать человек, чтобы выполнить годовую норму? Неужели у него есть время для чего-то еще?

– Он мог набрать для этого банду наемников, таких же безумных, как и он сам.

– Тоже верно. Так или иначе, Шурк куда-то пропала, так что Харлест и Ублала теперь очень расстроены…

– Харлест-то почему?

– Так ему теперь, кроме Ублалы, больше некому похвастаться новыми клыками и когтями, а тот был не слишком-то восхищен – настолько не слишком, что затолкал Харлеста в саркофаг и запечатал крышку.

– Бедный Харлест.

– Ну, он быстро успокоился, – заметил Бугг, – и теперь предвкушает, как эффектно воскреснет. Знать бы еще, когда.

– А вот Шурк Элаль меня беспокоит.

– Почему?

– Выходит, она не передумала. И собирается-таки ограбить Депозитарий. Как бы даже не нынешней ночью.

Бугг покосился на охранника.

– Хозяин…

– Ай-яй-яй, какой я все-таки неосторожный! – Поднявшись на ноги, Тегол подошел поближе. – Парень слышит все, это правда. Однако, друг мой, уж в одном-то мы с тобой сумеем согласиться? – Охранник не отвел взгляда, но в глазах его что-то шевельнулось. – Любого вора, который попытается проникнуть в Депозитарий, можно сразу считать покойником, верно?

Чему-то усмехнувшись, Тегол снова обернулся к слуге. Бугг тем временем принялся стаскивать с себя мокрую одежду.

– Похоже, я простыл.

– Говорят, вода в канале не особо полезна для здоровья?

– Нет, хозяин, еще раньше. В Пятом Крыле. Мне все-таки удалось укрепить там фундамент.

– Уже? Вот это расторопность!

– Рад, что вы оценили, хозяин. Но там, в туннелях, очень холодно… Особенно теперь.

– Могу я уточнить подробности?

Бугг, совершенно голый, возвел глаза вверх, к еле видимым звездам.

– Лучше не стоит, хозяин.

– Хорошо, а как там Четвертое Крыло?

– Мои люди как раз им занимаются. Работы еще на неделю, самое большее – дней на десять. Прямо под ним оказалась старая дренажная траншея. Отводить ее в сторону мы не будем, просто установим внутри керамическую трубу большого диаметра…

– Ты хочешь сказать – канализационную?

– Корректный термин – керамическая труба большого диаметра.

– Извини.

– А потом засыплем всю траншею гравием. Странно, что Грюм сам об этом не позаботился. Что ж, ему в убыток, нам в доход.

– Так ты уже обсох, Бугг? Умоляю, скажи, что обсох. Взгляни на нашего охранника, он в таком ужасе, что речи лишился!

– Заметил и приношу глубокие извинения.

– Не думаю, что я и сам когда-либо видел столько шрамов на одном человеке, – уточнил Тегол. – Чем это ты занимаешься в свободное время, Бугг? Сражаешься со злобными кактусами?

– Не понимаю, хозяин. С чего бы кактусам быть злобными?

– Если на тебя нападают без причины, кто угодно озлобится, разве нет? Да вот хотя бы наш охранник может подтвердить.

– Только если он – или они – пострадал аналогичным образом, хозяин.

– Тут ты прав. Но ему придется раздеться, чтобы мы могли это выяснить.

– Что маловероятно.

– Согласен. Ладно, Бугг, вот тебе моя рубашка. Надень ее и не забудь поблагодарить меня за жертвы, на которые мне ради тебя приходится идти.

– Благодарю вас.

– Отрадно слышать. Ты оделся? Тогда пойдем.

– Куда, хозяин?

– В одно хорошо известное тебе место – о чем я сам узнал не без удивления. Ты, Бугг, просто кладезь неожиданностей. Ты у нас и чародей, и целитель, и Тот, Кто Ждет, и говоришь с демонами, и как бы даже не что похуже. Если бы не мой эгоцентризм, мне стало бы интересно.

– Я рад, что вы эгоцентрик, хозяин.

– И правильно, что рад. Я полагаю, молчаливый телохранитель также пожелает отправиться с нами. Итого трое готовы устремиться в ночной поход. Ну, вперед?

Путь лежал через лабиринты трущоб в восточной части Летераса. Ночной воздух здесь был горяч, смраден и отличался необычной плотностью. В кучах гниющего мусора что-то копошилось, а вдоль стен скользили стаи бродячих собак, которые явно были не прочь подраться, так что телохранителю даже пришлось обнажить меч. При виде клинка псы тут же бросились врассыпную.

Отдельные бездомные нищие, которым достало смелости или отчаяния заночевать прямо в проулках, соорудили себе из мусора подобия баррикад и шалашей. Остальные попытались устроиться на ночь на просевших крышах скрипучих халуп – спать там можно было в лучшем случае лишь урывками. На всем пути к сердцу гетто Тегол ощущал, как бесчисленные пары глаз следят сверху за их движением.

На ходу он не переставал рассуждать:

– …и это предположение есть краеугольный камень летерийского общества, а то и всех обществ на свете. Я говорю об идее неравенства, друзья мои. Поскольку из этой идеи вытекает представление о ценности отдельного человека, выраженной в денежном или в других измерениях, коим нет числа. Попросту говоря, в каждом из нас живет не подвергаемое сомнениям чувство, что нищие и голодные заслужили именно такую судьбу. Иными словами, бедные будут всегда. Сия банальность дает основу для непрерывного сравнения людей между собой, когда путем наблюдения мы устанавливаем отнюдь не то, что есть общего между нами, но именно то, что нас различает.

Я понимаю, что вы оба сейчас подумали; мне остается лишь бросить вам обоим вызов. И будет он вот таким. Представьте, что, проходя по этой улице, мы раздаем каждому встречному по тысяче монет, и так до тех пор, пока каждому не достанется его доля богатства. Решим ли мы таким образом проблемы этих людей? Я слышу, что вы отвечаете отрицательно – большинство внезапно разбогатевших станут вести себя расточительно или просто по-идиотски, и очень скоро они вновь окажутся у разбитого корыта. Мало того, если пытаться увеличить благосостояние подобным образом, деньги попросту потеряют ценность, и все обожаемое нами общественное устройство, лишившись столь полезного инструмента, неминуемо рухнет.

Могу возразить: подумаешь, велика беда! Существуют и другие способы понять, кто чего стоит. Вы оба воскликнете в ответ: если у труда теперь нет цены, то о какой стоимости идет речь? На что я лишь усмехнусь и покачаю головой. Сам труд и его продукты станут предметом обмена! Но постой же, перебьете вы меня, выходит, ценность каким-то образом снова пробралась назад? Ведь делать, к примеру, кирпичи – это не то же самое, что писать портреты. Предметам труда неявным образом приписывается внутренняя ценность, исходя из нашей потребности в сравнении… но разве я сам не подвергал сомнению потребность в столь сложных системах для определения этой самой ценности?

Так что же ты, собственно, хотел доказать, Тегол, спросите вы. В ответ я пожму плечами. Обещал ли я вам, что мои рассуждения будут иметь ценность с точки зрения потраченного на них времени? Да ничего подобного, а вот вы почему-то исходили из предположения, что это так. Что, собственно, и требовалось доказать.

– Прошу прощения, хозяин, – подал голос Бугг, – не уточните ли еще разок, что именно вы доказывали?

– Не помню точно. В любом случае мы уже пришли. Господа, лицезрите – перед нами бедность!

Они стояли на краю бывшей рыночной площади, превратившейся теперь в кишащее людьми скопище убогих хижин. От нескольких кострищ валил дым. Площадь окружали мусорные кучи, в основном из собачьих и кошачьих костей, среди которых суетились крысы. Дети слонялись без дела с бессмысленным выражением на лицах, что свидетельствовало о систематическом недоедании. На завернутых в тряпье младенцев вообще мало кто смотрел. То тут, то там вспыхивали ссоры, а на противоположном конце площади, похоже, всерьез дрались. Полукровки, нереки, фараэды, тартеналы, даже фент-другой. И отдельные летерийцы – беглые должники.

Бугг молча взирал на все это в течение нескольких ударов сердца, потом обернулся к Теголу.

– Хозяин, мы не спасем их, отправив на Острова.

– Ты так думаешь?

– Их дух сломлен.

– И нет никакой надежды на восстановление?

– Смотря насколько вы готовы к патернализму, хозяин. Этим людям уже не вернуться к прежней жизни, мы опоздали как минимум на поколение. Если они и имели какие-то навыки, то давно их утратили, а община, которой они живут, прогнила в самом своем основании. Все, что она воспроизводит, – это склонность к насилию и безразличие к другим.

– Понимаю тебя, Бугг, очень хорошо понимаю. Ты хочешь сказать, что вечер и так не слишком удался и я напрасно потащил тебя сюда. Ты плохо себя чувствуешь, простыл, тебе следует быть не здесь, а в собственной постели.

– Спасибо, хозяин, мне как раз пришла в голову та же мысль.

– Однако то, что ты упомянул патернализм, делает тебе честь. – Тегол упер руки в бока и еще раз окинул взглядом грязные палатки. – Иными словами, твое замечание совершенно справедливо. Тем не менее судьба этого убогого места уже предрешена. В Летере война, Бугг. Скоро начнутся, назовем их так, рекрутские наборы.

– Принудительная мобилизация, – мрачно кивнул слуга.

– Да – пусть-ка, дескать, воспитанная здесь склонность к насилию послужит благому делу. Разумеется, хороших солдат из бедноты не выйдет, так что их будут использовать в качестве расходного материала. Заодно решив столь жестоким образом еще одну застарелую проблему. Впрочем, это уже далеко не первый прецедент.

– Что же вы думаете делать, хозяин?

– Как ты верно отметил, передо мной, как и перед светлыми умами гильдии крысоловов, стоит непростая задача переустройства целой общины. Надо решить, каким образом превратить инстинкт самосохранения в общественно полезную силу. Совершенно очевидно, что нам следует брать пример со столь прекрасно организованной и чрезвычайно успешной социальной структуры, как…

– Крысы?

– Великолепно, Бугг! Я в тебе не сомневался. Итак, мы начинаем понимать, что в первую очередь нам требуется вождь. Сильный, динамичный, грозный, обладающий харизмой…

– Уголовный вожак во главе банды, которая заставит остальных его слушаться. Или ее.

– Обидные и несправедливые слова, – нахмурился Тегол.

– Так это будете вы?

– Я? Разумеется, нет! Во всяком случае, не в прямом смысле. Истинно успешный вождь – тот, кого бремя лидерства будет тяготить. Важно также, чтобы каждое его слово не сопровождалось восторженным хором почитателей – в конце-то концов, что случится с его мозгами, если подобное будет повторяться раз за разом? Сначала обычная самоуверенность, затем твердая вера в собственную непогрешимость, а это – прямой путь к катастрофе. Нет, Бугг, я вовсе не желаю, чтобы мне целовали ноги…

– Рад слышать, хозяин, учитывая, как давно эти ноги не знали мыла.

– Рано или поздно, Бугг, тело вспоминает, что существуют и естественные способы поддержания чистоты.

– Засохнет – само отвалится?

– Именно. Вернемся, однако, к тому, что мои рассуждения о вожде напрямую ко мне не относились.

– К кому же тогда, хозяин?

– Разумеется, к Тому, Кто Ждет. Он же – священник, целитель, говорящий с демонами…

– По-моему, это не самая лучшая идея, хозяин, – перебил его Бугг, потирая заросший щетиной подбородок. – В данный момент я в некотором роде занят.

– Вождь и должен быть занят. Поглощен делами. Погружен в заботы. Готов препоручить обязанности нижестоящим.

– Хозяин, боюсь, это и правда плохая идея. В самом деле плохая!

– Ты уже тяготишься – великолепно! Смотри-ка, ведь тебя заметили! Эти люди взирают на тебя с такой надеждой…

– Они всего лишь голодны и жаждут, хозяин.

– Жаждут спасения! Видишь ли, слухи ходят уже давно. Они готовы, Бугг. Они ждут тебя…

– В этом нет ничего хорошего, хозяин.

– Отлично, Бугг, то, что надо. Лик, омраченный тяжкой думой и глубокой заботой – даже я не изобразил бы лучше!

– Хозяин…

– Ступай к своей пастве, Бугг! Скажи им, что они уходят. Завтрашней ночью, все до единого. Их ждет лучшее место и лучшая жизнь.

– Только при условии, что мне не будут поклоняться, – вздохнул слуга. – Терпеть не могу поклонения.

– Просто не будь непогрешимым, – посоветовал Тегол.

Бросив на него странный взгляд, Бугг шагнул к палаткам.

– Спасибо, Брис, что пришли.

Куру Кван сидел на мягком стуле у стены напротив входа в библиотеку. Мягкой тряпочкой он протирал одну линзу, потом – другую, потом – опять первую, повторяя это движение снова и снова. Взгляд его при этом был сосредоточен, – на чем именно, Брис видеть не мог.

– У вас новости из Трейта, седа?

– Новости есть, но мы обсудим их позже. В любом случае можно считать, что город потерян.

– Захвачен неприятелем?

– Да. Неизбежна еще одна битва, за Высокий форт.

– Значит, королева и принц отвели войска? Насколько я понял, они двигались к перевалу.

– Они опоздали. Эдур первыми прошли перевал.

– Вы поможете обороняющимся? – спросил Брис, входя в комнату и усаживаясь на скамеечку слева от седы.

– Нет.

Изумленный Брис не нашелся, что сказать. Он провел большую часть вечера с королем и Уннутал Хебаз, изучая донесения о передвижении вражеских войск и с болью в душе пытаясь понять, в чем мог заключаться совет, который его брат Халл дал императору эдур. Очевидно, Халл сумел предугадать упреждающий удар по деревням. Брис пришел к выводу, что намерения королевы и принца выдала их лихорадочная жажда наживы. Джаналл и Квиллас вместе с инвесторами заранее принялись делить потенциальную добычу, так что стало ясно – они рассчитывают на быструю войну, в ходе которой тисте эдур потерпят сокрушительное поражение, что, в свою очередь, требовало внезапной атаки. Марш Джаналл к перевалу означал, что ее намерения не изменились.

И тем не менее ей пришлось отступить. Тисте эдур перехватили инициативу. Их появление у Высокого форта, капитуляция Предела фентов и падение Трейта означало, что против летерийцев выступили по меньшей мере две армии и две флотилии.

– Седа, удалось ли выяснить что-то новое о демоне в бухте Трейта?

– Угроза не одна, их несколько, – откликнулся Куру Кван. – Я смотрю на Седанс и, к своему ужасу, вижу, что он неполон.

– Неполон? Как это понимать?

Седа по-прежнему протирал линзы.

– Мне нужно приберечь силы, пока не настанет время. Море должно быть свободным. Все сводится к этому.

Брис подождал продолжения, однако Куру Кван снова умолк, и он решился спросить:

– Седа, для чего вы меня позвали?

– Я мог бы дать совет оставить Высокий форт, но король ведь на это не согласится?

Брис покачал головой.

– Вы совершенно правы. С его точки зрения, даже полная катастрофа в данном случае может означать определенную… выгоду.

– Верно, она позволила бы ему разом избавиться от жены и от сына. Прискорбное положение вещей, не так ли, мой юный друг? Я начал понимать, что в самом сердце Седанса заложено систематическое отрицание действительности. И на этом отрицании построено все остальное. То, как мы живем, как видим мир вокруг. Мы посылаем солдат на смерть – и что же для нас эта смерть? Не что иное, как славное самопожертвование. А смерть врага? Демонстрация нашего достоинства и превосходства. Наконец, когда смерть настигает людей на грязных узких улочках наших городов, мы зовем это трагической случайностью. Что же в таком случае мы отрицаем?

– Смерть.

Куру Кван вновь пристроил линзы перед глазами и впился взглядом в Бриса:

– Значит, вы тоже понимаете. Я знал, что вы поймете. Брис, у нас нет Обители Смерти. Зачем я позвал вас? Ничего особенного, просто старику сегодня вечером нужен кто-то рядом.

Королевский поборник потер рукой лоб. В глаза словно песку насыпали, и, хотя было не холодно, его знобило.

– Наша маниакальная страсть к обогащению, – продолжал между тем Куру Кван, – наше безрассудное стремление к прогрессу, словно бы цель, причем заведомо благая, заключается в самом движении вперед, отсутствие сострадания, которое мы предпочитаем называть реализмом, чрезмерность суждений, уверенность в собственном превосходстве – все это, Брис, не что иное, как бегство от смерти! Одно огромное отрицание, скрытое завесой формулировок и эвфемизмов. Достоинство жертвы, разочарование от неудачи, все устроено так, словно жизнь – это состязание, где можно победить или проиграть, а смерть – верховный судья, выносящий заключительное решение.

– Вы считаете, седа, что нам следует обожествлять смерть?

– Это столь же бессмысленно; можно не верить в смерть, но умрешь все равно. Я говорю именно о систематическом отрицании. Сама ткань нашего мира – здесь, в Летере, и, может статься, везде, искривлена, чтобы обойти это… отсутствие. Обитель Смерти должна присутствовать, неужели не ясно? Существенно? Нет ничего более существенного! Наверное, когда-то она и присутствовала. Возможно, был даже бог, жуткий скелет на троне из костей, с роем вьющихся мух вместо короны. А сейчас смерть для нас не имеет ни лица, ни формы, ни своего места в нашей сложной системе, включающей в себя все сущее.

– Возможно, дело в том, что она – прямая противоположность всему сущему?..

– Но это же не так, Брис, совершенно не так. Ради Странника, смерть постоянно вокруг нас! Мы ходим по смерти, дышим смертью, она пропитала наши легкие и кровь. Смерть – наш хлеб насущный, мы процветаем посреди разложения и распада!

Брис задумчиво смотрел на седу.

– По-моему, – начал он не торопясь, – жизнь сама по себе есть праздник отрицания. Того самого, о котором вы говорите, Куру Кван. Того, чего мы хотим избежать… поднявшись над костями и прахом, над павшими…

– Избежать? Но куда мы бежим?

– Справедливый вопрос. Никуда конкретно, просто куда-то. Мне только что пришло в голову: может быть, то, о чем вы говорите, ярче всего выражено в таких существах, как Кубышка или та воровка, Шурк Элаль…

Седа внезапно вскинул голову, его глаза за толстыми линзами сверкнули.

– Простите-ка! О чем это вы?

– Я подумал о тех, кто, так сказать, отрицает смерть на практике, седа. То дитя, Кубышка…

– Страж Азатов? Она – неупокоенная?..

– Да.

Куру Кван вскочил на ноги:

– Вы уверены, Брис Беддикт? Она – неупокоенная?

– Да, но я не понимаю…

– Поднимайтесь, Брис. Мы идем туда. Немедленно.

– Это все, кто умер, – объяснила Кубышка. – Они требуют ответа. Отказываются уйти, пока не получат ответа.

Шурк Элаль пинком отшвырнула насекомое, которое попыталось забраться ей на сапог:

– Какого ответа?

– Почему они умерли.

– На это нет ответа, – возразила Шурк. – Людям так положено – умирать. Люди умирают. Всегда.

– Ну мы же не умерли?

– Умерли.

– Но не ушли?

– Насколько я тебя понимаю, Кубышка, они тоже пока не ушли.

– Верно! Даже странно, что мне это самой в голову не пришло.

– Просто когда ты умерла, тебе было всего десять лет.

– И что же мне с ними делать?

Шурк рассматривала заросший двор – земля здесь словно вспучилась.

– Ты навела меня на одну мысль, я потому сейчас и пришла. Ты сказала, что мертвые собираются здесь. Толпой, вокруг этого самого места, прямо за стенами. Ты можешь с ними поговорить?

– Зачем? От них не услышишь ничего интересного.

– Но если понадобится, ты ведь сможешь?

– Наверное, – пожала плечами Кубышка.

– Вот и хорошо. Скажи им, что мне нужны добровольцы.

– Для чего?

– Для небольшой прогулки. Сегодня, а потом еще раз – завтра.

– Они не захотят, матушка.

– Скажи, что я покажу им золота больше, чем они могут вообразить. И тайны, о которых во всем королевстве мало кто догадывается. Скажи, что я зову их на прогулку в Депозитарий и королевскую сокровищницу. Что настало время позабавиться и хорошенько припугнуть тех, кто еще жив.

– А зачем призракам пугать живых?

– Мысль для них действительно необычная, но я уверена – у них получится. Мало того, ручаюсь, что им понравится.

– Как же они это сделают? Они ведь призраки, живые их даже не увидят.

Развернувшись, Шурк Элаль окинула взглядом безбрежные толпы вокруг.

– Послушай, Кубышка, для нас с тобой они почти как настоящие, разве нет?

– Мы и сами мертвые…

– Почему же мы их не видели всего неделю назад? Тогда ведь они для нас были как неясные тени на самом краю зрения, и то в лучшем случае. Что изменилось? Откуда они теперь черпают силу и почему она растет?

– Не знаю…

– А я знаю, – улыбнулась Шурк.

Кубышка отправилась к низенькой стене. Воровка со стороны наблюдала, как та разговаривает с призраками. Интересно, чувствует ли она? Понимает ли, что она сейчас скорее живая, чем мертвая? Осознает ли, что оживает?

Девочка вернулась почти сразу и принялась расчесывать пальцами спутавшиеся волосы.

– Какая ты все-таки умная, матушка. Я так рада, что ты у меня есть, потому что ты такая умная.

– Добровольцы нашлись?

– Они все пойдут. Они хотят посмотреть на золото. И пугать людей.

– Мне понадобятся те, кто умеет читать. И те, кто умеет считать.

– Хорошо. Скажи, матушка, почему же они обретают силу? Что случилось?

Шурк указала взглядом на грязную квадратную башню у них за спиной.

– Вот что, Кубышка.

– Башня Азатов?

– Да.

– А, теперь понимаю, – сказала девочка. – Она умерла.

– Да, – кивнула Шурк. – Умерла.

Когда матушка удалилась, ведя за собой тысячи призраков, Кубышка подошла ко входу в башню. Некоторое время рассматривала каменные плиты мостовой перед дверью, потом выбрала одну и присела перед ней на колени. Выковыривая плиту, она обломала себе ногти и удивилась, когда пальцы обожгло болью, а на кончиках их появилась кровь.

Она не призналась Шурк, как тяжело было говорить с призраками. Последнюю пару дней бесконечный гул их голосов начал увядать, словно девочка оглохла. Зато другие звуки – ветер, шорох мертвых листьев, шебуршание усыпавших двор насекомых – слышались так же четко, как и раньше. С ней что-то происходило. Ускорилась похожая на удары вибрация в грудной клетке, теперь она случалась по шесть или восемь раз на дню. Давние трещины на коже стали затягиваться новой кожей, розовой, а сегодня утром вдруг захотелось пить. Прошло какое-то время, прежде чем она поняла – или, скорее, вспомнила, – что такое жажда, что означает это чувство. Но когда она наконец нашла лужицу стоячей воды на дне одной из усеявших двор ям, вкус оказался восхитителен. Происходило столько перемен, что Кубышка в них совсем запуталась.

Она оттащила плиту на край двора и присела рядом. Вытерла пыль с гладкой, отполированной поверхности. В камне просматривались забавные рисунки: раковины, отпечатки тростинок с округлыми, похожими на луковицы клубеньками корней, пупырчатые кораллы. Крошечные кости. Неведомый резчик как следует постарался, чтобы сотворить из мертвых созданий красивую картинку.

Она бросила взгляд вдоль дорожки, сквозь ворота и на улицу. Странно, что сейчас там никого нет. Ничего, это ненадолго.

Кубышка подняла голову и улыбнулась, увидев, что идут дядюшка Брис и с ним старик со стеклянными глазами. Старика она раньше не видела, и все же он был ей знаком.

Они заметили ее, и Брис, миновав ворота, зашагал навстречу. Старик следовал за ним, ступая неуверенно, словно сильно нервничал.

– Здравствуй, дядюшка! – воскликнула Кубышка.

– Кубышка, а ты сегодня выглядишь… получше. Я привел гостя, это седа Куру Кван.

– Тот самый, который всегда смотрит на меня, но не видит. Но все равно смотрит.

– Впервые об этом слышу, – удивился седа.

– Ты смотришь не как сейчас, – объяснила Кубышка. – Без этих штук на глазах.

– Ты хочешь сказать – когда я смотрю на Седанс? Тогда я тебя вижу, но не вижу?

Она кивнула.

– Башня Азатов умерла, дитя мое, однако ты осталась. Ты была ее стражем, пока она была жива – в отличие от тебя. Скажи мне, ты по-прежнему ее страж? Теперь, когда она мертва – в отличие от тебя?

– Разве я не мертвая?

– Не совсем. Внутри у тебя сердце. Оно было ледяным, а теперь стало… оттаивать. Я не понимаю заключенной в нем силы и, надо признаться, побаиваюсь.

– Мой друг говорит, что ему, возможно, придется меня убить, – улыбнулась Кубышка. – А еще он говорит, что, скорее всего, все-таки не придется.

– Почему?

– Он говорит, что сердце не проснется. Не до конца. Поэтому Безымянная и выбрала мое тело.

Губы старика зашевелились, однако наружу не вырвалось ни звука. Дядюшка Брис с озабоченным выражением на лице шагнул к нему.

– Седа! Вам плохо?

– Безымянная? – Старика била дрожь. – Это место – теперь это Обитель Смерти, да? Оно стало Обителью Смерти?

Кубышка взялась за плиту и подняла вверх. Та была тяжелой, хотя и не тяжелей покойника, так что Кубышка справилась.

– Это для твоего Седанса. Для места, куда ты смотришь, когда не видишь меня.

– Плитка…

Кубышка положила плиту перед Куру Кваном, но тот уже смотрел куда-то вдаль.

– Седа, – снова вмешался дядюшка Брис, – я не понимаю, что сейчас произошло?

– Наша история… оказывается, в ней столько неверного. Безымянные жили во времена Первой империи. Это был культ. И его уничтожили. Подчистую. Он не мог пережить уничтожения, однако получается, что пережил. Мало того, он пережил и саму Первую империю.

– Что-то наподобие культа смерти?

– Нет, они служили Азатам.

– Тогда как получается, – спросил Брис, – что они позволили умереть этой башне?

Куру Кван покачал головой.

– Быть может, они считали смерть башни неизбежной. И приняли меры против тех, кто лежит в могильнике и мог бы вырваться, когда она умрет. Возможно, явление Обители Смерти вообще никак с ними не связано.

– Тогда почему она все еще страж башни?

– Возможно, она уже не страж, Брис. Она задержалась, чтобы противостоять тем, кто вот-вот вырвется из могильника. – Взгляд седы вернулся к Кубышке. – Дитя мое, ты здесь ради этого?

Она пожала плечами.

– Ждать осталось недолго.

– А тот, кого башня Азатов выбрала тебе в помощь, успеет выбраться?

– Не знаю. Надеюсь, что успеет.

– Вот и я надеюсь, – вздохнул Куру Кван. – Что ж, дитя мое, благодарю за плитку. Но я по-прежнему удивлен, что ты знаешь о новой Обители.

Кубышка извлекла из волос насекомое и отшвырнула его в сторону.

– Мне рассказал тот красивый мужчина.

– У тебя бывают другие гости?

– Только один раз. Обычно он лишь прячется в тени на другой стороне улицы. Или идет за мной, когда я охочусь – но всегда молчит. То есть до сих пор молчал, а сегодня он пришел сюда и поговорил со мной.

– Он сказал, как его зовут? – спросил седа.

– Нет. Он очень красивый. Только он сказал, что у него уже есть девушка. Много девушек. И юношей тоже много. И потом, мне нельзя никому отдавать сердце. Это он так сказал. Он свое никому не отдает. Никому-никому.

– И этот человек рассказал тебе про Обитель Смерти?

– Да, дедушка. Он о ней все знает. Он сказал, Обители не нужен новый страж, потому что трон уже занят – во всяком случае, в других местах. Скоро будет и здесь. Я уже устала от разговоров.

– Конечно, Кубышка, – откликнулся Куру Кван. – Тогда, если ты не против, мы пойдем.

– До свиданья. Ой, не забудьте плитку!

– Мы пришлем за ней людей, дитя мое.

– Ладно.

Она смотрела им вслед. Когда их не стало видно, Кубышка подошла к могиле своего друга и почувствовала, что он рядом.

– Куда ты отведешь меня сегодня?

Она взяла его за руку и обнаружила, что стоит на невысоком холме, а перед ней простирается огромная плоская долина, заваленная трупами. Смеркалось. У самого горизонта в воздухе висела гора из черного камня. Гора пылала, из глубоких трещин по бокам дым валил столбами. Большая часть трупов в долине принадлежала похожим на огромных ящериц существам, закованным в непривычного вида броню. Серокожие, с удлиненными мордами, они валялись грудами, как попало, – скорченные, исполосованные ранами. Тут и там среди них попадались тела других, высокорослых созданий, некоторых – с серой кожей, других – с черной.

Встав рядом, ее друг произнес:

– Только здесь – больше четырехсот тысяч, Кубышка. Есть и другие… долины, похожие.

Правее и очень далеко в небе плыл десяток перепончатокрылых созданий.

– Ах! Это драконы?

– Да, выводок локи вивалов в поисках своего господина. Но его нет. Когда они это поймут, они станут ждать. И это будет долгое ожидание.

– Они все еще ждут?

– Да.

– А как давно случилась битва?

– Много тысяч лет назад, Кубышка. Но последствия еще сказываются. Скоро сюда придет лед, скрыв под собой все, что ты сейчас видишь. И сохранит в неприкосновенности под воздействием магии, сильной настолько, что она окажется преградой даже для мертвых, и не пустит их души на предназначенные им пути. Не знаю, хотел ли этого яггут. Так или иначе, эти земли искажены магией. Мертвые… задерживаются. Здесь, на севере и на юге, до самого Летераса. Думаю, не обошлось без вмешательства Старшего бога. Хотя даже Старший бог вряд ли предвидел все последствия.

– И потому башня стала Обителью Смерти?

– А она стала? Я не знал. Значит, так и должно было случиться, когда магия наконец умрет и земля оттает. Восстановление равновесия.

– Шурк Элаль говорит, у нас война. Тисте эдур вторглись в Летер.

– Будем надеяться, я успею освободиться до их появления.

– Почему?

– Они попытаются убить меня, Кубышка.

– Почему?

– Из опасения, что я сам начну их убивать.

– А ты начнешь?

– Есть множество самых разных причин, чтобы так и сделать, – ответил он. – Только я не собираюсь, во всяком случае, если они не начнут мне мешать. Мы-то с тобой знаем, что истинная угроза ждет своего часа в могильнике на дворе Азатов.

– Не думаю, что эдур победят, – сказала она.

– Действительно, их поражение было бы идеальным вариантом.

– А что еще ты хотел мне показать?

Бледная рука указала на долину.

– Здесь что-то не так, не замечаешь? Вернее сказать, нет ли здесь чего-то, чего ты не замечаешь, хотя и должна бы?

– Я не вижу призраков.

– Верно. Тени куда-то пропали. Вопрос в том, куда именно.

Крики ужаса отражались от стен широкого коридора с высоким потолком, по которому Шурк Элаль следовала к главной палате Депозитария. Стража, прислуга, клерки, даже уборщики все как один впали в панику – впрочем, вполне простительную. Мало что может быть неприятней, чем внезапный визит давно усопших родственников.

Обе створки дверей были распахнуты, а светильники в огромном зале за ними раскачивались из стороны в сторону – обитатели явно покидали палату в большой спешке, так что им было не до церемоний.

Воровка вошла внутрь. Навстречу ей бросился неопрятного вида призрак, на полуистлевшем лице блуждала дикая улыбка:

– Я ее потрогал! Мою последнюю монету! Нашел ее в кассе – и потрогал!

– Рада за тебя, – откликнулась Шурк. – А где счетчики и чтецы?

– Это кто такие?

Шурк прошла дальше. В палате кипело движение: одни духи носились из стороны в сторону, другие корпели над разбросанными свитками, третьи шарили по полкам. Бормочущие какую-то околесицу призраки копались в кучах золота из перевернутых сундуков, сверкающие монеты позвякивали на мраморном полу.

– Я здесь работал!

Шурк смерила взглядом очередного призрака.

– В самом деле?

– Да-да! С тех пор разве что полок прибавилось, да еще – взгляните-ка на эти ниши для светильников. Там же пыль собирается, а где пыль, недалеко и до пожара! Прямо так и жди пожара, я всегда это говорил! А теперь могу доказать – стоит лишь подтолкнуть вот этот светильник, совсем-совсем легонько подтолкнуть…

– Ну-ка, убери руки! Никаких пожаров. Я понятно говорю?

– Как скажете. Ладно-ладно, уже и пошутить нельзя…

– Ты просмотрел бухгалтерские книги?

– Да, я все подсчитал и все запомнил! У меня всегда была отличная память, благодаря ей я сюда и попал. Сколько угодно могу считать, никогда не сбиваюсь. Вот только пыль в нишах! Так недалеко и до пожара, совсем, совсем недалеко…

– Чтоб я этого больше не слышала! Все, что нужно, мы добыли. Уходим!

Ответом ей был взволнованный хор:

– Мы не хотим уходить!

– Сюда явятся священники. Они наверняка уже в пути. А еще маги, которые так и мечтают набрать побольше душ и поработить их навеки.

– Нет-нет, мы уходим! Уходим!

– Ты, – объявила Шурк призраку, с которым разговаривала, – пойдешь со мной. И все мне расскажешь в подробностях.

– Да-да, конечно!

– Зараза, да оставь же в покое светильник!

– Прошу прощения. Просто совсем чуть-чуть открытого огня, и пожара не миновать. А ведь кругом бутыли с чернилами…

– Эй, – заорала воровка, – мы все уходим, и немедленно! Ну-ка, ты, не трогай монеты, все золото остается здесь!

– Седьмое Завершение, – бормотал Куру Кван, пока они возвращались во дворец. – Не нравится мне, как события нанизываются одно на другое. Башня Азатов умирает, в мире возникает Обитель Смерти. Появляется Безымянная, каким-то образом завладевает мертвым ребенком, потом заключает альянс с одним из обитателей могильника. Узурпатор объявляет себя императором тисте эдур и становится во главе вторжения. Среди его союзников – морской демон, у которого достаточно силы, чтобы уничтожить двух моих лучших магов. Теперь еще, если слухи не врут, оказывается, что этот император бессмертен…

– Что за слухи? – вопрошающе взглянул на него Брис.

– Горожане Трейта видели его смерть. Император эдур пал в бою. Однако… вернулся. Вполне вероятно, что насчет смерти они ошиблись, однако другие варианты, который я вынужден рассматривать, заставляют меня беспокоиться. Впрочем, у тисте эдур превосходные целительницы. Возможно, было применено заклинание, которое не отпускало дух от тела до их прибытия… Нет, надо хорошенько все обдумать.

– И вы считаете, седа, что все это связано с Седьмым Завершением?

– С возрождением нашей империи? Я боюсь этого, поборник. Того, что при прочтении древнего пророчества была допущена фатальная ошибка. И империя уже явилась.

– Тисте эдур? С какой стати летерийскому пророчеству о них говорить?

– Пророчество относится к последним дням Первой империи, – покачал головой Куру Кван. – С тех пор столько всего утрачено, Брис. И знание, и сам тогдашний мир. Магия вышла из-под контроля, породив чудовищ, армии мертвецов убивали людей направо и налево, а потом куда-то исчезли. Существуют загадочные повести о целых магических областях, что распались на части. Может ли оказаться, что предназначение целого народа как раз и соответствует какой-то из дыр в нашем знании? Вполне. А как насчет других народов, о которых мы и не знаем-то ничего, кроме названий? Баргасты, ягги, трелли? А соседние с нами племена?..

Они приблизились к воротам дворца. Сонные стражи распахнули небольшую калитку. Двор был пуст и безмолвен. Остановившись и прервав свою речь, седа поднял голову к полускрытым дымкой звездам.

Брис, ничего не говоря, ждал рядом, глядя на то, как ночное небо отражается в линзах Куру Квана. И прикидывал, о чем тот сейчас думает.

Тегол Беддикт с улыбкой смотрел, как она прокладывает навстречу ему путь сквозь толпу.

– Главный следователь Рукет, мне так приятно вновь тебя видеть.

– Вовсе тебе не приятно, – парировала Рукет, – просто ты пытаешься меня озадачить.

– Каким же образом моя радость может озадачить?

– Таким, что я в нее не верю. И тебе не удастся меня одурачить ни своими жуткими штанами, ни идиотским насекомым на плече!

Изумленный Тегол скосил глаза.

– Эзгара? Я думал, ты остался на крыше.

– Ты зовешь его Эзгарой? Он ни капли не похож на короля! Будь у нашего короля две головы, я бы еще поняла, а так это глупость полная!

– Твои слова больно обижают нас, всех троих, не считая моего телохранителя, а равно, надо полагать, и обоих его братьев, где бы они сейчас ни были. Общим счетом – шестерых. Больно, больно обижают.

– А где Бугг?

– Наверное, в толпе у тебя за спиной.

– Ничего подобного. Они все куда-то смотрят.

– Мгновение назад он там был.

– Сейчас его нет, а толпа чем-то возбуждена.

– Просто толпится.

– То есть ты утверждаешь, что я не способна оценить состояние толпы? Очевидно, тебе кажется, что способность всем перечить усиливает твою привлекательность для противоположного пола. Готова ручаться, для определенного типа женщин – тех, что ты предпочитаешь, – так и есть. Однако мне наплевать на то, что тебе постоянно плевать на мои слова!

– Ну и кто здесь кому перечит?

– А я-то еще собиралась пригласить тебя разделить со мной позднюю трапезу, – разозлилась Рукет. – Тут неподалеку есть один уютный ресторанчик…

– «Раздавленный павлин»?

– Угадал. Вот только твоя осведомленность меня совсем не радует. Поскольку по очевидной причине я не могу не прийти к выводу, что тебе не впервой использовать это место для тайных интрижек, что в свою очередь подразумевает, что ты якшаешься с дешевыми шлюхами. Даже и не понимаю, почему твои низкие моральные устои вдруг стали для меня неожиданностью. Следовало догадаться. В сухом остатке – знать тебя не желаю!

– Помилуй, я никогда не был в этом ресторане.

– Никогда? А откуда тебе о нем известно?

Он мне принадлежит.

– У него просто громкая репутация. Я был бы только рад, если бы сумел вспомнить подробности – кто мне про него рассказал, где, когда и в каких выражениях. Увы, сейчас уже поздновато для воспоминаний, да я и в любом случае вряд ли бы вспомнил.

– Так ты проголодался или нет?

– Я вечно голоден. А, вот и мой слуга! Слышал, Бугг? Главный следователь Рукет приглашает нас на ужин.

– Значит, кошка подождет.

– Кто здесь его приглашал? – вытаращила глаза Рукет.

– Я никуда не хожу без слуги, Рукет. И без телохранителя.

– Даже на свидания?

– Бугг, – обратился Тегол к слуге, – надеюсь, ты уже сделал здесь все возможное? И эти несчастные наконец могут немного поспать?

– Им давно пора, хозяин.

– Мы отправляемся в «Раздавленный павлин».

– Полагаете, это хорошая мысль, хозяин?

– Вполне. Прошу, Рукет, указывай дорогу.

– Вот замечательно-то! Предчувствую, что сегодня ночью от моей гордости вообще мало что останется. Ну, идемте вы все, сколько вас там, чего время терять.

Не успели они войти во внутренний дворик ресторана, как Тегол всплеснул руками:

– Ну надо же! Бугг, ты только посмотри, кто здесь! Это ведь Шанд, Риссар и Хеджун! Давайте же сдвинем вместе два стола и устроим праздник соратников по заговору.

– Какое поразительное совпадение, – пробормотал Бугг.

– Ради Странника, что это за женщины? – потребовала Рукет объяснений. – И почему у них такие злобные физиономии?

– Просто они меня узнали, – сказал Тегол, приближаясь к женщинам. – Ну, дорогие мои, как поживаете? Вижу, что неплохо. Мы вот решили к вам присоединиться.

– Что это с тобой за нелепое существо? – сразу спросила Шанд. – Плащик какой-то напялила…

– Кого ты назвала существом, дубина? – прошипела Рукет.

– Тегол обзавелся подружкой, – скривилась Риссар. – Так в его стиле! У нас мужика увел, а себе бабу – привел.

– Я-то думала, у него что-то с той мертвой стервой, – проворчала Хеджун.

– С мертвой стервой? – Рукет обвела присутствующих вытаращенными от изумления глазами. – Он… спит… с мертвой стервой?

– Они не совсем правильно поняли… – начал было Тегол.

– Пойди побрей себе башку, – кипя от злости, выкрикнула Шанд, – чтобы всем было видно, что ты за уродка!

Телохранитель заметно встревожился. Посетители за другими столиками делали отчаянные жесты прислуге.

– Отличная шутка, поди, очень старалась, пока придумала? – парировала Рукет. – Тегол, что это за мужика ты у них увел? У них что, на троих был один мужик? И он выжил, даже с ума не сошел? Наверное, записался добровольцем на Утопалки?

– Я вот тебе сейчас постараюсь! – Шанд вскочила на ноги и схватилась за кинжал на поясе.

– И это все? – скривилась Рукет. – Негусто против моей рапиры, а?

– Покажем ей! – Риссар запрыгнула на стол, который мгновение спустя рухнул под ее весом, однако она успела кинуться вперед и охватить руками бедра Рукет. Главный следователь, потеряв равновесие, что-то пискнула от неожиданности. Рапира выпрыгнула из ножен и плашмя ударила Шанд по вытянутой руке; кинжал, кувыркаясь, улетел в угол. В тот же миг Хеджун ухватила следователя за руку и, выкрутив ее, отобрала рапиру. До блеска начищенный сапог ударил Хеджун в живот, та, застонав, осела на пол.

Тегол отшатнулся, увлекая за собой Бугга:

– Похоже, ты был прав, идея действительно оказалась так себе.

Мелькали кулаки, слышались чавкающие удары и стоны. Посетители разбегались в разные стороны, на кухне орала кем-то придавленная впопыхах кошка.

– Нам лучше уйти, – вздохнул Тегол. – Только сначала закажи у официанта четыре бутылки вина поприличней, чтобы им было чем охладиться, когда закончат махать кулаками. Думаю, к рассвету они станут подругами не разлей вода.

– Что-то мне не верится…

– Глупости, Бугг, так оно всегда и бывает. А сейчас пойдем, пока они на нас не накинулись.

Они удалились – разумеется, следуя за телохранителем. Снаружи Тегол стряхнул с рук воображаемую пыль.

– В конце концов, вечер удался, не правда ли? По дороге домой надо раздобыть дровишек или по крайней мере чего-нибудь их заменяющего. Кошка ждет, но жарить-то ее на чем-то надо?

Доносящийся из ресторана треск неожиданно усилился.

– Судя по звукам, больше всего дров сейчас будет именно здесь, – заколебался Тегол.

– Лучше не рисковать, хозяин.

– Тоже верно. В таком случае веди нас, Бугг. Домой!

Глава восемнадцатая

Ожидание стоит в одиночестве,

Заполняя собой обширную пустоту

Палаты, запертого ларца,

Фальшивое дно которого – иллюзорный

Пьедестал, а на нем, на четырех резных ножках,

Изображающих носильщиков паланкина,

Восседает трон, свидетель грядущей славы

Того дня, когда охотники вернутся

Из полумрака вырубленных лесов

В отчаянной погоне за призраками

Властителей и соискателей, однако

Он непоколебим и полон важного безразличия,

Которое есть всего лишь бесплодное терпение.

Ожидание всегда стоит в одиночестве

Перед этим вечно пустым,

О, столь вечно пустым троном.

«Обитель Пустого Трона». Керруликт

Молодой нерек сидел на корточках на границе священной земли, вокруг вился пепел, змеящаяся река несла потоки грязи в мертвый залив. Остальные, усевшись в кружок у ритуального кострища, продолжали спорить. Молодой нерек знал: нужно лишь подождать.

Священная земля. Они собрались здесь, а вокруг бушевали магические бури, что уничтожили деревню хиротов и повергли наземь лес. Пожары, полыхавшие несколько последующих дней, их тоже не коснулись. Теперь зола остыла, искры больше не плясали на ветру, а запруду из раздувшихся тел лесных животных в устье реки прорвало прошлой ночью и унесло в море, к поджидающим там акулам.

Брат по ножу подошел и присел рядом.

– Их не пускает страх. Но тот же самый страх заставит их согласиться.

– Знаю.

– Я поверил тебе сразу же, как только ты рассказал про сны.

– Да.

– Наш народ не видел снов с того дня, как нас покорили летерийцы. Наши ночи опустели, и мы решили – так оно и будет, пока не умрет последний из нас и народа нереков не станет. Но я видел истину в твоем взгляде. У нас с тобой на двоих один нож. Я не усомнился.

– Знаю, брат.

Старейший из нереков окликнул их сзади голосом, хриплым от гнева:

– Решено. Вы пойдете оба. Древними путями, чтобы не задерживаться.

Молодой нерек и его брат по ножу встали и повернулись к говорящему.

– Идите, – кивнул тот. – Разыщите Халла Беддикта.

Двое нереков ступили на хрустящую золу и зашагали на юг. Возвращение снов открыло и древние пути, через миры и между мирами. Дорога не будет долгой.

Фир Сэнгар привел его на уединенную полянку; звуки готовящейся к выступлению армии доносились сюда приглушенно и как бы издалека. Стоило Труллу сделать первый шаг на открытое место, как брат повернулся. В горло Трулла уперлось предплечье, а вес Фира толкал его назад, пока Трулл не уткнулся спиной в ствол.

– Ты будешь молчать! Чтоб никто больше, включая меня, не слышал твоих сомнений! Я не убил тебя на месте единственно потому, что ты мой брат. Трулл, ты понял?

Ему с трудом удавалось дышать, однако он даже не шелохнулся, глядя брату прямо в глаза.

– Почему ты не отвечаешь?

Он по-прежнему не проронил ни слова. Скрипнув зубами, Фир убрал руку и отступил на шаг.

– А может, все-таки убьешь? – Трулл, все еще опираясь спиной на ствол, улыбнулся. – Лучше всего ударом сзади. Ножом, без предупреждения. В противном случае, боюсь, тебе придется нелегко.

Фир отвернулся, потом кивнул:

– Да.

– Ножом в спину.

– Да.

– Потому что, будь у меня в руках копье, каждый из нас может умереть с равным успехом.

Ярость стала постепенно уходить из взгляда Фира.

– Этому нужно положить конец, Трулл. Вот-вот начнется битва…

– Ты сомневаешься в моей способности сражаться?

– Нет, в твоем желании.

– Что ж, тут ты сомневаешься справедливо. Однако я выполню твои приказы. И стану убивать летерийцев ради тебя.

– Ради императора. Ради нашего народа…

– Нет, Фир, ради тебя. В противном случае тебе действительно стоило бы усомниться в моей способности сражаться. Лучше всего – даже удалить меня от командования. И от всей этой абсурдной войны. И услать меня подальше, в самые северные деревни ден-ратов – надо думать, там найдется тысяча-другая эдур, отказавшихся от похода.

– Никто не отказался.

– Да быть не может!

– Разве что горстка.

– Думаю, побольше, чем тебе кажется. Предупреждая твой вопрос – я и сам подумывал к ним присоединиться.

– Рулад бы тебе не позволил. И был бы вынужден тебя убить.

– Знаю.

Фир принялся расхаживать по полянке.

– К’риснаны говорят, что Рулада вчера убили. В Трейте. А потом он вернулся. Брат, сомнений больше нет. Императора не остановить. Его мощь отныне будет только расти…

– Ты все понял неверно.

Прервав речь, Фир озабоченно оглянулся.

– Что ты имеешь в виду?

– «Императора не остановить». Мне это видится совсем не так.

– Очень хорошо, Трулл, и как же тебе это видится?

– Наш брат обречен умирать раз за разом. Умирать, восставать, потом снова умирать. Наш с тобой брат, Фир, наш младшенький. Вот как мне это видится! И ты хочешь, чтобы я подчинился той силе, которая с ним это делает? Чтобы я ей служил? Поставил ей на службу свое копье? Построил для нее империю? Думаешь, он умирает безболезненно? Без страха? Шрамов не остается? Как ты полагаешь, Фир, сколько времени он сможет сохранять рассудок? Юный воин в жуткой золотой броне, но плоть под ней изранена и искалечена, оружие врагов раз за разом пронзает его – а он знает все, знает, что его будут убивать опять и опять…

– Замолчи! – Словно ребенок, Фир зажал руками уши и отвернулся. – Замолчи!

– И кто его на это обрек?

– Замолчи!

Трулл подчинился. Скажи, брат, ты ведь чувствуешь себя таким же беспомощным, как и я?

Лицо Фира вновь окаменело.

– Хорошо, Трулл, высказывай свои сомнения, если не можешь иначе – но только мне одному. Без свидетелей.

– Договорились.

– А сейчас нас ждет битва.

– Ты прав.

На опушке леса к югу от реки Каттер кто-то спугнул стадо оленей; высоко подпрыгивая и бросаясь из стороны в сторону, они неслись сейчас поперек поля будущей битвы. Морох Неват стоял рядом с королевой и принцем на земляном валу перед стенами Высокого форта. Перед ними выстроились в ряд четверо неподвижных магов отряда Джаналл, завернувшихся в плотные плащи, чтобы защититься от утренней свежести, а по обе стороны вдоль укрепленного вала вытянулись роты тяжелой пехоты из батальона королевы. По краям каждой роты стояли телеги, на них разместилось по баллисте, заряженной магазином на тридцать шесть дротиков. Над баллистами нависали зарядные устройства с дополнительными магазинами, расчеты в тяжелой броне толпились вокруг, бросая встревоженные взгляды на лес к северу от себя.

– Эдур на подходе, – объявил принц Квиллас, – скоро мы их увидим.

Посреди поля олени вдруг успокоились и принялись щипать траву.

Морох бросил взгляд на восток, где на валу поменьше расположились еще две роты. Проход между валами, узкий и глубокий, упирался прямо в угловой бастион городской стены и полностью простреливался оттуда баллистами и онаграми.

Магический отряд принца из трех чародеев послабее расположился вместе с небольшим охранением на валу с южной стороны Сухого рва, между выступающих с обеих сторон городских стен. Старый ров, выкопанный давным-давно для защиты от наводнений, вился в сторону невысоких холмов в тысяче шагов к северу. Вдоль Сухого рва было насыпано еще три вала, занятых передовыми подразделениями бригады Зеленых Курток. На восточном, самом большом из валов, высился каменный равелин, там командование бригады разместило собственный отряд магов.

С других сторон Высокий форт также окружали валы, на них разместились батальонные и бригадные резервы, включая подразделения тяжелой кавалерии. Гарнизон самого Высокого форта стоял на стенах и бастионах.

Морох полагал, что битвы не избежать и что она станет решающей. Подлая атака эдур, приведшая к падению Трейта, здесь не пройдет, порукой тому – одиннадцать магов в рядах летерийцев.

– Призраки! – воскликнул кто-то из офицеров королевы, и внимание Мороха снова вернулось к отдаленной полосе деревьев. Олени, вытянув шеи, тоже уставились на границу леса. Мгновение спустя они сорвались с места, на этот раз – на юго-запад, и, достигнув леса, скрылись в тумане.

По ту сторону поля битвы – которое в мирное время служило пастбищем – в просветах между стволами возникали призраки, формой более или менее напоминающие людей. Они стекались в плотную вытянутую массу, триста шагов в ширину и с полсотни глубиной. Следом появились огромные, тяжко ступающие демоны в два человеческих роста, числом около сотни, и выстроились клином позади призраков. Наконец по обе стороны клина вышли воины, справа – тисте эдур, слева – приземистые дикари в меховых куртках.

– Это еще кто? – вопросил принц Квиллас. – На левом фланге – это ведь не эдур?

– Какие-нибудь нереки, – пожала плечами королева. – Думаю, их вряд ли больше тысячи, и ни оружием, ни броней они похвастаться не могут.

– Расходный материал, – согласился Морох. – Похоже, кое-чему эдур успели от нас научиться.

К северу от малого вала выстраивалась похожая группировка, с той разницей, что тисте эдур стояли там на обоих флангах.

– Сначала нападут призраки, – предположил Морох, – следующие за ними демоны попытаются прорвать наши ряды. Ага, а вот и сигнальные флаги от Зеленых Курток. Надо думать, перед ними тоже появился противник.

– Если бы эдур командовал ты, – спросил Квиллас, – ты что, так бы и поступил? Уж очень это очевидный план.

– Если во главе войска стоит какой-нибудь болван, так все и будет, – возразила Джаналл.

– Маги займутся друг другом, так что исход битвы решит меч… – Морох на мгновение призадумался и решил: – Я бы воспользовался Сухим рвом. И организовал внезапную атаку на ваших магов, принц.

– Последние пятьдесят или шестьдесят шагов им все равно придется наступать в открытую, финадд. Стрельба с бастионов сметет врага, но даже если нет, в западный фланг с вала ударит рота Зеленых Курток.

– Ослабив таким образом защиту самого вала. Значит, Сухой ров в качестве отвлекающего маневра, а резервные силы тем временем атакуют и захватывают вал.

– Вал, финадд, находится под защитой самого большого из бастионов. Ответный обстрел оттуда уничтожит тисте эдур.

Поразмышляв еще немного, Морох кивнул.

– Все так, принц. Готов признать, я не вижу никакого маневра, который дал бы эдур превосходство.

– Именно так, – подтвердил принц.

– Пожалуй, слишком тихо, – заметил Морох после паузы, в течение которой противник продолжал выстраивать ряды.

– Это все призраки и демоны, финадд. Солдаты не очень-то любят иметь с ними дело.

– Маги их уничтожат, – объявила Джаналл. На ней были роскошные доспехи, шлем инкрустирован золотом и серебром. Меч – из лучшей летерийской стали, но эфес обвит золотой нитью, а навершием служили жемчуга, оправленные в серебро. Под накидкой, расшитой бисером, – броня из стальной чешуи. Вряд ли королеве придется сегодня обнажать меч. И тем не менее… Развернувшись, финадд жестом подозвал адъютанта и отвел его в сторонку:

– Подготовь для королевы коней. В укрытии к югу от западного бастиона.

– Слушаюсь!

Что-то не так, почувствовал Морох, глядя вслед торопливо удаляющемуся адъютанту. Он поднял глаза к небу. Серые тучи. Если сквозь них не пробьется солнце, быть дождю. Он вернулся на свое место и вновь окинул взглядом ряды противника:

– Они уже построились. Почему я не слышу речевок? Выкриков, ритуальных проклятий?

– Ожидают теплого приема, – усмехнулся Квиллас. – Ужас запечатал их уста.

По строю магов королевы пробежало движение. Джаналл это заметила.

– Предупредить всех в строю! Противник начал колдовство.

– Какое именно? – уточнил Морох.

Джаналл лишь покачала головой.

– Мошонка Предателя, – пробормотал про себя финадд. Все было не так. Совсем не так.

Обнажив саблю, Алрада Ан усмехнулся.

– Никогда не понимал вас, копьеносцев. Схватка, Трулл Сэнгар, будет на короткой дистанции. Копье просто вышибут у тебя из рук.

– Пусть попробуют. Черное дерево выдержит любой удар, сам знаешь. Моя хватка – тоже.

Позади клина демонов стоял к’риснан. Второй колдун был в другой группировке, также позади демонов. Группировкой командовал Ханради Халаг, и к’риснан был его сыном. Б’нагга и его тысяча дшеков были едва различимы в низине к западу, еще тысяча продвигалась сейчас по рву, третья тысяча стояла на восточном фланге, прикрывая призраков и демонов. Трулл только сейчас сообразил, что ничего не знает об огромных бронированных чудищах, призванных на битву к’риснанами. Даже того, как демоны себя называют.

Воины арапаев и хиротов лишь частично вышли из леса, противник мог видеть не больше трети от их общего числа. Наблюдатель пришел бы к выводу, что основные силы сосредоточены в центре – восемнадцать тысяч хиротов и мерудов под командованием Ханради Халага. В действительности скрытые в лесу силы Фира включали в себя двадцать три тысячи воинов эдур, не считая также сосредоточенных здесь бесчисленных призраков.

Вокруг к’риснана заструилась серая дымка, образовав подобие жидкой паутины, которая начала загустевать и подниматься вверх. Дымка стала выбрасывать тонкие, словно нити, побеги и окутывать ближайшие ряды эдур. Побеги множились, извиваясь, словно корни, обволакивая все вокруг, за исключением призраков и демонов. Внутри серой шевелящейся стены стремительно нарастало колдовство. Трулл почувствовал его прикосновение и едва сдержал приступ тошноты.

Со стороны летерийского отряда магов взметнулась ответная волна бушующего огня, застыла ревущей стеной перед валом и вдруг с дикой силой ринулась вперед, через поле.

Так, неожиданно, и началась битва.

Трулл видел, как на него несется огненная стена. В последний момент серая паутина тоже рванулась вперед, столкнулась с пламенем и отбросила его вверх, подобно пылающим колоннам, столбам, увитым серебряным огнем. В этом огне Трулл стал различать сверкание костей, тысяч, сотен тысяч, словно в них превращалось то, что питало пламя. Колонны вздымались все выше, в пятьдесят раз выше его роста, в сто, в двести, заполнили все небо! Потом волна стала опрокидываться, столбы пламени склонились назад, к летерийским траншеям.

Как только они устремились вниз, к земле, призраки, из леса и стоявшие в передней линии войска, тоже бросились в атаку. Клиновидные построения демонов будто растаяли в воздухе следом за ними. Этого сигнала и ждали Трулл и другие командиры.

– Оружие к бою! – Труллу пришлось заорать во всю глотку, иначе никто бы его не услышал.

Волна рухнула. Сначала – на землю, которая взорвалась, обугливаясь, как если бы в нее одновременно ударило множество кирок. Пыль, огонь, звук сыплющихся на равнину костей, подобный граду, барабанящему по стальным листам. Потом – все дальше, вверх по склону валов.

Следом хлынуло море призраков.

– Вперед!

Эдур бежали по перепаханному дымящемуся полю. За их спиной из леса выходили тысячи и тысячи новых воинов.

Трулл видел, и намного ярче, чем хотел бы, как град пылающих костей достиг первого ряда окопов. Рой алых брызг – и вверх полетели куски человеческой плоти, вздымаясь, словно стена, в которой плясали оторванные конечности. Осколки брони, расщепленные бревна, волосы, кожа…

Волна обрушилась на магический отряд королевы, кости сыпались прямо туда, где только что стояли волшебники. Мгновение спустя осколки костей брызнули обратно, словно отброшенные взрывом, однако там, где только что было четверо магов, теперь осталось лишь двое, окровавленных, оглушенных. Перед одним, словно прямо из-под изорванной земли, вырос демон и взмахнул палицей. Маг сложился пополам, словно в нем не осталось ни одной кости, тело взлетело в воздух. Последняя волшебница, чудом уклонившись от очередного взмаха смертоносного оружия, взмахнула рукой, и на демона обрушился дождь из дротиков – Трулл услышал, как тот завопил от боли. Демона охватило магическое мерцание, он развернулся и, тяжело рухнув, заскользил по покрытому кровью склону. Палица отлетела в сторону.

Среди уцелевших летерийских солдат появились и другие демоны, их продвижение можно было следить по отлетающим в разные стороны телам.

Откуда-то с юго-востока пришла еще одна магическая волна – вращающийся, стреляющий молниями столб, который пересек поле и обрушился на сонмища рвущихся вперед призраков. Те тысячами таяли под ударом неистового вихря. Волна докатилась до войска Ханради Халага, выкосив в наступающих цепях широкую просеку. Сын вождя мерудов контратаковал, вверх снова взметнулись столбы серых кувыркающихся костей, вал на востоке окутался дымом и грохотом. Однако на поле битвы остались сотни мертвых или умирающих эдур.

Оглохнув и наполовину ослепнув от дыма и пыли, Трулл и его воины достигли склона и, вскарабкавшись наверх, попали в первую линию траншей. Перед ними была канава, казалось, вся заполненная мясом, ломаными костями, вывернутыми наизнанку органами, рваными ремнями и осколками брони. Вонь лопнувших кишечников и горелой плоти не давала дышать. Давясь от тошноты, Трулл прокладывал себе путь вперед; мокасины проваливались в теплое, а когда он вытаскивал ногу, она была вся в крови и желчи.

Впереди кипел бой. Вооруженные молотами и палицами демоны крушили нападающих на них со всех сторон летерийцев, другие, с обоюдоострыми топорами, буквально выкашивали солдат вокруг себя. Однако выстрелы баллист накрывали их одного за другим. Трулл увидел, как демон, в которого попали сразу два дротика, покачнулся, и на него набросились с мечами…

В этот момент он и его отряд тоже схлестнулись с противником.

Морох Неват пробивался сквозь пыль, орущих солдат и неподвижные тела, выкрикивая имя принца. Квилласа нигде не было. Не видно было и Джаналл. От магического отряда осталась лишь одна волшебница, раз за разом атакующая противника, находящегося где-то далеко от нее. Рота тяжелой пехоты выдвинулась, чтобы прикрыть волшебницу, но пехотинцы один за другим падали под ударами наступающих тисте эдур.

Из ушей финадда, контуженного, когда на вал обрушился водопад костей, текла кровь, однако меча он не потерял, и добрая летерийская сталь уничтожала призрака за призраком. Потом он увидел воина эдур, пробивавшегося к волшебнице во главе десятка соплеменников; копье у воина в руках двигалось так стремительно, что его было почти не разглядеть. Морох был слишком далеко, от воина его отделяли завалы из тел; ему оставалось лишь смотреть, как, продравшись сквозь последний ряд пехоты, тот бросился на волшебницу, вонзил копье ей в грудь, вздел вверх – древко копья опасно изогнулось – и отбросил дергающееся в конвульсиях тело в сторону. Из раны хлынул фонтан крови.

В ужасе отшатнувшись, Морох Неват начал пробираться к южному склону вала. Срочно нужна лошадь. Лошади, подвести лошадей поближе. Для принца. Для королевы…

Откуда-то с востока донесся чудовищный рев, земля затряслась. Морох Неват оступился, левая нога поскользнулась в кровавой жиже и потеряла опору, в паху финадда что-то лопнуло. Все тело пронзила острая боль. Выругавшись, он полетел вниз, даже не пытаясь остановить падения, видя, как приближается искалеченная земля. Тяжелый удар, чудовищная боль в левой ноге, в копчике, во всем позвоночнике. Не переставая браниться, он пополз вперед, потеряв при падении меч.

Кости. С неба сыпались пылающие кости; поражаемые ими солдаты словно взрывались на месте. Чудовищное давление, сам воздух с криком метался вокруг. И, заглушая остальные звуки – жуткая какофония стонов, которые издает, одновременно умирая, тысяча человек. Звук, который Морох Неват уже никогда не забудет. Да что же за силу разбудили эти выродки?

Сопротивление летерийцев было сломлено, они бежали вниз по южному склону вала. Призраки сшибали их с ног, преследующие тисте эдур рубили в спину. Трулл Сэнгар в поисках наблюдательного пункта вскарабкался на кучу трупов. На тех двух валах к востоку, что были видны отсюда, противник был полностью разгромлен. Дшеки, перекинувшись в серебристых волков, атаковали из рва при поддержке призраков и смяли то, что осталось от летерийской обороны. Магический обстрел прекратился.

По другую сторону волки под предводительством Б’нагги прошли на юг, обходя передовой вал, и напали на резервные позиции к западу от города. Там располагалась кавалерия, но кони обезумели, когда среди них оказались огромные хищники. К дшекам присоединился десяток демонов, обратив летерийцев в паническое бегство, которое смяло и увлекло за собой южные отряды. За отрядом Б’нагги двигались эдур из арапаев.

Трулл обратил взгляд на север. И увидел там своего брата, стоящего в одиночестве рядом с телом на самом краю поля битвы. К’риснан.

– Трулл.

Он обернулся.

– Алрада Ан. Ты ранен?

– Напоролся на меч – в руке мертвеца.

Длинная глубокая рана шла от левого локтя воина до самого плеча.

– Отыщи целительницу, пока ты не истек кровью.

– Отыщу. Я видел, как ты убил Ведьму… – Алрада Ан не стал развивать тему.

– Где Канарт? – спросил Трулл. – Я не вижу своих людей.

– Отряд рассеялся. Канарт выносил из схватки Бадара. Тот был смертельно ранен.

Трулл смотрел на кровь и клочья плоти, покрывавшие наконечник копья.

– Он был так молод.

– Он был окропленным, Трулл.

Трулл поднял взгляд на стену Высокого форта. Он мог разглядеть лица стоящих на ней солдат. Гарнизон крепости только что стал свидетелем полного уничтожения летерийцев, составлявших внешнюю линию обороны. Соседний бастион продолжал стрелять из баллист по демонам в пределах досягаемости.

– Мне нужно к брату, Алрада. Попробуй собрать воинов. Не уверен, что битва окончена.

Скорчившись у западной стены, Морох Неват смотрел, как с десяток волков перебегают между кучами трупов. Их шерсть была покрыта кровью. Вот они окружили раненого солдата – челюсти защелкали, дергающееся тело вытянулось и замерло.

Быстро они его… И никаких колебаний.

Лошадей он так и не нашел.

На ближайшем валу, шагах в восьмидесяти, группа тисте эдур обнаружила принца Квилласа. Не сказать чтобы в полном порядке, но живого. А королева? Неужели лежит где-то под грудами тел? Бисер рассыпан и втоптан в грязь, богато украшенный меч так и покоится в ножнах, честолюбиво сиявшие глаза потухли и уже не обращают внимания на этот мир…

Невозможно!

А возможны эти груды тел летерийцев, павших целыми бригадами и батальонами?

Магия воюющих сторон не уравновесила друг друга. Одиннадцать летерийских магов были сметены контратакой эдур, после чего битва превратилась в бойню. Именно эта несправедливость грызла сейчас Мороха сильней всего. Он сам и его народ всегда побеждали, и это стало восприниматься как естественный, законный порядок вещей.

Что-то пошло не так. Нас обманули. Миропорядок перевернут. Слова повторялись в голове со все возрастающей горечью. Нас нельзя победить. За любую неудачу мы отомстим десятикратно. Все снова будет, как прежде. Как и должно быть. Никто не вправе посягать на наше предназначение.

Начал накрапывать дождь.

Воин эдур заметил его и стал приближаться, обнажив меч. Когда высокая фигура встала перед Морохом Неватом, дождь хлынул как из ведра. Воин обратился к нему на торговом наречии:

– Не похоже, солдат, чтобы тебя ранило.

– Кажется, порвал сухожилие, – ответил Морох.

– Больно, наверное.

– Ты меня убьешь?

– Разве ты не знаешь? – удивился воин. – Гарнизон капитулировал. Высокий форт пал.

– И что с того?

– Мы – завоеватели, солдат. Какой нам смысл убивать собственных подданных?

Морох презрительно отвернулся.

– Завоеватели – летерийцы, нас же никто никогда не завоевывал. Ты думаешь, эдур, одна битва что-то решает? Вы попросту раскрыли свои карты, такого больше не повторится. Еще немного, и это мы вас завоюем, а не вы нас.

– Как хочешь, – пожал плечами воин. – Только знай: все укрепления на границе пали. Трейт, Высокий форт, Форт-Шайх. Ваши хваленые бригады отброшены, ваши маги мертвы. Королева и принц у нас в плену. Мы начинаем поход на Летерас!

Тисте эдур развернулся и зашагал прочь. Морох Неват какое-то время смотрел ему вслед, потом огляделся. И увидел летерийских солдат, которые разбредались с поля битвы – безоружные, но не раненые. Кто-то ковылял в сторону просеки, кто-то на юг, на Каттер. Просто разбредались, и все.

Мы снова соберем войска. Отступим, чтобы вооружиться. Поражения можно избежать. И нужно.

Морщась от боли, Морох попытался встать, когда его окликнул знакомый голос. Он поднял глаза и узнал офицера из свиты королевы. Офицер подбежал к нему.

– Финадд, я так рад, что вы живы…

– Мне нужна лошадь!

– У нас есть лошади, финадд…

– Как королева попала в плен? – перебил его Морох. И почему ты не пал, ее защищая?

– К нам прорвался демон, – ответил офицер. – Никто не успел и глазом моргнуть. Пришел именно за ней. Мы были бессильны…

– Ладно. Помоги мне встать. Я должен ехать на юг, и мне нужен целитель.

Дождь превратил обугленную почву в болото, от колдовских костей не осталось и следа. Трулл услышал справа от себя жалобные стоны и приостановился. Пройдя в том направлении десяток шагов, он наткнулся на демона.

Четыре тяжелых дротика пронзили его в разных местах. Существо лежало на боку, морда была искажена гримасой боли.

Трулл опустился рядом на корточки.

– Ты понимаешь мою речь?

Веки существа поднялись, маленькие синие глазки, сверкнув, уставились ему в глаза.

– Судия жизни. Отвергатель милосердия. Я умру здесь.

Голос оказался неожиданно тонким, как у ребенка.

– Я позову целительницу…

– Зачем? Снова сражаться? Переживать этот ужас и горе?

– У себя в мире ты не был воином?

– Я забрасывал сети. На теплых отмелях под желтым небом. Мы забрасываем сети.

– Вы все?

– Что это за война? Зачем я убит? Почему больше не увижу реку? Свою семью, детей? Мы хоть победили?

– Подожди, я скоро вернусь, обещаю. – Встав, Трулл продолжил свой путь туда, где стоял Фир, а теперь и с десяток других. К’риснан был жив, вокруг сгрудились целительницы – но, похоже, никто из них не мог помочь корчащемуся в грязи молодому колдуну. Приблизившись, Трулл разглядел его получше. Тело колдуна было перекорежено, кожа отслаивалась влажными лоскутами.

Шагнув навстречу, Фир преградил Труллу дорогу.

– Это – магия меча. Идущая через оружие от дарителя к Руладу, а от него – тем, кого он избрал. Вот только… – Фир мгновение поколебался, – тело не в состоянии ее выдержать. Уничтожая врагов, магия меняет и ее носителя. Так сказали мне женщины.

Лицо брата побелело; ни триумфа, ни удовлетворения от одержанной сегодня победы Трулл разглядеть на нем не смог.

– Он выживет?

– Женщины полагают, что да. По крайней мере, в этот раз. Однако повреждения необратимы. Сын Ханради мертв.

– Из-за этого же? – спросил Трулл. – От магии меча?

– Частично. По большей же части, судя по тому, как он обгорел, – от удара летерийских магов. Они сопротивлялись дольше, чем мы рассчитывали.

Трулл обернулся к Высокому форту.

– Летерийцы сдались?

– Буквально только что. Прислали депутацию. Гарнизон сейчас разоружают. Я думаю оставить Ханради командовать фортом. Он сильно пал духом.

Ничего не ответив, Трулл обогнул Фира и подошел к собравшимся вокруг к’риснана женщинам.

– Кто-то из вас, будьте добры… У меня есть работа для целительницы.

– Раненые воины, – кивнула одна из женщин, арапайка. – Да, там от меня будет больше пользы. Я иду с тобой.

– Это не эдур. Демон.

Женщина застыла на месте.

– Что еще за дурь? Моя помощь нужна эдур, у меня нет времени на демонов. Пусть подыхает, всегда можно призвать новых.

Внутри Трулла что-то надломилось. Не успел он ничего понять, как тыльную сторону правой ладони уже пронзила острая боль, а женщина оказалась перед ним на земле, на изумленном лице – кровь. Потом в ее глазах вскипела ярость. Фир оттолкнул Трулла в сторону:

– Что… ты… творишь?!

– Я хочу, чтобы демона исцелили. – Трулл весь трясся, в то же время поражаясь, что не чувствует никакой вины перед поднимающейся из грязи женщиной. – Исцелили, освободили и отправили обратно в его мир.

– Трулл…

Женщина заскрежетала зубами, потом зашипела:

– Я пожалуюсь императрице! Пойдешь в изгнание!

Ее товарки сгрудились вокруг, глядя на Трулла с откровенной ненавистью. Он понял, что своим поступком надломил что-то и внутри их. Жаль.

– Что с этим демоном? – спросил Фир.

– Он умирает.

– Значит, скорее всего, уже умер. И хватит об этом, Трулл. – Фир обернулся к женщинам: – Немедленно отправляйтесь к нашим воинам. Я распоряжусь, чтобы к’риснана доставили в лагерь.

– Мы все расскажем императрице, – повторила первая целительница, стирая кровь с лица.

– Разумеется. Как вам будет угодно.

Целительницы удалились в дождь.

– Брат, боевая ярость еще кипит в тебе…

– Ничего подобного.

– Слушай меня! Это – оправдание твоему проступку. Ты попросишь прощения и выплатишь виру.

– Мне нужна целительница! – Трулл повернулся, чтобы идти. Фир грубо ухватил его за плечо, но Трулл вывернулся и зашагал прочь. Он разыщет целительницу. Ту женщину из хиротов, что знает его мать. Главное, чтобы слух о случившемся не успел разойтись. Демону надо помочь.

Трулл пришел в себя, когда вновь пробирался между трупами. Вокруг лежали эдур, погибшие в магической атаке, свидетелем которой он был. Обгоревшие, обожженные настолько, что черты лиц полностью стерлись. Он никого не узнавал, да и никто не узнал бы. Трулл бродил среди трупов, а дождь лупил с такой силой, что казалось – вокруг него все движется, кипит жизнь. Однако со всех сторон были лишь мертвые.

Одинокая неподвижная фигура неподалеку. Женщина, руки бессильно опущены. Она ему знакома – одна из матрон. Старшая сестра Ханради Халага – высокая, с ястребиным лицом и глазами, словно ониксы. Он остановился прямо перед ней.

– Мне нужно, чтобы вы исцелили демона.

Похоже, она его даже не заметила.

– Я никому не могу помочь. Мои сыновья… я даже найти их не могу.

Он взял ее за руку и крепко сжал.

– Идемте со мной.

Не сопротивляясь, она дала увести себя от раскиданных тел.

– Демон?

– Да. Я не знаю, как они себя называют.

– Кенилл’ра. На их языке означает «спать спокойно» или что-то в этом роде. Оружие для них ковали меруды.

– Это оружие нанесло сегодня немало увечий.

– И не только оно, воин.

Он поднял глаза и увидел, что на лицо женщины вернулось осмысленное выражение. Теперь она тоже крепко держала его за руку.

– Ты – Трулл Сэнгар, брат императора.

– Да.

– Тот, кто ударил женщину арапаев.

– Похоже, некоторые новости распространяются стремительно, причем непонятным для меня образом.

– Между женщинами это именно так.

– И тем не менее вы мне помогаете?

– Исцелить демона? Да, если он еще жив.

– Но почему?

Она не ответила.

Им удалось отыскать существо, хотя и не сразу. Демон уже не стонал, однако женщина, отпустив руку Трулла, присела рядом с ним.

– Он еще жив, Трулл Сэнгар.

Возложив ладони на огромную грудь существа, женщина закрыла глаза. Капли дождя стекали по ее щекам, словно само мироздание вместе с ней оплакивало павших.

– Надо вытаскивать дротики. Ты будешь тянуть, только не дергай, а я придержу. По одному, не торопясь.

– Я хочу, чтобы его освободили.

– Я не могу этого сделать. Подобное запрещено.

– Тогда пусть он будет под моим началом.

– Ты – брат императора. Кто посмеет возразить тебе?

– Еще какой-нибудь брат императора?

У него немного отлегло от сердца, когда он увидел, что ее тонкие губы тронула улыбка:

– С братьями разбирайся сам, Трулл Сэнгар. А сейчас – тяни.

Демон открыл маленькие глазки. Ощупал своими ручищами места, где недавно зияли раны, потом вздохнул.

Целительница шагнула в сторону.

– Я закончила. Надо собирать тела погибших.

– Благодарю вас, – сказал ей Трулл.

Ничего не ответив, она зашагала прочь, отирая с лица дождевые капли.

Демон поднялся на ноги.

– Я снова буду сражаться.

– Если мое слово еще что-то значит, то нет, – возразил Трулл. – Теперь я твой командир.

– Не сражаться? Разве это честно, Отвергатель? Видеть, как мои сородичи умирают, но не разделить с ними ни опасность, ни судьбу. Так печально – умереть вдали от дома.

– Тем более один из вас должен выжить, чтобы сохранить память о погибших. И это будешь ты. Как твое имя?

– Сирень.

Трулл посмотрел на небо. Похоже, ливень не собирался прекращаться.

– Пойдем со мной. Мне нужно поговорить с братом.

Воины тисте эдур вступали в город. Ворота были выбиты магическим ударом во время битвы, куски рваной бронзы и расщепленные доски усеяли раскисшую почву вперемежку с трупами.

Демон подобрал рядом с телом одного из родичей топор и теперь нес его на плече. Двигался Сирень, несмотря на размеры, почти беззвучно, умеряя шаг, чтобы не обгонять Трулла. Дышал демон странно. За глубоким вдохом следовал другой, не столь глубокий, но сопровождавшийся слегка посвистывающим выдохом, причем было непохоже, чтобы выдох этот шел через широкий, плоский нос существа.

– Сирень, ты уверен, что полностью исцелен?

– Уверен.

Они приблизились к валу, на котором раньше стояли четверо магов, трое из которых были уничтожены первым же магическим ударом. Сейчас на вершине вала стоял Фир с группой командиров. И двое пленников.

Трулл вместе с демоном поднимались наверх. Взбираться было непросто, навстречу им в потоках красной грязи медленно соскальзывал один труп за другим. За струями дождя мелькали призраки, словно все еще кого-то преследуя. С запада доносились низкие раскаты грома.

Когда они наконец оказались наверху, Трулл обнаружил, что один из пленников – принц Квиллас. Судя по всему, не раненный. Второй была женщина в заляпанных грязью доспехах. Шлема на женщине не было, судя по кровавым потекам на левой щеке, ее ранило в голову. В глазах застыло потрясенное выражение.

Фир повернулся навстречу Труллу с демоном.

– Брат мой, – произнес он ровным голосом, – похоже, к нам в плен попали два члена королевской семьи.

– Так это королева Джаналл?

– Принц ожидает, что мы запросим за них выкуп, – продолжал Фир. – Похоже, он не слишком-то понимает свое положение.

– И в чем же оно заключается?

– Император желает получить обоих в свое распоряжение.

– Фир, демонстрировать пленных публике не в наших обычаях.

В глазах Фира мелькнуло раздражение, однако голос его оставался ровным:

– Вижу, твой демон исцелен. Чего ты хочешь теперь?

– Чтобы этого кенилл’ра отдали под мою команду.

Фир некоторое время рассматривал огромное существо, затем пожал плечами и отвернулся.

– Как тебе будет угодно. А сейчас оставь меня, Трулл. Я поговорю с тобой позже… без свидетелей.

Трулл дернулся, как от удара.

– Ну и прекрасно!

Мир окончательно рухнул и восстановлению не подлежит.

– Ступай.

– За мной, Сирень! – Трулл чуть задержался, чтобы еще раз взглянуть на принца Квилласа, и увидел ужас во взгляде молодого летерийца. Император Рулад требует его к себе вместе с королевой. Зачем?

Они пересекали поле битвы под негромкий рокот лупящего без разбору ливня, а вокруг были лишь смерть и разорение. Иногда на пути попадались отдельные силуэты: тисте эдур, разыскивающие павших товарищей, призраки в бессмысленном патруле. Раскаты грома приближались.

– Рядом должна быть река, – сказал вдруг Сирень. – Когда нас сюда призвали, пахло рекой. Той же самой, что под мостом у города.

– Да, – подтвердил Трулл, – это река Каттер.

– Я хотел бы на нее взглянуть.

– Почему нет?

Они отклонились к северо-западу, достигли проложенной дровосеками дороги вдоль леса и шли по ней, пока деревья справа не поредели и за ними не показалась река.

– Ах, – пробормотал Сирень, – какая маленькая…

Трулл смотрел на быструю воду, покрывавшую сверкающей пленкой округлые валуны.

– Бросающий сети, – сказал он наконец.

– Это когда я дома, Отвергатель.

Тисте эдур спустился к берегу. Нагнулся, опустил запятнанную кровью руку в ледяную воду.

– Здесь что, нет рыбы? – удивился Сирень.

– Наверняка есть, а что?

– Там, где я живу, в реке водится н’пурель, усатая рыба. Одна такая может заглотить целиком маленького кенилл’ра, а те, что живут в озерах поглубже, справятся и со взрослым вроде меня. Разумеется, мы избегаем глубин. А здесь не бывает таких?

– В море, – ответил ему Трулл, – водятся акулы. Ну и, конечно, ходят байки про монстров покрупней, включая таких, что способны потопить целый корабль.

– Н’пурель выползают на берег, когда им приходит пора сбрасывать кожу, и какое-то время живут на земле.

– Вот это действительно необычно, – обернулся к демону Трулл. – И вообще, похоже, забрасывание сетей – довольно опасное занятие.

Сирень пожал плечами.

– Не опасней, чем охота на пауков, Отвергатель.

– Можешь звать меня Трулл.

– Нет, ты Судия жизни, Отвергатель свободы. Ты Похититель моей смерти.

– Ну как знаешь.

– Расскажи мне, что это за война.

– Бессмысленная.

– Все войны бессмысленны. Разгром и унижение вскармливают лишь ненависть и желание отомстить.

– Можно сломить дух побежденных, – возразил Трулл. – Сломить полностью, без остатка, как у нереков, фараэдов, тартеналов…

– Я не знаю, что это за народы, Отвергатель.

– Это те, кого покорили летерийцы, против которых мы сражаемся в этой войне.

– И ты полагаешь, что их дух сломлен?

– Именно, Сирень.

– Все может оказаться не так просто.

– Возможно, – пожал плечами Трулл.

– А под вашим господством им было бы легче?

– Вряд ли.

– Но раз ты это понимаешь, Отвергатель, почему ты сражаешься?

За спиной заскрипела под мокасинами галька. Трулл выпрямился и увидел, что к ним приближается Фир, в руке сжимая летерийский меч. Трулл хотел было вытащить копье – сейчас оно было на перевязи у него за спиной, – однако передумал. Что бы он там ни говорил раньше, сражаться с братом Трулл был не готов.

– Это оружие, – произнес Фир, останавливаясь в пяти шагах от него, – выковано из летерийской стали.

– Я видел много такого на поле битвы. Оно устояло против магии к’риснанов, уничтожившей все остальное. А вот мечи и наконечники копий уцелели. – Трулл внимательно смотрел на брата. – И что же?

Поколебавшись, Фир отвел взгляд к реке.

– Вот не пойму… Как им удается ковать такую сталь? Летерийцы порочны, они погрязли в грехах. Они не заслуживают подобных успехов в ремесле!

– Почему же они, а не мы? – уточнил Трулл, потом улыбнулся. – Фир, летерийцы всегда смотрят вперед, жажда прогресса у них в крови. Мы, эдур, никогда не обладали подобной силой воли. Да, у нас есть черное дерево, но оно было всегда. Наши предки принесли его с собой из Эмурланна. Наш взгляд устремлен в прошлое, брат…

– В те времена, когда нами правил Отец Тень, – перебил его Фир, заметно помрачнев. – Ханнан Мосаг прав. Мы должны поглотить летерийцев, возложить на них ярмо и поставить их естественную страсть к прогрессу себе на службу!

– И чего же мы этим добьемся, брат? Мы-то сопротивляемся переменам, не испытываем к ним ни малейшего благоговения. В отличие от летерийцев, нам в таком мире будет очень неуютно. Кроме того, я вовсе не уверен, что их образ жизни – правильный. И подозреваю, что внутри их вера в прогресс значительно более хрупка, чем снаружи. В конце концов, им всегда приходится подкреплять ее силой. – Трулл кивнул на меч.

– Нам следует направлять их, Трулл. Ханнан Мосаг это понимал…

– Все это уже в прошлом, Фир. Мосаг не собирался воевать с летерийцами.

– Сразу – да, не собирался, но к тому шло. Мне рассказал к’риснан. Мы утратили Отца Тень. Нужен был новый источник веры…

– Безликий?

– Да будь ты проклят, Трулл! Ты ведь тоже склонился перед ним, как и все мы!

– И я по сей день не могу понять, почему. А ты, Фир? Ты сам не задумываешься, почему так поступил?

Брат отвернулся, бившая его дрожь была видна даже на расстоянии:

– Я видел, что он не сомневается.

– Ханнан Мосаг? И ты лишь последовал за ним? Как и каждый из нас, надо думать. Мы все как один преклонили колени перед Руладом, предполагая друг в друге уверенность, которой на самом-то деле и не было…

С диким криком Фир развернулся, меч взлетел над его головой, обрушился вниз…

…и застыл в воздухе. Тяжелая рука демона перехватила предплечье Фира, так что он не мог пошевельнуться.

– Пусти меня!

– Нет, – ответил Сирень. – Этот воин похитил мою смерть. Теперь я похищаю его.

Фир попытался вырваться, затем, поняв всю безнадежность попыток, обмяк.

– Теперь можешь отпустить, – сказал демону Трулл.

– Если он нападет снова, я убью его, – ответил демон, но руку Фира выпустил.

– Мы все пошли за Ханнаном Мосагом, – продолжил Трулл, – но разве мы знали, что у него на уме? Он был наш колдун-король, и мы шли за ним. Подумай вот о чем, Фир. Он искал для нас новый источник силы, отвергая тем самым Отца Тень. Как и все мы, колдун-король знал, что Скабандари Кровавый глаз мертв, и даже если его дух не умер, для нас он потерян навеки. И тогда Мосаг заключил договор… с кем-то другим. И отправил нас с тобой, Бинадаса, Рулада и Бунов за даром от этого другого. Наша вина, Фир, в том, что мы не задавали вопросов, не усомнились в его словах. Мы совершили ошибку, и все то, что происходит сейчас и что еще произойдет – следствие той ошибки.

– Он был наш колдун-король, Трулл!

– Обретший абсолютную власть над всеми эдур и не собиравшийся от нее отказываться ни при каких обстоятельствах. Продавший ради этого свою душу. Как и мы все, склонившиеся перед Руладом.

Глаза Фира опасно сузились.

– Брат, я слышу в твоих речах измену.

– Измену кому? Чему? Будь добр, скажи мне, я очень хочу знать ответ. Видел ли ты лик нашего нового бога?

– Будь на моем месте Бинадас, – прошептал Фир, – ты уже был бы трупом.

– И такова будет судьба любого, кто посмеет высказать несогласие с властями нашей прекрасной новой империи?

Фир опустил взгляд на меч, который все еще держал в руке. Потом разжал пальцы.

– Тебя ждут воины. Через два дня мы снова выступаем в поход. На юг, на Летерас. – Он отвернулся и зашагал прочь.

Трулл смотрел ему вслед, затем перевел взгляд на реку.

– Когда-нибудь мы поймем, что к чему, Сирень.

Демон не ответил.

Подойдя к ближайшему камню, Трулл присел, уронил голову на руки и заплакал.

Через какое-то время демон подошел и встал рядом. Тяжелая рука опустилась Труллу на плечо.

Глава девятнадцатая

Невидимое в каждой своей части

толстокожее существо обладает границами,

неделимыми с точки зрения стражей,

что патрулируют географию

произвольных определений, однако

горы истерлись в пыль,

иссякли огни и потоки,

неподвижный берег покрыт колючим

черным песком, я иду по нему,

прокладывая дорогу сквозь грубые

выводы, перетертые столькими

зубами – где они теперь?

Среди неосвещенного праха нас нет

и никогда не было.

Свежие зеленые побеги

жизни, возродившейся после

многих разрушительных вымираний (нового

и предыдущего) благословенны и полны надежд,

но мертвый берег движется, невидим,

черная река медленно ползет

к решению, которого жаждешь.

Место, лишенное смысла

в непоследовательном отсутствии

теней и нитей,

протянувшихся от тогда к ныне

пунктиров,

следящих это в том…

«Черные пески времени», отрывок (из сборника «Поэты-самоубийцы Даруджистана» под редакцией Харуака)

Тело под пирсом было едва различимо, просто белесое пятно, сопротивлявшееся напору волн. Акула, выскочившая рядом с ним из воды, чтобы вцепиться в бок, оказалась едва ли не самой крупной из тех, что успели попасться на глаза Удинаасу, пока он сидел и смотрел на гавань, свесив ноги с причала.

Чайки и акулы. Пиршество, растянувшееся на целое утро. Раб чувствовал себя зрителем, которому природа дает нескончаемое представление, определенная предсказуемость которого его странным образом удовлетворяла. Пожалуй, даже забавляла. Те, кто владеет, те, кем владеют… Для пожирателей падали не было ни малейшей разницы.

Скоро император призовет его к себе. Где-то за разбитыми воротами Трейта сейчас выстраивалась армия, готовясь к маршу в глубь материка. В городе оставался большой, даже слишком большой гарнизон из бенедов, дабы способствовать восстановлению мира и нормальной жизни. Бывшего вождя ден-ратов назначили губернатором. То, что находящийся под его началом гарнизон состоял не из его соплеменников, случайностью не было. Вслед за успехом, как обычно, пришла подозрительность.

Всем этим занимался Ханнан Мосаг. Император последнее время был… не совсем в себе. Рассеян. Подавлен. Слишком часто в его глазах вспыхивало безумие.

Майен избила Пернатую Ведьму до бессознательного состояния, еще немного, и вообще убила бы. В большом шатре, позаимствованном из обоза батальона Мерзлой Глины и ставшем штаб-квартирой эдур, творилось насилие. Над рабынями, над пленницами. Возможно, Майен делала с остальными то же самое, что с ней самой делал Рулад. Тот, кто хотел ее оправдать, мог бы и поверить. Большая часть из сотен благородных горожанок, захваченных тисте эдур, по приказу губернатора уже вернулась домой; вероятно, многие теперь были беременны полукровками.

Вскоре губернатор начнет принимать делегации от многочисленный гильдий и купеческих союзов. Тогда новую власть можно будет считать установившейся.

Разумеется, в том случае, если победоносное контрнаступление летерийцев не освободит пограничные города. В слухах, естественно, недостатка не было. Морские баталии между флотилиями эдур и летерийцев. Тысячи моряков, ушедших на дно. В шторме, что разразился далеко на западе прошлой ночью, видели начало магической войны. Седа Куру Кван наконец-то вступил в бой всей своей чудовищной мощью. Гавань была забита трупами летерийцев, однако в море умирали эдур.

Согласно наиболее причудливому из слухов, островная тюрьма во Втором Девичьем форте отразила целую серию атак эдур и продолжала держаться, поскольку среди полутысячи осужденных солдат оказался маг, некогда составлявший конкуренцию самому седе. Потому-то в Трейте и стояла армия эдур – они не хотели оставлять за спиной очагов сопротивления.

Удинаас знал: все это не более чем слухи. Возможно, сопротивление и не полностью подавлено, но император не обращал на него ни малейшего внимания. Летерийская же флотилия так пока и не появилась. Корабли эдур контролировали море Каттер вплоть до самого Оула на юге.

Он подтянул ноги и встал. Прошел обратно через весь пирс. На улицах было тихо. Большую часть следов побоища – тела, ломаную мебель и черепки – уже вывезли, а прошедший накануне дождь отмыл кровавые потеки. Однако в воздухе еще стояла дымная вонь, а на стенах домов виднелись следы жирной копоти. Окна оставались без стекол, в проемах выбитых дверей зиял мрак.

Удинаас никогда особенно не любил Трейт. Город кишел преступниками и опустившимися потомками нереков и фентов, а рынок был переполнен некогда священными иконами и реликвиями. Теперь предметы ритуального искусства продавались как сувениры. Церемониальные посохи вождей, врачебные кошелки шаманов. Фентские сундуки предков, прямо с костями. Улицы и переулки вдоль гавани были переполнены торгующими собой детьми нереков, и все вокруг отдавало самодовольством, словно это и есть самый правильный миропорядок, в котором каждый занимает уготованное ему место. Летерийцы-господа, окруженные низшими расами; низшей расе должно служить, а их культуре – пойти на продажу.

Вера в свое предназначение диктовала вполне определенную мораль.

Но вот явились дикари и установили новый порядок, доказав, что предназначение – иллюзия. Город застыл в шоке, и лишь наиболее предприимчивые из торговцев не сдавались, полагая, что новые правила ничем не будут отличаться от старых, что естественный порядок вещей не зависит от конкретных правителей. В то же время они считали, что в финансовых играх летерийцам нет равных, так что в конце концов победа останется за ними, а вот дикарям придется цивилизоваться. И это докажет, что в предназначении нет ничего иллюзорного.

Удинаас подумал, что, возможно, они и правы. В конце концов, все не так просто. Продолжительность жизни тисте эдур очень, очень велика, культура – одновременно устойчивая и глубоко укорененная. Консервативная. Во всяком случае, до недавних пор. До Рулада. Пока им не завладел меч.

Некоторое время спустя он прошел через внешние ворота и оказался рядом с лагерем эдур. Море палаток вмещало в себя не армию, а целый снявшийся с места народ, у которого вовсе не было привычки к кочевой жизни. Периметр лагеря патрулировали призраки. Они не обратили на раба особого внимания, и он миновал посты. Его собственного приятеля, Сушеного, давно не было слышно, но Удинаас знал, что тот никуда не делся. Просто затаился вместе со своими тайнами. Иногда до Удинааса, словно откуда-то издалека, доносился его смех – причем, как правило, в совершенно неподходящее время.

Шатер Рулада стоял в самом центре лагеря. Вход охраняли демоны, одетые в броню из вываренной кожи и вооруженные палицами. Лица демонов целиком скрывали шлемы.

– Ну сколько сегодня из шатра вытащили трупов? – поинтересовался Удинаас, проходя мимо. Ни один из демонов не ответил.

Внутри шатер разделялся на четыре комнаты занавесями из плотной ткани, закрепленными на бронзовых рамах. Помещение у входа тянулось на всю ширину шатра. Вдоль стен стояли скамейки. Справа от входа были свалены различные припасы в бочонках, ящиках и глиняных горшках. Вход в главную залу располагался между двух занавесей.

Войдя туда, Удинаас обнаружил, что император стоит у подножия трона. Рядом с деревянной платформой подножия на трофейной кушетке со странно отсутствующим выражением лица расположилась Майен. В тени у стены позади императрицы стояла Пернатая Ведьма; ее опухшее лицо покрывали синяки. Лицом к императору и спиной к Удинаасу стояли Ханнан Мосаг и Халл Беддикт. Призрака-телохранителя колдуна-короля видно не было.

– …нет ни малейшего сомнения, – закончил фразу Ханнан Мосаг.

Со лба Рулада, куда его ударила рука солдата, ломая шею, отвалились монеты. На коже остались следы в виде шрамов, со складкой там, где лобная кость от удара провалилась внутрь. Внутренние повреждения исцелились, так что самой вмятины уже не было. Глаза императора настолько налились кровью, что походили сейчас на мутно-красные лужицы. Он какое-то время смотрел на Ханнана Мосага, явно не отдавая себе отчета, что по его изуродованному лицу пробегают спазмы, потом уточнил:

– Потерянные сородичи? Как это понимать?

– Тисте эдур, – ответил Ханнан Мосаг ровным голосом. – Выжившие с поры, когда наш народ был рассеян. После того как мы потеряли Скабандари Кровавого глаза.

– Откуда такая уверенность?

– Я увидел их во сне, император. Мое сознание проникало в иные миры, лежащие рядом с нашим вдоль…

– Куральд Эмурланна.

– В одном из миров живут кенилл’ра, демоны, которых мы призвали к себе на службу. В другом обитают тени погибших в наших битвах прошлого.

Халл Беддикт кашлянул.

– Колдун-король, не те ли это миры, что мой народ называет Обителями?

– Возможно, хотя я сомневаюсь.

– Неважно, – бросил Рулад Халлу и принялся расхаживать взад и вперед. – Ханнан Мосаг, и хорошо ли живут наши потерянные сородичи?

– Не слишком, государь. Некоторые утратили память о прошлой славе. Другие были покорены…

Император резко повернул голову.

– Покорены?

– Да.

– Наш долг их освободить, – отчеканил Рулад и снова принялся расхаживать. Никто ничего не сказал, единственным звуком, последовавшим за этими словами, было зловещее позвякивание золотых монет.

Удинаас тихонько прошел вперед и встал позади трона. То, как легко Рулад позволял колдуну-королю собой манипулировать, вызывало в нем чувство, близкое к жалости. За всеми этими монетами, за разноцветным мечом скрывался всего лишь неопытный и развращенный юный эдур. Ханнан Мосаг был вынужден уступить трон перед мощью Рулада, но от амбиций правителя вовсе не отказался.

– Мы построим корабли, – заговорил наконец император. – Думаю, такие же, как у летерийцев. Большие, пригодные для дальних плаваний. Ты сказал, что там сохранились и миры тисте анди? Мы их завоюем и обратим в рабство, они станут корабельной обслугой. Приступим, как только падет Летер, как только наша империя победит.

– Государь, когда я говорил про другие миры… некоторые из них позволят нам путешествовать быстрей. Между ними есть… врата. Я найду способ их открывать, управлять ими. Если в этих скрытых мирах есть моря, мы сможем плавать так быстро…

– Моря? – расхохотался Рулад. – Даже если морей нет, тебе придется их создать!

– Государь?

– Открой один мир над другим. Выпусти воду из океанского мира в пустынный.

Глаза колдуна-короля чуть расширились.

– Это приведет к чудовищному… опустошению.

– Ты хочешь сказать – к очищению? В конце концов, разве империя эдур должна ограничиться одним миром? Смотри шире, Ханнан Мосаг. – Он сделал паузу, поморщился, словно его свело внутренней судорогой, и продолжил напряженным голосом: – Именно это и дает власть. Да, именно это. Способность видеть явления во всей их… огромности. Видеть потенциал. Кто после этого устоит перед нами? – Он резко развернулся: – Удинаас? Где ты был?

– В гавани, император.

– С какой целью?

– Смотрел, как пируют акулы.

– Ха! Ты слышал, Ханнан Мосаг? А ты, Халл Беддикт? Вот кто проявил истинное хладнокровие – наш собственный раб! Значит, наш выбор был верным. А теперь скажи нам, Удинаас, веришь ли ты в эти сокровенные миры?

– Если истина не лежит на поверхности, император, неужели следует закрывать на нее глаза? Как я могу не верить?

Ханнан Мосаг вздрогнул, его глаза сузились. Неожиданно прозвучал негромкий и неторопливый голос Майен:

– Пернатая Ведьма утверждает, что он одержим.

На несколько ударов сердца все умолкли. Рулад медленно приблизился к Удинаасу.

– Одержим? Кем же, Майен? Рабыня не сообщила тебе подробностей?

– Вивалом. Разве вы не помните тот случай?

– Урут Сэнгар его проверила, императрица, – возразил Ханнан Мосаг.

– Да. И ничего не нашла. Не нашла яда в крови.

Рулад пристально вглядывался в лицо раба.

– Удинаас?

– Я тот, кого вы видите, господин. Если во мне и есть яд, я об этом ничего не знаю. Госпожа Урут была вполне уверена, иначе она сразу же приказала бы меня убить.

– Тогда откуда подобные обвинения со стороны Пернатой Ведьмы?

– Возможно, – пожал плечами Удинаас, – она хочет отвлечь от себя внимание, чтобы побои были не столь жестокими.

Рулад вытаращил на него глаза, потом резко повернулся.

– Побои? Нам сообщили, что шальная магическая атака…

– Ну и кто здесь отвлекает от себя внимание? – усмехнулась Майен. – А вы что же, ставите слова раба выше слов собственной жены?

Похоже, император решил не продолжать.

– Разумеется, нет, Майен. – Он повернулся к Ханнану Мосагу. – А ты что скажешь?

Сдвинутые брови Ханнана Мосага демонстрировали прямо-таки безупречный баланс между недоумением и заботой.

– О чем я должен высказать свое мнение, государь? О том, течет ли в жилах этого Удинааса кровь вивала, или о том, что ваша супруга избивает свою рабыню?

Майен усмехнулась.

– О Рулад, разве я могла надеяться, что вы мне поверите? Моя рабыня ведет себя возмутительно. Сказать по правде, я подумываю о том, чтобы взять другую, половчей и не столь… критически настроенную. Можно подумать, у рабыни есть право что-то одобрять или не одобрять.

– Не одобрять? – переспросил император. – Что и почему?

– Скрывается ли внутри Удинааса вивал? – потребовала Майен, тверже усаживаясь на кушетке. – Ханнан Мосаг, проверьте этого раба!

– Кто здесь приказывает?! – взвизгнул Рулад так, что все застыли на месте. Взлетевший в воздух меч императора вздрагивал вместе с судорогами, сотрясавшими его тело. – Вы здесь решили с нами шутки шутить?

Майен, с расширившимися от нескрываемого ужаса глазами, вжалась в спинку кушетки. Император вперил в нее яростный взгляд, затем перевел его на Ханнана Мосага, потом опять на нее.

– Всем удалиться, – выдохнул он наконец. – Всем, кроме Удинааса. Немедленно!

Ханнан Мосаг открыл было рот, чтобы возразить, но передумал и направился к выходу из шатра, Халл Беддикт проследовал за ним. Майен, набросив на себя расшитое серебром покрывало с кушетки, заторопилась следом, Пернатая Ведьма старалась не отставать.

– Жена!

Она замерла.

– В семье Сэнгаров никогда не считалось достойным избивать рабов. Немедленно прекрати. Если рабыня не справляется, найди другую. Тебе понятно?

– Да, государь.

– Оставь нас.

Когда все удалились, Рулад, опустив меч, некоторое время изучал Удинааса, потом заговорил:

– Мы отнюдь не закрываем глаза на попытки нас использовать. Колдун-король считает, что мы слишком молоды и мало что знаем, но ему самому ничего не известно об истинах, что были нам открыты. Майен… Когда мы с ней, она словно мертвая. Нам следовало оставить ее Фиру. Мы совершили ошибку. – Он моргнул, словно приходя в себя, и уставился на Удинааса с неприкрытым подозрением. – А ты, мой раб? Какие тайны скрываешь от меня ты?

Удинаас опустился на одно колено и ничего не ответил.

– От нас ничего не скрыть! – объявил Рулад. – Подними-ка взгляд, Удинаас.

Он повиновался и увидел, что над ним склоняется призрак.

– Тень обследует тебя, раб. Если ты прячешь в себе яд, она его найдет.

Удинаас лишь кивнул. Давай, Рулад. Я устал. Скорей бы уже все кончилось.

Призрак подался вперед и обволок его:

– Ах-ах, сколько тут тайн!

Удинаас, узнав голос, закрыл глаза. Как остроумно, Сушеный. Надо полагать, ты сам вызвался?

– Среди нас очень много пострадавших в бою, потерявших своих. Этот сукин сын нас совсем не жалеет. Думаешь, после такого у него найдется много добровольцев? Мое преимущество в том и заключается, что я не подчинен и всегда смогу отказаться там, где мои сородичи не смогли бы. Ты думаешь, он способен заметить разницу? Практика показала, что нет! – Долгий, отдающий безумием смех. – И знаешь, что я обнаружил, Удинаас? Оставайся с этим сумасшедшим. Дело в том, что он направляется в Летерас, а ты именно там нам и нужен.

Удинаас вздохнул. Зачем?

– Всему свое время. А, так мелодрама тебя не устраивает? Ну не повезло тебе, ха-ха. Загляни в меня, если не боишься, и сам все узнаешь. Ты ведь можешь, а?

Нет! Иди уже!

Сушеный выскользнул из Удинааса и опять переливался перед ним в виде туманной человекоподобной тени.

Рулад, отняв одну руку от меча, закрыл лицо ладонью.

– Почему нам лгут? Им нельзя доверять! Никому!.. Встань, Удинаас. Ты один не лжешь. Только тебе и можно верить. – Рулад подошел к трону и сел. – Нам надо подумать. Нам надо понять, что происходит. Ханнан Мосаг… он ведь завидует нашей силе, да?

Поколебавшись, Удинаас кивнул.

– Да, государь. Завидует.

В глазах Рулада вспыхнул красный огонь.

– Рассказывай дальше, раб.

– Мне не подобает…

– Это нам решать, что тебе подобает. Говори.

– Вы отобрали у него трон, государь. И меч, который, как он полагал, должен был по праву принадлежать ему.

– А, так он все еще хочет получить меч! – Рулад вдруг рассмеялся грубым, леденящим душу смехом. – Да и пусть заберет! Хотя нет, это исключено. Ну а наша жена?

– Майен сломлена. Флиртуя с вами, она не имела на вас видов. Вы были просто младшим братом жениха, а она искала союзника в семействе Сэнгаров. – Удинаас замолчал, видя, что Рулада вновь сотрясают спазмы, что эмоции уже довели его до самого края, до пропасти, и если он рухнет в эту пропасть, ничего хорошего не будет. Мною владеет яд, жаждущий мести, исполненный злобы. Ни эти мысли, ни намерения мне не принадлежат. Помни об этом, Удинаас, или ты окажешься даже хуже, чем Ханнан Мосаг. – Государь, – продолжил он мягче, – Майен не знает, что делать. И мучается. А помочь ей можете только вы.

– Ты просто хочешь спасти ту рабыню, – хрипло прошептал император.

– Пернатая Ведьма испытывает ко мне лишь ненависть, государь. Я – должник, а она – нет. Моя страсть к ней – непозволительная наглость, за которую она меня наказывает.

– Твоя страсть?

Удинаас кивнул.

– Хотел бы я спасти ее от побоев? Конечно, хотел бы, государь. Так же, как и вы бы захотели на моем месте. Да вы ее и спасли, вот только что.

– Потому что это… отвратительно. Так кто же ты, Удинаас? Раб. И должник… Можно подумать, это как-то дополнительно тебя принижает в глазах других рабов.

– Летерийцы ничего не забывают, даже попав в рабство. Эту истину, государь, тисте эдур так и не поняли. В бедности и богатстве, на свободе и в рабстве мы возводим для своей жизни одни и те же декорации и разыгрываем в них одни и те же драмы. В конце концов, совершенно неважно, вознесет нас предназначение или уничтожит, – все будет так, как предрешено, и судьба наша в руках Странника.

Рулад не отрывал глаз от лица Удинааса.

– Халл Беддикт пытался объяснить мне то же самое, но он плохой оратор, и у него ничего не вышло. Получается, Удинаас, мы можем их завоевать, можем распоряжаться их телами точно так же, как сейчас распоряжаемся твоим и плотью остальных рабов, однако ту веру, которая руководит ими, руководит всеми вами, победить невозможно?

– Только уничтожить ее вместе с нами, государь.

– А Странник что же, судия каждой судьбы?

– Да, государь.

– И он действительно существует?

– В физическом смысле? Не знаю. Но это неважно.

– Ты прав, раб, – кивнул Рулад. – Неважно.

– Если вы завоюете Летер, государь, он вас поглотит. Ваш дух. Вашу… невинность.

Лицо Рулада искривилось в странной улыбке.

– Невинность. И это говорит столь короткоживущее существо. Нам следовало бы оскорбиться. И головы тебя лишить. Ты заявил, что эту войну не выиграть… И что нам думать?

– Ответ на этот вопрос – в вашей плоти, государь.

Рулад опустил взгляд. У него отросли длинные ногти, желтые и искривленные. Он постучал ногтем по монете на груди.

– Надо покончить с самой идеей богатства. И денег. Уничтожить иллюзию, заключенную в понятии цены.

Удинаас был поражен. Возможно, Рулад молод и наполовину безумен, но он отнюдь не глуп.

– Ага, – произнес император, – мы видим твое изумление. Похоже, нас все недооценивают, включая собственного раба. Однако, Удинаас, у тебя тоже весьма острый ум. Хвала Сестрам, что ты – не король Эзгара Дисканар, ибо в подобном случае нам пришлось бы нелегко.

– Король, быть может, и не опасен, государь, однако окружен опасными людьми.

– Да, седа, Куру Кван. Почему он до сих пор не вступил в схватку?

– Я задаюсь тем же вопросом, государь, – покачал головой Удинаас.

– Мы еще побеседуем с тобой, Удинаас. Но больше никто не должен об этом знать. В конце концов, что подумают окружающие – император советуется с рабом, как обустроить будущую империю! Поскольку мы оставим тебя при себе в качестве раба, не так ли? В глазах остальных ты так и будешь рабом. К тому же мы опасаемся, что если тебя освободить, ты нас покинешь. – Голос Рулада внезапно задрожал.

Странник меня забери, ему нужен друг…

– Государь, я вас не оставлю. Это я возложил монеты на вашу кожу, и нет мне прощения. Поэтому я останусь с вами, до самого конца.

Рулад отвел от Удинааса жуткий взгляд своих багровых от боли глаз.

– Разве ты способен понять меня, Удинаас? Я так…

Напуган.

– Да, государь. Способен.

Император закрыл глаза ладонью.

– Она готова утопиться в белом нектаре.

– Да, государь.

– Мне следовало бы отпустить ее… но я не могу! Ты понимаешь, почему, Удинаас?

– Она носит вашего ребенка.

– У тебя действительно яд в крови, Удинаас, иначе откуда ты столько знаешь…

– Подумайте, государь, не послать ли вам за Урут. За вашей матерью. Майен нуждается… в ком-нибудь.

Рулад, не отрывая от глаз искалеченной руки, кивнул.

– Скоро мы соединимся с армией Фира, через пять или шесть дней. Урут тоже прибудет туда. Тогда… да, я поговорю с матушкой. Мое дитя…

Мое дитя. Нет, невозможно. Найденыш у мекросов. Нет смысла и думать.

Я ведь не злодей… а только что поклялся быть на его стороне. Странник меня забери, что же я наделал?

В долине внизу пылала ферма, но никто вроде бы пожар не тушил. Все разбежались. Сэрен Педак продолжила обрезать волосы пастушьим ножом, который дал ей один из солдат, стараясь, чтобы они были как можно короче. Поклявшийся стоял неподалеку вместе с Корло, магом отряда. Они тоже смотрели на огонь вдали и негромко беседовали.

Где-то к юго-востоку от Дреша, в полудне пути от побережья. Она не могла поверить, что вторгшиеся эдур уже поблизости, однако дороги были забиты беженцами, стремящимися на восток, к Летерасу. В толпе часто попадались дезертиры, а по канавам тут и там валялись трупы – жертвы грабежа или изнасилования.

Похоже, среди разбойников, что устроили охоту на беженцев, изнасилования стали излюбленным способом досуга. Доведись Сэрен передвигаться в одиночку, она, скорее всего, уже была бы мертва. В каком-то смысле так было бы даже легче. Поскольку означало бы конец ее мучениям, терзающему ощущению утраченной чистоты. В памяти снова и снова возникала картина того, как Стальные Прутья убивает мародеров. И ее собственный хриплый голос, призывающий его остановиться во имя милосердия.

Странник свидетель, теперь она об этом жалела. Следовало дать ему поработать над подонком. А еще лучше было бы взять его с собой. С вырезанными глазами, отрубленным носом, без языка. Сейчас она могла бы срезать с него кожу, полоску за полоской, вот этим самым ножом. Как-то раз она слышала историю про торговца в одном отдаленном селении, взявшего привычку насиловать молоденьких девушек, пока однажды ночью женщины не устроили ему засаду. Торговца избили, связали ему руки, потом плотно обмотали бедра тканью, в которую были насыпаны колючие терновые ветки, и привязали на спину собственного коня. От острых шипов животное обезумело. Где-то на лесной тропинке коню удалось наконец избавиться от всадника, который к тому моменту уже истек кровью. Согласно рассказу, на лице покойника было написано страдание большее, чем способен перенести простой смертный, что же до того, что осталось у него между ног…

Она срезала последнюю прядь грязных волос и бросила в костер. Вонь была чудовищной, однако, натолкнись на человеческие волосы колдун в составе одной из шаек или просто шаман-одиночка, он не преминул бы их использовать. Как ни печально, когда подобным людям выпадает возможность подчинить себе чужую душу, мало кто способен устоять перед искушением.

Корло что-то крикнул солдатам, и внезапно они бросились вниз по склону к горящей ферме. На вершине остались лишь Сэрен и Стальные Прутья. Гвардеец подошел поближе.

– Ты их слышишь, подружка?

– Кого?

– Лошадей. В конюшне. Огонь перекинулся на крышу. Фермер не забрал с собой лошадей.

– Странно.

Он присел на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне.

– Удивительно, что почти никто из местных не умеет ездить верхом.

Она опять взглянула на ферму.

– Скорее всего, хозяин разводил коней для армии. Сама идея кавалерии пришла к нам из Синецветья – как и большая часть кавалерийских лошадей. До той поры наша культура не знала верховой езды. Ты ведь не видел летерийскую кавалерию на параде? Сущий хаос. И это спустя – сколько? – шестьдесят лет. При том, что наших конников тренируют синецветские офицеры.

– Вам следовало импортировать из Синецветья собственно кавалерию. Раз они в этом мастера, надо пользоваться. Чужой образ жизни так просто не позаимствуешь.

– Наверное. Вы все, я так понимаю, умеете ездить?

– Да. А ты?

Она кивнула, вложила нож в ножны и поднялась.

– Я брала уроки у одного из вышеупомянутых синецветских офицеров.

– Ты служила в армии?

– Нет, он был моим любовником. Какое-то время.

Стальные Прутья тоже выпрямился.

– Смотри, они все-таки успели. Пойдем и мы.

Поколебавшись, Сэрен Педак проговорила:

– Я ведь так и не сказала тебе спасибо, Стальные Прутья.

– Если бы ты утонула, на тебя было бы не так приятно смотреть.

– Нет, благодарить за это я пока не готова. А вот за то, что ты сделал с теми людьми…

– В Гризе, в долине Д’Авор, у меня есть правнучка. Примерно твоего возраста… Ладно, идем, подружка.

Она спускалась следом за ним по склону. Правнучка. Чушь какая. Не настолько же он стар. Странное все-таки чувство юмора у этих Поклявшихся.

Корло и солдаты вывели из горящей конюшни дюжину лошадей вместе с упряжью. Когда Сэрен и Стальные Прутья приблизились, один из солдат разразился проклятиями:

– Вы только взгляните на стремена! Неудивительно, что эти болваны не могут ездить!

– Нога ставится вот в эту выемку, там, где изгиб, – объяснила Сэрен.

– А если она соскользнет? – потребовал объяснений солдат.

– Ты падаешь с лошади.

– Поклявшийся, нам надо будет все переделать – раздобыть кожи попрочней…

– Разрежь на полосы лишнее седло, – велел ему Стальные Прутья, – и постарайся что-нибудь устроить. Только имей в виду – до заката мы должны выехать.

– Слушаюсь!

– По-настоящему устойчивое стремя, – объяснил Поклявшийся, – напоминает половину башмака, так что туда можно вставить ногу, а поперечная перекладина служит для опоры. Полуклюв прав. Всадники из Синецветья упустили из виду совершенно очевидную и необходимую вещь. Вряд ли они были хорошими наездниками…

– Мой любовник, – нахмурилась Сэрен, – как-то упомянул, что эта упряжь делается специально для Летера. Что на родине они пользуются другой разновидностью.

Пристально взглянув на нее, Стальные Прутья вдруг расхохотался, но ничего не сказал. Сэрен вздохнула.

– Неудивительно, что от нашей кавалерии так мало пользы. У меня никогда не получалось удерживать в стремени ногу и при этом не давать ей поворачиваться то туда, то сюда.

– Они что же, еще и вращаются?

– Увы.

– Хотел бы я как-нибудь глянуть в глаза одному из этих всадников.

– Странный народ. Поклоняются кому-то, называемому Чернокрылый Господин.

– Похожи на летерийцев?

– Нет, заметно выше ростом. Кожа очень темная.

Задержав на ней взгляд, Стальные Прутья уточнил:

– Лицом походят на тисте эдур?

– Нет, черты более тонкие.

– Живут долго?

– По правде говоря, я мало что о них знаю. Никто из летерийцев не знает, да и знать не желает. Мы завоевали Синецветье. Покорили. В любом случае их там было не слишком много, и они предпочитают изоляцию. Живут в небольших городках, насколько я слышала. В полумраке.

– Почему вы разошлись?

– Да примерно поэтому. Ему никогда ничего не нравилось. Меня утомил его скепсис, его цинизм, его манера поведения – словно все, что он видит, он видел до этого тысячу раз…

Конюшня уже пылала, сильный жар заставил их отойти подальше, а на пастбище неподалеку обнаружилось полдюжины тел – семья коннозаводчика. Последние несколько колоколов жизни выдались для них крайне несчастливыми. Осматривавшие тела солдаты молчали, но их застывшие лица говорили сами за себя.

Пока трое из отряда не похоронили тела, Стальные Прутья запретил Сэрен приближаться.

– Мы нашли след, – сообщил он. – Если не возражаешь, подружка, мы пойдем по нему. Хотелось бы потолковать с теми, кто убил эту семью.

– Я тоже хочу взглянуть на следы, – ответила она.

Стальные Прутья махнул Корло рукой, и тот отвел ее к рощице на юго-восточном краю поляны. Сэрен вгляделась в отпечатки ног, уходящие в сторону просеки.

– Их человек двадцать или даже больше, – заключила она.

– Дезертиры. На них доспехи, – кивнул маг.

– Или они тащат на себе награбленное.

– Скорее всего, и то и другое.

Сэрен бросила на собеседника изучающий взгляд.

– Похоже, вы, гвардейцы, очень даже уверены в себе?

– Если дело касается битвы – да, подружка, так оно и есть.

– Я видела в Трейте, как дерется Стальные Прутья. Но он, я так понимаю, скорее исключение…

– Среди нас – да, но не среди Поклявшихся. Против Джупа Алата ему пришлось бы нелегко. Или, скажем, против Башки. Это не считая тех, кто в других ротах – Полулорда, Сплина, старшего Черного…

– Это все Поклявшиеся?

– Да.

– А что значит быть Поклявшимся?

– Значит, что они принесли клятву своему князю вернуть его земли. Понимаешь, князь был изгнан императором Келланведом. И пока не вернулся. Однако обязательно вернется, может статься, ждать уже недолго.

– Похоже, на стороне князя опытные бойцы.

– Это точно, подружка, особенно если учесть, сколько времени клятва сохраняет им жизнь.

– То есть?

Маг явно занервничал.

– Похоже, я и так уже сказал лишнего. Не обращай внимания, подружка. Главное, ты видела след, который оставили за собой подонки. Они даже не пытались его скрыть; следовательно, тоже весьма самоуверенны, правда? – Маг грустно улыбнулся. – Мы покажем им, что такое истинная кавалерия. Я имею в виду – когда используются настоящие стремена. Обычно мы не сражаемся верхом, однако порой…

– По правде сказать, я заинтригована.

– И только, подружка? А отомстить ты не хочешь?

Она отвернулась.

– Пойду пройдусь… Одна, если не возражаешь.

– Не забредай далеко, – пожал плечами маг. – А то Поклявшийся, по-моему, все принимает близко к сердцу.

Вот ведь… некстати.

– Не буду.

Лес носил следы многолетней вырубки – множество пней, широкие промежутки между деревьями. Сэрен услышала, как Корло за спиной развернулся и зашагал к поляне. Как только вокруг воцарилась тишина, она сразу же пожалела об одиночестве. Нахлынули желания – нездоровые и неприятные. Она уже никогда не почувствует себя чистой – эта истина толкнула ее мысли в противоположную сторону, как будто что-то в ней хотело загрязнить собственную плоть еще больше, до самого предела. А почему бы и нет?

Совсем одна, напуганная сама собой и кипящими внутри нее страстями, Сэрен шла вперед, не разбирая дороги. Все глубже в лес. Пней вокруг, уже совсем прогнивших, было все меньше, палых ветвей и даже целых упавших деревьев – все больше. Вечереющее солнце едва пробивалось сквозь кроны.

Физические повреждения ничего не значили. Не несли никакого смысла. Впрочем, у боли смысл есть, хотя бы в том, что она напоминает: ты еще не умерла. Раз к нормальной жизни возврата нет, следует поискать другие удовольствия. Заботливо их взращивать, учить тело и душу новым радостям, более темным…

На поляне впереди возвышались какие-то фигуры.

Сэрен резко остановилась.

Неподвижные, наполовину вросшие в землю среди высокой травы, отклонившиеся в разные стороны от вертикали. Статуи. Это ведь были земли тартеналов, вспомнила Сэрен. До того, как летерийцы обрушились на окрестные племена. Даже имя города Дреш было тартенальским, как и названия окрестных поселений – Деннера, Лана, Броуса.

Всего пять статуй. Формой напоминают людей, однако настолько изъедены временем, что черт уже почти не различить, от вырезанных в граните глазниц остались лишь неглубокие впадины. Все по пояс в земле – значит, будь они видны целиком, каждая была бы ростом с тартенала. Что-то вроде пантеона, подумала она, но имена и лица соскоблены чередой столетий, прошедших с тех пор, как на лужайке состоялось последнее богослужение.

Летерийцы тогда почти стерли тартеналов с лица континента. Из всех их многочисленных завоеваний это было ближе всего к полному геноциду. Вспомнились строки из исторического трактата, написанного непосредственным свидетелем тех событий: «Они обороняли свои священные города с ужасом, написанным на лицах, словно в случае поражения наружу вырвалось бы нечто чудовищное…». Сэрен огляделась. Ничего – кроме безмерного чувства покинутости и забвения.

На подобные мрачные страницы летерийской истории, как она знала, было принято закрывать глаза. Для культуры, согласно которой летерийцы считались носителями прогресса, дарующими свободу от оков первобытной жизни, изуверских традиций и порочных ритуалов, их как бы не существовало. Летерийцы были избавителями, именем цивилизации освобождавшими несчастные народы от власти жестоких тиранов. То, что летерийцы склоняли их при этом под собственное ярмо, обычно игнорировалось. В конце концов, к успеху и цели вела только одна дорога – вымощенная золотом, поддерживаемая в исправности сборщиками налогов; и пройти по ней были достойны лишь свободные.

Свободные довольствоваться тем, что ничего не меняется. Свободные понять, что от них ничего не зависит. Свободные подвергаться унижениям и эксплуатации. Свободные быть проданными за долги. Свободные стать жертвой насильника.

И познать несчастье. Признавалось естественным, что кто-то движется по дороге успеха быстрей остальных. Что всегда найдутся те, кто способен лишь ползти. Или даже будет отброшен на обочину. В конце концов, законы природы тоже не отличаются мягкостью.

Те, кто поклонялся статуям, умерли, пытаясь их защитить, но жертва была напрасной. Память не хранит верности прошлому, забирая из него лишь то, что требуется в настоящем. Интересно, подумала Сэрен, а у тисте эдур то же самое? Подвергают ли они часть собственного прошлого намеренному забвению, придают ли нелицеприятной правде такую форму, что она превращается в утешительную ложь? Страдают ли от того же самого недостатка, от необходимости переписывать историю, чтобы справиться с глубоко укорененной неуверенностью в себе, той пустотой внутри, которая отдается болезненным эхом собственной ничтожности? Не было ли все летерийское стремление к прогрессу не чем иным, как безнадежной попыткой чего-то достичь, в то время как в глубине души, на инстинктивном уровне всегда существовало смутное понимание, что игра ничего не значит, а победа в ней лишена смысла?

Понимание должно было быть смутным, поскольку ясности достичь нелегко, а летерийцы не любят ничего нелегкого и обычно себя не утруждают. Они предпочитают простейшие эмоции, а сложные рассуждения их либо сердят, либо вызывают подозрения.

Сэрен коснулась ладонью плеча ближайшей статуи и с удивлением обнаружила, что камень под рукой теплый. Вероятно, нагрелся на солнце. Хотя нет, для этого он слишком горяч! Сэрен поспешно отдернула руку – еще немного, и она бы обожглась.

Она почувствовала беспокойство и, вздрогнув, отступила на шаг. И только сейчас увидела вокруг статуй кольца желтой травы, иссохшей от постоянного жара.

Похоже, боги тартеналов вовсе не умерли.

Иногда прошлое возвращается, чтобы разоблачить ложь. Существующую лишь благодаря человеческой воле, общественному мнению. И может статься, что вместе с разоблачением прольются потоки крови. Заблуждение привело к краху и ее саму. Летерийское чувство превосходства. Воинственное невежество эдур. И мое трепетное отношения к собственной плоти.

Позади послышался шорох. Она резко обернулась.

На краю поляны стоял Стальные Прутья:

– Корло сказал – здесь, в лесу… что-то не может найти покоя.

– Лучше бы он имел в виду лишь меня, – вздохнула Сэрен.

Стальные Прутья наклонил голову и криво усмехнулся. Сэрен подошла ближе.

– Тартеналы. Я-то думала, что знаю эту местность. Тропы, старинные могильники, священные места. В конце концов, знать все это – моя обязанность как аквитора.

– И я надеюсь, что твои знания нам пригодятся, – кивнул Поклявшийся. – Я бы не слишком хотел вступать в Летерас под звуки фанфар.

– Согласна. Мы будем бросаться в глаза даже среди толпы беженцев. Тебе стоит подумать о том, где взять одежду, не так сильно похожую на униформу.

– Ох, подружка, вряд ли это поможет. Нас в любом случае примут за дезертиров и загонят в ряды обороняющихся. Но это не наша война, и мы не особо хотели бы иметь с ней дело. Возникает вопрос: сможешь ли ты провести нас в Летерас незаметно?

– Смогу.

– Хорошо. Ребята уже почти закончили со стременами.

Она бросила прощальный взгляд на статуи.

– Любопытно, да, подружка?

– Что именно?

– То, как долго живут старые обиды.

Сэрен снова обернулась к нему.

– Обиды? Тебе, я так понимаю, отлично знакомо это чувство?

– Корло слишком много болтает, – нахмурился Стальные Прутья.

– Если ты хочешь вернуть своему князю земли, что ты здесь-то делаешь? Я в жизни не слыхала про императора Келланведа; похоже, до его империи отсюда неблизко.

– Ну да, так оно и есть. Пойдем, нам пора.

– Прости, – сказала она, пробираясь следом за ним через лес. – Я сую нос не в свое дело.

– Это точно.

– Взамен ты тоже можешь задать мне любой вопрос.

– И ты ответишь?

– Возможно.

– То, что с тобой случилось в Трейте, совсем нехарактерно для женщин твоего типа. Как я понял, торговец, которому ты служила, покончил с собой. Он что, был твоим любовником?

– Не был… Но ты прав, вышло нехарактерно. Дело не только в Буруке Бледном, хотя мне следовало догадаться – по дороге назад он мне добрый десяток раз говорил чуть ли не напрямую. Наверное, я просто не желала верить. У императора тисте эдур есть летерийский советник…

– Халл Беддикт?

– Да.

– Ты его знала раньше?

Она кивнула.

– И теперь тебе кажется, что он тебя предал. Не просто как одну из летери, но тебя лично. Ну да, согласен, неприятно…

– А вот тут ты ошибаешься, Стальные Прутья. Я не чувствую, что он меня предал, в том-то и беда. Я слишком хорошо понимаю его – и его выбор.

– Жалеешь, что не осталась с ним?

– Нет. Я видела, как Рулад Сэнгар – император – возвращается к жизни. Если бы ими правил Ханнан Мосаг, колдун-король… может статься, я и решилась бы разделить судьбу тисте эдур. Но император…

– Возвращается к жизни? Что ты имеешь в виду?

– Он был мертв. Безнадежно мертв. Погиб в походе за мечом для Ханнана Мосага – на этом оружии что-то вроде заклятия. Меч так и не смогли забрать у него из рук.

– Их надо было просто отрубить.

– К тому, подозреваю, и шло. Но тут он вернулся.

– Ловко. Интересно, прокатит ли у него в следующий раз.

Они уже достигли опушки и увидели, что остальные на конях и ждут их. Последняя фраза Поклявшегося вызвала у Сэрен подобие улыбки:

– Если слухи не врут, уже прокатило.

– Его опять убили?

– Да. В Трейте. Какой-то солдат, причем вовсе не летериец. Просто подошел и сломал ему шею. Даже не задержался, чтобы выковырять золотые монеты…

– Худов дух, – пробормотал Стальные Прутья уже совсем рядом с лошадьми. – Остальным хоть не рассказывай.

– Почему?

– Про меня и так говорят, что я неудачно выбираю врагов, вот почему.

На расстоянии одного дня пути от поляны со статуями жило одиннадцать тартеналов. Один из них, Старый Дед Эрбат, был давным-давно избран для ритуала, который с тех пор без особой охоты и исполнял, объезжая каждый месяц на своей двухколесной тележке одну семью за другой. На фермах, где тартеналы тянули лямку должников у землевладельца из Дреша, поселились и представители других народов. Дети-полукровки высыпали наружу навстречу Старому Деду, швыряли ему в спину гнилые овощи, пока он подъезжал к выгребной яме, хохотали и орали гадости в его адрес – а он кидал в тележку раскисшие нечистоты, лопату за лопатой.

Для тартеналов все, что существовало в окружающем их физическом мире, имело также и символическое значение, и эти значения были связаны между собой, формировали систему, часть их тайного языка. Дерьмо было золотом. Моча – пивом. Полукровки почти совсем забыли древний язык, однако традиция, в соответствии с которой Старый Дед Эрбат объезжал фермы, сохранилась, хотя ее значение уже мало кто понимал.

Когда он заканчивал объезд, оставалось лишь одно дело – отогнать вонючую тележку с ее влажным, черным от мух содержимым к полузаросшей просеке в Лошадином лесу, а по ней дойти до поляны с вросшими в землю статуями.

В этот раз, едва достигнув поляны сразу после заката, он понял – что-то здесь изменилось. Изменилось в месте, где никогда ничего не менялось за всю его жизнь.

На поляне кто-то побывал, скорее всего – тем же самым днем, только раньше. Старый Дед Эрбат стоял и смотрел на статуи, на выгоревшую траву, на чуть заметное свечение, с которым от выветрившегося гранита исходил жар. Потом скривился в гримасе, обнажив почерневшие пеньки зубов – все, что осталось с того дня, как много лет назад он впервые попробовал летерийские пирожные. Взявшись за деревянную лопату, он понял, что руки дрожат.

Зачерпнув лопатой свой груз, Эрбат направился к ближайшей статуе. Швырнул дерьмо на камень. Сказал: «Плюх!» и кивнул.

Шипение, потом дым. Клякса почернела и обуглилась с негромким присвистом.

– Ага! Могло быть хуже? Вот ты мне сам и скажи, Старый Дед Эрбат. Могло быть хуже? Нет, говорит вам Старый Дед Эрбат, не думаю. Ах, ты не думаешь? Скажи еще, что ты не уверен. Старый Дед Эрбат говорит, надо подумать – только что тут думать? Ты прав, вот что, хуже быть не могло. Золото. Золото и пиво. Чтоб его подрали, это золото, чтоб его подрали, это пиво, чтоб его подрали, вот это вот все. – От ругательств ему слегка полегчало. – Ну и ладно. – Он снова зашагал к тележке. – Посмотрим, может, они будут довольны, когда я вывалю всю телегу. А еще, Старый Дед Эрбат, у тебя полный пузырь. Ты, как всегда, подгадал. Возлияние! За дело, Старый Дед Эрбат, за дело.

– А если и это не поможет, что тогда, Старый Дед Эрбат? Что тогда?

– Тогда я всем расскажу, вот что – если только меня станут слушать.

– И что же тогда?

– А то, что нам придется отсюда бежать.

– А если они не станут слушать?

– Тогда я один убегу, вот что.

Он зачерпнул еще лопату.

– Золото. Золото и пиво…

– Сандалат Друкорлат. Так меня зовут. И я – не тень. Больше не тень. Ты мог бы уделить мне хоть немного внимания. У нахтов и то манеры получше твоих. Если ты и дальше будешь только сидеть и молиться, я тебя ударю.

Она приставала с самого утра. Он просил ее уйти – тщетно. Он уже и забыл, как сильно может раздражать невозможность побыть в одиночестве. Незваная, нежеланная гостья, постоянно напоминающая о его слабостях. Сейчас еще и стукнет.

Вифал вздохнул и наконец открыл глаза. Впервые за день. Даже в полумраке жилища свет больно резанул по зрачкам. Она стояла прямо перед ним – силуэт, но силуэт безусловно женский. Для бога, постоянно закутанного в покрывала, Увечный на удивление спокойно относился к наготе своих избранников.

Избранников. И где это, ради Худа, он ее нашел? Не тень. Больше – не тень. Ее собственные слова. Получается, раньше она была тенью. Что ж, похоже на него. Никого живого он найти не смог. Даже для миссии милосердия. Разве для человека, измученного одиночеством, найдется лучший товарищ, чем тот, кто умер невесть как давно? Услышь же меня. Я с ума схожу!

Она занесла руку для удара. Он отшатнулся.

– Хорошо, ладно! Сандалат как тебя там. Приятно познакомиться…

– Сандалат Друкорлат. Я – тисте анди…

– Тоже очень приятно. На случай, если ты не заметила – я поглощен молитвой…

– Ты поглощен молитвой уже вторые сутки подряд! Думаю, что вторые сутки. Во всяком случае, нахты за это время ложились спать. Один раз.

– Правда? Подумать только.

– А ты кто такой?

– Я? Оружейник. Мекрос. Единственный выживший, когда мой город был уничтожен…

– Как тебя зовут!

– Вифал. Вовсе незачем так орать. Здесь никто не орет. Порой слышны какие-то крики, но не мои. Во всяком случае, до сих пор…

– Закрой рот. У меня есть вопросы, и ты мне на них ответишь.

Не слишком молодая, понял он, когда глаза привыкли к свету. Впрочем, он и сам не слишком молод. А жаль: молодым легче подружиться между собой. Им нечего терять.

– Откуда такая властность, Сандалат?

– Неужели я тебя обидела? Тогда тысяча извинений. Где ты взял одежду?

– У бога, где же еще?

– У какого бога?

– Который в палатке. В глубине острова. Заблудиться невозможно. Я даже удивлен – ты сказала про двое суток? Чем ты все это время занималась? От берега всего-то…

– Закрой рот. – Она запустила руки в волосы.

Лучше бы оставалась силуэтом, подумал Вифал.

– Я думал, ты ищешь ответов. Вот и спросила бы у…

– Я понятия не имела, что он бог. Слышала от него только кашель и смех. Надеюсь, что это был смех…

– Не переживай, именно смех. Он болен.

– В каком смысле?

– На голову.

– Итак, сумасшедший кашляющий бог и лысый мускулистый жрец. И еще трое нахтов. И все, на острове больше никого нет?

– Есть крылатые ящерицы, ящерицы, живущие в земле, ящерицы, живущие в камнях. В кузнице есть ящерицы-крысы…

– А где ты берешь пищу?

Он скосил глаза на маленький столик.

– Ее посылает бог.

– Вот как. А что же он еще посылает?

Тебя вот послал.

– Думается, все, что ему взбредет в голову.

– И твою одежду?

– Да.

– Мне тоже нужна одежда.

– Да.

– Что значит «да»? Раздобудь мне одежду!

– Я его попрошу.

– Думаешь, мне приятно стоять вот так, нагишом, перед незнакомым человеком? Нахты, и те таращатся.

– Я не таращился.

– Неужели?

– Во всяком случае, не нарочно. Я только что заметил, что ты разговариваешь со мной на летерийском торговом наречии. Как и я с тобой.

– Ты просто на редкость наблюдателен.

– Наверное, потому, что много тренировался. – Он встал. – Похоже, ты не дашь мне продолжить молитву. Во всяком случае, пока не получишь одежду. Так что пойдем, поговорим с богом.

– Сам иди и говори. Я не пойду. Просто принеси мне одежду, Вифал.

Он посмотрел ей в глаза.

– Ну хоть тогда-то ты… расслабишься?

Она ударила его ладонью сбоку по голове. Просто застала меня врасплох, подумал Вифал, выползая из обломков стены, которую пробил телом. Он поднялся и застыл, покачиваясь, а мир вокруг него бешено вращался. Разъяренная женщина, которая тоже вышла наружу и, похоже, примеривалась ударить еще. Накренившееся море. Трое нахтов на лужайке неподалеку, покатывающиеся от беззвучного хохота.

Он заковылял к морю. Сзади спросили:

– Куда направился?

– К богу.

– Тебе в другую сторону.

Он развернулся.

– Она меня учить будет, что на этом острове где! Ей нужна одежда. Да пусть мою забирает!

Он принялся стаскивать рубаху через голову.

В следующий момент он лежал на спине, глядя сквозь выбеленную ткань на слепящее солнце…

…которое вдруг погасло. Она продолжала говорить:

– …полежи еще, не вставай. Удар получился слишком сильный, но я не нарочно. Боюсь, у тебя трещина в черепе.

Да ладно, он у меня тверже наковальни. Все в порядке. Смотри, вот я встаю… а, не больно-то и хотелось. На солнышке даже лучше. От рубахи пахнет. Морем. Песком, когда отлив, а в лужах гниет дохлая живность. Как во Внутренней Гавани. Никак не добьюсь от пацанов, чтобы они перестали там купаться. Повторяю им раз за разом… черт, да они ведь мертвы. Все мертвы – пацаны, подмастерья…

Маэль, когда же ты услышишь меня?

– Вифал?

– Все дело в шатре. Вот что нахты пытались до меня донести. Что-то насчет шатра…

– Вифал?

Надо бы поспать.

След вел на восток – сперва параллельно дороге на Броус, затем, когда лес слева поредел, свернул южней, ближе к насыпи. Миновали еще одну ферму, никого там не застав. Судя по всему, мародеры ферму разграбили и позаимствовали там фургон на деревянных колесах. Полуклюв пришел к выводу, что они не так уж далеко впереди и к рассвету Багровая гвардия их настигнет.

Сэрен ехала рядом со Стальными Прутьями. В новых стременах сапоги держались прекрасно, она никогда еще столь уверенно не чувствовала себя на лошади. Совершенно очевидно, что синецветцы долго и успешно дурачили летерийцев, и Сэрен заподозрила, что этот факт выявил фундаментальную и доселе неизвестную слабость ее народа. Своего рода доверчивость, происходящую от неудачного сочетания наивности и самоуверенности. Если Летер устоит против вторжения эдур, а обман Синецветья выйдет наружу, реакция летерийцев, подумала она, будет совершенно детской. Синецветье еще неоднократно подвергнут наказаниям, разнообразным, однако непременно злобным.

Две женщины из отряда разобрали на первой ферме решетку для сушки шкур и изготовили из жердей полдюжины импровизированных пик. На заостренных, обожженных в огне остриях пик сделали поперечные засечки, так что наружу из древка торчали подобия толстых шипов. Кончики смазали кровью коннозаводчика и его семейства, свидетельствуя, что намерены отомстить.

Ехали всю ночь, остановившись лишь четырежды, чтобы дать отдых лошадям. На привалах все члены отряда, кроме одного, успевали поспать по четверть колокола – этому солдатскому умению Сэрен даже не пыталась подражать. К тому моменту, как небо на востоке побледнело и в низинах завиднелся туман, она уже чувствовала вялость, а в глаза словно песку насыпали. У дороги на Броус миновали лагерь беженцев; разбуженная старуха сообщила, что бандиты проезжали мимо и забрали с собой все, что нашлось ценного, прихватив также двух девушек вместе с матерью.

Через какие-то двести шагов они увидели и дезертиров. Фургон стоял прямо посреди насыпи; двух быков, что его тащили, привязали под большим раскидистым дубом к югу от дороги. С одного из колес свисали цепи, под ним скрючились три спящие фигурки. Рядом с фургоном еще дымились остатки большого костра.

Остановившись на расстоянии, Багровая гвардия изучала бандитов.

– Все спят, – заметила одна из женщин.

– Кони недостаточно тренированы для атаки сомкнутым строем, – решил Стальные Прутья. – Пойдем так – четыре, один, четыре. Один – это ты, аквитор, и держись поплотнее к первой четверке.

Она кивнула. Тем более что и не собиралась возражать. Ей дали запасной меч, и она знала, как им распоряжаться. Однако для атаки должны были использоваться пики.

Солдаты подтянули ремешки на шлемах и, надев перчатки, перехватили пики так, чтобы хватка приходилась на треть от конца. Сэрен обнажила меч.

– Порядок, – заключил Стальные Прутья. – Корло, не давай им проснуться, пока мы не будем в тридцати шагах. Тогда буди, и порезче, пусть паникуют.

– Слушаюсь, Поклявшийся. Эх, а ведь давненько мы уже, да?..

– Живых брать? – уточнил Полуклюв.

– Нет.

Стальные Прутья встал в первый ряд, слева от него – Полуклюв, справа – две женщины. Кони пошли рысью, потом – легким галопом. Пятьдесят шагов… Никто из дезертиров даже не шелохнулся. Сэрен оглянулась на Корло, тот улыбнулся, поднял руку и пошевелил затянутыми в перчатку пальцами.

Она увидела, что пленницы рядом с фургоном приподнимаются, потом – торопливо заползают под него.

Пики опустились, кони перешли на полный галоп.

Неожиданное движение среди спящих дезертиров. Они начали вскакивать на ноги, раздались изумленные вскрики, потом – дикий вопль.

Первый ряд разделился, обходя фургон. Поколебавшись мгновение, Сэрен резко приняла влево, успев рассмотреть, как под фургоном блестят широко раскрытые глаза. Она уже поравнялась с высоким колесом.

Впереди четыре пики нашли цель, три из них ударили бегущим в спину, пронзая их насквозь.

Рядом с Сэрен вдруг очутился дезертир. Она взмахнула мечом, разрубив ему плечо, так что того развернуло, брызнула кровь. Выругавшись, поскольку удар вышел неловким, она оттолкнулась от седла и привстала на стременах. Снова занесла меч.

Всадники первой четверки осадили коней и тоже обнажили мечи. Всадники второго ряда позади Сэрен разошлись в стороны, преследуя тех, кто бросился в канавы по обе стороны дороги. Они убивали бегущих холодно и невозмутимо.

Справа в бок Сэрен попытались ткнуть копьем. Она отбила древко и развернулась в седле, поскольку конь уже пронес ее мимо. Меч завибрировал в руке от удара о шлем нападавшего. Лезвие застряло, и она дернула изо всех сил. Сорванный с головы шлем пролетел вперед по дороге, весь в красных брызгах и вмятый сбоку.

Какое-то мгновение она видела, как в десяти шагах впереди Стальные Прутья сеет смерть с леденящей душу легкостью. Он прочно сжимал поводья одной рукой, направляя коня, а меч плясал вокруг в убийственном танце.

Кто-то прыгнул на нее и ухватил за правую руку. Сэрен вскрикнула от боли и почувствовала, что падает с лошади.

Над ней вдруг нависло бородатое, искаженное гримасой лицо, словно нападавший хотел впиться поцелуем ей в губы. Но тут лицевые мускулы расслабились, глаза налились кровью, вздутые вены на висках расплющились, расцвели синяками под кожей. Снова кровь – фонтаном из ноздрей. Хватка ослабла, нападавший рухнул навзничь.

Рядом вдруг возник Корло с длинным тонким кинжалом в руке.

– Вернись в седло, подружка! Хватайся за меня!

Не выпуская меча, Сэрен с помощью Корло выпрямилась в седле.

– Спасибо!

– Осаживай, подружка, мы уже заканчиваем.

Она огляделась. Трое гвардейцев и Стальные Прутья слезли с коней и двигались между мертвыми и умирающими, пронзая мечами каждое тело. Она обернулась назад.

– Тот… человек… что с ним случилось?

– Я поджарил ему мозги, аквитор. Поклявшийся велел за тобой приглядывать.

Она вытаращила глаза.

– Что же это за магия такая?

– Может, как-нибудь расскажу. А ты неплохо врезала подонку по голове. Сукин сын чуть не достал тебя копьем.

И верно. Она почувствовала, что ее трясет.

– Так вот что у тебя за специальность, Корло! Очень… малоприятная.

– Да, аквитор.

К ним подошел Стальные Прутья:

– Как вы там?

– Все в порядке. Никто не ушел?

– Трупов двадцать один.

– Все здесь, – кивнул маг.

– Оружие успели обнажить всего с полдюжины. Ты хорошо их держал, Корло. Чистая работа.

– Вот так вы обычно и побеждаете в битвах? – поморщилась Сэрен.

– Мы пришли сюда не биться, – возразил Стальные Прутья. – Это была казнь, подружка. Корло, маги среди них были?

– Один, начинающий. Я его сразу убрал.

Казнь. Верно. Лучше думать об этом именно так. Казнь, не резня. В конце концов, это были убийцы и насильники.

– А мне ты никого не оставил, Поклявшийся?

Он прищурился.

– Нет. Никого.

– Ты не хочешь, чтобы я сделала… то, что мне хочется. Так?

– Верно, подружка. Не хочу.

– Почему?

– Вдруг тебе понравится?

– А твое-то какое дело, Стальные Прутья?

– В этом нет ничего хорошего, вот и все. – Он отвернулся. – Корло, проверь, как там пленницы под фургоном. Если им нужна помощь, исцели их.

Он прав. Сукин сын прав. Мне могло понравиться. Мучить кого-то беспомощного. И в этом не было бы ничего хорошего, ведь мне захотелось бы еще. Она попыталась вызвать в памяти то, что ощутила, когда лезвие меча ударило по шлему дезертира. До боли тошнотворное чувство – и одновременно болезненное удовольствие.

Мне больно. Однако я могу сделать больно другим. Так больно, что эти две боли уравновесят друг друга, и останется… покой. Я правильно понимаю? Покой? Или скорее оцепенение, холодное и бездушное?

– Ладно, Стальные Прутья, не позволяй мне… Вот только, – она посмотрела на него снизу вверх, – это не поможет. И ничто не помогает.

– Да. Пока – не помогает.

– И никогда не поможет. Знаю, ты думаешь, время лечит. Но имей в виду, Поклявшийся, я каждое мгновение переживаю то, что случилось. Каждое. С тех пор не прошло и нескольких дней. А кажется, все случилось с моим последним вздохом. С каждым вздохом.

Она прочитала в его глазах сострадание и испытала приступ совершенно необъяснимой ненависти.

– Я подумаю, как тебе помочь, подружка.

– И долго ты будешь думать?

– Еще не знаю.

Она опустила глаза на меч, что сжимала в руке, на пятна крови и спутанные волосы, прилипшие к лезвию. Отвратительно. Однако предполагается, что меч можно вытереть. Что железо вновь станет чистым и сверкающим, словно оно всегда было всего лишь полосой металла. Никак не связанной с тем, что она сделала, с собственной историей, с тем, для чего предназначена. Только Сэрен не хотела вытирать клинок. Ей нравилось, как он сейчас выглядит.

Тела мародеров бросили лежать там, где их застигла смерть. Не стали выдергивать пики из холодеющей плоти. Взяли лишь столько пищи из фургона, сколько могли, остальное пусть заберут беженцы. Среди мертвых было пятеро юнцов никак не старше пятнадцати лет. Их путь оборвался рано, однако, заметил Полуклюв, они сами выбрали скользкую дорожку, значит, так тому и быть.

Сэрен никого не было жалко.

Книга четвертая. Полночный прилив

Сородичи рыдают по мне, любовь обратилась в прах.

В земле вырыта яма, камни сложили рядом.

Края укрепили плитами, теперь это серые стены.

Мои пожитки окружают место, где я упокоюсь.

Вся деревня здесь, колотят в натянутые шкуры,

Завывают от горя, на расцарапанных щеках

Зияет пеплом израненная плоть.

Память о моей жизни уходит

Вместе с землей, что летит с деревянных лопат.

Будь я сам здесь, призраком на грани жизни и смерти,

Свидетелем тому, как братья и сестры не прячут горя,

Как тени отчаяния мечутся над плодородной поляной,

Где предки стоят на страже, завернувшись в шкуры,

Я сидел бы неподвижно, закрыв глаза, позволяя мраку

Обрушиться и затянуть меня в водоворот безразличия.

А я лишь размышлял бы, удались ли похороны.

Однако плоть моя горяча, кровь не застыла в венах

И продолжает течь, дыханье мое – часть ветра,

Что уносит фальшивый плач. Ведь я изгнан,

Одинок в толпе и невидим никому,

А сам вижу лишь спины тех, кто отвернулся,

Дрожа, но крепясь, а любовь обратилась в прах,

По которому я иду, к ничьей радости.

Яма вырыта, камни навалены, серые стены смыкаются.

«Изгнанный». Келлун Адара

Глава двадцатая

В войну против сар треллей казалось уже, что мрак никогда не отступит. До явления Великого Императора Дессимбелакиса легионы наши терпели на бранном поле одно поражение за другим. Сыновья и дочери наши исходили кровавыми слезами на зеленых полях, а вражеские барабаны на повозках грохотали все громче и громче. Однако ничто не могло запятнать веры нашей, и она продолжала сиять, дерзко и яростно. Мы вновь сомкнули ряды, чешуя щитов наших вспыхнула красным, словно солнце, а тот единственный, в ком мы нуждались, кому было предначертано взять в руки забрызганную кровью рукоять истинного меча Первой империи, дал нам голос свой и силу свою, объединил нас в достойном ответе дружному реву боевых кличей сар треллей, сотрясающему камни грохоту барабанов. Победа была предопределена – в сияющих огнями кузниц глазах Его из Семи священных городов, в неудержимом порыве воли, и в тот день, девятнадцатый день месяца Лет-ара в году Аренбал, армия сар треллей была сокрушена на равнине к югу от Ят-Гатана. Кости их легли в основание пути империи, а черепа стали булыжниками, которыми тот путь вымощен…

«Дессилан». Вилара

Где-то впереди – королевская колоннада Вечного дома. Арочный вход, полушарие потолка заткано золотой паутиной поверх фона цвета полуночной синевы, ниспадающие нити алмазов переливаются на нем, словно усыпанные росой. Аквамариновые колонны по краям ведущего к трону прохода покрыты спиральной резьбой; колонн с каждой стороны по двадцать, от одной до другой – три шага. Между ними и стеной достаточно места, чтобы мог пройти вооруженный стражник, ничего не зацепив ножнами, в самом же проходе без труда разминутся десять человек. Большой зал перед колоннадой предназначен для приемов. Стены покрыты фресками – картинами времен Первой империи, копировавшимися с тех пор столько раз, что первоначальный смысл потерялся. Вместо традиционных факелов в гнездах стен сияют бледно-голубым светом магические кристаллы. Колоннада заканчивается двумя массивными, инкрустированными самоцветами дверьми, дальше – узкий коридор в пятнадцать шагов, за которым, собственно, и находится увенчанный куполом тронный зал…

В воздухе пахло краской и мраморной крошкой. До церемониального открытия дворца оставалось трое суток. В этот день король Эзгара Дисканар, облаченный в парадную мантию, должен пройти через колоннаду и вступить в тронный зал, королева будет следовать за ним на шаг сзади и чуть левей, сын и принц – в двух шагах строго позади отца. Во всяком случае, еще недавно предполагалось, что будет именно так.

Брис добрался сюда по цепочке – от одного слуги или стража до другого, – следуя за причудливыми и, казалось, случайными перемещениями седы Куру Квана. Необычное безлюдье на последнем отрезке его блужданий по Вечному дому несколько встревожило финадда. Стук сапог эхом отражался от гладких камней пола. Он вступил в зал приемов.

И обнаружил седу на четвереньках.

Куру Кван что-то негромко бормотал себе под нос, ведя пальцами по шву между камнями пола. Рядом стояла заляпанная красками старенькая корзинка, полная карандашей, кистей и пигментов в баночках с пробками.

– Седа?

Старик поднял на него глаза, щурясь поверх линз, которые сползли у него на самый кончик носа.

– Брис Беддикт? Где вы были все это время?

– В тронном зале. В старом, который пока еще занимает наш король. Уцелевшие батальоны и бригады стягиваются на защиту Летераса. Имеет место определенная… суматоха.

– Вне всякого сомнения. Существенно? Даже очень. Сосчитайте-ка камни на полу этого зала. В ширину, потом в длину, будьте так добры.

– Что? Седа, король призывает вас к себе!

Куру Кван уже не слушал его, а снова принялся ползать по полу, что-то бормоча и разметая пыль, оставшуюся от строителей. Поколебавшись, Брис начал считать камни.

Закончив, он подошел к седе. Куру Кван сейчас просто сидел на полу и был, казалось, всецело поглощен полировкой линз. Не поднимая головы, он заговорил:

– Батальоны и бригады. Да, разумеется. Дислоцируются на высотах вокруг крепости Бранс. Важно? Последние из моих магов. Покажите мне центральный камень, Брис. Останется ли в городе Купеческий батальон? Не думаю. Ему тоже следует занять одну из высот. Всему батальону. Где же центр, Брис Беддикт?

– Он прямо перед вами, седа.

– О, прекрасно. Даже очень хорошо. И сколько у нас осталось армий? И как там флотилии? Ах да, в море сейчас лучше не выходить, верно? Если и высовывать нос, то разве что в Драконийское море, хотя протектораты тоже зашевелились. Коршенн, Пилотт, Загорье… Чувствуют, что у них появился шанс.

Брис прокашлялся.

– Ремесленный батальон вышел из Манса и следует на Пять Углов. Раздвоенная бригада отступила из Старого Каттера с минимальными потерями. Батальон Змеиных Ремней покинул Оул, а Дикая Багровая бригада вышла из Тулламеша, то есть города на северном побережье сданы. Дреш пал минувшей ночью, гарнизон уничтожен. Батальон Белых Следопытов отступил, разрушив укрепления, из Первого Предела и скоро прибудет в Бранс. Преда Уннутал Хебаз выйдет из города во главе Купеческого батальона через три дня. Предполагается, седа, что вы отправитесь с ней.

– Отправлюсь с ней?.. Вздор, я для этого слишком занят. Слишком! Столько еще всего нужно сделать. Пусть она забирает моих магов. Да-да, моих магов!

– Их осталось всего четырнадцать, седа.

– Четырнадцать. Существенно? Мне надо подумать.

Брис смотрел на старого друга, и жалость волной подкатывала к горлу.

– Как долго, седа, вы планируете оставаться здесь, на полу?

– Все очень непросто, финадд, очень, очень непросто. Боюсь, я тянул непозволительно долго. Но мы еще посмотрим.

– Когда королю ждать вас?

– Увы, разве мы знаем, чего нам ждать? За исключением тех существенных истин, которые с таким трудом удается извлечь из общего хаоса. Седьмое Завершение – ох, насколько же это неприятный поворот событий. Вам пора идти, Брис. Позаботьтесь о брате. Обязательно позаботьтесь!

– О котором?

Куру Кван, который снова принялся протирать линзы, ничего не ответил. Брис направился к выходу. Сзади раздался голос седы:

– Финадд. Что бы ни случилось, не убивайте его.

Он остановился.

– Кого?

– Не убивайте его. Ни в коем случае не убивайте. А теперь идите. Идите, финадд.

В Летерасе немало закоулков, куда еще ни разу не падал солнечный луч. Узкие изогнутые проходы забиты мусором, а балкончики, выступы и карнизы зданий служат им чем-то вроде крыши. Живут здесь в основном крысы, жуки-шлепанцы да пауки. Ну и неупокоенные иной раз попадаются.

Шурк Элаль стояла в полумраке, где провела почти всю прошлую ночь. Она ждала. Улочка с наступлением дня несколько оживилась, хотя пешеходы были более суетливы и менее дружелюбны, чем обычно. Два дня назад у Западных ворот случились беспорядки, жестоко подавленные Купеческим батальоном. Был введен комендантский час, тут-то и выяснилось, что из города практически исчезли деклассированные элементы – что вызвало среди горожан замешательство и смутное беспокойство.

Неподалеку от Шурк находилась боковая калитка, ведущая в усадьбу Геруна Эберикта. С момента своего возвращения финадд избегал церемоний. И дело было не в скромности. Вероятно, сказывался факт, что рядом с парадными воротами усадьбы имелось слишком много удобных мест, где в засаде мог притаиться убийца.

Так или иначе, прибытие Геруна все же не обошлось без суеты. Сначала в улочку неспешно вплыли телохранители. Пока они внимательно осматривали окрестности, Шурк чуть отступила назад, слившись с темнотой. Приняв защитную стойку рядом с калиткой, телохранители замерли в ожидании. Следом прибыл их начальник, который быстрым шагом подошел к калитке, отомкнул замок и толкнул дверцу внутрь, открыв взгляду узкий проход, а за ним – залитый солнцем дворик. На улице вдруг стало значительно меньше народу, словно все куда-то рассредоточились по условленному сигналу. В поле зрения Шурк остались только телохранители.

– Клоунада, – негромко пробормотала она.

Появился Герун Эберикт, держа руку на рукояти меча, висящего в ножнах на левом бедре. Не останавливаясь, он проследовал прямо в проход. Следом скользнули телохранители, и, наконец, их начальник, захлопнувший за собой калитку.

Чуть дальше по улочке нашлась ржавая, однако худо-бедно закрепленная на стене лестница. Шурк влезла на нее, не обращая внимания на стоны разболтанных перекладин, и добралась до крыши. Вскарабкалась вверх по скату, тщательно пробуя на прочность каждую черепицу, прежде чем использовать ее для опоры, перебралась через конек. Проползла к тому месту, откуда могла видеть входную дверь дома Геруна и часть двора. Снова вернувшись за конек, опустилась как можно ниже, оставив снаружи разве что пальцы и макушку – лучшее, чего она могла добиться в плане незаметности на случай, если чей-то взгляд со двора упадет в ее сторону.

Герун Эберикт стоял у дверей и слушал доклад капитана охраны – тот говорил долго и время от времени подчеркивал свои слова жестами, свидетельствующими о явном замешательстве. Неожиданно доклад прервался – Герун выбросил вперед правую руку и ухватил его за горло. Даже на расстоянии Шурк видела, как лицо капитана стало наливаться синевой не совсем обычного оттенка.

Естественно, ни один человек, в котором есть хотя бы капля отваги, такого долго терпеть бы не стал – Шурк не удивилась, когда капитан потянулся к кинжалу за поясом.

Герун этого ожидал. Его собственный кинжал давно был в левой руке, и он ударил капитана в солнечное сплетение, всадив лезвие под самую рукоятку.

Капитан обмяк. Герун отпустил его горло, и тот свалился на дорожку.

– Это всего лишь деньги, Герун, – заметила Шурк негромко. – И еще твой пропавший брат, которого ты убил давным-давно. Какое постыдное отсутствие самоконтроля… то есть это если с точки зрения твоих собственных подчиненных. Для меня же – просто еще одно подтверждение того, что я и так подозревала.

Теперь нужно было ожидать большого кровопролития, не этой ночью, так следующей. Бесчисленные шпики и осведомители по всему городу – те, кто здесь еще остался, – забегают, словно ошпаренные, и на вора пойдет облава.

Но это не единственная плохая новость.

Богатство Геруна пошло на то, чтобы организовать исход из города всей бедноты; следовательно, вместо нереков, тартеналов и фараэдов ему придется убивать летерийцев. Вероятно, он обнаружит, что найти жертву стало значительно трудней. Кроме того, идет война, так что и свободного времени у финадда особо не предвидится. Совсем скоро он взбесится до такой степени, что как бы не лопнул.

Когда Герун распахнул дверь и ворвался в дом, а охранники заторопились следом, Шурк вытянулась вдоль уклона, перевернулась на спину и заскользила вниз. Как раз в этом месте должен быть балкончик…

Вот только балкончика почему-то не оказалось.

Она полетела вниз, упала на бельевую веревку, лопнувшую под ее тяжестью, шарахнулась об уделанный толстым слоем голубиного помета карниз и наконец рухнула, раскинув руки, на кучу мусора. Где на какое-то время затихла.

В этом и заключается проблема городской жизни. Нет ничего постоянного. Ведя наблюдение за усадьбой, она использовала проклятый балкончик не меньше полудюжины раз.

Шурк подняла руку. Другую. Попробовала поджать ноги. Переломов пока не обнаружилось. Шурк тщательно обследовала все тело, и не заметила особых повреждений. Большая удача, решила она, что мертвые не страдают от уязвленной гордости.

И тут она обнаружила, что изо лба у нее торчит наружу ржавый железный прут. По лицу текла пахучая жидкость, застилая глаза. Она потрогала неуместный предмет пальцами. Выяснилось, что он прошел прямо сквозь кость, до самого конца – или, точнее, до задней стенки черепа, если скребущие звуки при попытке раскачать прут хоть что-то означали.

– Похоже, я повредила себе мозги, – пожаловалась Шурк Элаль. – Впрочем, пользовалась ли я ими всерьез последнее время? Не похоже. С другой стороны, была ли у меня раньше привычка разговаривать самой с собой? Тоже не припоминаю.

Она поднялась на ноги, по колено провалившись в мусор, и стала прикидывать, как вытащить прут. Хотя как знать, что тогда хлынет из дыры? В конце концов, наружу прут торчит от силы на ладонь. Не заметить трудно, но это все же не так вызывающе, как если бы он был длиной с вытянутую руку. Похоже, неизбежен визит к Теголу Беддикту – как минимум она получит там бесконечные советы, отвергать которые тоже будет по-своему приятно.

Увы, осознала Шурк, для этого придется дождаться ночи, иначе по дороге к дому Тегола нет никаких шансов остаться незамеченной. А ведь когда-то, давным-давно, она мечтала о внимании! Одобрительные возгласы и все такое, к тому же ей всегда нравилось хвастаться своими достоинствами. К сожалению, железный прут во лбу счел бы излишеством даже самый непритязательный ценитель.

Шурк Элаль удрученно опустилась на мусорную кучу. Надо ждать темноты.

– Почему моя кровать без ножек? – воскликнул Тегол.

– У нас не было дров, хозяин.

– Тогда почему ты взял только три?

– Одну я оставил на потом. Я нашел тут что-то в мешочке… надеюсь, чай.

– Хорошо бы. – Тегол сел. – Странно только, что я при этом не проснулся.

– Очевидно, вы сильно устали, хозяин.

– И не удивительно, учитывая, насколько я был занят в последнее время. Я ведь был занят?

– Не знаю, хозяин, поскольку сам был занят настолько, что за вами следить было некогда. Но я склонен верить вашему заявлению. Безусловно, вы спали крепко, как и подобает сильно уставшему человеку.

– Доказательство, нельзя не отметить, довольно разумное. Ты меня убедил. Так значит, ты утверждаешь, что, пока я работал до полного изнеможения, у тебя тоже нашлось, чем заняться? Я весь внимание.

– Слушаюсь, хозяин. Мы более или менее закончили с крыльями Вечного дома. Все сухо, фундаменты восстановлены, люди сейчас там убирают. Были жалобы на холодные сквозняки в Пятом Крыле, хотя формально это не моя проблема.

– А почему там холодные сквозняки?

– Предположительно – из-за метода, который я применил для укрепления фундамента. Но откуда им об этом знать?

– Интересно, каким же образом твой метод влечет за собой холод?.. Бугг, что это у тебя на лице написано, неужели смущение?

– Смущение, хозяин? Вовсе нет. Однако вы уверены, что действительно желаете знать подробности?

– Ну, раз ты так ставишь вопрос… Пожалуй, нет. Так ты только этим и занимался?

– Еще мне довелось изрядно побегать, пытаясь выловить некоторое количество информации из моря слухов. Результатом этого явился составленный мной перечень достоверных фактов.

– Перечень? Прекрасно! Обожаю перечни. За… за их упорядоченность.

– Согласен с вами, хозяин. Позволите продолжить? Итак, северная граница теперь принадлежит тисте эдур, равно как и приморские города до самой Высоты, если не до Старого Гедура. Полагают, что флотилии эдур находятся в море Изгнания, на траверсе Лента и, следовательно, у входа в залив Гедри. Исходя из этого, можно предположить, что они намерены подняться вверх по реке Летер. Вероятно, имея целью прибыть одновременно с сухопутными силами. Не подлежит сомнению, что армии тисте эдур идут маршем на Летерас, планируя завоевать его и овладеть троном. Приведет ли это к падению всего королевства, пока неясно. Лично я склонен считать, что да. Я также не думаю, что протектораты позволят себе большее, чем проявить определенное беспокойство. Что-либо иное в данной ситуации самоубийственно.

– Не стану с тобой спорить, Бугг. Значит, тисте эдур настолько грозный противник?

Слуга пригладил ладонью редеющие волосы.

– Здесь, хозяин, все опять же основано на слухах. Я бы рискнул сформулировать насчет тисте эдур следующие наблюдения. Их новый император обладает ужасающей мощью, однако эдур черпают магию не из своих традиционных источников. Это не магия Куральд Эмурланна, хотя она по-прежнему в их арсенале. В уже имевших место битвах они без счета кидали в бой призраков и демонов кенилл’ра, причем ни те ни другие сами по себе им не союзники.

– Какой еще куральд? Какие кениллы? Да кто вообще распространяет такие слухи?

– Ваш вопрос, хозяин, подводит меня прямиком к третьей группе моих наблюдений. По поводу мертвых.

– Мертвых? Ах, да-да, конечно. Ну, продолжай.

– Наша часть континента, ограниченная землями тисте эдур на севере, Синецветьем и Оул’д’аном на востоке, Загорьем и Д’алибаном на юге, – довольно необычная территория, хозяин, и была такой со времен, скажем так, весьма старинных. Здесь, если можно так выразиться, нет путей. Я имею в виду – путей для мертвых. Для их душ.

– Боюсь, я не понимаю тебя, Бугг. – Тегол поднялся с хлипкой кровати и принялся расхаживать по крыше, провожаемый взглядом телохранителя. – Мертвые – это просто мертвые. Тени остаются здесь, потому что больше им некуда деваться, а путешествиями они не особо интересуются. О каких путях ты рассуждаешь?

– Путях к тому, что могло бы называться Обителью Мертвых.

– Никакой Обители Мертвых не существует!

– Это-то как раз и… необычно. Ей следовало бы существовать. С самого начала. В Колансе, например, пантеон включает Повелителя Мертвых. Похожее верование существует и в королевстве Болкандо…

– В королевстве Болкандо? Бугг, никто ничего не знает о королевстве Болкандо! И знать не желает. Обширность твоих познаний, мой дорогой слуга, начинает меня тревожить. Если, конечно, ты не сочиняешь все прямо на ходу.

– Вы правы, хозяин. Но я продолжу. Обители Мертвых до сих пор не было. Хотя когда-то она и существовала. И входила в первоначальный набор плиток Первой империи. Как и ряд других Обителей, которые время от времени исключались из набора. На самом деле желательно, чтобы столь загадочным умалением занялся какой-нибудь ученый. Ведь с течением времени культура никогда не упрощается, а лишь усложняется, если только ее развитие не будет прервано какой-либо ужасной катастрофой. Однако единственной травмой, пережитой Летером, было изначальное падение Первой империи и произошедшая вследствие него изоляция колоний. Тогда действительно имела место определенная деградация, приведшая к непродолжительному периоду городов-государств. Были еще войны с племенами к югу и востоку от Крина, а также с выродившимися остатками анди в Синецветье. Но с культурной точки зрения это не могло иметь последствий. Возможно, дело именно в том, что Обитель Мертвых никак не могла здесь себя проявить. Так или иначе, закрытие путей для мертвых к тому времени уже произошло, оно было вморожено здесь в саму землю. Хуже всего то, что это произошло случайно…

– Подожди-ка, Бугг. У меня уже имеется целый ряд кажущихся мне уместными вопросов…

– Ваши вопросы, хозяин, всегда уместны.

– Я знаю, но эти – особенно уместны.

– Более чем обычно?

– Ты хочешь сказать, Бугг, мои обычные вопросы уместны менее, чем особенно?

– Разумеется, нет, хозяин!.. На чем я остановился? Ах да, о случайности. В наиболее ранних текстах – тех, что достались летерийцам от Первой империи, – изредка упоминается раса под названием яггуты…

– В самом деле? Бугг, ты говоришь с человеком, получившим столько классического образования, что у него чуть голова не лопнула. Однако ни о каких яггутах я не слышал.

– Вношу поправку – упоминается лишь однажды, и без уточнения имени.

– Ага! Я так и думал. Не пытайся меня одурачить!

– Прошу прощения, хозяин. Представление о яггутах можно составить по некачественным, стилизованным изображениям на плитках Обители Льда…

– Это те похожие на лягушек коротышки?

– Увы, в копиях сохранился лишь зеленый цвет кожи. В действительности яггуты были довольно высоки ростом и ничуть не походили на лягушек. Для нас важно, что в основе их магии лежали лед и холод. По сей день считается общим местом, что все в природе состоит из четырех основных стихий. Воздух, Земля, Огонь и Вода. Разумеется, это совершеннейшая чушь.

– Разумеется.

– Есть еще Свет, Тьма, Тень, Жизнь, Смерть и Лед. Возможно, есть еще что-то, но не будем мелочиться. К чему я клоню, хозяин, – когда-то давно яггут сделал нечто с этой землей. В некотором смысле наложил на нее печать. Используя свойственное ему волшебство. Но результат оказался значительней, чем предполагалось.

– Пути мертвых замело снегом, словно горные перевалы зимой?

– В некотором смысле – да.

– Поэтому мертвые бродят по Летеру. Призраки, тени, люди наподобие Шурк Элаль и Кубышки?

– Именно так. Однако сейчас наступают перемены.

Тегол прекратил расхаживать по крыше и повернулся к Буггу.

– Перемены?

– Увы, да, хозяин. Волшебство стало… таять. Обитель Мертвых начала проявлять себя. События разворачиваются. И быстро.

– Значит, у Шурк теперь неприятности?

– Не обязательно. Подозреваю, что проклятие действовать не перестанет. Другое дело, что сама эффективность проклятия была вызвана в первую очередь тем, что Обители не существовало.

– Хорошо. Итак, события разворачиваются. Давно ли ты видел Кубышку?

– Любопытно, что вы об этом спросили, хозяин, поскольку Обитель Мертвых начала проявляться именно там, где прежде находилась ныне покойная башня Азатов. Возникает соблазн прийти к заключению, что Кубышка со всем этим как-то связана, однако это не так. В действительности она уже не мертвая. Во всяком случае, не столь мертвая, как прежде. Теперь ясно, что предназначение ее… иное. Как вам известно, из могильника исходит угроза…

– Что это за дым? Вон там!

Бугг прищурил глаза.

– Думаю, опять беспорядки. Это квартал Счетчиков.

– Да, с тех пор, как призраки взяли штурмом Депозитарий, они и правда что-то забеспокоились. Да и сама биржа рушится по причине новостей с севера. Я удивлен, что это случилось так поздно.

Теперь они слышали перезвон колоколов – гарнизон из ближайших к месту беспорядков казарм отреагировал на угрозу.

– Скоро все закончится, – высказал прогноз Бугг.

– Верно, но я в результате кое о чем вспомнил, – заметил Тегол. – Думаю, мне пора дать Шанд, Хеджун и Риссар команду отправляться.

– Они не станут возражать?

– Практически нет. В городе царит нервозность. Не прекращаются нападки на немногих оставшихся нелетерийцев, и не только со стороны отдельных горожан. Власти тоже демонстрируют расистскую сущность своими подозрениями и готовностью попрать ранее выстраданные права.

– Это доказывает, что свободы, некогда дарованные нелетерийцам, были рождены всего лишь от союза патернализма и самозваной позы доброго господина. То, что дали, в любой момент могут забрать обратно.

– Верно, Бугг. Как ты полагаешь, в глубине нашей человеческой сути мы не более чем лгуны и мошенники?

– Возможно.

– И у нас нет шансов когда-либо превозмочь низость собственных инстинктов?

– Трудно сказать. Насколько далеко мы уже успели продвинуться?

– В таком случае прогноз получается не слишком утешительным?

– Редкий прогноз бывает утешителен, хозяин.

– Очень мрачно сказано, Бугг, и совсем для тебя нехарактерно.

– Боюсь, у тисте эдур выйдет ничуть не лучше. Деньги, как мы знаем, – отрава, которая поражает всех без разбора.

– Как я и подозревал, – задумчиво пробормотал Тегол, – сейчас не самое лучшее время, чтобы уничтожать экономику.

– Вы правы, хозяин.

– Разумеется. Нам вообще ничего не следует делать – во всяком случае, в настоящий момент. Ни в каком смысле. Гильдия крысоловов полностью справляется с задачей, здесь от нас ничего и не требуется. Мне известно в подробностях, кто, кому и сколько должен согласно записям Депозитария, и Шанд отработала по этой информации с поразительной эффективностью. Мы знаем о прискорбном состоянии королевской казны. Я надеюсь, ты успел получить оплату за работы в Вечном Доме?

– Как раз вчера, хозяин.

– Превосходно. Однако я утомился. Лягу-ка снова в постель.

– Отличная мысль, хозяин.

– В конце концов, места безопасней, чем эта крыша, сейчас не сыскать во всем Летерасе.

– Правильно. Оставайтесь здесь.

– А ты, Бугг?

– Я думал пройтись.

– Еще не все слухи собрал?

– Вроде того, хозяин.

– Будь осторожен, Бугг, принудительная мобилизация, можно сказать, идет вовсю.

– Меня это тоже беспокоит, хозяин. За вами еще не приходили?

– Кто-то заходил, но наш молчаливый телохранитель отправил гостей восвояси.

– Он наконец-то открыл рот?

– Нет, по-моему, просто взглянул. Их как ветром сдуло.

– Впечатляет. Что до меня, хозяин, я знаю способ-другой отбить к себе аппетит даже у самого отчаянного вербовщика.

– Это верно, ты ни у кого не вызываешь аппетита, – заметил Тегол, осторожно устраиваясь на кровати. – На тебя даже блохи не садятся. Еще одна из тех вечных загадок, Бугг, которыми я так в тебе очарован. Или правильно сказать – ты во мне очарован?

– Я думаю, первое будет правильней, хозяин.

– О нет, Бугг! Я тебе не нравлюсь! И только сейчас об этом узнаю!

– Мои слова относились всего лишь к использованию вами корректного синтаксиса в контексте вашего предыдущего утверждения и того чувства, которое вы предположительно пытались выразить. Конечно, вы мне нравитесь, хозяин, как же иначе?

– Уговорил, речистый. Кроме того, мне хотелось вздремнуть, так что если я тебе больше не нужен…

– Все в порядке, хозяин. До свидания.

Турудал Бризад стоял, облокотившись на колонну и скрестив на груди руки, у самого входа в тронный зал. Кивнув, Брис уже собирался было пройти мимо, однако первый консорт королевы сделал ему приглашающий жест. Поколебавшись, финадд все же подошел к нему.

– Не волнуйтесь, – усмехнулся Турудал. – Сейчас я уже не столь опасен, как прежде, Брис Беддикт. Это если исходить из того, что я вообще когда-либо был опасен.

– Первый консорт, позвольте мне выразить вам свои глубочайшие соболезнования…

– Благодарю, – прервал его Турудал, – только в них нет нужды. Среди членов королевской семьи не один лишь принц отличался излишней порывистостью. Не следует забывать, что моя дорогая королева была в первых рядах зачинщиков войны с тисте эдур. В конце концов, ей свойственна та же дерзость, что и всему ее народу…

– Разве это в то же самое время и не ваш народ, первый консорт?

Улыбка его собеседника стала еще шире.

– Почти всю мою жизнь, Брис Беддикт – я имею в виду жизнь здесь, во дворце, – можно охарактеризовать как роль объективного наблюдателя за деятельностью государства, а равно и за внутренними делами королевской семьи, от которых, впрочем, следует признать, зависит и моя собственная судьба. Вернее, зависела. В этом я ничем не отличался от своего прямого аналога, первой наложницы. В конце концов, задача наша была в первую очередь служить символами власти. Чем мы добросовестно и занимались.

– А сейчас вы остались без роли, – кивнул Брис.

– Напротив, теперь я остался значительно более объективным наблюдателем, чем когда-либо, финадд.

– Есть ли предел вашей объективности?

– В том-то все и дело! Предела нет. Вообще никакого. Я уже успел позабыть, что существует такая свобода. Вы отдаете себе отчет, что тисте эдур завоюют королевство, не так ли?

– До сих пор наши силы были разделены, первый консорт.

– Как и силы тисте эдур, финадд.

Брис рассматривал собеседника и пытался понять, что именно в нем кажется столь странным. Ощутимое, хотя и не слишком внятное безразличие и… что-то еще?

– Зачем ей понадобилась эта война, Турудал Бризад?

Тот пожал плечами.

– У летерийцев был, есть и останется один-единственный мотив. Богатство. Завоевание подразумевает возможность. Возможность рассматривается как приглашение. Из приглашения следует законность притязаний. Законность означает предопределение, судьбу. – В его глазах что-то мрачно сверкнуло. – Судьба значит победа, победа значит завоевание, завоевание значит богатство. В этой совершенной схеме нет места поражению. Все поражения считаются временными, результатом частных ошибок. Частности следует исправить, и в следующий раз достигнешь победы.

– Пока не возникнет такая ситуация, когда следующего раза уже не будет.

– Будущие ученые станут внимательно препарировать события этих дней, составляя списки частностей, по которым, однако, нельзя будет сделать никаких обобщений, подвергающих сомнению саму систему аксиом. Поскольку система воистину блестящая, идеальный механизм для постоянного воспроизводства самых ужасных, самых жестоких воззрений.

– Вижу, вы действительно достигли объективности, Турудал Бризад.

– Знаете ли вы, Брис Беддикт, как пала Первая империя? Я не про официальную версию, которую каждый ребенок проходит в школе. Я имею в виду истину. Наши предки сами стали источником собственной гибели. Некий ритуал вышел из-под контроля, и цивилизацию разорвало на части. Разумеется, в нашей версии те, кто пришел потом на руины, чтобы навести порядок, превратились в агрессоров, во внешнюю разрушительную силу, столь мощную, что Первая империя была сметена. Вот вам еще одна истина: окружавшие нас колонии под влиянием неконтролируемого ритуала также переродились. Но нам удалось отразить угрозу, отогнать ее прочь как можно дальше, в ледяные пустоши. Где, как мы надеялись, ублюдки вымрут сами по себе. Увы, этого не случилось. Сейчас они возвращаются.

– Кто? Тисте эдур? У нас нет с ними ничего общего, Турудал!

– Я не про тисте эдур, хотя значительная часть их истории – в первую очередь истории их собственного чародейства – прочно связана с цепью катастроф, погубивших Первую империю. Нет, финадд, я имею в виду их союзников, дикарей с ледяных пустошей – дшеков.

– Любопытный рассказ, – сказал Брис после паузы, – но боюсь, я не вижу здесь связи с нынешней ситуацией.

– Я всего лишь предлагаю возможное объяснение, – бросил первый консорт, оттолкнувшись от колонны и проходя мимо Бриса.

– Объяснение чему?

– Неминуемой утрате мной объективности, – ответил он, не оборачиваясь.

Приблизившись к воротам, Морох Неват осадил покрытого пеной коня. Лабиринт хижин и лачуг по обе стороны насыпи снесли до основания, до черепков и щепок. От многочисленных зданий, жавшихся прежде к городской стене, сохранились лишь пятна на камнях.

На последних лигах дороги поток беженцев превратился в тонкий ручеек, поскольку Морох успел обогнать основную массу. Попадались и дезертиры; он с трудом удерживался, чтобы не свершить над трусами скорый суд, – успеется. Ворота перед ним были распахнуты, их охраняло отделение солдат Купеческого батальона под командованием сержанта.

Морох остановил коня.

– Еще до темноты дорога будет забита. Нужно выделить не меньше четырех дополнительных отделений!

– Ты кто такой, Странник тебя побери? – нахмурился сержант.

– Очередной дезертир, – негромко пробормотал кто-то из солдат.

Морох оброс бородой, мундир был покрыт грязью и пятнами засохшей крови. Он мрачно уставился на сержанта – не узнал, сукин сын! – потом оскалил зубы.

– Дезертиры тоже будут, не без того. Этих отводить в сторону, а беженцев, подходящих по возрасту и здоровью, отправлять на рекрутский пункт. Я – финадд Морох Неват, сержант. Довел выживших у Высокого форта до крепости Бранс. Сейчас тороплюсь к преде с докладом.

Он с удовольствием отметил, как сержант изменился в лице. Бедолага отдал честь, затем спросил:

– Это правда, финадд? То, что принц и королева – в плену у эдур?

– Чудо, что они вообще живы, сержант.

В глазах сержанта промелькнуло странное выражение. Он мгновенно овладел собой, но Морох Неват понял. Почему же, финадд, ты сам не умер, защищая их? А бежал вместе с остальными…

– Мы их отобьем, – произнес сержант после заминки.

– Посылайте за подкреплением, – скомандовал Морох. Ты прав. Я должен был умереть. Вот только сам-то ты там разве был?

Он въехал в город.

Лучший крысолов Ормли и главный следователь Рукет сидели на ступеньках у входа в гильдию крысоловов, передавая друг дружке бутылку вина. Бугг подошел и встал рядом. Увидев его, оба нахмурились.

– Теперь мы все про тебя знаем, – объявила Рукет, издевательски усмехнувшись.

– Приятно слышать, – кивнул Бугг. – Какие новости от ваших агентов в оккупированных городах?

– Эй, – возмутился Ормли, – мы что, должны выкладывать тебе всю информацию просто за красивые глаза?

– Не вижу к тому никаких препятствий.

– Сукин сын в чем-то прав, – сообщила Рукет Ормли.

Тот в изумлении вытаращился на нее.

– Ты что, втрескалась, что ли? В Тегола и его слугу – в обоих сразу?

– Не пори чушь! Так в договоре, Ормли. Мы делимся друг с другом информацией…

– Прекрасно, и чем же он с нами поделился? Ничем! Тот, Кто Ждет. Вот чего он, спрашивается, ждет? Мне нужна его информация!

– Вы ничего не узнали, – констатировал Бугг.

– Все мы узнали! – обиделся Ормли. – Везде воцарился мир. Лавки снова открываются. Монета имеет хождение, морским перевозкам ничто не препятствует.

– Что с гарнизонами?

– Разоружены. Как и местная полиция. Охрану порядка взяли на себя эдур. В брошенные усадьбы въезжают семьи эдур – в их племенах тоже существует своего рода знать. По большому счету мало что изменилось.

– Забавно, – сказал Бугг. – Как насчет сопротивления?

– Повсюду проклятые призраки. Крысы, и те предпочитают не высовываться.

– И как далеко сейчас армии эдур от Летераса?

– Этого мы не знаем. Возможно, в нескольких днях пути. В сельской местности к северу отсюда царит хаос. И вообще, хватит с меня твоих вопросов! – Ормли отобрал у Рукет бутылку и присосался к ней.

Бугг огляделся кругом. На улице было пусто.

– Что-то назревает…

– Мы видим, – согласилась Рукет.

Молчание затянулось. Бугг потер шею и, не сказав ни слова, отправился прочь.

Через какое-то время он подошел к башне Азатов. Когда он пересекал улицу у самых ворот, из ближайшего проулка вышел человек. Бугг замер на месте.

– Твое появление меня удивило, – сообщил человек, приближаясь к слуге. – Впрочем, лишь на мгновение. Ведь если подумать, где еще тебе сейчас быть?

Бугг хмыкнул.

– Я все гадал, когда ты наконец соблаговолишь проснуться.

– Лучше поздно, чем никогда.

– Пришел подтолкнуть события в нужное русло?

– В некотором смысле. А ты?

– Здесь, – призадумался Бугг, – могут быть варианты.

– В зависимости от?

– От тебя.

– О, я просто шел мимо, – отозвался человек.

Бугг некоторое время изучал его, затем склонил голову набок и поинтересовался:

– А не ты ли и заварил всю эту кашу? Разжигая алчность королевы, подкармливая неприязнь принца к собственному отцу… Похоже, тебя забавляла мысль о Седьмом Завершении?

– Я лишь наблюдал, – пожал плечами его собеседник. – Всему виной человеческая натура. Не собираюсь возлагать на себя ответственность за нее, тем более перед тобой.

– Пусть так. Однако сейчас ты здесь и готовишься принять более активную роль…

– Мне все равно, люди или эдур, но я не желаю видеть возвращения т’лан имассов.

После небольшой паузы Бугг кивнул.

– Стая. Понимаю. И в этот раз, пожалуй, согласен с тобой.

– Весьма польщен.

Человек рассмеялся и, беззаботно махнув рукой на прощание, отправился дальше.

Проблема богов, подумал Бугг, в том, что они обречены следовать за теми, кто в них верит. Этот вот давным-давно стерся из памяти везде, кроме Летера, исчез, как исчезли Обители.

Итак. Т’лан имассы, Стая и возвращение дшеков. Одиночники, поклоняющиеся своему забытому богу, потенциальное возрождение древнего культа и возможное явление т’лан имассов, чтобы уничтожить безумие.

Почему же он начал действовать сейчас? И именно таким образом?.. Бугг нашел ответ и улыбнулся, хотя ему было не смешно. Это называется чувством вины.

Тегола Беддикта разбудило металлическое постукивание. Он сел на кровати, огляделся. Постукивание повторилось, Тегол поискал взглядом источник звука и увидел телохранителя, который с оружием в руках стоял на краю крыши со стороны переулка. Тот сделал приглашающий жест.

Тегол осторожно сполз с хлипкой кровати и на цыпочках подобрался к телохранителю. По переулку внизу ползла странная фигура, укрытая чем-то вроде грязной холстины.

– Готов признать, – начал Тегол, – зрелище необычное. Но достаточно ли необычное, чтобы меня будить? Вот в этом я не уверен. Кто только не ползает по нашему городу! Я хочу сказать, в обычные дни. Ну, раз уж мы все равно здесь, возможно, удастся позабавиться, следя за маршрутом этого несчастного.

Фигура достигла угла здания и осторожно обогнула его. Тегол и телохранитель следили сверху за ее продвижением. Вдоль стены, затем в узкий проход, ведущий к входу в дом.

– Ага, у нас будут гости. Не знаю, чем он торгует, но покупать это я точно не хочу! Так что мы оказываемся перед проблемой, друг мой. Как тебе известно, я терпеть не могу отказывать. С другой стороны, его единственным товаром может быть какая-нибудь ужасная болезнь…

Фигура достигла двери и скользнула внутрь.

Телохранитель подошел к люку и уставился вниз. Через мгновение к нему присоединился Тегол. Он стал вглядываться и вдруг услыхал знакомый голос:

– Тегол! Спустись-ка.

– Шурк?

Фигура в полумраке делала приглашающие жесты.

– Обожди здесь, – сказал Тегол охраннику. – По-моему, она желает приватности. Тебе же отсюда видно вход, правда? Вот и замечательно. Рад, что мы нашли общий язык.

– У меня проблема, – сказала Шурк, как только Тегол спустился.

– Сделаю для тебя все, что в моих силах, Шурк. Кстати, ты в курсе, что у тебя изо лба торчит штырь?

– В том-то и проблема!

– Вот оно что. Хочешь, чтобы я его вытащил?

– Вряд ли это хорошая мысль, Тегол.

– Ничуть не хуже, чем оставить его как есть.

– Все не так просто, – пожаловалась Шурк. – Что-то не дает ему выйти. Хотела бы я, чтобы он выскочил сам.

– А ты не чересчур зациклилась?.. – Шурк не ответила, и Тегол поспешно добавил: – Может, штырь погнулся?

– Он застрял в задней стенке черепа. Там, наверное, какой-нибудь шов.

– Так давай протолкнем его насквозь.

– И разворотим затылок?

– Что ж, Шурк, единственная альтернатива – немного вытянуть его наружу, отпилить лишнее, потом опять засунуть внутрь. Согласен, во лбу у тебя будет дырка, но ты можешь носить на голове шарф или бандану – по крайней мере, пока мы не посетим Селуш.

– Вообще-то неплохо… Но если он начнет громыхать у меня в черепе? Кроме того, банданы сейчас совершенно не в моде. Мне будет стыдно на улицу выйти!

– Надеюсь, Шурк, у Селуш найдется решение. Затычка с бриллиантом… кожаная заплатка…

– Затычка, украшенная бриллиантом? Мне нравится.

– Ты станешь законодательницей новой моды.

– По-твоему, Ублала оценит?

– Непременно! А вот громыхание это действительно сложность. Впрочем, мозгом ты все равно не пользуешься. Я имею в виду – тем, что физически находится внутри черепа. Твоя душа лишь квартирует в теле, верно? Скорее всего, просто по старой памяти. Исходя из этого, не следует ли нам все-таки вытянуть…

– Нет! Идея с отпиливанием мне больше по душе. И с бриллиантовой затычкой. Не мог бы ты пригласить Селуш прямо сюда?

– Сейчас?

– Чем быстрее, тем лучше. Мне не слишком хочется разгуливать с этой штукой. Скажи ей, что я оплачу неудобства.

– Попытаюсь.

– Наверное, не надо объяснять, как мне плохо!

– Не надо, Шурк.

– И я хочу Ублалу. Немедленно!

– Я тебя понимаю…

– Нет, не понимаешь! Я сказала, что хочу его немедленно. Однако это невозможно. Остаешься ты.

– Я? Надо же. Надеюсь, меня не укусит?..

– Придется проверить. Скидывай свою дурацкую одежду.

– Пожалуйста, главное – не выколи мне глаз.

– Не заставляй меня… Ох, поняла. Обещаю, я буду осторожна.

– И имей в виду, Шурк, обычно я не вступаю в подобные отношения со своими сотрудниками. Тем более – с мертвыми.

– Зачем об этом все время напоминать? Можно подумать, от меня что-то зависит.

– Сам знаю. И все-таки оно как-то…

– Что, страшно?

– Нет, ты красивая и все такое, я хочу сказать, Селуш вообще молодец, это ее лучшая работа.

– А о моих чувствах, Тегол, ты думаешь? Нет, клянусь Странником, ты совсем не Ублала.

– Вот спасибо!

– Да раздевайся уже. Думаю, мы быстро управимся.

Улица была почти пуста, так что до старого дворца Морох Неват добрался без задержек. Вряд ли его конь сможет восстановиться после дороги от Высокого форта. Поговаривали, что при дворце есть инструктор из Синецветья, который умеет лечить лошадей; если будет время, надо бы его разыскать.

Из-за угла вышел человек, и Морох натянул поводья.

– Турудал Бризад!

– Финадд! Я вас еле узнал.

– Не вы один, первый консорт. Простите, я тороплюсь к преде.

– Она в тронном зале. Финадд, в ближайшее время вы мне понадобитесь.

– Для чего? – нахмурился Морох.

Его собеседник улыбнулся.

– Точнее, мне понадобится ваше искусство владения мечом.

– Кого я должен для вас убить, Бризад? Какого-нибудь разъяренного мужа или озлобленную жену? Для подобных дел Герун Эберикт годится гораздо лучше.

– Все далеко не так просто, финадд. В идеале я бы предпочел Бриса Беддикта, но перед ним стоят другие задачи…

– Как и передо мной!

– Преда назначит вас охранять королевское семейство – то, что от него осталось…

– Это – дело королевского поборника!

– Именно.

Морох нахмурился еще сильней.

– Я ожидаю, что буду сопровождать преду в походе, первый консорт!

– Вам больше не доверяют, финадд, – вздохнул Турудал. – Вы не защитили ни принца, ни королеву. Зря вы не погибли в битве при Высоком форте.

– Я покалечился. Моих людей не было рядом. Я их и не видел ни разу с самого начала битвы…

– Как ни прискорбно, финадд, всплеска на замерзшем озере такой рассказ не произведет. Я же предлагаю вам возможность все искупить и даже снискать своему имени славу для истории. Я уверен, Морох Неват, что ни от кого другого вы подобного предложения не получите.

Финадд глядел на стоящего перед ним человека. От него у Мороха всегда мурашки бежали по коже. Слишком изящный, слишком надушенный. Слишком самодовольный. А сейчас – самодовольней, чем когда-либо.

– Нет ничего, что вы могли бы…

– Финадд, мне нужно, чтобы вы убили бога.

Морох мрачно усмехнулся, но ничего не сказал. Турудал Бризад, улыбнувшись, продолжил:

– Бога дшеков. Вы спросите: где же он, этот бог? Прямо здесь, в городе. Ожидает явления поклоняющихся ему дикарей.

– Откуда вам это известно?

– Убейте бога, Морох Неват, и тисте эдур останутся без союзников.

– Поговорим позже, – прорычал Морох, – сейчас мне пора.

– Разумеется. Кстати, позвольте выразить вам сочувствие. Я знаю, что вы ничего не могли сделать для спасения Квилласа и Джаналл…

– Я сказал – позже, первый консорт! – Морох послал коня вперед, заставив Турудала Бризада поспешно отскочить в сторону.

Кубышка сжалась в комок у дверей башни и уронила голову на колени. Ее била дрожь.

– Дитя мое?.. – произнес Бугг.

– Уйди, – приглушенно ответила она.

Он опустился на корточки рядом.

– Тебе так плохо?

– Я хочу есть. Болит живот. И укусы чешутся.

– Значит, ты жива. – Девочка чуть кивнула головой. – А хотела бы быть мертвой. – Еще кивок. – Надо раздобыть тебе новую одежду. Еды и воды. И еще жилище – теперь ты не можешь здесь оставаться.

– Но я должна быть здесь! Он ждет моей помощи!

Бугг поднялся на ноги.

– Пройдусь-ка я по двору.

– Не ходи! Там слишком опасно!

– Все будет в порядке, малышка. Дедушке Буггу бояться нечего. А когда я вернусь, мы с тобой прогуляемся на Нижний рынок.

Она наконец подняла голову, посмотрела на него покрасневшими глазами, которые выглядели значительно старше, чем остальное лицо.

– У меня нет денег.

– У меня тоже, – улыбнулся Бугг. – Но есть уйма народу, которые мне должны.

Он прошел во двор. Земля под истертыми сандалиями была горячей. Большинство насекомых не то передохло, не то сбросило шкурки, сухие панцири хрустели под ногами. На поверхность вытолкнуло иссохшие корни, они теряли кору и расслаивались. То тут, то там попадались потемневшие останки – куски черепов, обломки берцовых и лучевых костей, несколько необычно крупных позвонков.

Сколь же толстый слой истории утрачен безвозвратно, истлел в этой дымящейся земле! Впрочем, оно и к лучшему – в истории этой было мало приятного. К сожалению, исчезли не все древние кошмары. Те, что похуже, как раз остались.

И один из них поклялся помочь в борьбе с остальными.

Здесь чужой!

Бугг остановился, нахмурившись.

– Кто это сказал?

Мои братья приветствуют тебя. Я тоже приветствую. Подойди ближе. Дай нам руку, помоги выйти. Награда твоя будет нескончаемой.

– Как и мое сожаление. Нет, тоблакай, боюсь, я не смогу оказать этой услуги.

Ты зашел слишком далеко, чужак. Обратной дороги нет. Мы воспользуемся тобой…

На сознание Бугга обрушился поток силы, пытающейся подчинить его – и исчез столь же внезапно, как и появился.

Нет! Не тобой! Не подходи к нам!

– Прости, что оказался столь малоаппетитным.

Уходи!

– Тебе и твоим братьям не выйти отсюда без боя, – сообщил Бугг. – Надеюсь, вы это понимаете?

Нас никому не одолеть!

– О, как часто я это слышал. Надо полагать, многим из здешних узников уже доводилось произносить такие слова.

Все это не твое дело!

– Согласен. Однако хотел бы предупредить – не вздумайте причинять вреда девочке, Кубышке.

Она нас не интересует.

– Вот и хорошо. Постарайтесь, чтобы и не заинтересовала.

Поосторожней с угрозами, чужак!

– Ага. Вижу, вы не понимаете. Если вы нападете на ребенка, пробудится то, что скрыто у нее внутри. И уничтожит вас, а попутно, скорее всего, и все живое вокруг.

Кто в ней скрыт?

– Имя? Я его не знаю. Но это форкрул ассейл.

Ты лжешь!

Пожав плечами, слуга развернулся и пошел туда, где ждала его Кубышка. Сходить за покупками они еще успевают.

Король Эзгара Дисканар с белым, словно припорошенным мраморной пылью лицом неподвижно сидел на троне, взирая на первого евнуха Нифадаса из-под полуопущенных век. Картина, достойная кисти художника, подумал Брис. Напряжение, темные насыщенные краски, предчувствие катастрофы. Все – в одном застывшем мгновении. Художник мог бы назвать свой шедевр «Канун Седьмого Завершения» и тихо порадоваться заключенному в таком названии множеству смыслов.

Однако художников здесь не было. Красноглазые стервятники не пощелкивали клювами, рассевшись в предвкушении над еще живой, но уже распадающейся цивилизацией. Свидетелями сцены были лишь Брис, первая наложница Нисалл, преда Уннутал Хебаз и четверо королевских стражников.

Солнце скатилось к горизонту, и сквозь витражные стекла купола в палату проникали зловеще окрашенные лучи, придавая неприятный оттенок пляшущим в воздухе пылинкам. Пахло потом и дымом светильников.

– И такая судьба, – наконец произнес король Эзгара, – ждет моих подданных.

Первый евнух мигнул крошечными глазками.

– Государь, солдаты не рады новым господам. Они приложат все усилия, чтобы защитить вас.

– Пока что я не видел тому особых подтверждений, Нифадас.

Вступила преда:

– Государь, довольно быстро выяснилось, что мы не способны противостоять противнику традиционными способами, учитывая имеющуюся в его распоряжении магическую силу. Поэтому единственной разумной тактикой было отступать, не ввязываясь в баталии…

– Пока мы не прижались спиной к городским стенам, преда.

– Мы выиграли время для подготовки, которой занимались с момента прибытия в крепость Бранс первого же отряда. Государь, мы ни разу за всю историю не выводили в поле армию такого размера, как та, что сейчас собирается. У нас больше двух тысяч катапульт, полторы тысячи онагров, три сотни трехопорных баллист. Вырыты окопы, траншеи, ямы-ловушки. Маги оплели чарами все поле будущей битвы. Одни только вспомогательные части насчитывают десять тысяч…

– Необученных смертников, преда. Ужасно так разбрасываться собственными гражданами. Хотя бы оружие им выдали?

– Копья и щиты, государь. И кожаные доспехи.

Король откинулся на спинку трона.

– Нифадас, о судьбе моих жены и сына по-прежнему никаких известий?

– Наши посланцы не возвращаются, государь.

– Зачем они ему?

– Затрудняюсь ответить, государь, – признал первый евнух. – Император тисте эдур столь… непредсказуем. Государь, невзирая на всю уверенность преды, я полагаю, следует подготовить план вашего временного перемещения…

– Моего – чего?

– Вам следует покинуть Летерас, государь. Скорее всего, удалившись на юго-восток. Таллис на Острове, или Трюс…

– Нет.

– Государь…

– Нифадас, если мое королевство падет, это произойдет здесь. Я не желаю разрушения других городов, а мое присутствие к тому и приведет. Если меня свергнут, протектораты сдадутся сами. Мирно, без погибших. Император тисте эдур получит свою империю. Если же меня самого ждет смерть, я приму ее здесь, на этом троне. Или, скорей, – его губы тронула кривая улыбка, – на троне Вечного Дома.

Молчание. Преда медленно обернулась на Бриса.

Его ответный взгляд был бесстрастен. Король высказал свою волю. Если он умрет на троне, это будет означать, что королевский поборник к тому моменту уже мертв. Иначе к Эзгаре Дисканару не подойти.

– В мои намерения, государь, – произнесла Уннутал, – входит не допустить подобного развития событий. Тисте эдур будут отражены. Разбиты и отброшены.

– Не стану возражать, – ответил ей король.

С момента первых поражений на севере Брис думал о том, каким станет его последний бой на защите короля. Проход в тронную залу Вечного дома довольно узок. Он был уверен, что какое-то время продержится там при поддержке четырех лучших бойцов стражи. Однако без подкрепления смерть можно считать неизбежной. И хуже всего, на его взгляд, было бы умереть от магии. Против которой у него нет защиты. Седа на глазах проваливался в безумие. Если враг дойдет до дворца, потеря Куру Квана окажется решающей.

Брис хотел бы умереть с честью, но выбор от него не зависел, и от этого было больно.

Двери позади него распахнулись.

– Кто там еще? – спросил король.

– Финадд Герун Эберикт, государь, – доложил стражник.

– Пусть войдет.

Финадд вошел и склонился перед королем.

– Государь, прошу простить, что я задержался. У меня были срочные дела в усадьбе…

– Более срочные, чем аудиенция у вашего короля, финадд?

– Государь, в мое отсутствие меня ограбили.

– Прискорбно слышать.

– Была похищена значительная часть моего состояния, государь.

– Хранить деньги в сундуках – не самый мудрый подход.

– Я принял чрезвычайные меры безопасности…

– Как выяснилось, недостаточные. Есть ли у вас улики против дерзкого вора?

Герун Эберикт стрельнул глазами в сторону Бриса, потом отвел взгляд.

– Есть, государь. В ближайшем будущем я рассчитываю целиком возместить ущерб.

– Надеюсь, последствия возмещения не будут чрезмерными.

– Не сомневаюсь, государь.

– И насколько это занятие повлияет на исполнение вами обязанностей здесь, во дворце, финадд?

– Вообще не повлияет, государь. Я готов прямо сейчас встать во главе своей роты.

– Похвально. У нее было много дел по подавлению беспорядков.

– Я положу беспорядкам конец, государь. К вечеру в Летерасе будет спокойно.

– До вечера осталось совсем немного, Герун. Идите же, но знайте – я не желаю бойни на улицах.

– Разумеется, государь. – Герун снова поклонился, отдал честь преде и вышел.

Когда двери за ним закрылись, Эзгара заговорил опять:

– Брис Беддикт, подготовьте две сотни солдат для устранения последствий. Исходите из того, что к двенадцатому колоколу случится по меньшей мере одно побоище.

– Разрешите идти, государь?

– Подождите. Почему Герун посмотрел на вас, когда я спросил его про вора, забравшегося в усадьбу?

– Не знаю, государь. Меня это тоже озадачило.

– Надеюсь, ваш брат, все еще проживающий в городе, пока не докатился до грабежей?

– Я уверен, государь.

– В противном случае хуже врага, чем Герун Эберикт, никому не пожелаешь.

Брис склонил голову в знак согласия.

– Государь, – сказала преда, – мне также пора присоединиться к армии.

– Отправляйтесь, и пусть Странник не оставит вас своей милостью.

Уннутал поклонилась и пошла к дверям. Брис сказал:

– Государь, прошу разрешить уйти и мне.

– Идите, поборник. Отдайте распоряжения солдатам и возвращайтесь. С этого момента я желаю видеть вас рядом.

– Да, государь.

В комнате перед тронной залой его поджидала Уннутал.

– Он подозревает Тегола.

– Я знаю.

– Но почему?

Брис покачал головой.

– Вам следует предупредить его, Брис.

– Благодарю вас за участие, преда.

Она улыбнулась, но улыбка вышла печальной.

– Надо признаться, я не совсем равнодушна к Теголу.

– Я не знал об этом, преда, – смутился Брис.

– Ему понадобятся телохранители…

– У него они есть, преда. Шаванкраты.

Она широко открыла глаза.

– Тройняшки?

Потом нахмурилась.

– Если подумать, я уже довольно давно их не видела. Значит, вы предвосхитили исходящую от Геруна Эберикта опасность, из чего следует – вы знаете больше, чем сказали королю.

– Я беспокоился не из-за Эберикта, преда.

– А, понимаю. Что ж, предупреждать братьев о дополнительной бдительности вряд ли нужно, поскольку больше и так уже некуда.

– Согласен с вами, преда.

Внимательно посмотрев на него, она вздохнула.

– Если бы только вы могли быть с нами на поле битвы, Брис!

– Спасибо за эти слова, преда. Да поможет вам Странник.

– Помог бы он лучше седе, – покачала она головой, потом добавила: – Простите. Знаю, он был вашим другом.

– Он им остается, – возразил Брис.

Она кивнула и пошла прочь.

Брис смотрел вслед. Возможно, ей осталось жить лишь несколько дней.

Как и мне.

Глава двадцать первая

В тени пустого трона стоит Предатель —

Из-за него пустует трон.

Из правил гадания на плитках. Седа Паруду Эрридикт

Толпы беженцев заставили свернуть конников с главной дороги, но Сэрен Педак знала множество тайных маршрутов в обход городов – пастушьи тропинки, проселки камнетесов и дровосеков, тайные лазы контрабандистов. Группа прошла по краю заросшего кустарником карьера, где когда-то добывали известняк, в четырех лигах севернее Броуса. Справа садилось за деревья солнце.

Аквитор поравнялась с Корло.

– Давно хотела поинтересоваться вашей ворожбой. Никогда не слышала, чтобы магия подавляла волю.

– Ничего удивительного, – пробурчал маг. – В таком захолустье, как ваше, даже чародействуют нетворчески. Никакой утонченности, заботы о культивации силы. В вашем краю почти все двери на запоре. Сомневаюсь, что за последние десять тысяч лет в здешнем подходе к магии хоть что-то поменялось к лучшему.

– Что ж, спасибо за лестный отзыв. Не объяснишь неучу вроде меня, в чем тут дело?

Корло тяжело вздохнул.

– С чего начать?

– Чем вы действуете на человеческий ум?

– Моккрой. Так называется мой Путь.

– Я-а-сненько. А что такое Путь?

– Ну-у… Уже на этот вопрос трудно ответить. Путь – это магическая тропа. Силы, правящие всеми видами бытия, аспектны. Что означает…

– Аспектны? Как в Обителях?

– Обители, – маг покачал головой, – это когда люди сидят в повозке с квадратными колесами и нахваливают, как им удобно ехать. Такова суть Обителей. Они создавались в мире, которого давным-давно нет, где хозяйничали грубые, буйные, неразборчивые силы. Путь, если угодно, – колесо, только круглое, а не квадратное.

– Все равно непонятно, Корло.

Тот почесал бороду.

– Проклятые блохи!.. Ну хорошо. Итак, тропы аспектной магии… Одни силы родственны, другие – нет. Неродственные силы отталкивают, родственные – притягивают. Представь себе реку – вся вода течет в одну сторону. Есть там, конечно, всякие водовороты, омуты и прочее, но основная масса воды неизбежно сходит вниз. О водоворотах я потом расскажу. Путь – та же река, только невидимая. Само течение неосязаемо, мы замечаем только его эффект. Взять, к примеру, толпу на площади – разум одного сливается с разумом других в единое целое. Бунты, публичные казни, даже войны – все это лишь внешние проявления Моккры. Но маг, открывший для себя Путь Моккры, способен проникнуть в речные воды глубоко-глубоко – до самого дна. Такой маг может запросто прыгнуть в реку и плыть себе по течению. Нашел водоворот – вышел на берег, но уже в другом месте.

– Значит, путь – физическое явление?

– Если маг решил его использовать таким способом, то да. Однако Моккра – не совсем удачный пример. Сами по себе водовороты обычно никуда не ведут. Они суть колдовство разума, а разум намного более ограничен, чем нам кажется. Взять хотя бы Меанас, еще один Путь. Он аспектен теням и иллюзиям, это – детище Тира, Путь Света. Отдельный, но в то же время родственный. Тот, кто вошел в Меанас, способен проникать сквозь тень. Невидимкой, со скоростью мысли… или близко к тому. А что до иллюзий, Меанас сродни моему Пути, ведь Моккра позволяет манипулировать разумом или, по крайней мере, восприятием через искусное изменение форм света, тени и тьмы.

– Тисте эдур тоже используют Меанас?

– Гм… Не совсем. Доступ в их Путь, Куральд Эмурланн, заказан обычным смертным. Это – Тень, но она больше похожа на Обитель, чем на Путь. Кроме того, Куральд Эмурланн разбит на мелкие фрагменты. Тисте эдур подобрали один из осколков – не более того.

– Ладно. Моккра, Меанас, Тир… Есть еще?

– Много, подружка, очень много. Рашан, Руз, Тэннес, Худ…

– Худ? Кажется, о нем помятуют, когда налагают проклятие?

– О да. Это – Путь Смерти. Имя самого бога. Тут что еще важно? Пути могут включать в себя целые царства, даже миры. Переступи черту – и очутишься в мире, где в небе десять лун и невиданные созвездия. Кое-где есть даже по два солнца. Или в краю, кишащем душами мертвых. Кстати, если войти во врата царства Худа, выйти обратно уже не получится. Вернее, возвращаться просто опасно. Каждый маг подыскивает себе Путь сообразно своей природе или врожденным наклонностям. С прилежанием и дисциплиной Путь можно одолеть, а его силы подчинить своей воле. Некоторым это дано от рождения. Таким людям приходится затрачивать меньше усилий.

– Выходит, достаточно зайти в Моккру, и ты сразу же можешь влиять на мысли?

– Вроде того. Я подыгрываю естественным человеческим страхам. Достаточно замутить воду или напустить в нее теней-страшилок. Организм жертвы сам доводит дело до конца.

– Организм? Как это?

– К примеру, ведешь ты двух коров на бойню. Одну забиваешь быстро, так что та не успевает понять, что к чему. Вторую же тащищь по тропе дальше, вокруг – трупный смрад, крики умирающих животных. Какой бы глупой ни была корова, она все же поймет, что с ней сейчас сделают. А поняв, исполнится ужасом. В этот момент ее убивают. Отрежь мяса от той и от другой и попробуй на вкус. Будет ли он одинаковый, как думаешь?

– Понятия не имею.

– Не будет. В кровь напуганной коровы проникнут горькие флюиды. Вот что делает страх. Горькие, вредные флюиды… Такое мясо лучше не есть. Я о чем… разум, проглотив наживку, реагирует на бесплотные страхи и наветы, кровь портится, из-за этой порчи страх только усиливается, и ум превращает пустую выдумку в уверенность.

– Как если бы вторая корова просто воображала, что ее ведут на бойню, а на самом деле шла по пастбищу?

– Точно.

Сэрен некоторое время изучала спину угрюмого гвардейца Стальные Прутья, качавшуюся впереди.

– А теперь, подружка, – нарушил молчание Корло, – расскажи, с какой стати ты затеяла эти расспросы.

Аквитор ответила не сразу.

– Корло, ты и с памятью что-нибудь в состоянии сделать? Умеешь погасить воспоминания?

Стальные Прутья впереди полуобернулся в седле и смерил Сэрен взглядом.

– Ты уверена, что тебе это надо? – тихо спросил Корло.

– Умеешь или нет?

– Я могу сделать так, что ты перестанешь их замечать и придавать им значение, но тебя будет постоянно тревожить странная пустота внутри. Как будто ты что-то потеряла и силишься, но не можешь вспомнить. Отсюда и до помрачения рассудка недалеко. Кроме того, тело все равно помнит. Ты будешь невольно реагировать на запах, вид, вкус, не понимая причины. Пребывать в нескончаемой тревоге. Твой характер переменится.

– Тебе уже приходилось это делать?

Маг кивнул и, помедлив, добавил:

– Есть еще один выход.

– Какой?

– Боль доставляют не сами воспоминания, а то, как ты к ним относишься. Ты нынешняя воюешь с собой из прошлого. Не знаю, как лучше объяснить…

– И так понятно.

– Я могу помочь изменить твое отношение…

– То есть?

– Остановить войну.

– И что я тогда почувствую?

– Ты сумеешь выплакать свое горе. Все до капельки. – Маг перехватил взгляд девушки. – Когда наплачешься – полегчает. Надо все выпустить из себя за один раз, но только один – обещаю не затягивать. Слезы ведь тоже дело рискованное. Могут ранить, как и само насилие. Поэтому я не позволю тебе попасть в ловушку бесконечных повторов. Человек привыкает к облегчению, как к наркотику. Оно превращается в разрушительную идею фикс. Если зациклиться на упражнениях в скорби, они потеряют смысл, станут рутиной, подделкой, самообманом, поблажкой слабости. Это до добра не доведет.

– Как все мудрено!

– Что есть – то есть. Войну нужно остановить одним махом, чтобы потом заглянуть в память, а там – ничего! Так, легкое сожаление… Какое человек чувствует в отношении наделанных за время жизни ошибок, за которые уже перестал себя винить. Сожаление – да, но не самоистязание! Именно второе – твой истинный враг. Ведь я прав? Часть твоего естества нашептывает, что ты сама во всем виновата.

Сэрен только молча кивнула в ответ.

– Из-за этого ты и казнишься.

Еще один кивок.

– Поклявшийся, надо бы… – возвысил голос маг.

Гвардеец поднял руку в перчатке.

– Слышу!

Всадники остановились.

Корло помог девушке спешиться. Та пристально посмотрела на него.

– Ты что, уже начал?

– Нет, подружка, ты сама начала. Помнишь, что я говорил о врожденных способностях? У тебя их хоть отбавляй.

– Я никогда не пла́чу, – заметила Сэрен, сворачивая за магом с тропы в ближайший перелесок.

– Естественно. Путь и так у тебя в голове, ты полжизни изощренно манипулировала своим разумом, как заправский верховный маг. Все делала, лишь бы процесс не прекращался, так ведь?

Аквитор остановилась и посмотрела назад.

Стальные Прутья, едва различимый отсюда, следил за ней взглядом от обочины дороги.

– Не обращай внимания. Он просто беспокоится за тебя. Его не будет рядом, когда ты…

– Нет. Пусть лучше идет с нами.

– Зачем?

– Когда я начну биться у тебя на груди, Корло, могу запросто сломать пару ребер. Служивый покрепче будет.

Маг выпучил глаза и рассмеялся.

– Поклявшийся! Чего там застрял, иди к нам!

Лишь многим позже до Сэрен дошло, что Путь не так уж сложен для понимания. Силы природы, естественные наклонности, схемы событий – Корло немного раскрыл ей глаза на эти неприметные факторы, но откровение наступило благодаря знанию, таившемуся внутри ее самой.

Примитивное миропонимание замечает только четыре стихии и дальше этого не идет. Словно вселенная сводится к четырем доступным созерцанию понятным явлениям. Корло же обратил внимание Сэрен на иные стихии. Впустив в себя истину, она будто заново открыла мир, увидела, как он заиграл новыми красками, пугающими своим жутким величием.

Стало ясно: время – тоже стихия. Промежутки бытия между событиями, состоящие из бесчисленных других событий, пронизанные сложной сетью причин и следствий и развернутые в плоскости, словно вытканные на гобелене картины, создавали вереницу сцен, которые – если взглянуть на них отстраненно – раскрывали свой секрет: все они существовали здесь и сейчас.

Ужасный вывод: она всю жизнь ходила по кругу, проигрывая одни и те же сцены. Навязала себе свою собственную однообразную сеть событий и принимала чувство безысходности за оправданную, единственно возможную реакцию. Какая ограниченность ума – поступать так, обладая почти сверхъестественным восприятием множественности перспектив, готовых проявиться в любом предмете! Она намертво застряла в этом капкане – колдовском заклятии по имени «скорбь», поклонении демонам самобичевания, чьи фигуры раз за разом возникали на гобелене – в разных сценах, но с привычным оскалом.

Выход из замкнутого круга дался на удивление легко – так разматывается целый клубок, стоит потянуть за одну ниточку. Если Корло и приложил какие-то усилия, то невероятно тонкие, – ей показалось, что всю работу она выполнила сама. Маг сидел напротив девушки с внимательным, спокойным видом на поляне, которую они выбрали для ритуала, шагах в тридцати от дороги. Как ни странно, Сэрен не стыдилась плакать в его присутствии.

Стальные Прутья сначала нервно ходил туда-сюда, а с появлением первых слез остановился и одной рукой обнял девушку за плечи. Сэрен уткнулась лицом в мужскую шею.

В другое время и в другом месте сцена показалась бы пошлой. Циничный разум мог легко бросить обвинение в притворстве, подразумевая, что чистым порывам полагается быть сокровенными, анонимными. Как будто искренность существует только в уединении, а остальное – всего лишь показуха, неизбежно фальшивое притворство.

В изнеможении после мощного, неожиданно короткого выброса, когда в душе осталась одна пустота, в момент отстраненного покоя Сэрен, сбросив путы эмоций, подвела итог. Она сама выдумала и поверила – так было проще, – что Бурук Бледный не хотел расставаться с жизнью. От ее внимания ускользнули те легкость и свобода, что звучали в его словах в последние проведенные вместе дни. А ведь он уже тогда все для себя решил. Понимал, что грядет война, и готовился сыграть свою роль в ее приближении. Бурук вырезал себя из гобелена. В то время как она продолжала обманывать себя, вовсю используя свои задатки к магии, лишь бы не сойти с пути скорби и самообвинения, пока это не превратилось в привычный утешительный ритуал.

Потерпев неудачу, Сэрен мучила сама себя.

Нет, изнасилование, конечно, не плод больного воображения. Надо совсем спятить, чтобы такое выдумать. И все же она сама выткала сцену насилия, снабдив ее жуткими подробностями.

Не все в себе стоит лелеять.

Сэрен вволю наплакалась о своей ущербности, слабости и человеческой немощи. При двух свидетелях, каждый из которых, вне сомнения, мог рассказать свою собственную печальную историю.

Что было, то прошло. Старая привычка потеряла смысл. Измотанная, аквитор крепко заснула и пробудилась, лишь когда начало светать. Отряд сделал привал на поляне. Все спали, за исключением Стальных Прутьев – воин ворошил угли небольшого костра, пытаясь вернуть его к жизни.

Сэрен обнаружила, что накрыта одеялом. Она поежилась от утреннего холода и сырости, поплотнее завернулась в шерстяную ткань и подошла к Поклявшемуся.

– Хорошо отдохнула, аквитор? – спросил тот, не глядя на нее.

– Да, спасибо. Мне, пожалуй, следует извиниться…

– Не за что. Я слышал конский топот на юге.

– Броус где-то рядом. Там есть небольшой гарнизон.

– Броус – город?

– Поселок. Вокруг – каменные руины, оставшиеся от древней святыни тартеналов, но не они ее построили.

– Откуда ты знаешь?

– Размеры не те.

– Слишком малые?

– Слишком большие даже для тартеналов.

Стальные Прутья с прищуром посмотрел на девушку и поднялся на ноги.

– Пора готовить завтрак.

– Какой командир, – с улыбкой сказала Сэрен, – сам стряпает для своих подчиненных?

– Я всегда просыпаюсь первым, – буркнул тот, подтаскивая к костру мешок с припасами.

Интересно, сколько раз он так делал, подумала Сэрен, наблюдая за приготовлениями. Сколько было таких полян и рассветов, сколько раз вставал он раньше всех? В принципе, такой характер был ей не в новинку. В Пустой Обители имелись два воплощения с похожими чертами – Путник и Бродяга. Оба отличались друг от друга лишь тонкостями побудительных мотивов.

За Поклявшимся приятно было наблюдать.

Маг Корло, откашливаясь, выпростался из-под одеяла и подошел к костру.

– Где мой чай?

– Почти готов, – откликнулся воин.

– Голова разболелась. Что-то затевается.

– Я слышал конский топот. И крики.

– Больше не заваривай. Мне хватит.

Поклявшийся зачерпнул жидкость из котла и наполнил подставленную оловянную кружку.

Сэрен заметила, что рука мага дрожит.

– Диадему доставать?

– Э-э… не стоит. Постараемся обойтись без нее.

– Слушаюсь.

– Диадему? – спросила Сэрен. – Ту, что открыла проход в Трейте?

Корло, бросив на девушку острый взгляд, кивнул.

– В диадему вплетено много обрядов. Целых сорок штук. Нам пригодился бы обряд ускорения, он позволяет двигаться быстрее обычного. Но злоупотреблять им не следует. Потом наступает трясучка, которая с каждым разом становится все хуже.

– У тебя сейчас от нее руки дрожат?

Маг отпил травяного настоя и посмотрел на руку.

– Нет. Не от нее.

– Из-за того, что сейчас происходит в Броусе?

– Похоже на то.

– Пора будить остальных, Корло, – сказал Стальные Прутья. – Аквитор, не лучше ли обойти Броус стороной?

– Это не так легко сделать. На востоке от нас – гряда холмов. Ни дорог, ни тропинок. Если идти этим маршрутом, потеряем целый день, а то и два.

– Понятно.

– Я займусь лошадьми, – предложила Сэрен.

– Потом присоединяйся – позавтракаем.

– Слушаюсь!

От мимолетной улыбки Поклявшегося у девушки потеплело на душе.

Руины начались задолго до того, как путники вышли к поселку. Большинство строений зарылись в лесную почву, выставив наружу кривые горбы. Могучие корни деревьев облепили камни, но не смогли проделать ни единой трещины в булыжниках загадочной породы. Древние насыпи сплетались в прорезающую лес запутанную сеть дорог. На них лежал толстый слой палой листвы, не причинявший поверхности никакого видимого ущерба. Подъехав к окраине леса, всадники заметили на поляне россыпь зданий с куполами, за ними – частокол Броуса, над которым серыми погребальными венками поднимался дым.

Все постройки имели центральный вход с портиком в виде сводчатой галереи и дверными проемами, одинаковыми в высоту и ширину, размером в три человеческих роста.

– Худов дух! – свистящим шепотом произнес Корло. – Гробницы к’чейн че’малли – хибарки в сравнении с этими домами.

– Я и тех-то не видела… – вставила Сэрен.

– Ты меня удивляешь. В этих местах полно следов их пребывания. К’чейн че’малли были похожи на помесь ящерицы и дракона, только двуногую. Целая пасть острых зубов. На базарах Трейта еще попадаются лавки, торгующие остатками их клыков и костей. К’чейн че’малли, подружка, в древние времена правили всем континентом – еще до того, как прибыли первые люди. Гробницы этой расы похожи на здешние дома, но они меньше.

– Вот как? Считается, что эти дома построили тартеналы. Внутри, однако, никогда ничего не находили.

– Причина проста – к’чейн че’малли не успели ими воспользоваться.

Группа молча поравнялась с первой постройкой. У околицы поселка толпилась сотня или больше солдат и работников. Они раскапывали небольшой продолговатый могильный холм. Упряжки лошадей стаскивали с вершины облицовочные камни, землекопы вгрызались в холм с боков.

– Туда лучше не соваться, – пробормотал Корло.

Всадники натянули поводья.

– Что они там делают? – спросил Стальные Прутья.

– Я бы не сказал, что они ведут археологические изыскания.

– Вам не к лицу перенимать уклончивую манеру изъясняться у портовых крыс, – включилась в разговор Сэрен.

– Ладно, – отрывисто бросил маг. – Я имел в виду, что могильники эти – чужие. Хоронили кое-как, набросали обережных заклинаний. В поселке есть маг, он их сейчас снимает.

– Неужели все?

– Почти. Оставил парочку. Похоже, пытается не выпустить наружу то, что внутри.

– Нас заметили, – предупредила Сэрен.

К путникам направилась группа конников под командованием офицера.

– Ты с ним знакома? – спросил Поклявшийся.

– Финадд Арлидас Таллид. Командир гарнизона Броуса.

– И?

– Неприятный тип.

Отряд финадда насчитывал шестнадцать всадников. Подъехав, Арлидас мотнул головой в сторону Сэрен.

– Аквитор, я узнал тебя. Откуда путь держите?

– Из Трейта.

– Дорога не близкая. Полагаю, вы успели удрать еще до падения города?

Сэрен промолчала.

Финадд окинул взглядом солдат Багровой гвардии. Их вид явно пришелся ему не по вкусу.

– Вовремя подоспели. Мы набираем людей на службу.

– Они и так уже на службе, – ответила Сэрен. – В моей охране. Я еду в Летерас, на аудиенцию с королем.

Арлидас скривился.

– Чего ради? Он сидит там на троне и боится даже нос высунуть. А седа совсем из ума выжил. Поэтому я решил объявить независимость. Мы еще зададим трепку проклятым серокожим.

Сэрен невольно рассмеялась.

– Независимость? Поселка Броус? Как теперь тебя величать – императором?

– Вы зашли на нашу территорию, аквитор, а значит, и ты, и твоя охрана должны выполнять мои приказы. Я рад, что вы все при оружии – у нас лишнего не осталось.

– Мы не пойдем к тебе на службу, финадд, – откликнулся Стальные Прутья. – И предлагаю не заострять вопрос, иначе твое войско поредеет у тебя на глазах.

Арлидас оскалил зубы.

– Вас всего шестеро, не считая аквитора…

– Финадд, – позвал оторвавшийся от общей массы всадник, круглый, волосатый, с маленькими глазками и весь покрытый разводами засохшей грязи. – Вон тот – маг. – Он указал на Корло.

– А ты разве не маг, чертов нерек-полукровка? – рявкнул финадд.

– Объясни ему, – сказал Корло коллеге. – Тебя зовут Настойчивый, не так ли? Вот и прояви настойчивость.

Полукровка облизнул губы.

– Господин, он нас убьет. Всех до одного. Даже не вспотеет. Вас, финадд, он убьет первым. Потом вытащит из вашей головы мозги и бросит их в котел с кипящим маслом.

– Тебе пора к могильнику, Настойчивый, – посоветовал Корло. – Демон вот-вот вырвется на волю. Поторопитесь его связать.

Маг финадда крутнулся в седле.

– Странник побери! Он прав. Финадд, мне пора! Можем не успеть! – С этими словами толстяк развернул коня и поскакал во весь опор.

Арлидас по очереди смерил взглядом Сэрен, Стальные Прутья и Корло, прорычал нечто нечленораздельное и махнул рукой солдатам:

– Назад, к могильнику! Быстрее, мать вашу!

Всадники ускакали.

Сэрен взглянула на Корло.

– Ну вы и напустили на них страху.

Маг лишь ухмыльнулся.

– Поехали отсюда, пока они не опомнились, – предложил Поклявшийся. – Эх, мне бы так научиться!

– Хотеть не вредно, – с улыбкой произнес маг.

– Когда вдали над дорогой поднимается пыль, в этом всегда есть что-то зловещее, тебе не кажется?

Трулл Сэнгар сощурился, чтобы разглядеть характерное пятно на востоке.

– Не беспокойся, Сирень. Скорее всего, это колонна отцовского войска на подходе. Часть ее недавно захватила Манс.

– Тяжкая была битва, – вздохнул демон. – Двое из моего рода не вернулись.

– Соболезную.

Они разбили полевой лагерь на окраине Тетила, готовясь к длительному марш-броску до самого Первого Простора, где их армии было суждено объединиться с войсками императора для удара по Летерасу с юго-востока.

Трулл осмотрел вверенную ему роту. Десяток воинов столпились вокруг десятника Канарта. Тот, размахивая руками, о чем-то оживленно толковал. Капитан Алрада Ан, навострив уши, стоял чуть поодаль.

С тех пор как Трулл завел личного демона-телохранителя, воины стали держаться от него подальше, командиры отрядов даже не замедляли шаг при виде начальника, когда тот подходил отдать приказ. Конечно, Трулл был неправ, выделяя одного демона из массы других, как бы давая понять, что этот экземпляр обладал особым интеллектом и своеобразием. Реакция сородичей была понятна, если учесть обычное отношение тисте эдур к подчиненным им кенилл’ра. Но Трулл чувствовал, что дело не только в этом.

На марше из Высокого форта и сородичи-воины, и женщины все больше чурались Трулла Сэнгара. Никаких официальных санкций еще не объявляли, однако племя уже вынесло свой молчаливый приговор. Именно на таких негласных формах наказания держалась сплоченность эдур – неприятие отступника, отлучение его от общества демонстрировались открыто, на устрашение другим. Трулл все прекрасно понимал и не возмущался.

Не будь с ним демона, он бы чувствовал себя намного более уязвленным и одиноким. Но даже в компании Сирени Трулл не обольщался. Демон – пленник, иначе бы давно удрал. Поэтому дружба их была напускная, и Трулл при всем желании не мог поверить в ее искренность.

Фир не разговаривал с братом с момента выхода из Высокого форта. Приказы передавали через Б’наггу, который либо не замечал окружающей Трулла напряженности, либо не придавал ей значения.

Рядом сидели королева с сыном, которых Трулл и его рота сопровождали из форта. Пленники ехали в запряженной быками повозке. Летерийский врач обработал неглубокие раны принца. Королеве выделили личную служанку для стряпни и других поручений. Эта поблажка позволила супруге короля напустить на себя привычный надменный вид. Тем не менее обе благородные особы не отличались разговорчивостью.

Алрада Ан протиснулся через толпу солдат.

Трулл заговорил первым.

– Капитан, что так взволновало десятника Канарта?

Темнокожий воин нахмурился.

– Ты, Трулл Сэнгар.

– Вот как? Предупреждаешь меня о мятеже?

Тот явно смутился.

– Я тебе не союзник. По меньшей мере в данном деле. Канарт намерен ходатайствовать перед Фиром о назначении нового командира.

– Мне же будет легче. Тогда что тебе надо?

– Хочу, чтобы ты извинился раньше, чем Канарт подаст прошение.

Трулл отвел взгляд. На юге по другую сторону Тетила раскинулись сельские угодья. Поля пустовали – ни работников, ни скота. Недавно прошли теплые дожди, кругом зеленела свежая сочная трава.

– Твоя мать, если не ошибаюсь, рабыня из Синецветья? Вот почему ты так и не стал по-настоящему одним из нас…

– Мне нечего стыдиться. Если ты хотел меня задеть…

Трулл выдержал жесткий взгляд капитана.

– Вовсе нет. Мне известно, что я тебе неприятен. Твоя неприязнь началась задолго до того, как я… ударил женщину. Веришь ли, я всегда тобой восхищался, твоей силой, стремлением преодолеть свое происхождение…

– Преодолеть? – Алрада холодно улыбнулся. – Я манией величия не страдаю. Пока мать была жива, она успела раскрыть мне множество тайн. Наше племя выжило на войне, в которой ему было определено сгинуть без следа. Считалось, что эдур истребили весь народ Синецветья. Вам очень хотелось в это верить.

– Я теряю нить разговора, Алрада. О какой войне ты говоришь?

– Не о войне – о подлой измене. Эдур и анди объединились против к’чейн че’малли. История эдур все извратила. На самом деле преданы были анди, а не эдур. Скабандари Кровавый глаз убил Силкас Руина коварным ударом в спину. Все, что вам рассказывают с самого детства и что вы до сих пор считаете истиной, – ложь. – Улыбка капитана стала совсем ледяной. – И ты после этого называешь лжецом меня?

– Разве синецветы и тисте анди одно и то же племя?

– Наша кровь разбавлена, но она все та же.

Трулл опять отвел взгляд. Выдержав паузу, он кивнул собственным мыслям.

– У меня нет причин считать тебя лжецом, Алрада. В твоей версии больше смысла. Если бы предали нас, мы бы сегодня были как анди – жалкими остатками сломленного народа.

– Не такие уж мы жалкие.

– Ты считаешь, что Синецветье еще способно сопротивляться? Разве ваше племя не под протекторатом Летераса? Не подчинилось хозяйской воле?

– Мы долго ждали удобного момента, Трулл Сэнгар. Ведь правду все равно не скроешь – как только эдур захватят Синецветье, сразу откроется, что в жилах местной знати течет кровь анди.

– Возможно.

Оба на время умолкли. Молчание первым нарушил Алрада Ан:

– Я не испытываю личной ненависти к тебе, Трулл. Я ненавижу всех тисте эдур.

– Понятно.

– Неужели? Посмотри на тени-призраки. Эдур заклинаниями связали их и заставили сражаться на своей стороне. Призраков ждет гибель и небытие от стальных летерийских клинков – от такого сплава у них нет защиты. Они – тисте анди, тени тех, кто пал жертвой измены много веков назад.

– Капитан говорит правду, Трулл Сэнгар, – вступил в разговор демон. – Призраков лишили воли, как и нас, кенилл’ра. Это не духи ваших предков.

– От меня ничего не зависит, – ответил Трулл, повернулся и пошел прочь. На пути через лагерь все ловко избегали встречи с ним, словно дорогу расчищала магия. Трулл не потерял способности к раскаянию. Он многое бы дал, чтобы отыграть назад момент, когда вышел из себя и не сумел обуздать гнев. Женщина, пожалуй, была права. В первую очередь лечить следовало раненых бойцов эдур. Демоны могли подождать. Не следовало поднимать на нее руку.

Оправдания, впрочем, бессмысленны. Он поступил недопустимо – точка.

Трулл подошел к штабной палатке.

Всадники, которых он видел на дороге, уже прибыли. С ними – его мать Урут. Она едва успела спешиться, как из палатки вышел к ней Фир. Трулл успел перехватить слова матери: …едва стою на ногах. Если на марше кончится провиант, позволь мне первой дать команду забить лошадей.

Тут она заметила Трулла и кивком пригласила подойти ближе.

– Ты совершил ужасную ошибку, сын мой. Тем не менее женщина в лагере явно погорячилась, повела себя недопустимо. Наказания здесь должна выносить я, а не толпа.

Она повернулась к Фиру.

– У вас тут воины или дети малые? Хватаются ручонками за мамину юбку? Разве твой брат Трулл струсил на поле боя?

– Нет, – ответил Фир. – В его храбрости никто не сомневается.

– Для тебя и твоей рати, Фир, ничто иное не должно иметь значения. Запомни это, мой старший сын. Твой брат хотел спасти раненого товарища.

– Демона…

– А разве демоны не участвовали в бою под Высоким фортом? Разве многие из них не отдали жизнь за нашу победу? После битвы целители должны исполнять волю воинов. Не лекарям судить, кто достоин их внимания, а кто нет. Будь я здесь, сама бы ударила эту женщину за подобную дерзость. Теперь, выходит, любая баба из племени эдур может мнить себя императрицей Майен? Пока я здесь хозяйка, будет так, как я скажу. Поставь своих людей на место, Фир. Напомни им о подвигах Трулла во время путешествия за мечом императора. И что он первый принес весть о летерийцах, охотившихся на клыкастых тюленей. Но главное, Фир, не отворачивайся от родного брата! Или ты хочешь бросить вызов и мне?

У Фира словно гора с плеч свалилась.

– Я бы не посмел, – произнес он с улыбкой.

Трулл, поколебавшись, сказал:

– Мать, Фир недоволен, потому что я усомнился в необходимости этой войны. Я проявил легкомыслие, высказав сомнения вслух…

– Непослушание императору – опасное дело. Фир не зря вышел из себя, мне тоже противно такое слышать. Один лишь император вправе остановить поход; но он этого не сделает. Зачем высказывать сомнения Фиру, мне или кому угодно? А Рулада здесь нет.

– Я понял, – ответил Трулл и посмотрел на брата. – Фир, прости. Мне следовало сразу пойти к Руладу…

– Он не стал бы тебя слушать.

– И все-таки.

Братья некоторое время молча сверлили друг друга взглядом. Урут вздохнула.

– Довольно!.. Трулл, это и есть твой демон?

Тот обернулся и увидел в пяти шагах Сирень.

– Да.

Урут подошла ближе.

– Кенилл’а, твой род все еще имеет над тобой власть в родном краю?

Демон почтительно склонил голову.

– Тираны остаются на месте, госпожа, война еще не закончилась.

– Ты ведь не солдат?

Сирень пожал плечами.

– Даже кенрилл’а хотят есть, госпожа.

– Среди тех, кого мы призвали, оказалось мало годных к военной службе.

– Мы проигрываем войну. Четыре башни кенрилл’а уже пали. Корабли ковалахрай стали появляться в верховьях реки Чирад.

– Завтра утром я отправляюсь на воссоединение с императором. Остается одна ночь.

– Для чего? – спросил Трулл.

– Для переговоров с тираном кенрилл’а. Похоже, наступил подходящий момент для формального альянса.

– Они очень недовольны, что тисте эдур их обокрали, – заметил Сирень.

Урут бросила через плечо:

– Ты – батрак, демон. От тебя потребуется лишь указать дорогу в ваш край. Твое мнение никого не интересует.

Трулл проводил мать глазами до штабной палатки. Посмотрев на брата, он заметил, что тот не спускает с него глаз.

– Ты пришел о чем-то поговорить? – спросил Фир.

Трулл, помешкав, ответил:

– Мои воины скоро придут просить тебя назначить им нового командира. Я решил не дожидаться и сложить с себя полномочия.

– Полномочия… – Фир усмехнулся. – Разве мы превратились в регулярную армию наподобие летерийской? С сержантами, лейтенантами, капитанами?

– У нас есть командиры.

– Никаких отставок, Трулл.

– Что ж… Канарт все равно скоро попросит о разговоре с глазу на глаз.

– В разговоре ему не откажут, но результат его не обрадует. Еще немного, и мы объединимся с братьями. Я знаю, что у тебя наболело и ты хочешь излить душу Руладу. Будь осторожен! Все не так, как было раньше. Наш народ изменился.

– Я заметил, Фир.

– Заметить-то заметил, но не разобрался.

– А ты разобрался?

Фир вместо ответа пожал плечами. Постояв еще немного, он направился к палатке.

– Твоя мать задумала опасную игру, – подал голос Сирень.

– Не она, а император. – Трулл повернулся к демону. – Твой род тоже воюет?

– Мое дело – ставить сети.

– Если прижмет, ваши тираны и тебя призовут на службу.

– Кенрилл’а правят давным-давно, Трулл Сэнгар. Они обленились и одряхлели. Не видят, что им скоро конец. Почему-то история не умеет учить. Сколько бы павших империй и цивилизаций ни вошло в ее нескончаемые безупречные скрижали, каждая новая верит, что уж она-то будет жить вечно, что ее-то не тронут правящие природой всех вещей неукротимые силы разложения. – Демон вперил глазки в Трулла. – Я лишь расставляю сети. Тираны с императорами приходят и уходят, цивилизации достигают расцвета и гибнут, но рыбаки всегда будут забрасывать сети, крестьяне пахать землю, а пастухи пасти стада. Мы – те, с кого начинаются цивилизации, а когда очередной из них приходит конец, новая опять начинается с нас.

Любопытная речь, отметил про себя Трулл. Редко кто-либо выражал крестьянскую мудрость столь стройным языком.

– Все верно, Сирень… если только этих рыбаков, пахарей и пастухов не укокошат.

– Я говорил не о нас самих, а о нашей миссии. Кенрилл’а, эдур, летерийцы – преходящи. Непреходяща историческая миссия.

– Даже если перебьют всех до одного?

– Жизнь вернется. Она всегда возвращается. Когда один источник переполняется нечистотами, жизнь находит себе новый.

– Мать распорядилась, чтобы ты показал ей дорогу в свой мир. Как это можно сделать?

– Путем принесения меня в жертву. Дорога – моя кровь.

– Я не для того тебя выхаживал, чтобы теперь принести в жертву, Сирень.

– Ты не сможешь помешать, Трулл Сэнгар.

– Еще посмотрим. Есть какой-нибудь способ освободить тебя?

Демон, помолчав, признался:

– Твоя кровь может создать новую связь между мной и тобой, исключая всех остальных. Я буду полностью в твоей власти.

– И я могу скомандовать, чтобы ты вернулся в свой край?

– Да.

– А обратно тебя можно будет вызвать?

– Только ты и сможешь это сделать, Трулл.

– Разве ты хочешь, чтобы я стал твоим повелителем?

– В противном случае я умру.

– Ты раньше говорил, что предпочел бы смерть рабству.

– Если выбирать, идти на войну или умереть, то да.

– Но если ты вернешься домой…

– Это самый лучший вариант.

Тисте эдур вынул нож.

– Что нужно делать?

Трулл вошел в палатку к Фир и Урут.

– Мать, – позвал Трулл.

Та обернулась, нахмурилась.

– Что опять натворил?

– Я отправил своего демона домой. Тебе придется найти другого.

Она скользнула взглядом по ране на его ладони, из которой еще сочилась кровь.

– Понятно. Есть ли предел твоему упрямству, сын мой?

– Я дорого заплатил за спасение жизни этого демона.

– И что с того?

– Ты хотела принести его в жертву, чтобы попасть в его край…

– Тебе демон так сказал? Он соврал, сын мой. На самом деле, убив его, я бы оборвала связь между ним и его миром. Он тебя обманул. Но теперь вы связаны в пару. Ты можешь вызвать его обратно и наказать, как посчитаешь нужным.

Трулл склонил голову набок.

– Знаешь, мать, на его месте я, пожалуй, поступил бы точно так же. Нет, я не жалею, что отправил его домой. Пусть там и остается.

– Где его, скорее всего, отправят на другую войну.

– Это уже не моя забота, – пожал плечами Трулл.

– Мне все труднее тебя понимать, сын, и я устала от попыток.

– Извини. Союз, который ты хочешь предложить тиранам демонов, – какой от него прок императору? Что Рулад намерен предложить взамен?

– Тебя действительно это волнует?

– Да.

Урут переглянулась с Фиром и вздохнула.

– Корвалахрай – мореплаватели. Они проникли в самое сердце края кенрилл’а по руслам могучих рек, погрузив на корабли все свое племя. Сила Рулада такова, что он способен изменить на некоторое время течение рек. Катаклизм уничтожит флот вторжения. Эдур это тоже на руку. В итоге мы получим новых демонов для ведения войны, возможно, пару-другую младших кенрилл’а, которые научены боевым искусствам гораздо лучше подчиненных им кенрилл’ра.

Урут повернулась к Фиру.

– Найдите мне другого демона.

– Будет сделано.

– И уединенное место.

Фир кивнул.

– Трулл, возвращайся в свою роту.

Шагая в расположение роты, Трулл против воли улыбался. Сирень перед тем, как исчезнуть, радовался как ребенок. И все же ход мысли демона трудно было понять. Он, конечно, отдавал себе отчет, что, обнаружив обман, Трулл мог впасть в ярость, вернуть его и жестоко покарать. Интересно, почему он решил, что этого не произойдет?

Мое безволие настолько очевидно, что даже демоны его замечают.

Похоже, воин из него не получился. Трулл так и не приобрел привычку исполнять приказы и отбрасывать посторонние мысли во имя дела. Вождь не получился тоже. Люди пойдут только за тем, кто заразит их слепой горячей уверенностью в своей правоте.

Хуже того, Трулла терзали сомнения по поводу изменений в характере Рулада. Фир даже в юности не проявлял свойственное Руладу напыщенное высокомерие, не рисовался и не позерствовал. Такие черты, возможно, простительны для военачальника, но Фир придерживался иного стиля управления. Рулад брал нахрапом, Фир – спокойной уверенностью. Трулла тревожило, что характер Рулада стал только хуже.

Я им чужой.

От этой мысли он вздрогнул и замедлил шаг. Как бы не сбиться с пути, не заплутать среди своих же соплеменников.

Нет, это тисте эдур переменились, а я остался прежним.

Войска двигались маршем по южной местности под названием Покос, по заросшим кустарником вырубкам, где когда-то шумел Кричащий лес, через сожженный городок Осадное Место, медленно поднимаясь по Дозорной тропе на вершину Дозорной гряды. Три дня ушло на переход по древним холмам, где почти всю растительность сгрызли дикие козы, пока не показалась Моховая дорога. Свернув на северо-восток, колонна вышла по берегу реки Моховой к городу Ребро, где имелся брод.

Отступавшие летерийские войска полностью разграбили все села еще до подхода императора и его армии. Халл Беддикт не нашел ни одного не разоренного тайника с провиантом и снаряжением. Если бы не помощь теней-призраков, войска тисте эдур было бы нечем кормить, и наступление захлебнулось бы – вариант для Рулада абсолютно неприемлемый. Враг дрогнул. Его следовало добить.

Удинаас вспомнил, как однажды ел копченого угря из реки Моховой во время стоянки торгового корабля в дрешском доке. Вкуснотища, если только не забывать, что волосатую шкурку нужно обсасывать, но ни в коем случае не глотать. Один раб рассказал, что угрей с тех пор переселили в озеро Дреш, дав начало новой породе – рыба стала крупнее и агрессивнее. Оказалось, что угри, выловленные из реки, просто не доживали до зрелого возраста – их пожирали острозубые рыбы-хищники. В озере они не водились. И только когда дети начали исчезать во время купания в озере Дреш, местные сообразили, что виной тому взрослые угри. Пришлось наловить саблезубых рыбин в реке и выпустить их в озеро. Они мутировали, изменив повадки, и стали невероятно прожорливы. Теперь начали пропадать даже взрослые купальщики. Раб, рассказавший историю, со смехом закончил: «Тогда они недолго думая отравили в озере все живое. Теперь ни рыбы половить, ни искупаться».

Из этой истории можно извлечь сразу несколько полезных уроков, подумал Удинаас, если их вообще стоило извлекать из идиотских поступков.

Привал сделали у дороги в дневном переходе от Ребра. Императора одолела неведомая лихорадка. Рулад сдался на попечение лекарей и теперь спал, других новостей Удинаас не слышал. Дело шло к вечеру, солнце расцвечивало поверхность реки в золотисто-алые тона.

Удинаас бродил по речному берегу и время от времени швырял в воду камешки, разрушая позолоту. Он больше не ощущал себя рабом или кабальным. Император приблизил его к себе – у всех на виду и всем на удивление.

Позади послышался хруст гальки. По берегу, оскальзываясь, шел Халл Беддикт, здоровенный детина, от вида его мышц становилось неуютно. Глаза верзилы лихорадочно блестели, но, в отличие от Рулада, болезнь была тут не при чем.

– Удинаас!

Раб молча следил за приближением великана, сопротивляясь инстинкту, требующему занять покорную позу. Что было, то прошло. Просто он не успел завести себе новые привычки.

– Я везде тебя ищу.

– Зачем?

– Состояние императора…

Удинаас пожал плечами.

– Походная лихорадка, ничего страшного…

– Я не об этом, раб.

– Я тебе не раб, Халл Беддикт.

– Извини. Ты прав.

Удинаас подобрал очередной камешек, вытер налипшую с нижней стороны слизь и запустил его по поверхности воды. Оба молча сосчитали всплески, после чего Удинаас ответил:

– Я понимаю твое желание выделиться среди других летерийцев в стане чужой армии. Что с того – мы здесь все подневольные, и оттенки рабства уже не так важны как прежде.

– Ты верно говоришь, Удинаас, только никак не возьму в толк, к чему ты клонишь.

Бывший раб отер руки от каменной крошки.

– Кто может стать лучшим наставником для побежденных летерийцев, если не бывшие летерийские рабы эдур?

– Надеешься на новый статус для себя и других рабов?

– Кто знает. Иначе как тисте эдур смогут управлять? Полагаю, ты тоже не прочь включиться в реорганизацию, если тебе позволят.

Его собеседник кисло улыбнулся.

– Я, похоже, не пригодился, Удинаас.

– Воздай хвалу Страннику, он к тебе благосклонен.

– Меня не удивляет, что ты так думаешь.

– Любые планы возврата к прошлому – пустая трата времени. Все твои, все прежние поступки летерийцев – ошибки, опрометчивые решения – мертвы. Один ты этого не видишь. Что бы ты ни делал, это не снискало славы и не принесло ровным счетом ни-че-го.

– Но ведь император внимал моим советам.

– На этой войне? Когда это его устраивало – да. Ты что, рассчитываешь на ответную милость? – Удинаас повернулся и посмотрел Халлу в глаза. – А-а, вижу, что рассчитываешь!

– Я надеюсь на взаимность, Удинаас. Для тисте эдур это не пустое понятие, на ней основана вся их культура.

– Там, где одна сторона лелеет надежду, не может быть взаимности. Фр-р-р – и нет ее! Об этом я и толкую: мы могли бы многому научить побежденных летерийцев.

– Я связан кровной клятвой с Бинадасом. И ты смеешь обвинять меня в непонимании обычаев тисте эдур? Мне редко приходилось слышать такие упреки. Ты напоминаешь мне Сэрен Педак.

– Твоего проводника? Я видел ее в Трейте.

Халл подошел ближе.

– Во время сражения?

Удинаас кивнул.

– Ей здорово досталось, но она уцелела. Теперь у нее надежная охрана. Уверен, что она до сих пор жива.

– Кто же ее охраняет?

– Точно не знаю. Какие-то иноземцы. Один из них убил Рулада и его нареченных братьев. – Удинаас подобрал еще один камешек. – Ты только посмотри, Халл Беддикт, целая река золота течет прямо в заходящее солнце.

Он бросил камень, разрушив зеркальную идиллию. Через некоторое время поверхность воды вновь разгладилась.

– Ты сам видел, как их убили?

– Видел. Этот чужак – страшная сила.

– Пострашнее вернувшегося из мертвых Рулада?

Удинаас промолчал, отошел к самой кромке воды. Посмотрел на отмель с просвечивающим дном реки, где кишели мальки угрей.

– Ты соображаешь, какая нас ждет судьба, Халл Беддикт?

– Нет. А ты?

– Как озеро Дреш.

– Не понял.

– Неважно, проехали. Ну, мне пора возвращаться. Император проснулся.

Халл побрел за следом.

– Вот так, значит, проснулся, и все? А как ты узнал?

– Тени зашевелились. Рулад заставляет мир дрожать. Вернее, – поправился Удинаас, – малую часть мира. Но эта часть растет. В любом случае он переборол лихорадку. Пока еще слаб, но уже в ясном рассудке.

– Расскажи, – попросил Халл Беддикт на подступах к лагерю, – что ты знаешь о Пернатой Ведьме.

Удинаас скорчил недовольную мину.

– Зачем?

– Она перестала быть рабыней Майен. Прислуживает нынче лекарям. Это ты устроил?

– Распоряжение императора, Халл.

– И ты еще говоришь, что никак на него не влияешь? Мало кто в это теперь поверит.

– Мы нужны друг другу.

– Что ценного ты можешь предложить Руладу?

Дружбу.

– Я не лезу к нему с советами, не пытаюсь на него повлиять. Мне нечего ответить на твой вопрос.

Вернее, я просто не хочу.

– Ведьма делает вид, что терпеть тебя не может. Только я не верю.

– А я верю.

– Моя догадка – она в тебя втюрилась. Но ввиду дурацких запретов и предрассудков нашего народа, будет до конца отпираться. Сколько ты задолжал, Удинаас?

– Не я – мой отец. Семьсот двадцать два докса на тот день, когда меня обратили в рабство.

Халл остановил собеседника.

– Всего-то?

– Беддиктам легко говорить. Для большинства летерийцев это неподъемная сумма. Особенно если с процентами.

Удинаас двинулся дальше.

– Кто держатель долга?

– Один мелкий ростовщик из Летераса. А что?

– Как его зовут?

– Хальдо.

Подумав немного, Халл фыркнул.

– Тебя это забавляет?

– Еще как. Удинаас, мой брат Тегол владеет Хальдо с потрохами.

– Владел, может быть. Я слышал, что в наши дни Тегол больше ничем не владеет.

– Позволь мне рассказать небольшую историю о моем братце. Ему было лет десять от роду, когда долг семьи выкупил один зарвавшийся делец. Облюбовал собственность, которую решил у нас оттяпать, и неожиданно предъявил долг к погашению. Мы не могли заплатить все сразу. Разумеется, сквалыга был об этом прекрасно осведомлен. В семье думали, что во время кризиса Тегол, как и положено, каждый день ходил в школу и ни о чем не подозревал. Факты всплыли значительно позже. Оказалось, он втянул в долги своего школьного учителя. На небольшую сумму, но учителю ничего не оставалось, как прикрывать прогулы мальчишки, пока тот вовсю занимался бизнесом у канализационного стока в реку. Два нанятых работника-нерека фильтровали сточные воды. Сток выбрали в богатом районе и чего там только не находили! Например, драгоценности – кольца, серьги, жемчуг. Однажды им привалила настоящая удача: они выловили целое ожерелье, и у Тегола с нереками завелись деньжата.

– Они его продали?

– О нет. Они возвращали найденное в обмен на денежную награду. Вскоре неизвестное лицо полностью погасило долг нашей семьи, а чуть позже ростовщик сам пошел по миру, когда ему одновременно предъявили к оплате сразу несколько его собственных расписок.

– Привет от благодарных партнеров, – хмыкнул Удинаас.

– Может быть. Кто это сделал, так и не выяснилось. А Тегол как воды в рот набрал. Я лишь через год соединил ниточки, и то не все… О чем бишь я? Тегол – финансовый гений дьявольского размаха. Он и нищий? Не смешите мои тапочки. Отошел от дел? Такого не может быть. Со временем я научился лучше отслеживать махинации братика. Хальдо – не единственный ростовщик, работающий на Тегола.

– Выходит, я – должник семейства Беддиктов? – спросил Удинаас, когда они остановились перед императорской палаткой.

– Уже нет. Я отменяю твой долг. Не сходя с этого места. Уверен, что Тегол меня простит, если, конечно, удастся прижать его к стенке.

Удинаас посмотрел на Халла долгим взглядом.

– Понятно. В знак взаимности?

– А вот с тебя я ничего не рассчитываю получить, Удинаас.

– Отлично. Ты быстро усвоил урок.

– Беседовать с тобой – одно удовольствие, – с порога ответил Халл Беддикт.

Удинаас скромно улыбнулся.

Лицо, шею и грудь сидящего на троне заливали ручьи пота, струившиеся между и поверх облепивших тело золотых монет. В глазах императора светилось осознание жуткой истины. Его трясло как от укуса бешеной собаки.

– Уди-и-наас, – прохрипел он, – как видишь, мы здоровы.

– В южных краях, император, встречаются странные болезни…

– Мы не болели. Мы… странствовали.

Кроме них, в палате никого не было. Ханнан Мосаг пошел разбираться с частями, в которых вспыхнули угрожавшие единству армии межплеменные распри. Майен не отходила от других женщин – прошел слух, что скоро явится вызванная к’риснан Урут Сэнгар. В палатке императора висел запах кислого пота.

– Очевидно, путешествие выдалось долгим и трудным, – сказал Удинаас. – Хотите выпить вина? Перекусить?

– Пока нет. Мы… кое-что сделали. Нечто ужасное. Ради альянса. Когда мы ударим по летерийской армии у стен Летераса, ты увидишь, какую победу мы одержали. Мы… рады. Да, рады.

– Но напуганы собственной силой.

Бегающие глаза императора остановились на Удинаасе.

– Похоже, от тебя ничего не скроешь. Да, напуганы. Мы… затопили целый мир. Наши корабли скоро пройдут по фрагменту Куральд Эмурлана искать клан наших предков. И поборников… – Рулад вцепился ногтями себе в лицо. – Я затопил целый мир!

Надо его чем-то отвлечь, подумал Удинаас.

– Поборников? Кто это такие, император?

– Достойные соперники, Удинаас. Искусные воины, превосходящие даже наших. Без них мы не справимся.

– Чтобы укрепить вашу силу.

– Да. Нужна сила. Многое еще предстоит сделать…

Удинаас украдкой осмотрелся по сторонам.

– В таком случае ваш страх оправдан.

– Почему? Объясни.

– Страх – свидетельство мудрости, понимания своей ответственности.

– Мудрости? Ну конечно! Мы раньше упускали это из виду. Нам страшно, потому что мы умнеем.

Ох, бедняжка. Хоть бы не рассмеяться.

– Чем вы привлечете этих… поборников?

Рулад, дрожа от озноба, выставил правую руку с мечом.

– Кто из них удержится, чтобы не откликнуться на мой зов? Только тот, от кого и так нет проку в сражении. Никуда они не денутся, даже если пока сомневаются. Мир широк, Удинаас. Шире, чем ты думаешь. Есть другие империи и земли, великие народы и расы. Мы отправим дальние экспедиции и найдем тех, кто нам полезен. А когда-нибудь всех завоюем. До последнего королевства. До последнего континента.

– Поборников следует обмануть, император. Пусть думают, что, убив вас, они одержали победу. Должно казаться, будто вы бросили им вызов самонадеянно. Нельзя допустить, чтобы они узнали о власти меча и его влиянии.

– Верно говоришь, Удинаас. Мы вдвоем определим лик будущего. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

– Государь, я и так ни в чем не нуждаюсь. Мне не нужны обещания. Ой, извините… Я хотел сказать, что действую не ради обещаний.

При виде внезапной му́ки, скорби и тоски в черных глазах Рулада у раба все сжалось внутри, отчего он чуть не отвел взгляд в сторону.

– Теперь можно и вина выпить, – глубоко несчастным тоном предложил император. – Два бокала – только ты да я. Давай выпьем, ни о чем не думая. Если под разговор, то лишь о пустяках.

Удинаас подошел к столу, на котором стоял кувшин летерийского вина.

– Я однажды был в Дреше, – сказал он, до краев наливая два бокала. – Ел копченого угря из реки Моховой. Хотите, расскажу историю о тамошних речных угрях?

Раб приблизился с бокалами к трону.

– Разговор не о важном?

Удинаас, чуть подумав, кивнул.

– В таком случае хотим.

Сэрен Педак и гвардейцы скакали во весь опор, приближаясь к Диссенту. Древние крепостные стены давным-давно растащили по камешку местные стройподрядчики, и город хаотически разрастался, проглатывая общинные земли и сельские угодья. А теперь сам был проглочен тремя ставшими на постой армиями.

– Дикая Багровая бригада, батальон Змеиных Ремней, бригада Рубак, – перечисляла Сэрен, рассматривая штандарты.

– Сможем ли мы проехать прямо через их порядки? – спросил Стальные Прутья.

Девушка, обернувшись, кивнула.

– Думаю, да. Извините, что отвлеклась. Просто меня сильно удивило, как мало в городе передовых частей…

– Здесь неудобно вести сражение, – прикинул Поклявшийся. – Вряд ли король намерен ждать эдур в этом месте. Ну-ка, сможешь ли назвать позицию получше?

– Крепость Бранс на холмах в нескольких лигах на северо-восток от Диссента.

– Диссент – ближайший крупный город?

– Второй после Летераса.

– Тогда здесь лишь временный лагерь. Когда тисте эдур подойдут ближе, все три армии выступят к крепости Бранс. При условии, что у местного воеводы есть хотя бы начатки мозгов. В любом случае, остальные летерийские войска вполне могли уже выдвинуться к башне, оставив в городе только тех, для кого хватит припасов.

– Надеюсь, ты прав. Но даже если так, вряд ли это что-либо изменит.

– До моря далеко, Сэрен. Демон, которого эдур посадили на цепь, сюда не достанет. Это несколько выравнивает шансы.

А ты, я погляжу, оптимист!

– До Дальней башни – еще сутки, в Летерас прибудем на следующий день, задолго до заката.

– Быстрее никак нельзя, аквитор? Может, солдаты в лагере согласятся поменять лошадей?

– Если я потребую.

– Как аргумент – твое желание встретиться с королем?

– Именно.

– А тебе это надо? Встречаться с королем?

– Нет.

Воин на время умолк. Сэрен ждала продолжения.

– Что будешь делать, когда доберемся до Летераса?

– Подмету для начала.

– Что-что?

– Мой дом – на замке. Я не успела предупредить прислугу, их всего-то двое.

– Не боишься оставлять имущество без присмотра?

Сэрен улыбнулась.

– У меня нет ничего ценного, Стальные Прутья. Ворам нечем поживиться. Разве что мебель стащат. Но бдительные соседи вряд ли такое допустят.

– Тогда нам придется расстаться, аквитор, и подыскать нового хозяина. Хотелось бы побыстрее отплыть.

Если успеете до того, как эдур займут город и перекроют входы-выходы.

– Выходит, так.

– На борту всем места хватит…

– Я – летерийка. – Сэрен покачала головой. – Боюсь, мне некоторое время придется посидеть дома.

– Понятно. В общем, предложение остается в силе…

– Спасибо.

Опять в бега.

Корло у них за спиной крикнул:

– Полегче, подружка! Моккра – опасная штука, если отпустить вожжи.

Поклявшийся повернулся и внимательно посмотрел на нее.

Сэрен лишь пожала плечами.

Глава двадцать вторая

Какой-то старец вылез из канавы – порожденье

Жидкой грязи и осени безумных ветров,

Петляя, словно заяц, побежал по полю,

Сквозь тишину и сорванное с петель время,

Что медленно, нежданно заняло то место,

Где отшумела, замерла недвижно битва,

Там, где лежат тела, но никогда не встанут,

Изогнутые смертью, как знаки мертвой речи

На выходе из склепа; старик сумел

Понять их отголосок, разъятый шрифт распался,

Осыпался кривым термитником, роняя тлен

Под пляшущие стопы; от радости находки

Воспрянул старче, думая, что истину обрел

В кроваво-красных начертаньях. Да будет мир! —

Вскричал он. – Мир я славлю! Не спрыгнув

Из седла, я арбалет нацелил

Над конской, просоленной шеей

И кончил этот спор, проткнув безумца вместе

С его досужим восклицаньем. Ну, что ж, —

Сказал я в наступившей тишине, – теперь и вправду мир.

Баллада живодера. Рыбак Кель Тат

Две армии тисте эдур увидели друг друга сквозь дым над руинами, выйдя в окаймленную холмами долину. В клубах пепла роились призраки, воины, вскинув оружие, рвали утреннюю тишину торжествующими возгласами.

Довести до конца формирование единого войска не удалось. Третья часть сил под командованием Томада Сэнгара и Бинадаса все еще пробивалась вдоль дороги Картографов с востока на юг к Белому мысу. Они должны были соединиться с двумя другими армиями у крепости Бранс, и тогда судьбу и Летера, и всей империи эдур решила бы одна-единственная битва.

Трулл стоял, опершись на копье, не испытывая ни малейшего желания присоединиться к безудержному ликованию. В долине севернее руин кувыркались и ходили колесом сотни скворцов, но крики птиц тонули в победном гаме.

Ряд воинов на противоположной стороне разомкнулся, пропуская вперед одиночный главный штандарт, под которым отсвечивала золотом фигура с мечом.

Боевой клич грянул с удвоенной силой.

Трулл поморщился от оглушительного шума. Оторвав взгляд от Рулада на вершине холма, он заметил приближающегося Фира.

– Трулл! Б’нагга, ты и я – лошади уже ждут – скачем к императору!

В глазах Фира сверкала ярость, от которой становилось не по себе.

– Скачи первым, брат, – ответил Трулл.

Езда галопом в стан армии Рулада будила странные ощущения. Трулл не любил лошадей и верховую езду. Они неслись по сожженной земле, мимо полегшего скота, кучами сваленного по обоим сторонам ведущей в город дороги. Рев войска, словно прибой, бил в спину, подгонял вперед.

Поднимаясь вверх по склону, Трулл успел как следует рассмотреть брата-императора. Рулад горбился под грузом налепленных на тело монет. Его трудно было узнать. На фоне кожи цвета грязного снега резко выделялись темные глазницы. По левую руку от императора стоял Ханнан Мосаг, по правую – раб Удинаас. Халл Беддикт расположился в трех шагах за спиной колдуна-короля.

Всадники натянули вожжи и спешились. Подскочившие рабы увели коней.

Фир шагнул вперед и преклонил колено. С другой стороны долины докатилась очередная волна крика.

– Брат мой, – произнес Рулад хриплым ломким голосом, – встань.

Император подался вперед и положил облепленную монетами руку на плечо Фира.

– Мне многое надо сказать тебе, но позже.

– Как будет угодно, император.

Затравленный взгляд Рулада нащупал Трулла.

– Трулл!

Тот опустился на колено, глядя прямо перед собой.

– Да, император?

– Поднимись. У нас и к тебе есть слово.

Кто бы сомневался.

– Мать хорошо доехала?

Искра раздражения.

– Доехала.

Рулад хотел было что-то добавить, но передумал и повернулся к Б’нагге.

– Дшеки готовы, Б’нагга?

– Да, император, – ответил тот со зловещей улыбкой.

– Мы рады. Ханнан Мосаг расскажет тебе замысел предстоящего сражения. Для таких дел приготовлен отдельный шатер. Халл Беддикт вычертил подробные карты.

Б’нагга поклонился и отступил к колдуну-королю и Халлу Беддикту. Все трое повернулись и ушли.

– Братья наши, – произнес Рулад, шевеля мечом в левой руке, – идем. Подкрепимся и выпьем в нашем шатре. Удинаас, веди.

Раб шагнул в толпу воинов. Эдур расступались перед невзрачным летерийцем, за ним гуськом следовали император, Фир и Трулл.

После короткого шествия по аллее из потных тел они приблизились к командному шатру. По обе стороны входа на часах стояли призраки. Как только раб и трое братьев оказались внутри, Рулад резко повернулся и, выставив ладонь, остановил Трулла.

– Ты еще долго намерен толкать меня под руку, Трулл?

Тот скосил глаза на упертую в грудь ладонь.

– Похоже, что здесь толкаешься только ты, Рулад.

После мгновения напряженной тишины император разразился лающим смехом и отступил назад.

– Подколки, как в старые времена, да? Когда мы все были такими… – Взмах мечом. – До всего этого… – Отсутствующий взгляд на мгновение сфокусировался на Трулле. – Мы скучали по тебе. – Рулад улыбнулся Фиру. – По тебе тоже. Удинаас, вина!

– Летерийский напиток, – заметил Фир.

– Я полюбил его вкус, брат.

Трулл и Фир прошли за Руладом во внутренние покои, где раб уже разливал густое вино в три летерийских кубка из золота и серебра. Трулл был сбит с толку, внезапный просвет в поведении Рулада поразил его, отозвался болью, причину которой он не мог сформулировать.

Император вместо трона выбрал треногий кожаный стульчик за приткнутым к стене, заваленным яствами столом. Рядом стояли еще два стула-близнеца. Рулад поманил:

– Идите сюда, братья. Присядьте с нами. Мы знаем, мы поняли… Любовь между нами, братьями, была, увы, неискренна.

Опускаясь на низкий стульчик, Трулл заметил, что Фир тоже ошеломлен.

– Не следует бежать от памяти, – продолжал Рулад, принимая кубок из рук Удинааса. – Родная кровь не должна постоянно жечь огнем. Пусть иногда она просто… греет.

Фир кашлянул.

– Мы тоже по тебе скучали… император.

– Довольно! Не надо титулов! Рулад – так нарек меня наш отец, как нарек всех своих сыновей – именами предков из династии Сэнгар. Не забывайте.

Удинаас вручил вино Фиру. Тот обхватил кубок напряженными пальцами.

Трулл взглянул на приближающегося раба и был потрясен выражением в его глазах.

– Спасибо, Удинаас.

Рулад дернулся и настороженно произнес:

– Он подчиняется мне.

– Разумеется, Рулад.

– Хорошо. Фир, я должен рассказать тебе о Майен.

Медленно выпрямившись, Трулл заметил, как дрожит вино в кубке. Взгляд раба успокаивал, словно говоря “все в порядке”.

– Мы последнее время редко видимся, – неуверенно отозвался Фир.

– Даже наша мать ее редко видит. Майен хворала. – Рулад бросил на Фира нервный взгляд. – Прости меня, брат, я не должен был этого делать. А теперь уже… – Он осушил кубок одним глотком. – Удинаас, еще! Скажи им, Удинаас. Объясни так, чтобы Фир понял.

Раб наполнил кубок и отступил назад.

– У нее родится ребенок, – сказал он, избегая встречаться взглядом с Фиром. – Теперь никто не сомневается, что ее сердце отдано вам. Конечно, Рулад хотел по-другому. По крайней мере сначала. Но теперь он передумал. Однако ребенок… все осложняет.

Кубок в кулаке Фира почти не шевелился, но Трулл заметил, что вино вот-вот прольется, словно рука брата онемела, лишившись силы.

– Продолжай, – выдавил Фир.

– Среди вашего народа не было таких случаев и нет правил на этот счет. Рулад расторгнет брак с Майен, отменит все свои прежние решения. Только ребенка не отменишь… Теперь вы понимаете, Фир Сэнгар?

– Он будет наследником престола?

Рулад издал отрывистый смешок.

– Нет, Фир, какой там наследник! Разве ты еще не понял? Отныне и навсегда престол – мое личное бремя.

Бремя? Сестры в помощь, что заставило тебя прозреть, Рулад? Кто привел тебя в чувство? Трулл быстро глянул на Удинааса и чуть не упал со стула от внезапной догадки. Удинаас? Раб?!

Удинаас кивнул, хотя смотрел на Фира.

– Воин, который взрастит ребенка, будет считаться его отцом во всем, кроме имени. Никакого обмана. Все все будут знать. Если его начнут чураться…

– То будут иметь дело со мной, – закончил Фир, – при условии, конечно, что я соглашусь принять обратно Майен, бывшую жену императора, и воспитывать первенца-подкидыша как собственного ребенка.

– Вы все верно говорите, Фир Сэнгар, – кивнул Удинаас.

Трулл потянулся и осторожно поправил кубок в руке Фира. Застигнутый врасплох брат глянул на него и мотнул головой.

– Рулад, а что по этому поводу думает мать?

– Майен изводит себя белым нектаром. Побороть такую зависимость непросто. Урут намерена…

Фир, прикрыв глаза, издал приглушенный стон.

Рулад потянулся к нему, словно желая утешить, однако замялся и перевел взгляд на Трулла.

Тот молча кивнул.

От легкого прикосновения Фир вздрогнул и открыл глаза.

– Брат, я страшно сожалею, – проговорил Рулад.

Фир долго смотрел младшему брату в лицо и наконец сказал:

– Мы все сожалеем. О многом… Что Урут говорит о ребенке? Он здоров?

– Физически – да. Но он унаследует материнский голод. Будет тяжело… Ты этого не заслужил, Фир.

– Возможно. Но я принимаю на себя это бремя. Ради Майен. И ради тебя.

Наступило долгое молчание. Братья пили вино и чувствовали присутствие… той стороны жизни, которую Трулл не столько позабыл, сколько считал навсегда утраченной. Они сидели как братья – в кругу равных.

Долину накрыла ночь. Удинаас принес еды и еще вина. Через некоторое время Трулл встал и прошелся по покоям шатра. Рулад и Фир едва заметили отсутствие брата.

Трулл нашел Удинааса в каморке за холщевым пологом.

Раб, сидя на низком стульчике, ужинал. Он заметно удивился неожиданному гостю.

– Прошу тебя, не прерывай ужин, Удинаас.

– Вы что-то от меня хотели, Трулл Сэнгар?

– Нет. Да. Что ты сделал?

Раб склонил голову набок.

– В каком смысле?

– С ним… Что ты с ним сделал, Удинаас?

– Ничего особенного, Трулл Сэнгар.

– Нет, мне нужен ответ. Кто ты для него?

Удинаас отставил тарелку и отхлебнул вина.

– Полагаю – тот, кто не боится его.

– И все?.. Погоди! Я понял. Но как же так? Почему ты его не боишься?

Удинаас вздохнул, и Трулл лишь сейчас заметил, насколько раб измотан.

– Вы, эдур, видите только меч. Или золото. Власть… Наводящую ужас, жестокую власть. – Удинаас пожал плечами. – Я же вижу, чем он ради нее жертвует и что ему грозит. Я все-таки летериец. Мне ли не знать, что такое долг. – Он поднял глаза. – Трулл Сэнгар, я – его друг. Не более того.

Несколько ударов сердца Трулл всматривался в лицо раба.

– Не предавай его, Удинаас. Будь с ним до конца.

Летериец отвел взгляд, отпил вина.

– Удинаас!

– Я слышал, – отрывисто ответил раб.

Трулл повернул к выходу. Задержавшись, он оглянулся.

– Не хочу уходить, не поблагодарив. За то, что ты сделал для него, за то, что ты дал ему, большое тебе спасибо, Удинаас.

Раб кивнул, уставившись в пол. Потянулся за тарелкой.

В главном покое Трулл застал возвратившегося Ханнана Мосага, который беседовал с Руладом.

– …Халл говорит, что она рядом с городом вниз по реке. Около дня пути отсюда. Переход нельзя откладывать, клянусь, император.

Рулад сидел, вперив взгляд в противоположную стену.

– Пусть армии отправляются к крепости Бранс. Идти кратчайшим путем, без остановок. Я тоже выступаю, со мной – Фир и Трулл. Нас поведет Халл Беддикт.

– Еще к’риснан, – подсказал колдун-король, – с нашими новыми союзниками – двумя демонами кенрилл’а.

– Отлично. Пусть тоже идут. Встретимся у крепости.

– Что случилось? – спросил Трулл.

– Какая-то сущность выпущена на свободу, – ответил Ханнан Мосаг, – надо разобраться.

– Кем выпущена? Для чего?

Колдун-король пожал плечами.

– Непонятно, кто за этим стоит. Но похоже, что выпустили ее против нас.

– Какой-нибудь демон?

– Да. Я ощущаю чужое присутствие и волю, не более того. Движется от Броуса.

Трулл покивал головой.

– Только Бинадаса здесь недостает.

Рулад внезапно оживился.

– Почему?

Трулл, улыбнувшись, промолчал.

Через секунду Фир понимающе хмыкнул.

Рулад тоже расплылся в улыбке.

– Да уж. Некомплект…

Ханнан Мосаг обвел взглядом всех троих.

– Я ничего не понял.

Император хохотнул – резко, с досадой.

– Ты решил втянуть нас в еще одну авантюру, колдун-король?

Ханнан Мосаг побледнел.

Заметив это, Рулад снова рассмеялся, на этот раз весело.

Фир и Трулл подхватили смех, оставив Ханнана Мосага в полном недоумении.

Перебрали слегка, подумал Трулл, приходя в себя. Это все от вина.

Сэрен Педак и Багровые гвардейцы, направив лошадей через придорожную канаву, остановились на краю зеленого луга. Из городских ворот вышел авангард Купеческого батальона. Аквитор разглядела в первом ряду преду Уннутал Хебаз на серой лошади с белой гривой. Лошадь раздраженно мотала головой и нетерпеливо била копытом.

– Если зазевается, зверюга ее сбросит, – заметил Стальные Прутья. – Посадит задницей прямо на дорогу.

– Дурная примета для начала похода, – поддержала Сэрен.

Через некоторое время преда обуздала лошадь.

– Придется подождать, – прокомментировал Стальные Прутья.

– Пропустим хотя бы Королевский и Купеческий батальоны. Не знаю, какие еще силы остались в Летерасе. Если батальоны и бригады не успели подтянуться с юга, считай, нам не повезло.

Немного подумав, Сэрен добавила:

– Если здесь пересечь поле, можно выйти по прибрежной дороге к Рыбачьим воротам. Мне добираться до дома через две трети города, зато тебе, Поклявшийся, не надо будет долго искать корабль, на который ты записался.

Стальные Прутья пожал плечами.

– Мы доставим тебя прямо к порогу, аквитор.

– Совершенно необязательно…

– Мы по-любому так сделаем.

– Ну, если вы не против…

– Вперед, к Рыбачьим воротам! Веди, аквитор!

Арьергард Королевского батальона вышел на плац перед Вечным домом и теперь шагал парадным строем по аллее Седьмого Завершения. Король Эзгара Дисканар, наблюдавший за движением войск с балкона первого флигеля с самого рассвета, когда вручил преде приказ на выдвижение, наконец вернулся во внутренние покои.

Церемония коронации должна была вот-вот начаться, но Брис Беддикт знал, что еще оставалось некоторое время, прежде чем его позовут.

С ним на балконе стояли четыре личных стражника. Брис жестом подозвал одного из них.

– Найди посыльного.

– Слушаюсь, господин.

Брис ждал, оглядывая город. Атмосфера стояла гнетущая, и не только из-за духоты и влажности. Когда скрылся хвост колонны, улицы обезлюдели. До битвы у крепости Бранс оставалось еще несколько дней, но большинство не сбежавших горожан, видимо, решили не вылезать из домов.

Прибыл посыльный – женщина, которая часто выполняла подобные поручения. Брис ей полностью доверял.

– Передай сообщение моему брату Теголу. Он у себя дома.

– На крыше?

– Надеюсь. Передай – пусть пока с нее не слезает. Отдельное сообщение – брату шаванкрату, охраннику Тегола. Передай лишь одно имя – Герун Эберикт. Это все.

– Слушаюсь, господин.

– Ступай.

Женщина поспешила прочь. Брис прошел по узкому коридору вдоль второго этажа дворцового крыла. В его дальнем конце ступени вели вниз к притвору залы под главным куполом. Там на каменной скамье сидел финадд Морох Неват.

– Я ждал тебя, Брис.

– Надеюсь, не устал? Что тебе от меня надо, финадд?

– Ты веришь в богов?

Брис не сразу нашелся, что ответить.

– Боюсь, до меня не доходит, как данный вопрос относится к делу.

Морох Неват достал из сумки на поясе потертую плитку, какими пользуются рыночные гадалки.

– Когда ты последний раз говорил с Турудалом Бризадом?

– Консорта нет во дворце – ни в одном из них – со вчерашнего дня. Первый евнух Нифада объявил розыск, считается, что Турудал бежал. Я не очень удивлен…

Морох бросил ему плитку. Брис инстинктивно поймал ее левой рукой и взглянул на керамическую поверхность. Пожелтевшие углы, сетка мелких трещин, от надписи остались лишь несколько фигурных черточек, но Брис узнал символ.

– Плитка Странника. При чем тут она, Морох?

Воин поднялся со скамьи. Похудел, отметил про себя Брис. И постарел лет на десять с того дня, когда присоединился к договорной делегации.

– Он никуда не пропадал. Этот гад все время сидел у нас под носом.

– О ком ты?

– О Страннике, первом консорте Турудале Бризаде.

– Но это… нелепо!

– Мне в голову приходят слова покрепче.

Поборник отвел взгляд.

– Что привело тебя к столь необычному выводу, Морох?

– Турудалы Бризады существовали в каждом поколении. Под разными именами, конечно, но все они – это он. Посмотри на гобелены, картины. Пройдись по королевской галерее, Брис, пока ее не вывезли. Он совершенно не скрывался, просто никто не удосужился приглядеться.

– И зачем ему это нужно, как ты думаешь?

Морох скорчил гримасу.

– Странник попросил меня об одолжении.

Брис хмыкнул.

– Он – бог. Зачем ему твоя помощь?

– Он сказал, что ты будешь слишком занят.

Брис вспомнил последний разговор с Турудалом Бризадом. Конец моей объективности… Или что-то в этом роде. Слова, брошенные напоследок.

– Признаться, у меня есть сомнения, Морох Неват.

– Отложи их пока что в сторону, Брис. Я хочу попросить совета. Предположим самое худшее.

– Говоришь, бог просит о помощи? Думаю, что следует взвесить вероятные мотивы, а также чем обернется принятие или отклонение просьбы.

– Верно.

– Выполнение просьбы пойдет Летеру на пользу?

– Он говорит, что да.

– Где он сейчас?

– Где-то в городе. Утром смотрел со стены на исход последней группы беженцев – так мне доложила стража.

– Тогда, по-моему, ты должен сделать то, о чем тебя попросили.

– И пренебречь долгом защиты короля?

– Божество, видимо, заранее знает, что эту задачу возложат на меня.

– Мы почти равны, ты и я.

– Мне это известно.

– Ты считаешь, что из нас двоих ты лучше. Я думаю иначе.

– Не нам решать, Морох.

Тот молча смотрел на него еще некоторое время и наконец произнес:

– Благодарю тебя за совет, финадд.

– У меня не поворачивается язык, но все же: да пребудет с тобой Странник, Морох Неват.

– Не смешно, – пробурчал, удаляясь, меченосец.

Брис вышел в главный коридор, прикидывая в уме расположение комнат. Стены были оттерты от грязи, полы вымыты. Стража и сановники ходили туда-сюда в ожидании начала церемонии. Многие бросали взгляды на свернувшегося калачиком человека, спящего посреди коридора.

Вздохнув, Брис приблизился к Куру Квану.

– Седа!

Старик что-то пробурчал и повернулся к Брису спиной.

– Седа, проснись!

Приподняв голову, Куру Кван нащупал на полу линзы и нацепил их на нос.

– Кто меня звал?

– Это я, Брис Беддикт.

– А-а, финадд. – Куру Кван выгнул спину и посмотрел вверх. – Выглядишь молодцом.

А вот ты нет.

– Седа, вот-вот начнется церемония. Посторонись, если не хочешь, чтобы король перешагивал через тебя во время торжественного выхода.

– Нет! – Старик распластался на каменном полу. – Ни за что! Это мое место!

– Хочешь, чтобы он пошел в обход? Седа, ты рискуешь навлечь на себя королевский гнев.

– Существенно? Ничуть! – Куру Кван поскреб пальцами пол. – Это – мое. Передай ему, финадд. Предупреди короля.

– О чем?

– Меня нельзя двигать с места. Я испепелю любого, кто попытается это сделать, Брис Беддикт!

Брис огляделся. Вокруг них росла толпа любопытных. Финадд скривился.

– Всем разойтись!

Люди бросились врассыпную.

Оставшись со стариком без свидетелей, Брис присел перед ним на корточки.

– В прошлый раз у тебя были с собой краски и кисточки. Где они?

– Краски? Кисточки? Их здесь нет. Они далеко отсюда. Финадд, король желает тебя видеть. Он готов к началу процессии. Нифадас идет сюда. Будет жаловаться – не переживай. Народу собралось не так уж много, верно? Существенно? Еще как. Пусть король не обращает на меня внимания, так будет лучше. Растолкуй ему, Брис.

Финадд выпрямился.

– Хорошо, седа.

– Вот и ладненько. Ступай, чего стоишь?

– Неправильный запах.

Демон кенрилл’а был выше конного тисте эдур, черты лица – черного, как точеный базальт, – резче, чем у Сирени. Торчавшие изо рта верхние и нижние резцы отсвечивали серебром. Подбитый мехом ошейник, покрытый коркой соли и потемневший от патины жилет из медной чешуи и тяжелый кожаный пояс с огромным тальваром в ножнах. Серые лосины из тонкой кожи. Второй демон рядом отличался лишь выбором оружия. Двумя руками в перчатках он сжимал массивный чекан.

Второй кенрилл’а осклабился.

– Пахнет едой.

– Мозгом из раздробленных костей, – подхватил первый демон.

Смрад, о котором они говорили, исходил от гниющих трупов. Всадники выехали на край поляны, за которой маячил палисад Броуса. На лугу виднелись могильники и образовавшийся после раскопок ров. Вокруг – ни души.

– Братья, – призвал император, – спешимся и приготовим оружие.

Трулл легко соскочил с лошади.

– К’риснан, ты что-нибудь чувствуешь?

Лицо молодого воеводы арапаев исказила гримаса отвращения. Он кивнул.

– Там, в городе. Оно уже знает, что мы здесь.

Рулад взялся за рукоять меча обеими руками и поднял его в положение для отражения удара.

– Удинаас, остаешься с лошадьми. Фир, стой слева от меня. Трулл – справа. К’риснан, отойди назад на пять шагов. Демоны, занять места на флангах.

– Можно сначала подкрепиться?

– И пописать. Я хочу пи-пи.

– Об этом следовало подумать до отъезда, – огрызнулся первый демон.

– А ты чего не поел? Лошадей лишних у нас завались.

– Тихо, вы оба! – прошипел император. – Только вас и слышно всю дорогу. Молчать, иначе прибью.

– Ну и глупо, – ответил второй кенрилл’а. – Я чую не только еду. Там есть кто-то живой, и он мне не нравится.

– Я ощущаю его вкус, – подхватил второй демон. – От него тянет блевать.

– Хватит!

– Извиняюсь за младшего братика.

– А я – за старшего.

Ну какие из них тираны? Трулл достал копье и встал рядом с Руладом.

Группа пересекла поляну. У края рва они увидели первых мертвецов. Кто-то сбросил изувеченные тела на дно глубокого раскопа, как в братскую могилу. Мертвая плоть потемнела и вздулась, вокруг гудели мухи.

Воины обошли вокруг ямы и приблизились к околице. На земле лежали опрокинутые могучей силой ворота, тяжелая обшивка разбита в щепы. Где-то в городе тявкала собака.

По другую сторону городской стены землю усеивали десятки трупов. Двери всех домов, насколько хватало глаз, были выбиты. Справа две лошади маялись в узде у перевернутой повозки. От усталости и давления хомута одна из них неуклюже присела задом на землю. Трулл, поколебавшись, двинулся к ним, на ходу доставая нож. Остальные задержались, наблюдая, как он перерезает сбрую, выпуская животных на свободу. Обе коняги уже не могли скакать и лишь медленно поплелись прочь на дрожащих ногах.

Трулл вернулся и занял место рядом с Руладом.

– Сюда идет, – объявил первый демон.

В конце главной улицы показалась стая шныряющих между постройками скворцов. Казалось, что навстречу тисте эдур и кенрилл’а катится кипящая черная масса. В самом ее центре, переливаясь всеми красками спектра, шагала высокая фигура. Кожа белая, ядовито-желтые волосы свисали с черепа, как веревки. Существо облачилось в кожаную амуницию, покрытую морщинами и черными пятнами гнили. У него были странные руки и ноги.

– Похоже, безоружно! – воскликнул Фир.

– И все же это его рук дело, – громким шепотом произнес сзади к’риснан.

Скворцы взмыли вверх, до уровня крыш. Фигура остановилась в десяти шагах.

– Вы с миром, – сказала она на летерийском наречии, – не так ли?

– Я – император Рулад из племени тисте эдур. Кто или что ты, незнакомец?

– Я – форкрул ассейл. По прозвищу Безмятежный.

– Выходит, ты демон?

– Демон?

– Здесь не твой мир.

– Не мой?

Рулад полуобернулся.

– К’риснан, изгони его.

– Не могу, император.

– Твое присутствие шумно и несет разлад, – произнес Безмятежный.

Наблюдая за движениями форкрула ассейла, Трулл понял, что в руках и ногах существа имеются лишние суставы, а поперек грудины вделано что-то, напоминающее верею. Казалось, фигура вот-вот рассыплется.

– Разлад? – переспросил император.

– Еще раз: я желаю мира.

– Если тебе и вправду нужен мир, Безмятежный, достаточно повернуться и уйти.

– Если уйду от вас, приду к другим. Нельзя отступать перед разладом, он устремится вслед за мной. Мир нужно утверждать там, где ты есть. Он наступит сам, если прекратить разлад.

С этими словами форкрул ассейл сделал шаг вперед.

– Берегись! – прорычал один из демонов.

Безмятежный придвинулся еще ближе, стая скворцов шрапнелью взметнулась в небо.

Трулл ударил существо древком копья. Рука Безмятежного перехватила его; неожиданный поворот сустава, и черное дерево, сначала треснув, сломалось, обнажив по всей линии надлома багровую сердцевину. Удивляться не оставалось времени. Безмятежный выбросил вперед левую руку и двумя пальцами коснулся виска Трулла.

Воин успел сместиться в сторону, однако толчок чуть не оторвал ему голову. Стой он на ногах потверже, попытайся сопротивляться, сломалась бы шея. Но пригнувшись и опустив плечо, Трулл лишь потерял равновесие и полетел на землю.

Запоздав на мгновение, Фир бросился вперед и наискось рубанул мечом по колену противника.

Колено вдруг отогнулось назад, поменяв угол наклона. Одновременно форкрул ассейл левой рукой схватил меч за лезвие. Выдернув оружие из кулака Фира, он сжал пальцы и согнул меч.

Пусть неудачно, Трулл и Фир действовали по плану. Их атака с флангов должна была заставить Безмятежного раскрыться, чтобы Рулад мог нанести завершающий удар. Рулад бешено вращал мечом, со свистом рассекая воздух, но так и не смог достать соперника. Форкрул ассейл, казалось, пропускал удары сквозь себя.

Отшвырнув искореженный меч Фира, Безмятежный сам двинулся в атаку.

Он воткнул пальцы, словно колья, в грудь Рулада, между ребер, вмяв в нее монеты, пронзил сердце и отпрянул назад.

Император рухнул на землю.

Безмятежный резко повернулся к Фиру – и тут же отскочил шагов на восемь, уворачиваясь от удара чеканом, который вспахал уличную грязь.

Вперед бросился второй демон, и Безмятежному пришлось отступить еще дальше. Демон работал массивным тальваром так резво, словно в лапах у него был небольшой кинжал.

Трулл поспешно вскочил на ноги. Он развернулся, чтобы добежать до лошади и взять новое копье. Удинаас уже торопился ему навстречу с целой охапкой оружия.

Трулл выдернул из нее копье и, повернув назад, перепрыгнул через тело Рулада. Форкрул ассейл, пропуская удар тальвара над собой, уклонился влево. Он еще отбивался руками, когда получил от демона мощный удар ногой в бок.

Безмятежный опрокинулся, грохнулся о землю и два раза перевернулся, но тут же вскочил на ноги.

Демон подбирался с правой от форкрула ассейла стороны.

За мгновение до того, как они сцепились, Трулл метнул копье.

Бросок застиг Безмятежного врасплох. Копье ударило его под левую ключицу, развернув к нападающим спиной. Демон рубанул тальваром по правому бедру форкрула ассейла, клинок зазвенел, наткнувшись на кость. Демон вытащил лезвие из раны.

Трулл, не оборачиваясь, протянул руку. В нее скользнуло новое копье. Он подбежал ближе.

Отступая и шатаясь, форкрул ассейл выдернул копье из плеча, одновременно голыми руками отклоняя удары тальвара. С другой стороны на него бежал с занесенным чеканом второй демон.

Голубая кровь струилась из двух ран на теле Безмятежного, но они затягивались прямо на глазах. Непрошеный гость отскочил еще на шаг, повернулся и побежал прочь.

Кенрилл’а хотели броситься в погоню.

– Стойте! – крикнул Трулл. – Пусть бежит.

Удинаас стоял над поверженным Руладом, а чуть дальше – к’риснан с застывшей на юном лице маской ужаса.

– К’риснан!

Безумный взгляд остановился на Трулле.

– Безмятежный отразил мою силу. Когда император умер, она… ударила обратно в меня.

Подошли демоны.

– Отдайте его нам, – предложил тот, что с тальваром, протирая окровавленное лезвие.

– Да, – кивнул другой. – Раньше мы слыхом не слыхали ни о каких форкрулах ассейлах, но теперь нас не проведешь.

– Оно нам не по нраву, – заявил первый демон.

– Совершенно не по нраву.

– Догоним его и предъявим.

Заговорил Фир:

– Удинаас, сколько еще? – Он глазами показал на Рулада.

– Недолго, – ответил раб.

– Подождем?

– Думаю, так будет лучше.

Потирая лицо, Фир поднял и осмотрел свой меч, потом отбросил его в сторону. Они с Труллом переглянулись.

– Даже черное дерево не выдержало, – сказал Трулл.

– Я видел. Второе копье – отличный бросок, брат.

Тем не менее братья понимали: если бы не кенрилл’а, их бы сейчас не было в живых.

– Можно уже в погоню? – заныл первый демон.

Фир, помедлив, кивнул.

– Валяйте.

Оба чудища припустили по улице.

– Заодно и поедим.

– Котелок у тебя варит, брат.

Где-то в городе продолжала тявкать собака.

– Надо ему помочь, – сказала Сандалат Друкорлат.

Они стояли на краю луга, переходящего в пляж. Юный тисте эдур лежал на песке, свернувшись клубком, и пронзительно кричал.

– Он здесь не в первый раз, – заметил Вифал.

– Как черепушка? – поинтересовалась Сандалат.

– Болит.

Тисте эдур замолчал, сотрясаемый дрожью, приподнял голову и увидел кузнеца-оружейника мекросов, а рядом с ним – женщину тисте анди. Голова воина снова поникла.

– Вифал!

Кузнец приподнял брови, скривившись от мгновенной боли, и сказал:

– Обычно он со мной неразговорчив. – И, обращаясь уже к юноше, продолжил: – Рулад, я не настолько жесток, чтобы приветствовать твое очередное появление.

– Кто она, эта… предательница?

Сандалат фыркнула.

– Смешно! Разве он похож на меченосца богов? Мы обознались.

– Даже если ты права, – прогудел Вифал, – я не собираюсь ему это сообщать.

Рулад кое-как поднялся.

– Оно меня убило!

– Да, убило, – согласился Вифал, – хотя я не знаю, о ком ты говоришь.

– О форкруле ассейле.

Сандалат напряглась.

– Аккуратнее надо выбирать себе врагов, эдур.

Раздался полуистерический хохот. Рулад начал подниматься на холм.

– Я его не выбирал, женщина!

– Право выбора – большая редкость, эдур.

– Что она здесь делает, Вифал?

– Увечный бог решил, что мне будет скучно с тремя безмозглыми нахтами.

– Она твоя любовница?

– Не говори глупостей, – окрысилась Сандалат.

– Поддерживаю, – согласился с ней Вифал.

Рулад прошел мимо.

– Я должен вернуть свой меч, – пробормотал он, направляясь прочь от берега.

Пара повернулась и продолжала наблюдать за ним.

– Не тот ли это меч, – тихо спросила Сандалат, – что приказал тебе выковать бог?

Вифал кивнул.

– Моей вины в этом нет.

– Тебя заставили.

– Да.

– Зло – не сам меч, а тот, у кого он в руках.

Оружейник смерил женщину взглядом.

– Мне плевать, если ты опять раскроишь мне череп, но ты мне все больше действуешь на нервы.

– Могу заверить, что испытываю к тебе такие же чувства.

Вифал отвернулся.

– Пойду в палатку.

– Куда же еще? – огрызнулась она вслед. – Поплачься своему богу. Ему еще не надоело слушать твое жалобное нытье?

– Надеюсь, он проявит свою милость, – обронил Вифал.

– С какой стати?

Оружейник не ответил и благоразумно спрятал лукавую улыбку.

Брис Беддикт с расстояния десяти шагов от трона наблюдал за торжественным входом короля Эзгары Дисканара в купольную залу. На вельможном челе были написаны досада и раздражение – ему только что пришлось обойти вокруг разлегшегося на полу седы Куру Квана. Привычная невозмутимость не сразу вернулась на лицо Эзгары.

В тронной зале короля ожидала кучка сановников и стражников. Справа от престола расположился первый евнух Нифада с короной Летера на кроваво-алой подушечке. Первая наложница Нисалл преклонила колени слева от тронного помоста. Помимо Бриса и шести его охранников, в зале находился финадд Герун Эберикт с шестью солдатами подчиненной ему дворцовой стражи.

Коронацию в день Седьмого Завершения, хотя, возможно, и не сам этот день – дебаты о реальной дате так ничего и не прояснили, – могли наблюдать лишь немногие избранные. Естественно, поначалу все замышлялось иначе. Планы смешали беспрерывные мятежи. Список гостей пришлось сильно урезать в интересах безопасности, но и в этом составе Бриса беспокоило присутствие Геруна Эберикта.

Король подошел к помосту, волоча шелковый шлейф мантии по отшлифованному мраморному полу.

– Сегодня, – торжественно провозгласил Нифада, – Летер обретает статус империи.

Стражники вязли на караул. Эзгара Дисканар ступил на помост и медленно обвел взглядом залу.

Первый евнух остановился перед ним и вытянул руки с подушечкой.

Король взял корону и примостил себе на голову.

– С этого дня, – объявил Нифада, сделав шаг назад, – Летером правит император. – Он повернулся лицом к остальным. – Император Эзгара Дисканар.

Стража приняла стойку «вольно».

Вот и все.

Эзгара – на троне.

Постаревший, дряхлый и растерянный.

Окна дома были плотно закрыты ставнями. Дорожка заросла сорняками, вдоль стен по обе стороны крыльца вились дикие виноградные лозы. С улицы доносилась вонь пожарищ и откуда-то из квартала Ползучих гадов в центре города, за Отстойным озером – отдаленный гул толпы, свидетельство очередного мятежа.

От Рыбачьих ворот Сэрен Педак и Багровая гвардия пустили лошадей шагом. На грязных улицах – следы грабежей, тут и там – трупы горожан, мертвые кавалерийские лошади. Подозрительные личности поспешно ныряли в переулки и боковые улочки. Сожженные здания, своры набежавших с заброшенных хуторов и лесов голодных собак, стайки жмущихся по углам беженцев – столица королевства Летер, похоже, утонула в пороке и варварстве задолго до появления на горизонте вражеских армий.

Сэрен поразило то, с какой быстротой рухнули привычные устои. Несмотря на ее собственное презрение к некоторым повадкам своего народа, глубоко в душе аквитор сохраняла веру в природную жизнестойкость летерийцев. А теперь взору предстала картина внезапного, бесповоротного развала. На волю выплеснулись алчность и жестокость. Страх и паника отзывались в людях скотством и безразличием к чужой беде.

Всадники проезжали мимо тел местных жителей, брошенных посреди улицы умирать мучительной смертью от потери крови.

По широкой аллее рядом с каналом полдня назад пронеслась озверевшая толпа. Следы борьбы показывали, что на своем пути она смяла пытавшихся противостоять ей солдат. Выходящие на улицу особняки и здания были разорены и разграблены. Мостовая стала липкой от крови, на ней отпечатались следы от колес десятков повозок – очевидно, гарнизон все же вернулся и вывез погибших солдат.

Стальные Прутья и гвардейцы почти всю дорогу хранили молчание. Даже подъехав к дому Сэрен, они не спешились и не убрали руки с оружия, не ослабили бдительности.

Аквитор соскочила на землю.

Чуть помедлив, Стальные Прутья и Корло последовали ее примеру.

– Непохоже, чтобы дверь взломали, – заметил маг.

– Я же говорила – у меня нечем поживиться, – ответила Сэрен.

– Не нравится мне это, – проворчал Поклявшийся. – Если вдруг нагрянет беда…

– Не нагрянет. Мятежи скоро прекратятся. Чем ближе армия эдур, тем спокойнее будет в городе.

– В Трейте все было наоборот.

– Верно, но здесь не Трейт.

– Не пойму, почему ты так решила, – покачал головой воин.

– Ступай искать свой корабль, Поклявшийся. – Сэрен повернулась к остальным. – Спасибо всем вам. Мне очень повезло, что я встретила вас и нашла в вашем лице верных спутников.

– Будь здорова, подружка, – пожелал Корло.

Та положила руку на плечо мага и молча заглянула ему в глаза.

Маг нахмурился.

– Полегче с этим.

– Ты почувствовал?

– Еще бы. Сразу голова разболелась.

– Извини.

– Постарайся не забывать, Сэрен Педак: Моккра – опасный Путь.

– Постараюсь.

– Когда найду нового заказчика и пристрою свой отряд, – сказал Поклявшийся, – еще раз зайду на огонек. Так что можешь пока не хлюпать носом.

– Лады.

– Максимум сутки, и мы снова увидимся, аквитор.

Девушка кивнула.

Гвардейцы сели на коней и отъехали от дома.

Сэрен проводила их взглядом. Ключ от хитрого замка хранился под второй от порога тротуарной плитой.

Дверь под нажимом заскрипела. Хозяйка дома вошла и прикрыла ее за собой. В нос ударил запах пыли.

Мрак и тишина.

Она постояла немного в самом начале коридора. Открытая дверь в его дальней части вела в комнату, освещенную пробивавшимся из двора сквозь занавески солнечным светом. Взгляд уперся в кресло с высокой спинкой в муслиновом чехле.

Шаг, еще шаг. У самого входя в комнату в коридоре лежал гниющий труп совы – словно та улеглась поспать. Сэрен бочком прошла мимо, шагнула в комнату и ощутила легкий сквозняк из разбитого окна, в которое, видимо, и влетела сова.

Тени. Безмолвие. Легкий запах тлена.

Сэрен никогда не чувствовала себя столь одинокой.

В Летерасе роты Геруна Эберикта прокладывали себе путь в плотной толпе горожан, отряженных в процессию сторонников короля и направлявшихся к Вечному дому на праздник коронации. Теперь в ознаменование славной даты гости короля поливали мостовую собственной кровью. В это же время десятки тысяч скворцов все больше сужали круги вокруг старой башни, известной некогда как башня Азатов, а теперь ставшей Обителью Смерти. Тегол Беддикт слез с крыши и по темным улицам спешил к Селуш по делам Шурк Элаль. Девочка Кубышка, когда-то мертвая, а сейчас очень даже живая, сидела на ступенях старой башни и, тихо напевая, плела венки из травы. Лучи солнца удлинялись, разрезая дымный туман на косые полосы.

Звон колоколов провозгласил рождение новой империи.

И наступление Седьмого Завершения.

Однако писари ошиблись. День Седьмого Завершения только приближался.

До него оставались еще двое суток.

Прислонившись к стене неподалеку от старого дворца и скрестив руки, первый консорт Турудал Бризад, бог по имени Странник, смотрел в небо на тучу скворцов и слушал низкий дребезжащий колокольный звон.

– Какая мерзость эти скворцы, – пробормотал он себе под нос.

Двое суток.

Боюсь, вы еще пожалеете об этой ошибке в расчетах.

Очень пожалеете.

Глава двадцать третья

Под речным руслом зияла огромная каверна, прикрытая пористой, хрупкой коркой. В этой древней полости – если представить себя в ней – с потолка непрестанно капала вода. Замечу, что целых одиннадцать рек напитывали водой болота, на месте которых потом был построен Летерас, и процесс эрозии, закончившийся обрушением речного дна и стремительным сбросом воды из поверхностных водоемов, шел очень долго. Каким бы неказистым ни выглядело Отстойное озеро, не стоит забывать о его чрезвычайной глубине. Озеро – как бы крыша, а гигантская каверна под ней – собственно дом. Поэтому, когда рыбак Бурдос провалился в бездну вместе с лодкой и сетями, это ни у кого не вызвало удивления. Как и то, что с момента гибели Бурдоса на глазах у множества зевак ни одна рыбачья лодка не отваживалась выйти в Отстойное озеро. Впрочем, я, кажется, вел речь о внезапном слиянии всех рек и сходе болотных вод, событии, произошедшем задолго до появления в этом месте первых колонистов. Коллеги-ученые, вы только представьте себе это фантастическое зрелище!

Выдержка из «Геологической истории Летераса», лекции, прочитанной придворным географом Тулой Краснопесочным в Академии Резчиков на 19-й ежегодной церемонии присвоения ученых степней (за несколько мгновений до Великого обрушения сводов Академии). Со слов единственного свидетеля, пережившего катастрофу, Айбала Шустрого.

Над армиями эдур, заходящими с севера и занимающими позиции напротив крепости Бранс, исполинским чудищем нависло зловещее облако пыли. Желтая муть дыбилась волной, а с севера хлестали свирепые ветры, неся с собой пепел и крупицы содранной с полей почвы, будто темные злобные силы атаковали армии летерийцев и голые холмы у них за спиной.

Император тисте эдур вновь пережил славное воскрешение. Каждая новая смерть поднимала его все выше к заветному могуществу. Возвращение из мертвых, понял Удинаас, – штука немилосердная и болезненная. Оно происходило под душераздирающие крики и вопли. Рулад страдал до потери рассудка, как страдал бы любой другой на его месте. У раба не оставалось сомнений, что меч и связанный с ним дар на самом деле – проклятье, и что стоящий за ними бог – если это был воистину бог – окончательно выжил из ума.

На этот раз за пробуждением Рулада наблюдали его братья. Удинааса не поразил ужас, возникший на их лицах при звуке первого хриплого крика императора, при виде конвульсий, сотрясавших тело Рулада, покрытое грязными золотыми монетами и засохшей кровью, и холодного неземного яркого света, опять вспыхнувшего в жестоких глазах. Братья застыли на месте, неспособные ни подойти ближе, ни убежать, вынужденные лицезреть страшную правду.

Возможно, потом, когда их души оттают, а сердца вновь начнут биться ровно, придет черед сочувствия. Рулад, не таясь, рыдал, и только раб додумался подойти и примирительно обнять его за плечи. Фир и Трулл лишь наблюдали со стороны. К’риснан молча сидел на корточках поодаль. Тем временем император приходил в себя, а вместе с ним – юнец, брат и впервые окропленный кровью воин, отошедшие на задний план, но все еще живые в глубинах его души.

На обратном пути братья не обменялись даже словом, спешили, чуть не загнав лошадей. У всех, кроме Удинааса, скачка оставила привкус бегства. Не от форкрула ассейла и его упорного стремления обрести мир среди остывших трупов, а от смерти и возрождения императора тисте эдур.

Всадники нагнали армию в пяти лигах от крепости. Ханнан Мосаг объявил, что с к’риснан двух других армий удалось наладить контакт. Войска подтягивались к роковому полю битвы, куда, по данным разведки теней-призраков, уже выдвинулись летерийцы.

Нервно раскручивающийся клубок приготовлений – тихий голос порядка среди видимого хаоса – не трогал Удинааса. Армия текла, как поток леммингов, где каждую тварь толкали вперед инстинкт и чужая воля. Неуверенность сменилась ясностью. На поле боя решатся все вопросы. Из пыли, крови и криков родится холодная определенность. К ней всегда стремятся воины, правительства, короли и императоры. Простая механика побед и поражений неизменно манила, притягивала всеобщие взгляды, каждый разум попадал в ловушку азартной игры. Все внимание – чашам весов. Рассчитывайте маневр, прикидывайте баланс, складывайте убитых в кучки, словно монеты, – время побежит незаметно, ум поднатореет в бесплодном вращении мельничного жернова, окружающий мир на какой-то миг застынет, потеряет резкость… пока кто-нибудь не опрокинет игральный стол.

Удинаас завидовал незатейливой жизни воинов и служивых. Им-то не суждено вернуться из мертвых, они понимали только один язык – язык противоборства. Солдаты и воины пойдут в бой за таких же солдат и воинов рядом с ними, и даже смерть не лишена для них смысла – она теперь казалась Удинаасу драгоценным даром.

Если только он не ошибался… Грядущая битва – не чета прежним сражениям. Главным оружием в ней станет магия. Возможно, исход всех будущих войн отныне будет решать колдовство, тупое истребление, массовое лишение людей жизни. Логическое продолжение власти правительств, королей и императоров. Война как столкновение воль, соперничество любой ценой, игра на то, кто моргнет первым, при полном безразличии к судьбе и победителей, и побежденных. Война мало чем отличается от мошенничества на бирже, а потому всем предельно ясна и понятна.

Тисте эдур с союзниками строились в боевые порядки напротив летерийского войска. День тускнел, задыхаясь от поднятой в воздух пыли. Местами потрескивали и отсвечивали чары – пробные выбросы энергии с обеих сторон. Удинаас уже сомневался, доживет ли хоть кто-то до завтрашнего дня. А если спасется, какие полезные уроки он сможет извлечь из такого побоища?

Порой лучше вовремя остановиться.

Невысокая женская фигурка, закутанная в тонкую некрашеную оленью шкуру, появилась рядом с Удинаасом. Женщина не стала объяснять, зачем пришла. Он не знал, о чем она думала, и не мог угадать ее мысли – изначально неведомые и непостижимые.

До ушей раба донесся сдавленный прерывистый вздох.

Удинаас повернул голову.

– Синяков почти не видно.

– Спасибо тебе, – ответила Пернатая Ведьма.

– Не за что.

– Угу. – Она, казалось, устыдилась собственного порыва. – Зря я это сказала. Просто не знаю, что и думать.

– О чем ты?

Та лишь покачала головой.

– Он еще спрашивает… Ради Странника, разве ты не видишь, что Летер не устоит?

– Я долгое время наблюдал за летерийскими силами. Тут и там у них расставлены маги, но седы с ними нет.

– Он где-то здесь. Иначе быть не может.

Удинаас промолчал.

– Ты больше не должник.

– От этого что-то поменялось?

– Не знаю.

Разговор иссяк. Они смотрели на поле битвы с северо-восточного гребня. Хорошо была видна лицевая стена крепости Бранс – встроенной в крутой склон холма приземистой мощной цитадели. По обе стороны стены высились угловые башни, на которых к бою готовились расчеты стационарных камнеметательных орудий. На каждую башню был выделен свой маг; оба стояли, воздев руки, видимо, выполняя ритуал наведения связи. У подножия крепости сосредоточился почти весь Королевский батальон.

С левой стороны от батальона из холмов выступал короткий кряж, за которым расположились части королевской тяжелой пехоты и бригады Рубак. Еще дальше ждали роты батальона Змеиных Ремней, их дальний фланг прикрывала Дикая Багровая бригада с естественной преградой за спиной в виде дальних западных склонов холмов Бранс и реки Диссент с юга.

Намного труднее просматривались летерийские войска по правую руку от Королевского батальона. Восточнее крепости раскинулся пруд, с северной стороны которого параллельно королевским ратникам стоял Купеческий батальон. На их правом фланге извивалось высохшее русло ручья или сточного канала. Похоже, летерийские войска по обе стороны принимали эту канаву за серьезную оборонительную полосу.

Армия под командой Рулада, в свою очередь, наступала на левом фланге эдур. Центр оставался за армией Фира, а справа от него через пологие холмы со стороны города Пять углов подходило войско Томада и Бинадаса Сэнгара.

Вокруг высоты, на которой стояли Удинаас с Пернатой Ведьмой, кружили тени-призраки, явно сдерживаемые защитными чарами. Позади возвышения, вне видимости обеих сторон, притаились женщины, старики и дети эдур, с ними – Майен. Все еще подневольная, она находилась под прямой опекой Урут.

Раб взглянул на Пернатую Ведьму.

– Ты не встречалась с Майен?

– Нет. Но всякое говорят…

– Например?

– Она совсем дошла, Удинаас. У нее голод. Поймали служанку, которая несла ей белый нектар. Рабыню казнили.

– Кто это был?

– Бетра.

Удинаас помнил старуху, она всю жизнь прислуживала родителям Майен.

– Наверное, так она понимала доброту, – добавила Пернатая Ведьма и пожала плечами. – Об этом даже говорить боятся.

– Представляю.

– Человеку нельзя полностью отказывать в белом нектаре. Отвыкание должно идти через постепенное уменьшение дозы.

– Я знаю.

– Но больше всего они волнуются за ребенка в ее чреве.

– Он будет страдать от той же напасти.

Пернатая Ведьма кивнула.

– Урут не слушает советов рабов. Их всех как подменили, Удинаас. Они как… в лихорадке.

– О да. У них в глазах горит огонь.

– Но они ничего не замечают.

– Лишь некоторые.

– Кто?

Удинаас, помолчав, тихо сказал:

– Трулл Сэнгар.

– Не обманывайся. Все эдур одурманены. Грядет империя мрака. Мне было явление… Я видела нашу судьбу, Удинаас.

– Наша судьба ясна безо всяких пророчеств.

Женщина, нахмурившись, скрестила руки на груди, потом посмотрела в небо.

– Это еще что за магия?

– Не знаю, что-то новое.

– Или старое.

– Что-нибудь чувствуешь, Пернатая Ведьма?

Та лишь покачала головой.

– Это фокусы Ханнана Мосага, – продолжил раб, не дождавшись ответа. – Ты видела к’риснан? Те, что пришли с армией Фира, – сплошь уродцы. Магия изломала их тела, но они опять собираются пустить ее в ход.

– Урут и остальные женщины всегда придерживались Куральд Эмурланна, – возразила Пернатая Ведьма. – Они словно меряются, чья воля сильнее. Не думаю, что…

– Погоди, – перебил ее Удинаас, прищурив глаза. – Кажется, начинается.

Стоящий рядом Алрада Ан процедил сквозь зубы:

– Стоим и пялимся. Вот какая сегодня роль у воинов эдур.

– Возможно, нам предстоит не только ждать, – ответил Трулл. Но еще и погибнуть.

Черная пыль поднималась в небо плотными вихревыми столбами, постепенно смещаясь к нейтральной полосе. Перед Труллом стояли два к’риснан, один – калека, уцелевший в битве за Высокий форт, второй был прислан от армии Рулада. Напоминающий пыль поток зернистых частиц поднимался в воздух от двух чародеев, чьи лица корчились в безмолвной му́ке.

Внимание Трулла отвлек треск на другом конце поля. Летерийские маги выстраивали перед собой искрящиеся волны ослепительного белого огня, между которыми пробегали арочные молнии.

На крайнем правом фланге Рулад двинул свои войска вперед, создавая ударный клин. Рядом находился Ханнан Мосаг со своими ротами, а по краю старого русла продвигались на юг тысячи дшеков и не меньше дюжины кенрилл’а – каждый с оравой обслуги. Их маневр не остался незамеченным, и Дикая Багровая бригада начала перестраиваться, чтобы встретить угрозу с фланга.

Предстоящая битва не сулила никаких стратегических и тактических тонкостей. Летерийцы выжидали, прижавшись к крутым склонам холмов. Тисте эдур с союзниками шли прямо на них. Такова была незамысловатая механика боя, одновременно и намеренная, и неизбежная.

Но магия говорила иным языком.

Вихревые столпы пыли с пронзительным свистом ввинтились в небо. Ветер выл с такой силой, что и летерийцы, и эдур втянули головы в плечи.

Белый огонь летерийцев хлынул вперед, вздыбившись двумя валами взнузданного кошмара.

Труллу стало трудно дышать. Он заметил летящую над нейтральной полосой незадачливую ворону. Совершившая роковую ошибку птица, трепыхаясь, упала на землю, став первой жертвой дня. Нехорошее предзнаменование, подумал Трулл. Счет павших пойдет на тысячи. Он представил себе, как с неба, кувыркаясь, падают вниз десятки тысяч черных птиц.

Столпы накренились, дрогнули и поползли вперед.

И начали опрокидываться.

Сильный порыв ветра ударил в спину Трулла и других воинов – к счастью, живительного и влажного, в то же время колонны сухой пыли продолжали катиться вперед. Шум ветра почти заглушил прозвучавшие тут и там команды «к оружию».

Пыльные вихри начали медленно оседать.

С позиций Королевского батальона преда Уннутал Хебаз наблюдала, как дневной свет меркнет в облаке пыли. Она видела, как ее солдаты обоих полов разевали рты, но их крики заглушал рев бури.

А потом плюющийся, шипящий огонь хлынул навстречу оседающим колоннам пыли.

Последовала серия быстрых толчков, от которых затряслась под ногами земля, а в склонах холмов открылись рваные расщелины. Со стороны крепости Бранс послышался глухой стон. Уннутал резко обернулась и в тот же момент была сбита с ног. Она успела заметить, не веря своим глазам, как пруд за крепостью поднялся в воздух сплошной массой мутной воды. Лицевая сторона крепости прогнулась вовнутрь, и башни скрылись в клубящемся облаке.

Восточная башня покачнулась, швырнув на землю баллисту вместе с большей частью боевого расчета. Маг Джиррид Аттаракт тоже полетел вниз.

Западная башня будто отклонилась назад, обнажив огромные камни фундамента, – и рухнула, погребя под градом обломков мага Нассона Метхуда.

Уннутал Хебаз закинула голову и посмотрела в небо.

Белый огонь рассыпался и погас. Пыльные колонны пробили защиту, расшвыряв в стороны оборонительные заклинания летерийцев.

Одна из колонн врезалась в центр Купеческого батальона, клубы пыли раскатились по флангам и поползли по склону холма.

Сперва преда ничего не могла разобрать. Потом…

Летерийцев раскидало; их плоть чернела, на глазах превращаясь в гниль. Как они кричали…

Тень над головой Уннутал сгустилась. Преда посмотрела вверх и закрыла глаза.

Бешено крутясь, огромный кусок летерийской магии отделился от опадающего столба пыли и рухнул вниз, прорезав кровоточащую просеку в центре отряда мерудов за тысячу шагов слева от Трулла.

Воины мгновенно погибли, обратившись в кровавую взвесь.

Белый огонь, став розовым, покатился в сторону к’риснан. Юный чародей успел только вскинуть руки, прежде чем его поглотила магия.

Когда летерийский огонь угас, от к’риснан не осталось и следа, как и от оказавшихся поблизости эдур. Земля в этом месте почернела и растрескалась.

С другой стороны поля битвы поднимались все новые колонны из вертящихся в воздухе тел. На самом верху масса корчащейся плоти приобретала грязный оттенок, который сменялся белизной костей и блеском отполированного металла. Колонны продолжали расти, втягивая в себя все новых солдат. Жадная кривая глотка высасывала из укреплений роту за ротой.

Алрада Ан потянул Трулла за руку. Он должен остановить это безумие!

Трулл резко оттолкнул его.

– Это не Рулад, это работа колдуна-короля!

Ханнан Мосаг, ты решил завоевать титул главного безумца?

Мир вокруг них превращался в кошмар. Там и сям с грохотом падали шары кипящей летерийской магии, пробивая бреши в рядах тисте эдур и сжигая теней-призраков целыми сотнями. Один снаряд угодил прямо в центр роты демонов, испепелив всех до единого, включая командира кенрилл’а.

Другой понесся по земле к возвышенности с левой стороны от императорского отряда. Не встретив никакого сопротивления, шар метнулся вверх по склону и ударил в лагерь с женщинами, стариками и детьми эдур.

Трулл бросился было к ним, но Алрада Ан рывком вернул его обратно.

Кости летерийских солдат вертелись в небе над холмами. Купеческий батальон, батальон Рубак, батальон Змеиных Ремней, Королевский батальон… Столько людей! Погибли как один.

Столпы пришли в движение. Все они следовали своим особым маршрутом, одни на запад, другие на восток, вгрызаясь в толпы охваченных паникой солдат и пожирая их с неутолимым голодом.

Да разве это война?

– Вперед!

Трулл взглянул на Алраду.

Капитан встряхнул его.

– Приказано идти вперед, Трулл Сэнгар!

На глазах Удинааса смертельная магия выкосила теней-призраков и покатилась к высотке, на которой стояли он и Пернатая Ведьма. Бежать было поздно. Время остановилось.

Вот оно, совершенство.

Сзади подул холодный ветер – это тени-призраки разом сделали общий выдох. Они бросились вперед и столкнулись с летерийской магией в двадцати шагах ниже по склону. Сплетаясь, тени-призраки образовали сеть, в которой застрял обезумевший огонь. И призраки, и огонь исчезли.

Удинаас обернулся.

В пятнадцати шагах за спиной стояли Урут и четыре женщины эдур. Две из них рухнули на землю, сразу было видно, что они мертвы – кровь вскипела в их жилах. Урут, пошатываясь, медленно опустилась на колени.

Что ж, совершенство пока откладывается…

Раб опять повернулся к полю боя. Император вел свои войска через выжженную мертвую равнину. На позициях противника у противоположных холмов, похоже, не осталось ни одной живой души. Однако по обе стороны отряда Рулада еще продолжалась схватка. А точнее – бойня. С приближением столпов летерийские порядки сами собой распадались, и солдаты обращались в бегство. Дшеки опрокидывали их на землю, демоны топтали, отделения эдур азартно преследовали. Сухое русло ручья на правом фланге было уже захвачено. На левом фланге погибали остатки Дикой Багровой бригады.

Страшные чары Ханнана Мосага бушевали без передышки. Удинаасу начало казаться, что они, как и магия летерийцев, вышли из-под контроля. Отделявшиеся от вихрей колонны поменьше, не находя на своем пути живой плоти, рвали почву. Комья земли и камни поднимались все выше. Две наполненные костями колонны сошлись у остатков пруда и сцепились словно в схватке на взаимное уничтожение, рассыпая гигантские подземные толчки, от которых на многих холмах провалился грунт.

Вдруг на переходящие через нейтральную полосу войска тисте эдур с неба посыпались кости и доспехи. Целые конечности, оружие, шлемы, черепа забарабанили, словно смертоносный дождь, по сухому руслу. Живые гибли под градом из костей мертвецов. Вспыхнула паника, воины побежали.

Внизу, в шестидесяти шагах, у самой подошвы холма шагал Халл Беддикт. Держа меч одной рукой, он ошеломленно озирался. Прямо перед ним упал, подпрыгивая, череп в шлеме, но без нижней челюсти. Халл не отреагировал и, спотыкаясь, продолжал идти.

Удинаас подскочил к Пернатой Ведьме.

– Ради Странника, помоги чем-нибудь Урут и другим женщинам!

Та вздрогнула, широко раскрыв глаза.

– Они только что спасли нам жизнь! – крикнул напоследок Удинаас и бросился вниз к Халлу Беддикту.

Кости все еще падали, но теперь были помельче – фаланги пальцев, обломки ребер. Шагах в тридцати от холма прошел целый дождь из зубов, которые покрыли землю, как градины.

Удинаас догнал Халла Беддикта.

– Дальше не ходи, Халл! – крикнул раб.

Великан замер и медленно повернулся. Его лицо осунулось от ужаса.

– Удинаас? Это ты?

Тот наконец поравнялся с ним и взял за руку.

– Пошли. Там нечего больше делать, Халл Беддикт. Битва закончена.

– Битва?

– Ну, бойня. Только зря потратили деньги. Обучали солдат и воинов, закупали доспехи, оружие… Теперь к старому возврата нет. – Удинаас повел воина на холм. – У летерийцев десятки тысяч погибших, у тисте эдур, возможно, две-три тысячи. Ни те ни другие не успели даже взять оружие на изготовку. А сколько погублено теней-призраков? Пятьдесят, шестьдесят тысяч?

– Надо… остановиться. Больше ничего…

– Остановиться не получится, Халл. Вперед, на Летерас, бурным потоком. Еще предстоит добить отряды прикрытия, снести ворота, захватить улицы и кварталы, а в самом конце – дворец. И короля. Его охрана не сложит оружия. Даже если король прикажет. Ведь стражники служат не Эзгару Дисканару, а королевству. Летерасу достанется сполна, Халл. Не так сполна, как здесь, конечно, но в определенном смысле хуже. Я бы…

– Замолчи, раб! Иначе я тебя убью.

– Этим ты меня не испугаешь, Халл Беддикт.

Они поднялись на вершину холма. Пернатая Ведьма и полдюжины других рабов окружили женщин эдур. Урут лежала ничком и сотрясалась от конвульсий.

– Что-то не так, Халл Беддикт? – спросил Удинаас, отпуская руку летерийца. – Не получилось возглавить атаку на врага? На подневольных должников и доведенных до отчаяния простаков, поверивших в честь мундира? На презренного противника?

Халл Беддикт отвернулся.

– Я должен найти императора…

Удинаас не пытался его остановить. Дождь из костей прекратился, теперь в небе плавала только пыль. Разрушенная крепость горела; столб черного дыма не могли не заметить со стен Летераса.

Раб подошел к Пернатой Ведьме.

– Урут будет жить?

Та подняла унылый взгляд.

– Кажется.

– Это был Куральд Эмурланн, верно?

– Да.

Удинаас отвернулся. По речной пойме между обожженных трупов сородичей, отбеленных костей и сверкающего металла тут и там бродили группки эдур. Поле бескровного боя. Дшеки носились по склонам дальних холмов, гоняясь за отставшими. Но те, что не успели убежать, по большей части уже стали трупами или, точнее, ошметками трупов. Кое-где по земле вились уцелевшие тени-призраки.

Раб заметил Рулада в окружении воинов, они возвращались назад к позициям Ханнана Мосага. Удинаас побежал наперерез. Он хотел услышать, о чем они будут говорить.

Трулл со своей ротой остановился у края пересохшего русла. Параллельно их курсу с другой стороны ручья до самых холмов землю устилали мертвые солдаты. В тысяче пятистах шагах слева шли передовые части армии Томада и Бинадаса Сэнгар. Им, похоже, довелось поучаствовать в битве обычным способом – мечи против мечей.

– Несут захваченный штандарт батальона Ремесленников, – указал пальцем Алрада Ан.

Трулл глянул на поле с правой стороны от канавы.

– А здесь кто тогда был?

– Кажется, Белые Следопыты и Рубаки. Они видели, какая судьба постигла Купеческий и Королевский батальоны, и бросились наутек, когда колонны пыли повернули в их сторону.

Трулл, почувствовав тошноту, отвернулся. Но куда бы он ни смотрел, легче не становилось. Повсеместно медленно оседал пепел безумия.

– Тисте эдур, – сказал Алрада Ан, – завоевали себе империю.

Десятник Канарт, услышав его слова, подошел ближе.

– Ты отрицаешь вторую половину твоей крови, Алрада? Тебя огорчает победа? Теперь ясно, почему ты заодно с Труллом Сэнгаром. Я понял, и все мы поняли, – он обвел жестом стоящих за ним воинов, – почему ты так защищал Трулла и отказывался нас поддержать.

Канарт вперил жесткий взгляд в командира.

– О да, Трулл Сэнгар, у вашего друга течет в жилах кровь предателей. Чего ж удивляться, что вы дружбаны – не разлей вода.

Трулл достал из-за спины копье.

– Ты надоел мне, Канарт. Приготовь свое оружие.

Глаза воина сузились. Ухмыльнувшись, он потянулся за своим копьем.

– Я видел тебя в бою, Трулл. Мне известны твои слабые места.

– Освободить место, – скомандовал Трулл.

Все расступились, образовав кольцо.

Алрада Ан нахмурился.

– Не надо, Трулл. Канарт, возьми свои слова обратно. В них нет правды. Бросать вызов командиру запрещается.

– Хватит! – огрызнулся Канарт. – Тебя, предатель, я убью следующим.

Трулл встал в стандартную стойку, распределил вес и приготовился.

Канарт перехватил копье на ладонь покороче и сделал ложный выпад, целя железным наконечником в горло противника.

Трулл отреагировал не сразу и лишь пошире расставил руки на древке. Затем он вошел в контакт, надавив древком на древко и одновременно сделав шаг навстречу десятнику. Канарт четким приемом высвободил свое копье, опустив его вниз. Но Трулл оказался слишком близко, что вынудило десятника отвести оружие назад. Одновременно тот отмахнулся тупым концом, упреждая удар снизу вверх. Однако удара не последовало. Вместо этого Трулл быстро перевел копье в высокое горизонтальное положение и резко ткнул им прямо в лоб Канарта.

Десятник опрокинулся на спину.

Трулл остановился над противником, глядя на его удивленное лицо. Из рваной раны на лбу десятника потекли ручейки крови.

Остальные воины оживленно делились впечатлениями от молниеносной и обманчиво простой атаки. Трулл даже не оглянулся.

Алрада Ан подошел ближе.

– Добей его, Трулл Сэнгар.

Но гнев воина уже улетучился.

– Ни к чему.

– Ну и глупо. Он уж точно не забудет.

– Надеюсь.

– Надо доложить Фиру. Канарт должен быть наказан.

– Нет, Алрада. Никому ни слова. – Трулл оторвал взгляд от противника и посмотрел на север. – Пойдем поприветствуем Бинадаса и отца. Я хочу услышать рассказы о храбрости и схватках.

Темнокожий воин смутился, опустил взгляд.

– Видят Сестры, я тоже.

Обычно после окончания битвы в поле выходили женщины срезать с пальцев перстни и снимать одежду с коченеющих трупов – но не в этот раз. Не слетались в предвкушении пира стервятники, вороны и чайки. Не осталось никаких знаков, по которым можно было прочесть ход сражения – ни рядов фигур, пораженных коварным ударом с тыла, ни колец из окровавленных тел вокруг позиций, защитники которых стояли до последнего. Не было видно и покосившихся штандартов, удерживаемых окоченевшими в смертной судороге руками. Вокруг лишь валялись кости, блестело оружие, белели зубы и сверкали монеты.

Пыль оседала с тихим шелестом, мягко устилая землю и мозаику из останков людей и эдур.

Удинаас нагнал императора с группой нареченных братьев у подножия склона. Переход через пойму поднял в воздух тучу белой пыли, которая теперь хвостом тянулась за группой. Меч в левой руке Рулада подрагивал, по золоченым доспехам сбегали темные ручейки пота. Медвежий мех на плечах императора приобрел серебристо-серый цвет.

Удинаас заметил на лице Рулада признаки близкого помешательства. Досада рождала бешенство, готовое разрядиться на ком угодно. Император начал подъем на холм, на вершине которого ждал Ханнан Мосаг. За государем поспешали Терадас и Мидик Буны, Чорам Ирард, Холб Харат и Матра Брит. Все, кроме Терадаса, давно ходили в прихлебателях Рулада, их появление не обрадовало Удинааса. Судя по мрачным взглядам, они тоже были не в восторге при виде раба.

Удинаас чуть не рассмеялся. Все как при дворе в Летерасе, – уже успели разделиться на группировки.

Когда Удинаас попытался догнать Рулада – тот его еще не заметил, – Терадас Бун словно невзначай преградил рабу дорогу и толкнул его локтем в грудь. Удинаас потерял равновесие и скатился по склону до самого низа.

Воины эдур загоготали.

Большая ошибка. Император резко обернулся, поискал глазами и узнал Удинааса в клубе пыли. Что произошло, догадаться было нетрудно. Рулад бросил яростный взгляд на фальшивых братьев.

– Кто ударил моего раба?

Все застыли. Терадас промямлил:

– Мы столкнулись нечаянно, государь. Случайно.

– Удинаас?

Раб поднялся, отряхивая пыль с туники.

– Терадас сказал правду, император.

Рулад обнажил зубы.

– Предупреждаю. Не испытывайте сегодня наше терпение. – С этими словами он повернулся и продолжил подъем.

Терадас зыркнул на Удинааса и прошипел:

– Не думай, что я теперь твой должник, раб.

– Ты увидишь, – заметил Удинаас, проходя мимо, – что от долгов иногда нелегко отвертеться.

Терадас потянулся за мечом, но тут же с приглушенным ворчанием опустил руку.

Рулад вышел на гребень.

Донесся вкрадчивый голос Ханнана Мосага:

– Этот день навсегда пребудет с нами, император.

– Нам не с кем было воевать!

– Королевство дрожит у ваших ног, государь.

– Погибли тысячи эдур, колдун-король! Призраки, демоны. Сколько жен, детей и матерей эдур будут рыдать сегодня ночью? Какую славу может принести такая смерть, Ханнан? Эта… пыль?

Удинаас добрался до вершины. Рулад наседал на чародея, размахивая мечом.

В покрасневших глазах колдуна-короля мелькнул страх.

– Государь!

Рулад крутнулся юлой, вонзив взгляд в Удинааса.

– Нам бросает вызов раб? – Лезвие меча со свистом рассекло воздух, хотя до подданного оставалось еще шагов десять.

– Никак нет, – спокойно проговорил Удинаас, остановившись перед императором. – Я лишь пришел сообщить вам о прибытии ваших братьев. – Раб указал на группу воинов у края сухого русла. – Фир, Бинадас и Трулл, император. С ними ваш отец Томад.

Рулад прищурился и быстро-быстро заморгал, рассматривая далекие фигуры.

– Пыль ослепила нас, Удинаас. Они ли это?

– Да, император.

Эдур протер глаза.

– Вот и хорошо. Мы желаем, чтобы они были с нами.

– Государь, – продолжал Удинаас, – осколок летерийской магии попал в лагерь с женщинами. Ваша мать отразила нападение. Урут пострадала, но выжила. Три дочери племени хиротов погибли.

Император опустил меч. Бешенство еще сверкало в его обезумевших, налитых кровью глазах, но вскоре пошло на спад.

– Мы жаждали битвы, Удинаас. Мы жаждали… смерти.

– Я знаю, император. Может быть, в Летерасе…

– Да. Может быть. – Рулад внезапно пристально посмотрел в глаза рабу. – Ты видел башни из костей? Эту бойню? Куски мяса?

Удинаас на мгновение перевел взгляд на Ханнана Мосага. Колдун-король смотрел в спину императора с угрюмой ненавистью.

– Государь, – сказал раб, понизив голос, – ваше сердце справедливо в своем желании покарать Ханнана Мосага. Но пусть сначала придут ваш отец и братья. Холодный гнев лучше горячей ярости.

– Нам это и без тебя известно, раб.

– Битва закончена. Дело сделано. – Удинаас оглянулся на поле внизу. – Ничего не отыграть назад… Наступило время скорби.

– Сие чувство нам не чуждо, Удинаас. Скорбь… А как же холодный гнев? Как…

Меч зловеще зашевелился – так ощетинивается шерсть на загривке зверя или просыпается дурная похоть. Глаза Рулада неистово горели.

– Ханнан Мосаг уже ощутил на себе дыхание вашего гнева, император. Остается лишь осудить случившееся сегодня прилюдно. Вы прекрасно понимаете – ваши братья и отец должны это слышать. Они расскажут всем эдур, всем союзникам. Расскажут Урут. – Раб сбился на горячий шепот. – Многие, что уже окружают вас, и те, что сейчас на подходе, будут в смущении насчет вас и вашей власти. Одни лишь ваши глаза четко и правдиво видят, насколько тяжел этот страшный дар.

Рулад кивнул, глядя на приближающиеся фигуры.

– Да, страшный дар… Четко и правдиво…

– Государь, – позвал Ханнан Мосаг.

Рулад нетерпеливо отмахнулся мечом.

– Не сейчас, – ответил он скрипучим голосом, не отрывая глаз от отца и братьев.

Лицо колдуна-короля потемнело от обиды и унижения.

Воины Сэнгар вереницей поднимались на холм. Потом не говори, раб, что ты был против. Ханнан Мосаг – скотина и заслужил смерть. Чем скорее, тем лучше.

Терадас Бун угодливо вставил:

– Великая победа, государь.

– Мы рады, что тебе так показалось, Терадас Бун.

Странник меня побери, он быстро прозревает.

Поднявшись на гребень, Бинадас преклонил колено перед Руладом.

– Император!

– Бинадас, с кем ты был сегодня, с нами или Ханнаном Мосагом?

Четко и правдиво.

Бинадас ответил смущенным взглядом.

– Государь, армия Томада Сэнгара способна обойтись без магии. Мы быстро прорвались. Утренняя схватка выдалась жестокой, исход был одно время не ясен, но эдур взяли верх. Мы понесли потери и, конечно, сожалеем…

– Поднимись, Бинадас, – сказал Рулад, тяжело вздохнув под золотыми доспехами.

Удинаас заметил среди воинов Халла Беддикта, растерянного и потерянного. Удинааса кольнуло сожаление: он слишком жестоко обошелся с земляком.

– Император, Урут передает, что пришла в себя, – сказал Томад.

– Мы рады, – оборвал его Рулад. – Павшим сестрам надо оказать почести.

Брови Томада поползли вверх, но он кивнул.

Император подошел к Фиру и Труллу.

– Братья, вернулись ли двое кенрилл’а?

– Нет, государь, – ответил Фир. – Форкрул ассейл тоже больше не появлялся. Видимо, погоня еще не закончилась.

Хороший ход, подумал Удинаас. Рулад повел речь о делах, о которых большинство в его свите не имели понятия, укрепляя смычку с Фиром и Труллом. Пусть отец тоже видит. Бинадас сейчас, должно быть, чувствует себя как на узкой тропинке между Руладом и колдуном-королем. Скоро ему придется определиться с выбором.

Спаси нас Странник. Эдур воистину ждут смутные времена.

Император, коснувшись рукой плеча Трулла, прошел мимо.

– Халл Беддикт, слушай нас.

Летериец выпрямился, стараясь поймать взгляд повелителя.

– Да, государь?

– Сегодня мы будем скорбеть… по всем подло убиенным. Нам хотелось бы отметить великую победу, отвагу, славу обеих сторон. Мы желали, Халл Беддикт, чтобы сегодняшний день был… чистым.

Вот он, холодный гнев. Было бы еще лучше, если бы он при всех задал трепку Ханнану Мосагу. Удинаас понял, что будущее решается здесь и сейчас. Этого ли я хотел? Зря я отговорил Рулада, пусть бы зарубил скотину на месте. Четкость и правдивость – Рулад повелся на эти слова. Как насчет другой пары: изощренность и коварство?

– Мы удаляемся на покой до утра, – объявил император. – Завтра будем брать Летерас и трон, они теперь наши. Удинаас, зайди ко мне. Томад, могильник для павших к полуночи должен быть готов для очистительного обряда. Проследи, чтобы павших похоронили со всеми почестями. И еще… положи летерийских солдат, убитых сегодня в бою, в общую с нашими могилу.

– Но, государь…

– Отец, летерийцы отныне наши подданные, не так ли?

Удинаас отступил в сторону, наблюдая, как эдур спускаются с макушки холма. Бинадас, о чем-то поговорив с Ханнаном Мосагом, подошел к Халлу Беддикту и приветствовал его, как подобает между связанными узами крови. После чего увлек за собой.

Фир и Томад отправились распорядиться о похоронах. Терадас Бун и остальные нареченные братья ушли в лагерь хиротов.

На холме остались только Удинаас и Трулл Сэнгар.

Тяжелый взгляд эдур был заметен с расстояния в пятнадцать шагов, отчего рабу стало не по себе. Удинаас, не подавая вида, повернулся лицом к южным холмам.

Дюжину ударов сердца спустя Трулл Сэнгар подошел и остановился рядом.

– Хоть ты и раб, – наконец сказал он, – ты наделен выдающимися способностями.

– О чем вы, хозяин?

– Какой там «хозяин», Удинаас. Ты у нас теперь… как правильно: имперский канцлер? главный советник? Или еще как-нибудь?

– Скорее, первый евнух.

Трулл бросил на него быстрый взгляд.

– Я не знал, что тебя…

– Нет-нет. Я символично.

– А-а, понятно. Скажи-ка, ты настолько уверен в себе, что готов встать между Руладом и Ханнаном Мосагом? Или Руладом и Терадасом Буном с его шелудивыми собаками, нареченными братьями? Ты готов встать между Руладом и его безумием? Видят Сестры, я-то считал, что это колдун-король зазнается…

– Зазнайство тут ни при чем, Трулл Сэнгар. Будь так, я бы действительно был полностью уверен в себе. Но я не уверен. Вы думаете, я занял это место с помощью каких-то интриг? Что я сам так решил? По своей воле? Скажите, когда кто-либо из нас последний раз действовал по своей воле? Включая вашего брата?

Трулл, помолчав, кивнул.

– Допустим. И все-таки я хотел бы знать твои намерения.

Удинаас покачал головой.

– Ничего особенного. Я всего лишь пытаюсь сделать так, чтобы никто больше не пострадал.

– Даже если этот кто-то – Ханнан Мосаг?

– Колдун-король легко отделался. Мы сегодня видели, на что он способен.

– Рулад был… расстроен?

– Взбешен. Хотя и не по столь достойному поводу – он попросту жаждал боя и смерти.

– Твой ответ принес мне облегчение.

Что и требовалось.

– Удинаас.

– Да?

– Мне страшно представить, что произойдет в Летерасе.

– Мне тоже.

– Такое ощущение, что мир рушится.

Угадал.

– Значит, мы должны сделать все, что в наших силах, Трулл Сэнгар, чтобы мир уцелел.

Тисте эдур поймал взгляд раба и кивнул.

– У тебя есть враги, Удинаас. Берегись.

Раб не ответил. Оставшись один, он окинул взглядом дальние холмы и тающий дым над развалинами крепости – издевательское напоминание об утренних событиях.

Сколько можно воевать…

Глава двадцать четвертая

Пять флигелей – дань подхалимов,

Пред Странника немытыми стопами

Простерся низко Вечный дом

В болоте старом, поглотившем реки,

Где кровь владык течет потоком чистым

Между пеньков трухлявых исполинов

Там, где леса шумели величаво,

К Пустой Обители пять троп ведут;

Пойдешь любой – всяк ляжешь на алтарь

Под нож, и серебро течет вослед

Воде, что подгрызает корни,

Вертясь в кавернах жадных под землей,

Где кости королей стучат, катаясь,

В грязном иле, пять дорог ведут

К душе плененной и обратно,

А всех, чье сердце истекает кровью, —

В край дикий.

День Обители. Финтротас (Мрачный)

Теплая речная вода стала кровью демона, сосудом, по которому она поднималась, потоком, давящим на его стенки. Демон знал: где-то впереди – сердце, источник силы, чужой и в то же время знакомой. Хозяин сердца ничего не подозревал, иначе бы не подпустил демона так близко, ибо спрятанная в сердце сила, стоило придать ей направление, могла разорвать любые оковы.

Подземные русла, пронизавшие пространство под раскинувшимся на берегах реки великим городом, хранили некий секрет. Демону было поручено притащить в город целый флот, чье присутствие теперь волновало поверхность вод. Отсюда можно легко дотянуться до страшного сердца и внезапным броском схватить его множеством рук. Наесться досыта и обернуться свободным и сильным, как дюжина богов. Подняться подобно вождю жестокого мира древних времен. Повелительно, неотвратимо, неистово, яростно.

Карабкаясь вверх из черного речного ила, как огромный краб, демон пропускал сквозь себя вековые тайны – их много скопилось на дне древней реки. Слой за слоем ложились на дно реликты из былых преданий – зацепившиеся за обломки грязные сети, затонувшие корабли, неровные ряды запечатанных, еще хранящих земные богатства амфор. Повсюду валялись гниющие кости – течение сметало их в кучки на дне карстовых воронок, – а еще глубже, в плотном иле, в объятиях тьмы, лежали мослы, которые давление сплющило и превратило в кристаллические решетки, напоминающие каменные скелеты.

Покой, понял демон, не наступает даже после смерти. Глупые люди, чья жизнь коротка, а желания безмерны, явно считают иначе и мечутся, как мысли, над медленным хороводом почвы и скал. Вода же способна устремиться вперед, обгоняя всех и вся, а может стоять на месте почти без движения. Именно в ней проявляет себя священная сила богов, но сама вода ничего не чувствует.

Демон знал: эту силу можно взнуздать. Боги научились ею пользоваться и теперь повелевают океаном. Однако океан питается от рек и ключей, бьющих из толщи скал. Морские боги на самом деле зависят от богов рек и внутренних водоемов. Демон, древнее божество-дух источника, решил восстановить нарушенное равновесие. Ждущая под городом сила поставит на колени даже морских богов.

Мысли об этом, их необычная четкость были слаще сладкого. Демон пробовал реку на вкус, ее яркое течение, обильные стоки с берегов. Внутри демона просыпалось сознание.

Какое наслаждение!

– Хороша затычка.

Шурк повернулась к Теголу. Тот улыбнулся с невинным видом.

– Ну, если ты соврал, Тегол Беддикт…

– Чтобы я соврал? Да никогда! – Тегол встал с пола и принялся мерить шагами захламленную комнатку. – Можешь гордиться своей работой, Селуш. Ловко ты подоткнула кожу вокруг самоцвета – ни одной морщинки не видно.

– Если только не хмуриться, – вставила Шурк Элаль.

– Даже тогда лишь ма-аленькая складочка…

– Что ж, тебе виднее.

Селуш торопливо сложила материалы в мешок.

– Я так и знала. Опять будет буча.

– Тебе следовало бы ее поблагодарить, Шурк, – предложил Тегол.

Трогая кончиками пальцев вставленный в лоб самоцвет в серебряной оправе, воровка, помешкав, со вздохом сказала:

– Спасибо, Селуш.

– Я не тебя имела в виду, – ответила женщина. – Тисте на подходе. Летер проиграл войну, страшно, что теперь будет. Помяните мои слова – в моду войдет серая кожа. Мне, однако, недосуг менять подход к делу, – неожиданно просветлев, добавила она. – Смешивать грунт для мертвенно-бледных оттенков я уже умею. – Посмотрев на Шурк Элаль, женщина продолжила: – Работа с тобой и мне пошла на пользу, Шурк. Назову новую серию «Мертвая воровка в полночь».

– Забавно.

– Спасибо. Но о комиссионных даже не заикайся.

– Мне бы и в голову не пришло.

– Ну, пора, – сказала Селуш, закидывая мешок на плечо. – Пару дней посижу в подвале. Чего и вам советую.

Тегол обвел взглядом комнату.

– У меня нет подвала, Селуш.

– Я всегда говорила: главное – подать идею. Пока!

Зашелестела занавеска, и женщина скрылась.

– Сколько сейчас времени? – спросила Шурк Элаль.

– Почти рассвет.

– Где твой слуга?

– Не знаю. Где-то шляется.

– Серьезно?

Тегол хлопнул в ладоши.

– Давай поднимемся на крышу. Посмотрим, как мой стражник-молчун отреагирует на твою красоту.

– Что он там делал все это время?

– Наверное, стоял прямо над входом на случай появления непрошеных гостей. Чего, к счастью, не случилось. Посыльная от Бриса не в счет.

– Как можно остановить лазутчика, стоя на крыше?

– Полагаю, слетев вниз шквалом из мечей, ножей и дубинок и в мгновение ока вышибив наглецу мозги. А ты хотела бы, чтобы он окликнул нас, побежал к задней лестнице, спустился вниз и тогда уж сполна отомстил за нашу смерть?

– За твою смерть. Я и так мертвая.

– Ты, разумеется, права. Извини.

– Неудивительно, что ты в растерянности, Тегол, – произнесла Шурк, обеими руками откидывая назад текучие черные волосы, – от этого жеста привлекательно всколыхнулась ее грудь. – Раньше тебя не интересовали мои достоинства.

– Ага, достоинства. Удачное выражение, под ним можно понимать все что угодно. Так мы идем приветствовать зарю или как?

– Если настаиваешь… Только ненадолго. Ублала начнет волноваться.

– Харлест ему растолкует, что мертвым незнакомо чувство времени, Шурк.

– Он что-то бормотал о четвертовании Харлеста, когда я уходила.

Шурк первой направилась к лестнице, ведущей на крышу.

– Ты, кажется, говорила, что он запечатан в саркофаге, – заметил Тегол.

– Зато его хорошо слышно. Он грозно шипит и царапает крышку изнутри. Это действует даже на мои мертвые нервы.

– Будем надеяться, что Ублала не успеет ничего натворить.

Они начали подъем.

Небо бледнело на востоке, но воздух сохранял свежесть. Телохранитель молча указал на реку.

Ее поверхность кишела судами флота эдур – сотни рейдерских баркасов и барж, черные полотнища парусов. На флагманских кораблях из бортов выдвинулись весла. Высадка десанта могла начаться через удар колокола.

Тегол некоторое время наблюдал картину, затем посмотрел на северо-восток. Столбы белой пыли вчерашней битвы рассеялись, лишь легкий дымок вился над развалинами крепости, подсвечиваемый высоко над горизонтом первыми утренними лучами. Вдоль западной дороги двигалось вытянутое пыльное пятно, оно приближалось по мере восхода солнца.

Тегол и Шурк долго стояли молча. Наконец женщина отвернулась и сказала:

– Мне пора.

– Не лезь на рожон, – посоветовал Тегол.

Шурк задержалась на верхней ступеньке лестницы.

– А ты, Тегол Беддикт, не слезай с крыши. И не отпускай далеко стражника.

– Хороший совет.

– Герун Эберикт не преминет заглянуть к тебе в гости.

– К тебе тоже.

У западных ворот неистовый перезвон колоколов возвестил о приближении армии эдур.

Воровка скрылась в люке.

Тегол повернулся лицом к западу. Спину пригревало. Денек будет жаркий, подумал он.

Рука Нисалл покоилась на плече короля, но Брис видел, что наложница едва держится на ногах. Она почти всю ночь не смыкала глаз, сидя рядом с Эзгарой Дисканаром, словно ее любовь могла уберечь короля от беды. Измученный правитель провалился в сон, он сидел на троне, как мертвец, – грузно, опустив голову на грудь. Ночью корона соскользнула с его головы и теперь валялась рядом с помостом.

Канцлер Трибан Гнол некоторое время тоже сидел рядом, но ушел с последней сменой караула. Ставший похожим на призрака после потери королевы и принца Турудал Бризад заметно постарел и осунулся. Он бродил по коридорам, ни с кем не разговаривая.

Финадд Морох Неват куда-то делся, но Брис не сомневался, что мечник, если будет нужно, вернется. Несмотря на свалившиеся на него невзгоды, Морох был отважным воином. Слухи о его поведении у Высокого форта, по мнению Бриса, не стоили слюны, вылетавшей изо рта ругавших его придворных.

Первый евнух Нифадас вместе с Брисом Беддиктом взял под свою команду остатки дворцовой стражи. Каждый вход был перекрыт баррикадами и охранялся как минимум тридцатью стражниками, за исключением Королевского прохода, в который выживший из ума седа запретил кому-либо заходить. Вокруг дворца в разных точках Летераса занимал позиции местный гарнизон под началом финадда Геруна Эберикта. Солдат было слишком мало, чтобы удерживать ворота или стены, но они все равно готовились к бою. По крайней мере, так думал Брис. Последнее время он почти не отходил от трона, а Герун, взяв на себя командование гарнизоном, больше не появлялся во дворце.

Благодаря заклинанию Нифады королевский поборник крепко проспал на скамье у главного входа в тронную залу добрые полдюжины ударов колокола. Слуги разбудили его к завтраку – день начинался с неестественной обыденностью. Озябнув под доспехами в пропотевшей одежде, Брис быстро поел и подошел к сидящему напротив него на другой скамье Нифадасу.

– Первый евнух, теперь ваша очередь отдыхать.

– Поборник, мне не нужен отдых. У меня было мало работы, я совершенно не устал.

Брис заглянул ему в глаза. Взгляд евнуха – острый и настороженный – совершенно не походил на маску ленивого безразличия, которую тот обычно являл миру.

– Как вам угодно, – ответил Брис.

Первый евнух улыбнулся.

– Наступает наш последний день, финадд.

Брис нахмурился.

– Нет никаких причин считать, что эдур лишат вас жизни, Нифадас. Ваша мудрость, как и канцлера, еще пригодится.

– Мудрость? Вы мне льстите, финадд.

Первый евнух замолчал.

Брис глянул на трон и приблизился к Нисалл.

– Первая наложница, король не скоро проснется. – Он взял женщину за руку. – Не волнуйтесь, – продолжал Брис, почувствовав сопротивление, – прилягте вон на той скамье, она недалеко от трона.

– Почему, Брис? Почему все рухнуло так быстро? Непостижимо.

Брис вспомнил тайные встречи, на которых Нисалл с Уннутал Хебаз и Нифадас с королем в раздиравших королевский двор атмосфере всеобщей подозрительности плели козни и интриги. В то время первой наложнице было не занимать уверенности в себе, глаза ее светились хитростью. Летерийцы относились к эдур с их землями как к жемчужине, которую осталось лишь выковырнуть из раковины.

– Не могу знать, Нисалл.

Первая наложница позволила отвести себя от тронного помоста.

– Так тихо… Уже утро?

– Да, солнце встало.

– Он не покинет трон.

– Ясное дело.

– Ему… страшно.

– Вот, Нисалл, ложитесь здесь. Возьмите подушки. Не очень удобно, но…

– Ничего. Все хорошо. Спасибо.

Глаза женщины закрылись, как только она улеглась. Брис постоял немного рядом. Первая наложница крепко спала.

Финадд развернулся и прошел в коридор с низкими сводами. Чуть поодаль на центральной плите пола, свернувшись калачиком, спал седа.

Над стариком склонился Герун Эберикт. С мечом в руке.

Брис осторожно подошел.

– Финадд!

Герун бросил на него равнодушный взгляд.

– Королевская вольница имеет предел, Герун Эберикт.

Тот лишь оскалил зубы.

– Он выжил из ума, Брис. Убить его – акт милосердия.

– Не тебе судить.

Герун склонил голову набок.

– Ты решил помешать?

– Да.

Поколебавшись, Герун отступил назад и вставил меч в ножны.

– Считай, что ему повезло. Еще пара ударов сердца и…

– Почему ты здесь?

– Все мои солдаты уже расставлены по местам. Что еще делать?

– Командовать ими.

Герун громко фыркнул.

– У меня сегодня есть дела поважнее.

Брис промолчал, взвешивая, не стоит ли прикончить наглеца прямо на месте.

Герун, словно угадав мысли поборника, осклабился еще шире.

– Возвращайся к своим обязанностям, Брис Беддикт. – Он подал знак, и в коридор вошла группа подчиненных ему стражников. – Тебе положено сложить голову за короля. В любом случае, – бросил он, удаляясь, – ты лишь подтвердил мои предчувствия. За это – отдельное спасибо.

Что важнее – честь или родная кровь?

– Я понял, чего ты хочешь, Герун Эберикт. И предупреждаю: на этот раз ты не сможешь прикрыться королевской вольницей.

– Ты от имени короля говоришь? Брис Беддикт, не много ли ты на себя берешь?

– Король приказал тебе командовать гарнизоном и оборонять город, никто не разрешал тебе оставлять пост и заниматься сведением личных счетов.

– Оборонять город? Ты ведь не дурак, Брис. Если гарнизону угодно героически стоять до конца, я им не помеха. Мне же хочется пережить проклятое нашествие. Тисте эдур меня совершенно не пугают. – С этими словами он повернулся и вышел в сопровождении личной гвардии.

Честь или родная кровь? У меня нет выбора. Тегол, прости меня.

Бугг, почти никого не застав на стене, не удивился. Ни один стражник не преградил дорогу; всю гарнизонную охрану, похоже, бросили на защиту узких мест города. Станут ли солдаты сопротивляться всерьез, сказать было трудно. Однако с их появлением улицы быстро опустели.

Слуга, облокотившись на зубец стены, наблюдал за продвижением армии эдур по западной дороге. Поглядывая время от времени в левую сторону, он одновременно следил за приближением флота и гигантского демона смерти под ним. Существо это занимало пространство реки почти на половину лиги. Грозная жестокая тварь жаждала освободиться от магических оков.

Распахнутые настежь Западные ворота никем не охранялись. Авангард армии эдур подошел к ним на тысячу шагов и настороженно замедлил шаг.

Бугг вздохнул и посмотрел на еще одну фигуру, стоящую на стене.

– Вам, кажется, следует поторопиться.

Художника хорошо знали в Летерасе. Пышная грива переходила в растрепанную бороду, закрывавшую подбородок и шею; на лице едва виднелись курносый носик и голубые глазки. Жилистый коротыш писал картины, – то возбужденно подпрыгивая, то стоя на одной ноге, – на холстах, чей размер не позволял вместить задуманное полностью. Отсутствие перспективы давным-давно возвели в ранг сначала индивидуальной манеры, а потом и оправданного стиля, если только художественный стиль нуждается в каких-либо оправданиях. Услышав совет Бугга, художник скривился и поджал одну ногу, оперев ступню о колено другой ноги.

– Сцена, глупый вы человек, выжжена у меня в мозгу, прямо за левым глазом! Я ничего не упускаю. Ни одной мельчайшей подробности. Вот увидите, историки еще прославят мой сегодняшний труд. Прославят!

– Так вы уже закончили?

– Почти, еще совсем немножко, чуть-чуть, да. Со всеми подробностями… У меня опять получилось. Вот что потом скажут. Да, получилось.

– Разрешите взглянуть?

Живописец вдруг насторожился.

– Я ведь и сам почти историк, – добавил Бугг.

– Правда? Выходит, я читал ваши труды? Вы знамениты?

– Знаменит? Возможно. Но вряд ли вы что-либо читали – я пока еще ничего не написал.

– А-а, вы – лектор!

– Философ, плывущий по океану истории.

– Ай как хорошо! Я бы мог написать этот сюжет.

– Вы позволите взглянуть на картину?

Широкий жест испачканной разноцветной краской руки.

– Подойдите ближе, дружище. Вот, оцените мою гениальность.

Балансирующий на мольберте холст был больше в ширину, чем в высоту, как и подобает картине, запечатляющей панораму исторического момента. Ширина полотна примерно равнялась расстоянию между пальцами разведенных в стороны рук. Бугг, пытаясь разобраться в замысле художника, обошел вокруг мольберта.

Он увидел всего два цвета, разделенных неровной диагональю. Кричаще красный в правой части картины и грязно-коричневый – в левой.

– Шедеврально! – воскликнул Бугг. – А что здесь изображено?

– Вы что, слепой? – Художник ткнул кисточкой в полотно. – Колонна! Эдур наступают, целая армия! Ну и штандарт, конечно. Штандарт!

Бугг, отодвинувшись и прищурившись, посмотрел на крохотную красную точку – штандарт передового отряда.

– Ага, теперь ясно.

– Блеск моего таланта ослепил вас, не так ли?

– Вы совершенно правы. Он лишил мои глаза способности видеть, а ум – понимать.

Художник ловко переступил с ноги на ногу и замер, задумчиво посматривая на колонну эдур.

– Пока я творил, они, конечно, успели подойти ближе. Жаль, не захватил с собой второй холст, чтобы отобразить новые детали.

– Ну можно прямо на стене…

Кустистые брови выгнулись дугой.

– Глубоко… Вы воистину философ.

– Однако мне пора.

– Да-да, хватит меня отвлекать. Мне надо сосредоточиться.

Бугг без шума спустился по каменным ступеням.

– Прекрасный урок, – пробормотал он себе под нос, выходя на улицу. – Главное – детали. Как много еще предстоит сделать…

Бугг шел по пустынным улицам, избегая крупных перекрестков, где громоздились баррикады и в нервном ожидании расхаживали солдаты. Вскоре слуга свернул за угол и приблизился к разрушенному храму. Рядом с руинами стоял Турудал Бризад; он встретил подходящего Бугга взглядом.

– Есть предложения? – спросил бог по имени Странник.

– В каком смысле?

– Избранный мною смертный не пришел.

– Вот как? Плохи дела – дшеки уже ворвались в город.

– Да. А с кораблей высадились первые эдур.

– А сам чего?

– Не могу. Мой аспект связан определенными ограничениями.

– А-а, понимаю: подтолкнуть, потянуть, нажать…

– Верно, но больше этого – ни-ни.

– Ты и так действовал предельно открыто.

Странник кивнул.

– Что ж, твои затруднения мне понятны.

– Потому и спрашиваю – предложения есть?

Слуга погрузился в раздумья – бог терпеливо ждал – и, вздохнув, произнес:

– Может быть. Жди здесь. Если получится, я тебе кого-нибудь пришлю.

– Хорошо. Уверен, ждать придется не слишком долго.

– Надеюсь, что нет. Все зависит от моего красноречия.

– Тогда опасаться нечего.

Бугг ускорил шаг, пересекая территорию порта. Идти было, к счастью, недалеко, и он быстро добрался до Фасадной улицы, успев заметить, что десант тисте эдур захватил только главный причал. Не торопятся, подумал Бугг, значит, уверены в себе. Высадку никто не пытался остановить.

Бугг поспешил к малым причалам и, наконец, нашел то, что искал, – двухмачтовый шустрый кораблик, давно не крашенный, но вполне исправный. На палубе – ни души, однако, ступив на сходни, Бугг тут же услышал голоса и топот сапог.

Гость достиг середины палубы, когда дверь в рубку распахнулась, и из нее появились две вооруженные мечами женщины.

Слуга замер на месте и поднял руки.

Из-за женских спин возникли еще три фигуры, воительницы посторонились, уступая дорогу. Высокий, с седой гривой мужчина в темно-красной накидке. С ним – второй, явно какой-то маг. Третье лицо было Буггу знакомо.

– Доброе утро, Шанд. Вот, значит, куда тебя отправил Тегол.

– Бугг, что, ради Странника, тебе здесь надо?

– Сойдет вместо приветствия. А эти бравые солдаты и есть новый экипаж, нанятый Шурк Элаль?

– Кто этот человек? – спросил седоволосый у Шанд.

Та скривилась.

– Слуга того, кто меня нанял. Он же – хозяин вашего работодателя. Раз этот тип здесь, быть беде. Что стоишь, Бугг, говори уж.

– Для начала неплохо бы нас представить, Шанд.

Женщина закатила глаза.

– Стальные Прутья…

– Поклявшийся воин Багровой гвардии, – с улыбкой перебил ее Бугг. – Извини. Продолжай.

– Корло…

– Его верховный маг. Опять же извини, но этого достаточно. Времени совсем мало. Мне нужно взять этих людей с собой.

– Зачем мы тебе понадобились? – спросил Стальные Прутья.

– Вы должны убить бога дшеков.

Лицо Поклявшегося омрачилось.

– Нам уже приходилось с ними иметь дело.

Бугг кивнул.

– Если дшеки доберутся до своего бога, они, естественно, будут его защищать.

– Где он? Далеко?

– Пара улиц отсюда, в заброшенном храме.

Воин кивнул.

– Чей это бог – одиночников или д’иверов?

– Д’иверов.

Поклявшийся повернулся к Корло. Маг ответил:

– Приготовьтесь, солдаты, нас ожидает схватка.

– А что я скажу Шурк, если она явится? – спросила Шанд.

– Мы не надолго, – сказал Стальные Прутья, вынимая меч.

– Погоди-ка! – Шанд подскочила к Буггу. – Как ты узнал, что мы здесь?

Слуга пожал плечами.

– Видать, Странник подтолкнул. Береги себя, Шанд, и передавай привет Хеджун и Риссар. Лады?

Пятьдесят шагов безлюдной мощеной дороги отделяли наступавших от зияющего пустотой въезда в Летерас. Трулл Сэнгар оперся на копье и посмотрел на Рулада.

Одетый в меха император, нахохлившись, ходил туда-сюда, как дикий зверь, не спуская глаз с городских ворот. Ханнан Мосаг и уцелевшие в битве к’риснан выдвинулись на десять шагов, окруженные медленно ползущим вперед облаком теней-призраков.

Призраки достигли входа и после небольшой задержки хлынули в город.

Ханнан Мосаг вернулся туда, где ждали император с братьями.

– Наше чутье не подвело нас, император. Присутствие седы не дает о себе знать. В гарнизоне остался лишь десяток младших магов. Призраки и демоны легко справятся. Мы быстро прорвемся через баррикады и выйдем к Вечному дому еще до обеда. Самое подходящее время для восхождения на трон.

– Баррикады, – кивая, повторил Рулад. – Отлично. Мы желаем сражаться. Удинаас!

– Я здесь. – Раб выступил вперед.

– На этот раз останешься при дворе под началом Урут.

– Император?

– Мы не хотим рисковать тобой, Удинаас. Но если мы падем в бою, пусть за тобой пошлют без промедления.

Раб поклонился и отошел назад.

Рулад рывком повернулся к отцу и братьям.

– Пора идти на штурм Летераса. Мы станем империей!

Войска двинулись к воротам.

Трулл на мгновение задержал взгляд на Ханнане Мосаге, пытаясь угадать его тайные планы, и пошел догонять братьев.

Халл Беддикт вступил в Летерас со второй ротой. Через двадцать шагов он отошел в сторону и остановился, наблюдая за осторожным продвижением эдур. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. Из-за приоткрытых ставень выглядывали бледные лица. Над доками кружили и наперебой орали перепуганные чайки. Где-то впереди, у первой баррикады завязался бой. Глухо ударила магия, раздались крики.

Бессмысленное истребление. Халл надеялся, что солдатам гарнизона хватит ума не корчить из себя героев. Какой резон продолжать борьбу? Летер пал. Оставалось изгнать беспомощного короля с двуличными советниками. Для Халла Беддикта в этом заключался единственный положительный момент войны.

Он заранее смирился с гибелью брата. Хотя Брис еще жив, его кончину никто и ничто не могло предотвратить. Поборнику суждено умереть, защищая короля. Трагичная, ненужная смерть, но таков летерийский обычай. Что бы Халл или кто-то другой сейчас ни сказали, никто их не послушает.

Разум Халла окончательно очистился от пепла. Вчера была резня, сегодня – смертоубийство. Он пошел на измену, надеясь дожить до того дня, когда придет конец разнузданному сумасбродству его народа. Мысль о том, что и Брису придется отдать жизнь за эту победу, всколыхнула новую волну пепла в душе Халла. Кто теперь простит его…

Даже если так, остается выполнить еще один долг. Когда в город вошла третья рота тисте эдур, Халл нырнул в переулок.

Он хотел поговорить с Теголом, объясниться, сказать брату, что разобрался в его хитростях и тайных планах. Возможно, Тегол – единственный в Летерасе, кто не осудит Халла. Хоть бы он простил.

За то, что много лет назад не оказался рядом, чтобы спасти родителей.

За то, что не смог спасти Бриса.

Если простит – ничего больше не надо.

Удинаас в толпе других придворных рабов ждал своей очереди войти в Летерас. Передавали, что в городе кто-то еще сопротивляется. Рядом стояла Урут, а с ней Майен в тяжелой накидке, с пустым лицом и с глазами затравленного зверька. Урут не отпускала сноху ни на шаг, словно боялась, что та сбежит. Не из сочувствия к ней самой – главная забота теперь была о ребенке.

Бедняжка Майен.

Удинаас знал, каково ей. Его охватила странная лихорадка, кровь кипела от нетерпения. Тело под балахоном обливалось потом. Кожу жгло как огнем. Он держался из последних сил, боясь потерять самообладание.

Это чувство налетело внезапно, как паника в мыслях, как безотчетный страх. И все нарастало…

Превозмогая головокружение, Удинаас собрался с мыслями и понял, в чем дело. Раба охватил ужас.

В нем просыпался вивал!

Ведомые Б’наггой, дшеки ворвались в город. Наклонив головы, одиночники как один искали запах своего бога. Различив его среди кочующих по Летерасу испарений кислого страха, Стая рванулась вперед, ее коллективное сознание затуманила ярость.

Радостный вой девяти тысяч волков заполнил город, рассыпаясь по улицам эхом, нагоняя ужас на притихших горожан. Девять тысяч белошерстых бестий в едином неистовом порыве устремились по улицам, сходящимся в одной точке у старого храма.

Б’нагга присоединил свой голос к леденящему кровь вою, его сердце прыгало от дикой радости. Демоны, призраки, тисте эдур, проклятые императоры престали существовать; все они – лишь временные союзники. Теперь к власти в Летерасе придут дшеки. Империя одиночников с богом-императором на троне. Рулада порвут на части, все эдур, наконец, станут просто кровоточащим сладким мясом, им проломят головы, а содержимое сожрут.

День закончится таким побоищем, что уцелевшие запомнят его на всю жизнь.

Семьдесят три лучших солдата за спиной Мороха Невата сомкнули щиты. Его рота прикрывала самый важный мост через Главный канал – подходящее место для последнего представления. Третий ярус находился прямо за спинами солдат, на нем уже появились первые зеваки. Жители Летераса падки до азартных зрелищ. Такую возможность для пари и ставок они не упустят. Что ж, на миру и смерть красна, подумал Морох Неват.

После сегодняшнего дня никто больше не будет смотреть искоса и сплетничать о малодушии финадда под Высоким фортом. Невелико утешение, но хоть кое-что.

Морох вспомнил, что обещал помочь Турудалу Бризаду, но тот нес такое, во что поверить было невозможно. Сказки о богах и прочем в исполнении крашеного консорта подождут до следующего раза. Или следующей жизни. Пусть пижон-любовник пропавшей королевы и наглец-канцлер воюют сами. Морох же скрестит мечи с тисте эдур.

Если те позволят. Скорее всего, впереди ждет недостойная смерть от колдовства.

Один из солдат шумно вздохнул.

Финадд кивнул, наблюдая за первыми эдур, появившимися на главной аллее.

– Не давайте смять стену из щитов, – прорычал он, выступая вперед на пять шагов. – Отряд эдур маленький. Отправим их души в нужник Странника.

Солдаты ответили на дерзкие слова победными криками, их голоса осипли от ожидания кровавой схватки. Мечи загрохотали по краям щитов.

Морох улыбнулся. Кажется, заметили.

– Посмотрите на них, друзья мои. Они уже задергались.

Рев одобрения сзади.

Тисте эдур, помешкав, двинулись дальше. Первым шел воин в золотых доспехах.

Морох где-то его видел…

– Странник благослови, – прошептал он и обернулся. – Император! Тот, что в золоте. – Он быстро сделал еще четыре шага, остановившись у самого края моста. Поднял меч. – Иди сюда, проклятый урод! Иди сюда и сдохни!

Бугг указал на улицу.

– Вон, смотри, Турудал Бризад, это он нуждается в твоих услугах. Будет недоволен, дай ему в ухо. Мне надо идти, но я скоро вернусь.

С севера и востока раздался пронзительный вой.

– Опаньки, – сказал Бугг. – Вам пора начинать. А мне надо кое-куда еще, – добавил он, бегом направляясь к Страннику.

Стальные Прутья кивнул.

– Оружие на изготовку. Не будем зря тратить время. Сколько их там, Корло?

– Шестеро. Их любимое число.

– Пошли.

Бугг не добежал до обернувшегося навстречу ему Турудала пятнадцать шагов, когда Поклявшийся со своими ратниками, разгоняясь, протопали мимо.

Странник, вскинув брови, издали указал на вход в разрушенный храм.

Багровые гвардейцы изменили курс и, не снижая темпа, пробежали мимо.

На ходу Стальные Прутья прокричал богу "Радвидеть, встретимсяпозже". Командир и его солдаты, не колеблясь, нырнули в темный проем.

Раздались звериный рев, крики людей и оглушительный грохот магии.

– Этот – мой! – проворчал Рулад, воздев клинок и направляясь к преграждавшему вход на мост одинокому летерийскому мечнику.

– Император, – попытался остановить его Ханнан Моссаг. – Мои к’риснан сами справятся.

Рулад оглянулся.

– Нет! – взвизгнул он. – Без боя нельзя! Мы – воины! Летерийцы заслужили достойную смерть. – Император сделал шаг назад. – Этот мечник храбр. Я хочу убить его сам!

Фир прошептал на ухо Труллу:

– Вернее, сам хочет быть убитым. Я узнал летерийца. Он приезжал с делегацией.

Трулл кивнул. Он тоже узнал финадда, капитана летерийской гвардии, телохранителя принца Квилласа.

Рулад не ведал, на кого нарвался.

Император приблизился к сопернику, держа наготове покрытый крапинами меч.

Морох Неват усмехнулся. Рулад Сэнгар, оживший мертвец. Если верить слухам, потом его убили в Трейте. На этот раз я позабочусь, чтобы ты больше не ожил. Изрублю тебя на куски. Финадд внимательно следил за приближением императора.

Морох был готов к быстрой атаке, но скорость, с которой клинок свистнул рядом с его головой, застигла его врасплох. Финадд все же успел пригнуться и уклониться вправо. С оглушительным звоном меч соперника ударил по шлему, сорвав его с головы Мороха.

Финадд, не выходя из низкой стойки, отпрыгнул назад, но тут уже выпрямился. Треть его меча была измазана кровью. Он поймал нападавшего на контрприем.

Рулад, пошатнувшись, отступил назад, из его правого бедра толчками хлестала кровь.

Ведущая нога всегда уязвима.

Посмотрим, какой из тебя танцор, император.

Морох тряхнул головой, чтобы избавиться от звона в ушах. Мышцы и сухожилия спины и шеи безъязыко вопили от боли – ему хорошо досталось. Но обе руки пока действовали.

С пронзительным криком Рулад снова бросился в атаку.

Замах мечом обеими руками, небольшая пауза – достаточная, чтобы увернуться от поспешного защитного выпада Мороха, – потом мощный удар.

Финадд изогнулся в попытке уйти из-под острия меча. Правое бедро, по которому полоснул зазубренный клинок, загорелось огнем. Из него брызнула алая влага. Оказавшись в мертвой зоне, Морох под острым углом воткнул собственный меч в левую подмышку императора. Преодолев преграду из золотых монет, скользнув по ребрам, лезвие, чиркнув по внутренней стороне лопатки, нацелилось в позвоночник.

Меч Рулада вскинулся словно сам собой. Император, изменив хватку, развернул его острием вниз. По диагонали меч вошел в правое бедро Морока, поверх берцовой кости, пронзив пах.

Рулад резко нажал на рукоять сверху вниз, острие его меча врезалось в низ живота финадда. Император выпрямился, толкнув оружие вверх, загоняя его еще глубже в туловище Мороха, ближе к сердцу, кромсая левое легкое. Острие меча вышло наружу с левой стороны позади ключицы.

Умирая, Морох вложил все оставшиеся силы в последний толчок. Рулад сложился на острие. Раздался хруст сломанного позвоночника.

Широко улыбаясь багровыми губами, Морох Неват повалился на скользкую мостовую. Рядом с ним рухнул Рулад.

Над Морохом нависла фигура одного из братьев императора.

Откуда-то далеко послышался голос:

– Как тебя зовут, финадд?

Он попытался ответить, но захлебнулся кровью. Моя имя – Морох Неват. Это я убил вашего поганого императора.

– Ты и вправду поборник короля? Ваши солдаты на мосту тебя так зовут. Ты и есть тот самый финадд?

Нет, гады. Встреча с ним вам еще предстоит.

С этой приятной мыслью Морох Неват умер.

Как быстро происходит исцеление и возвращение к жизни! Заглушая волчий вой, отзывающийся эхом в хоре обреченных, император издал душераздирающий крик.

Рота солдат на мосту, замолчав и вытаращив глаза, наблюдала, как залитый кровью Рулад, дрожа, поднялся и выдернул меч из туловища финадда. Его глаза светились сумасшествием и ужасом.

– Удинаас!

Безнадежность и одиночество. Душа корчилась в агонии.

– Удина-а-ас!

Отчаянный крик сына достиг ушей матери, стоявшей в двухстах шагах на главной аллее. Она обернулась, ища взглядом раба среди свиты. В то же мгновение Майен, с воплем растолкав других женщин, выскочила на аллею и пропала из виду.

Застыв на месте, Урут не сразу сообразила, что делать.

– Удинаас, где ты?

Ее окружали испуганные, растерянные лица. Хорошо знакомые лица. Но среди них не было одного – Удинааса.

Раб сбежал.

Урут набросилась на челядь с кулаками.

– Найти! Найти Удинааса!

Ее трясло от злости. На Удинааса. На всех летерийцев.

Изменники. Мой сын предан.

О-о, они дорого за это заплатят.

Со всех концов города доносились звуки борьбы. Захватчики, как вода, текли по улицам, где их встречали потерявшие всякую надежду солдаты. Пугливо перебегая из одного укромного уголка в другой, под навес густых зарослей во дворе, Кубышка роняла слезы. О ней все позабыли.

Пятеро убийц почти выбрались на свободу. Их могильник разваливался, через широкие разломы проглядывала тьма. Пять приглушенных голосов слились в низкий, как бой барабанов, гул, который неумолимо поднимался к поверхности.

– Ох, куда все подевались? – хныкала девочка. – Где мои друзья?

Кубышка неуверенно подошла к захоронению, где покоился ее единственный союзник. Он был на месте, очень близко. Она протянула руку и… какая-то сила протащила ее сквозь вздыбившуюся толщу горячей земли и выбросила на скользкий от жидкой грязи берег. Перед ней под серыми небесами расстилалась зловонная топь.

На расстоянии протянутой руки из темной воды возникла чья-то фигура. Белесая кожа и длинные волосы залеплены грязью.

– Кубышка! – раздался натужный голос. – Посмотри сзади, достань…

Девочка глянула через плечо и увидела торчащую из трясины пару мечей.

– Кубышка, передай их сюда…

Услышав влажный шлепок, она быстро обернулась. Голые руки еще одного существа вцепились в туловище ее друга – женские, жилистые, покрытые узлами мышц. Белокожего тащили назад; он ударил локтем в бешено кривляющееся лицо, внезапно вынырнувшее из болотной жижи. Брызнула кровь. Но сцепленные руки не разомкнулись.

Обе фигуры утонули в кипящей пене.

Поскуливая, девочка подползла к мечам. Она вытащила их из грязи и, двигаясь на четвереньках, подтянула к самой воде.

В толчее волн мелькали руки и ноги.

Дрожа всем телом, Кубышка ждала.

Как легко снова быть рабом, отдать все тело, волю, каждый мускул и орган, пульсирующую в венах кровь во власть вивала! Удинаас почти перестал видеть своими глазами мелькающие внизу улицы. Внезапная яркая вспышка сознания, и вот он среди троих волков-одиночников; те как один обернулись, зарычали, оскалили зубы, а его пальцы превратились в когти, которые вонзились в волчью плоть, сомкнулись вокруг грудной клетки, выдрали с корнем часть ребер. Огромный узловатый кулак ударил сбоку по морде бросившегося на него зверя, хрустнула шея, волчья голова бессильно повисла, жизнь в глазах дшека угасла.

И снова полет.

Он нужен хозяину. Здесь и сейчас. Без промедления.

Он – раб. Ни за что не отвечает. Он лишь орудие.

Удинаас понял, что яд покорности уже начал действовать.

Сильнее и сильнее.

Нет ничего нового в том, что тебя используют другие. Посмотри на эти раскоряченные трупы. Бедные летерийские солдаты погибли ни за что ни про что. Защищали уже издохшее королевство, разделив его судьбу, как и подобает гражданам. Королевство застоя на службе у бога праха, его храмы – кривые аллеи, борозды между камнями мостовой.

Нет мира приторнее, друзья мои. Здесь понятия чести, веры и свободы растоптаны и присыпаны тонким слоем ненависти, зависти и двуличия. Любой принцип – как былинка на смрадном ветру, клонится то туда, то сюда. Мир, не желающий нарушать мутную дрему святой апатии.

Им будет править бог праха…

Навстречу неслась дюжина волков.

Придется задержаться.

Удинаас раскрыл зубастую пасть.

– Как у тебя это получается? – спросил Бугг.

Странник глянул искоса.

– Ты о волках?

– Они везде, но только не здесь, хотя должны были давным-давно явиться.

Бог пожал плечами.

– Я постоянно их отталкиваю. Боялся, что будет труднее. А вот вожак у них хитрый, его не так легко сбить с толку. Кроме того, зверью мешает кто-то еще…

– Кто?

– Он не за нас.

Крики в храме затихли. Наступила тишина, пять-шесть ударов сердца спустя послышались бормотание и ругательства.

Первым вышел маг. Корло пятился задом, волоча за собой обмякшее тело, за каблуками которого тянулись две кровавые дорожки.

Бугг обеспокоенно шагнул вперед.

– Живой?

Корло, сам сплошь покрытый порезами и царапинами, бросил на слугу диковатый взгляд.

– Какое там…

– Прошу прощения, – пробормотал Странник.

Из проема вышли остальные гвардейцы. Все были ранены, один – тяжело, оторванная правая рука воина болталась на розовых сухожилиях, глаза остекленели от болевого шока.

Корло хмуро уставился на Турудала Бризада.

– Лечить умеешь? Пока мы тут не истекли кровью…

Последним храм покинул Стальные Прутья, на ходу возвращая меч в ножны. Командир гвардейцев тоже был весь перепачкан кровью, но не своей. На лице – пугающе грозное выражение.

– Мы думали, там волки. Будь ты проклят! – прорычал он басом, глядя в упор на Странника, который, возложив руки на тяжело раненного солдата, сращивал разорванную плоть. Воин корчился от боли.

Турудал Бризад пожал плечами.

– У меня не было времени долго объяснять, какие именно твари вас встретят, Поклявшийся. Если ты не забыл, конечно.

– Проклятые кошки.

– Ты хотел сказать “кошкоящеры”? – вставил один из гвардейцев, сплюнув кровь. – Иногда мне кажется, что природа взбесилась.

– Ты не ошибся, Полуклюв, – ответил Корло, прикрывая веки лежащей у его ног мертвой стражницы.

Стальные Прутья внезапно бросился наперерез Страннику, вскинув на ходу обе руки. Гигантский белый волк, стуча когтями, выскочил из аллеи и, нагнув голову, метнулся к Турудалу Бризаду, который даже не успел обернуться.

Поклявшийся поймал зверя на лету, схватив его левой рукой за правую ногу чуть ниже плеча, а правой сдавив горло под оскаленной пастью. Он поднял волка и хрястнул головой о мостовую, размозжив нос, череп и плечи. Судорожно задергались конечности, одиночник перевернулся на спину и сдох, изрыгая желтую пену и поливая улицу мочой. Ноги волка перестали дергаться, струя мочи через некоторое время тоже иссякла.

Стальные Прутья отошел от трупа.

Полуклюв неожиданно рассмеялся.

– Он тебя обоссал!

– Помалкивай! – буркнул гвардеец, осматривая ноги. – Худ меня забери, ну и вонища!

– Пора возвращаться на корабль, – пробормотал Корло. – Везде шастают волки. Я не уверен, что сумею долго их сдерживать.

– Зато я сумею. Особенно теперь, – отозвался Турудал Бризад.

– Что изменилось, кроме того, что мы порезали на кусочки Большую стаю?

Странник ткнул пальцем в мертвого одиночника.

– Это – Б’нагга, вождь дшеков. – Он перевел удивленный и в то же время признательный взгляд на Бугга. – Молодец, хороший выбор.

– Его отряд даже против ассейла выстоял, – пожал плечами Бугг.

Глаза бога расширились. Он повернулся к Стальным Прутьям.

– Я обеспечу вам спокойный проход к кораблю.

– Проклятье! – воскликнул Бугг. – Они лезут наружу!

– Не всех прикончили? – спросил Стальные Прутья, озираясь вокруг и хватаясь за рукоять меча.

– Не здесь. Однако недалеко. – Бугг смерил воина оценивающим взглядом.

Стальные Прутья нахмурился.

– Корло, отведи отряд на корабль. Давай, старина, не подкачай.

– Тебе не обязательно…

– Обязательно. После того как меня обоссал этот волчара, мне нужно на ком-нибудь сорвать злость. Ведь будет еще одна схватка, я прав?

Бугг кивнул.

– Большая стая по сравнению с ними, возможно, покажется тебе котятами.

– Возможно-невозможно… Говори прямо.

– В этом бою будет трудно победить.

– Отлично, – огрызнулся Стальные Прутья. – Чего стоим?

Слуга вздохнул.

– Тогда следуй за мной. Мы идем к мертвому Дому Азатов.

– Мертвому? Худ меня забери, да это просто летний праздник какой-то!

Летний праздник? Мне положительно нравится этот верзила.

– И мы явимся на него без приглашения, Поклявшийся. Еще не передумал?

Стальные Прутья глянул на мага, который, побледнев, слушал, отрицательно мотая головой.

– Как отведешь бойцов, Корло, возвращайся и найди нас. И постарайся не опаздывать.

– Поклявшийся!

– Ступай!

Бугг посмотрел на Странника.

– Ты тоже с нами?

– Душой, – ответил тот. – Боюсь, у меня осталось еще одно важное дело. И кстати, – добавил он, заметив, что Бугг и Стальные Прутья готовы идти, – дорогой слуга, большое тебе спасибо. И тебе тоже, Поклявшийся. Не скажешь ли, сколько Поклявшихся осталось в Багровой гвардии?

– Понятия не имею. Несколько сотен, наверное.

– Разбросаны по всем краям…

Седовласый воин ухмыльнулся.

– До поры до времени.

– Надо бежать, – вмешался Бугг.

– Не отстанешь? – спросил Стальные Прутья.

– Я бегаю быстрее волн в ураган, – ответил Бугг.

Брис остался один в коридоре. Вой наконец стих. Шум не проникал сквозь толстые дворцовые стены. Сражался ли гарнизон вокруг Вечного дома или уже сдался – понять было невозможно. Оборона изначально не имела шансов на успех.

Услышав странный звук, Брис затаил дыхание. Он опустил глаза и уставился на седу, лежавшего на полу лицом к тронной зале.

Куру Кван повел головой и чуть приподнялся.

Со стороны седы донесся тихий смех.

Дорога. Та самая. Дрожа от радости, демон бросился ко входу в пещеру, вытаскивая из широкого речного потока свою массивную раздувшуюся тушу. Все дальше вглубь, сжимаясь для рывка в туннель под городом, по которому еще текла сладкая от гнили вода из старого болота – сущий нектар для демона.

Вот-вот он сделает последний рывок, освободится от хватки своего хозяина. Который в этот момент занят и ничего не замечает, о чем еще пожалеет.

Сейчас, сейчас.

Демон устремился вперед, заполнил собой пещеру, ввинтился в узкий, извилистый туннель.

К сердцу. Чудесному, славному сердцу всемогущества.

Демона жгло двойное пламя радости и жажды. Так близко…

Протиснуться, – путь становился все у́же, – проползти под огромным гнетом камней и почвы, еще чуть-чуть…

Места вдруг стало больше – и в ширину, и в высоту. Какое блаженство! Приветливая теплая вода.

Вот оно, сердце, гигантская каверна под озером, душа города, власть…

Брис расслышал, как Куру Кван сказал:

– Пора, дружище Бугг.

Не добежав тридцать шагов до заросшего двора башни Азатов, Бугг остановился как вкопанный и с улыбкой склонил голову набок.

Стальные Прутья замедлил бег и обернулся.

– В чем дело?

– Найди девочку. Я присоединюсь к тебе позже.

– Бугг!

– Я быстро, Поклявшийся. Мне надо кое-что сделать.

Гвардеец, помедлив, кивнул и побежал дальше.

Бугг прикрыл глаза. Яггутская Ведьма, услышь меня. Помнишь мою услугу у каменоломни? Настало время… взаимности.

В голове слуги зазвучал голос Ведьмы – поначалу далекий, он быстро приблизился. “Я слышу тебя, торопыга. Мне ясно, чего ты хочешь. Ах, ну ты и хитрец!”

О нет, на этот раз я не могу приписать все заслуги только себе.

Демон расширился, заполняя каверну. Сердце было повсюду. Впитывая силу, его плоть оживала. Оковы начали таять.

Осталось дотянуться и ухватить покрепче.

Вот оно – могущество тысяч богов.

Демон протянул множество загребущих цепких рук.

В пустоту…

Откуда ни возьмись раздался голос смертного.

Седа произнес всего одно слово – тихо, но четко: “Попался!”

Обман! Мираж! Ловушка!.. Демон бешено метался в вихре бурого ила в поисках выхода. Но выход из туннеля был наглухо закрыт. Гладкая ледяная поверхность обожгла холодом. Демон отшатнулся.

Тогда – через озеро. Наверх! Быстрее, быстрее…

Урсто Хубатт с бывшей любовницей Пиносель успели изрядно набраться еще до падения Летераса. Парочка распевала песни, празднуя конец долговой кабалы, выделывая кренделя на скользкой от плесени дорожке, ведущей в обход Отстойного озера. С обочины за ними настороженно наблюдали крысы и кивающие головами голуби.

Когда вино закончилось, между собутыльниками вспыхнула перебранка.

Началось с малого. Пиносель издала громкий вздох.

– Теперь ты можешь на мне жениться.

До ее приятеля не сразу дошел смысл сказанного, а когда дошел, его припухшие глазки широко раскрылись в недоумении.

– Жениться? На тебе? А сейчас чем тебе плохо, вишенка моя?

– Чем плохо? Я хочу, чтобы меня уважали, толстый блохастый олух! Разве я не заслужила? Женись на мне, Урсто Хубатт! Все равно нас захватили. Женись!

– Ладно, ладно…

– Когда? – потребовала женщина, чувствуя, что рыба вот-вот сорвется с крючка.

– Когда? Ну-у… – Урсто лихорадочно думал, что ответить.

В этот момент вонючая зеленая поверхность Отстойного озера набухла, став похожей на плоскую кучу удобрений из морских водорослей, и побледнела до молочной белизны. Вся вода в озере в одно мгновение замерзла, и от поверхности повалил пар.

Ледяной ветер ударил в лицо Урсто Хубатта и Пиносель.

Из глубины озера донесся глухой удар.

Урсто Хубатт вытаращил глаза и разинул рот.

Наконец он покорно опустил плечи.

– Сегодня же, милая. Я женюсь на тебе сегодня.

Глава двадцать пятая

Когда боги праха были молоды,

Они купались в крови.

Сон Белоследа в День Седьмого Завершения. Ведьма-лихоманка

Шурк Элаль спустилась по туннелю к дверям склепа. Переживая за Тегола Беддикта, она не могла избавиться от мыслей о Геруне Эберикте. Большего подлеца, чем финадд, еще поискать, а Тегол… такой беспомощный. Нет, он, конечно, крепкий и бегает, наверное, быстро, если нужда заставляет. Но убегать Тегол явно не собирался. Брис приставил к нему своих безъязыких телохранителей – уже хорошо, но Геруна они вряд ли остановят.

Мало ей забот, а тут еще Кубышка у мертвой башни Азатов отчего-то замолчала. Может, вернувшись к жизни, потеряла связь с мертвыми? Или случилось что-то пострашнее?

Женщина толкнула дверь.

В фонаре зажглось пламя. Ублала, сидя на саркофаге и поставив фонарь на колени, поправлял фитиль.

Шурк заметила выражение его лица и нахмурилась.

– Что стряслось, любовь моя?

– Времени совсем не осталось. – Поднимаясь, Ублала стукнулся макушкой о потолок и втянул голову в плечи. – Плохи дела. Я ухожу.

– Куда?

– Серегалы идут. Плохо.

– Серегалы? Древние боги тартеналов? Ублала, что ты несешь?

– Мне пора. – Он направился к двери.

– Ублала, а как же Харлест? Куда ты?

– В старую башню. – Его последние слова едва донеслись из туннеля. – Прощай, любовь моя, Шурк Элаль…

Воровка уставилась на пустой дверной проем. Прощай?..

Шурк Элаль подошла к саркофагу и сдвинула крышку в сторону.

Хр-р-р! Ш-ш-ш! Ш-ш-ш!

– Прекрати, Харлест! – Женщина оттолкнула от себя скрюченные руки. – Вылезай! Нам надо идти. – Потом смерила его взглядом и, поколебавшись, добавила: – На кладбище.

– Вот те на, – вздохнул Харлест.

Сидя в луже густеющей крови посреди улицы, император тисте эдур сжал лицо рукой, словно пытался выдавить глаза. Время от времени он пронзительно вскрикивал, выпуская из груди жестокое страдание.

В тридцати шагах от него летерийские солдаты на мосту притихли и не высовывались из-за щитов. Вдоль противоположного берега канала выстроился ряд зевак, их становилось все больше.

Трулл Сэнгар почувствовал руку на плече и, обернувшись, увидел искаженное горем лицо Урут.

– Сын, надо что-то делать… Он теряет рассудок.

Удинаас, проклятый раб, ставший незаменимым для Рулада, куда-то пропал. И вот итог: император в ярости бьется с пеной на губах, никого не признает, кричит, как испуганный зверь.

– Раба нужно изловить во что бы то ни стало, – сказал Трулл.

– Это еще не все…

Ханнан Мосаг придвинулся вплотную к Руладу и заговорил размеренным тоном:

– Император Рулад, услышь меня! Наступил день черной правды. Твой раб, Удинаас, поступил, как все летерийцы. Их сердца полны измены, и служат они только самим себе. Рулад, Удинаас сбежал.

Колдун-король был не в силах скрыть торжество.

– Сначала одурманил тебя, как белый нектар, а теперь бросил на страшные муки. В его мире не существует верности. Верить можно только родным по крови.

Рулад вскинул голову, на лице – изнеможение, в глазах – мрачный огонь.

– Верить? Тебе, Ханнан Мосаг? Моим братьям? Майен?

Залитые кровью золотые доспехи, свалявшийся медвежий мех – и меч, пронзавший человечье мясо и кишки. Император, шатаясь, выпрямился, тяжело дыша от возбуждения.

– Вы для нас – никто! Лжецы, обманщики, предатели! Вы все! – Он взмахнул мечом, разбросав красно-розовое крошево по мостовой и на ноги стоявших рядом воинов, оскалил зубы. – Как народ поступил с императором, так и он поступит с ним!

Фир шагнул вперед, но остановился, увидев, как императорский меч снова взмыл вверх, нацелясь острием ему в горло.

– Э-э, нет, брат, нам от тебя ничего не требуется. Ни от кого из вас. Разве только покорность. В империи должен быть порядок, и порядок этот будет установлен императорской рукой. Колдун-король!

– Государь?

Меч, оставив Фира в покое, небрежно вильнул в сторону солдат на мосту.

– Убери их!

По знаку Ханнана Мосага вперед выдвинулись к’риснан, с ними – Бинадас. Четверка рабов подтащила два здоровенных кожаных мешка. Заметив их, колдун-король покачал головой.

– Это чересчур. Чего-нибудь попроще… – Он повернулся к императору. – Подготовка не отнимет много времени, государь. Я все сделаю сам.

Урут потянула Трулла за руку.

– Пропал не один Удинаас. Майен тоже сбежала.

Трулл смотрел на нее, не понимая сказанного.

– Как сбежала?

– Ее надо срочно разыскать.

– Сбежала? От нас? От своих?

– Трулл, пойми, это все голод…

Он отошел в сторону и, осмотревшись по сторонам, заметил группу обступивших Терадаса и Мидика Буна воинов. Трулл направился к ним.

Терадас скорчил недовольную мину.

– Что тебе нужно, Трулл Сэнгар?

– Мать императора отдает тебе и твоим воинам приказ.

Злоба на лице Терадаса сменилась растерянностью.

– Какой еще приказ?

– Майен заблудилась где-то в городе. Ее нужно разыскать. Что до Удинааса… если найдете, то…

– Пусть только попадется нам – умрет жестокой смертью, Трулл Сэнгар.

Как он мог предать Рулада? Ведь я предупреждал. Трулл взглянул на императора. Вернется ли к нему разум? Вряд ли. Слишком далеко зашло дело.

– Поступай как знаешь, Терадас. Главное, найдите Майен.

Солдаты на мосту поняли, что их ждет, и съежились за щитами. Летерийцы проявили храбрость, пусть глупую и ненужную, но не отступили. Да-а, Удинаас, не думал я, что ты…

У входа на мост вдруг начала расти кипящая, плюющая брызгами волна.

Стена из щитов подалась назад, уплотнилась.

Волна сорвалась с места.

Зеваки по обе стороны канала с криками бросились врассыпную.

Магия хлынула на мост, превращая солдат в кровавые струи и разлетающиеся в стороны лоскуты мяса. Один удар сердца, и вал двинулся дальше, жадно глотая разбегающихся горожан.

Трулл наблюдал, как вода била в ближние здания, сносила ворота, врывалась в разбитые окна. Столько криков…

– Хватит! – Рулад подскочил к Ханнану Мосагу, заставив его опустить обезображенные, узловатые руки.

Колдовство улетучилось, оставив на мосту груды костей, отполированных щитов и доспехов. Из разоренных домов не доносилось ни звука. Ханнан Мосаг обмяк; Трулл только сейчас заметил, каким уродливым стало тело мага под мехами.

Император неожиданно хихикнул.

– Как жаден твой тайный бог, Ханнан Моссаг!

Какой еще тайный бог?.. Трулл и Фир переглянулись.

– Братья! – воскликнул император, взмахнув мечом. – За мной, к Вечному дому! Захватим трон! Нас никто не остановит! А если попробуют, сдерем мясо с их костей! Пусть им будет очень больно. Пусть помучаются. Братья, мы объявляем сегодняшний день днем страдания! – Рулад, казалось, находил в этом слове особую сладость. – Нас никто не остановит! Вперед, за вашим государем!

Он так изменился… Мы его потеряли. И все – из-за предательства раба…

Старая, разбитая мостовая вела через ворота в заросший двор. От скрюченных костлявых веток наклонившихся деревьев вверх валил то ли пар, то ли дым. Кругом не было ни души. Слуга так и не появился из-за угла.

– Ну что ж… – пробормотал Поклявшийся, извлекая меч. – Придется самому…

Гвардеец подошел к воротам и ступил на извилистую мощеную тропу. Прямо перед ним стояла приземистая квадратная башня – покрытая пятнами, кособокая, мертвая. С левой стороны слышались звуки трущихся друг о друга камней, ломающихся сучьев и подземных ударов, от которых вздрагивала земля под ногами. Ага, значит, нам туда.

Стальные Прутья вошел во двор.

Он обогнул грязный могильник, перешагнул через поваленное дерево и остановился в десяти шагах от погребальной насыпи, некогда массивной, а теперь – раскопанной и курящейся. Выбрасывая наружу потоки жидкой грязи, из нее вылезли пять гигантских фигур. Почерневшая от торфа плоть, испятнанная следами древесных корней кожа, клоки рыжих, как медь, волос. Каждый великан откопал и вытащил двуручный меч из черного полированного дерева.

Пятеро завели унылый напев.

Стальные Прутья крякнул. Тартено-тоблакаи. Худовы фенны. С ними не соскучишься.

Один из пяти воинов повернулся на звук и уставился на Поклявшегося черными мутными глазами. Пение оборвалось.

– Тот самый ребенок, братья мои, – проговорил он.

– Который разговаривал с нами сквозь землю?

– Не знаю. А что, есть другие?

– Этот не станет помогать. Мы ему угрожали жестокой смертью.

– Тогда давайте…

Тоблакай не успел закончить – Стальные Прутья ринулся вперед.

Взревев, тоблакай махнул деревянным мечом. Поклявшийся чуть опустил острие, сделал им круговое движение и направил его поверх мощной кисти противника. Лезвие вспороло толстую кожу, полоснув по твердым, как дерево, мышцам.

Громадная тень упала на Поклявшегося справа. Он, однако, ушел еще дальше вперед, поднырнув под задранной рукой первого тоблакая, и моментально развернулся. Второй нападающий врезался в товарища. Стальные Прутья высвободил меч и ткнул им снизу вверх, целясь в мягкую кожу под нижней челюстью. Гигант успел дернуть головой, и острие меча проткнуло ему правый глаз, из которого хлынула струя жидкости – похоже, болотной воды.

Великан издал вопль.

Стальные Прутья перебежал через разрытый могильник. Остальные тоблакаи неуклюже повернулись к нему лицом; от противника их отделяли кучи валунов, скользкая грязь и выдранные корни.

Зато Стальные Прутья стоял на ровной земле.

Раненый тоблакай, зажимая глаз рукой, по которой сочилась черная кровь, отступил назад.

Остальные четверо зловеще рассредоточились.

Атаковать в обход могильника им было далеко, а через него, не имея твердой опоры под ногами, неудобно.

– Ты обидел нашего брата, – укоризненно сказал один из них.

– Я еще не закончил, – пообещал Стальные Прутья.

– Обижать богов нехорошо.

Богов?

– Мы – серегалы, – объявил главный тоблакай. – До того, как ты оскорбил нас, ты мог бы попросить о пощаде. Стать на колени и поклониться. Возможно, мы бы тебя не тронули. Теперь – поздно.

– Пожалуй, так, – согласился Поклявшийся.

– И это все, что ты можешь сказать?

Тот пожал плечами.

– Больше ничего не приходит в голову.

– Ты, однако, хмуришься. Из-за чего?

– Одного бога я сегодня уже прикончил. Если бы я знал, что объявлен день истребления богов, прибежал бы пораньше.

Пятеро исполинов замолчали, потом первый сказал:

– Какого бога ты сегодня убил, чужак?

– Бога-стаю.

Крайний справа прошипел:

– Это те, что удрали от нас. Шустрые такие.

– Были, – поправил Стальные Прутья. – Я оказался шустрее.

– Д’иверы…

– Да. Всех шестерых уложил. А вас только пять.

– Надо с ним поосторожнее, – сказал первый тоблакай братьям.

– Мы на свободе, – прорычал одноглазый. – Надо убить врага, если не хотим ее потерять.

– Точно. Какой еще нужен повод?

Тоблакаи двинулись вперед.

Стальные Прутья незаметно вздохнул. По крайней мере, удалось заставить их понервничать. Это позволит продержаться чуть дольше. Он напомнил самому себе, что бывал в переделках похуже.

Ой ли? Кого я пытаюсь обмануть?

Поклявшийся встал понадежнее, балансируя на носках, готовясь к последнему решающему танцу.

И тут подоспела помощь.

Помощь… Толстый лысый коротышка. Худ с ним, главное – продержаться как можно дольше – кто их знает, может быть, выдохнутся и подохнут.

– Гляди-ка, – плаксиво сказал один из тоблакаев. – Он еще и улыбается.

Незримые бури бушевали на улицах города. Голова Бугга раскалывалась от хаоса безвластия и столкновения жестоких воль. Он все еще чувствовал бессильную ярость древнего бога, пойманного в ледяную ловушку под Отстойным озером. Седа сделал свою работу на славу, лед постепенно становился все толще, непроницаемым панцирем смыкаясь вокруг существа в каверне. Демон будет полностью закован в лед еще до заката; невыносимый холод проникнет сквозь поры, лишит его всякого чувства и, наконец, самой жизни.

Доброе отношение к яггутам приносит пользу. Т’лан имасс никогда этого не понимали.

Бугг прибыл в конец аллеи, откуда была видна старая башня Азатов. Он надеялся, что Стальные Прутья не поспешил и не полез во двор. Кубышка в любом случае его предупредила бы. Если повезло, закопанный в землю приятель девочки уже выбрался наружу. Поклявшегося всего лишь позвали на подмогу, да и то на крайний случай. В конце концов, он тут ни при чем.

Бугг замедлил шаг, вдруг почуяв недоброе, раскинул щупальца чувств и обнаружил движение там, где ему не полагалось быть, – пробуждение воли, вспышку жгучего желания, скрещение линий судьбы.

Бугг повернулся и побежал в другую сторону.

Четверо самых хватких душегубов спустились по улице к Геруну Эберикту. Их начальник поднял руку, делая знак остановиться.

– Финадд, – сказал старший отряда, – нам немного повезло. Братца на дальнем посту выманила на улицу свора эдур. Он забрал с собой шестерых ублюдков. Когда эдур ушли, я послал Крилло проверить, жив ли он еще…

– Изрублен в лапшу, – с ухмылкой перебил его Крилло.

– Да, он был мертв, – продолжал старший, бросив угрожающий взгляд на Крилло.

– А второй? – спросил Герун, просматривая окрестности. Не хватало еще прямо сейчас нарваться на роту тисте эдур.

Старший отряда осклабился.

– Крилло его достал. Бросил нож и попал – чертовски повезло.

– Везение тут ни при чем, – огрызнулся Крилло. – Сердешный даже пикнуть не успел.

– Иначе он застал бы нас врасплох…

– Значит, обоим – каюк? – Герун покачал головой. – В самом деле повезло. Странно, что все получилось так просто. Ну, хорошо. Остается еще один – на крыше. Теперь он не дождется сигнала от братьев, а значит, сообразит, что к нему придут.

– Но ведь с ним никого нет, финадд.

– Зато он – шаванкрат, Крилло. Не задирай нос. Пока что Странник направлял нас на верный путь. С этого момента будем держаться вместе. – Герун остановился и подал знак, чтобы остальные пригнулись.

В тридцати шагах из переулка выбежала одинокая фигура. Женщина. Тисте эдур. Она застыла на месте, как испуганная самка оленя. Не успев даже глянуть в сторону отряда, женщина услышала за спиной какой-то шум и бросилась бежать. В правой руке блеснул металл – то ли нож, то ли кинжал.

Герун Эберикт хмыкнул. Молодка бежала в нужном им направлении. Самка тисте эдур без провожатых. Можно позабавиться. Но сначала закончить дело поважнее. А уж потом пусть ребята расслабятся. Крилло – первый, в награду за то, что быстро убрал охранников Бриса.

Финадд выпрямился.

– Догнать! Нам все равно по пути.

Бойцы сально улыбнулись.

– Командуй, Крилло!

Группа сорвалась с места.

На втором этаже за ставнями мелькали лица. Весь город забился в норы, как крысы после потопа. Мерзавцы. Тут просто некого щадить. Новая империя тисте эдур будет новой только по названию. Ей понадобятся контролеры, люди, вершащие суд быстро и неподкупно. Народ по-прежнему останется быдлом, уличным мусором. Еще немало уродов, для кого сдохнуть на ноже Геруна – великая честь. Ему, как и прежде, хватит работы – город преобразится…

Они достигли переулка, из которого выскочила женщина. Крилло свернул первым, указывая направление, в котором та бежала. И тут ему в голову ударило копье. Брызнули кровь, мозги и осколки костей.

По аллее приближалась дюжина или больше воинов тисте эдур.

– На врага! – крикнул Герун Эберикт и с удовлетворением отметил, что солдаты побежали выполнять приказ.

Финадд посторонился, пропуская их вперед.

Всегда можно набрать новых.

Герун рванул с места.

По следу женщины. На самом деле он направлялся к Теголу Беддикту, а самка эдур подвернулась случайно. Девку можно поймать и связать – никуда не денется до его возвращения. Конечно, в одиночку действовать труднее. Телохранитель Тегола – не подарок, но когда твой меч смазан ядом, любая царапина означает мгновенную смерть.

Вот она где!

Женщина спряталась в нише шагах в двадцати. Заметив преследователя, она снова бросилась бежать.

Герун припустил за ней.

Какая красавица! Ему еще сильнее захотелось догнать ее. Увидев нож у нее в руках, он рассмеялся. Ножик для разделки рыбы, он видел такие у рабов-летерийцев в деревне хиротов.

Герун быстро настигал добычу.

Они перебежали через улицу, свернули в еще одну аллею.

Дом Тегола Беддикта совсем рядом. Теперь не уйдет, всего пару шагов…

– Нам грозит беда.

Не веря своим ушам, Тегол Беддикт обернулся.

– А говорили, что ты немой… – Он запнулся, увидев беспокойство в глазах телохранителя. – Раз так, дело серьезное.

– Оба моих брата убиты. Сюда идет Герун Эберикт.

– Город кишит эдур, – возразил Тегол, широким жестом обводя крыши, ярусы и мосты. – Они рыскают кругом как стая волков. Кроме того, здесь есть и настоящие волки.

– Герун дойдет.

Тегол внимательно посмотрел на охранника.

– Ясно. Решил заглянуть на огонек. Чем будем встречать гостя?

– Он способен подняться по стене, как ваша приятельница-воровка. Нам надо спуститься. Ждать в помещении с одним выходом.

– Напротив дома есть склад. Я хорошо помню его расположение.

– Тогда идем.

Охранник подошел к люку, встал на колени и осторожно заглянул вниз. Затем, махнув Теголу, начал спускаться.

Оба в мгновение ока оказались внизу. Телохранитель первым направился ко входу в комнату, чуть потянул на себя занавеску, выглянул наружу.

– Вроде бы чисто. Я иду первым – к вон той стенке…

– Это – стена склада. Его охраняет сторож Калас.

– Сомневаюсь, что он еще там.

– Ты прав. Ну что ж, у стены поворачиваем направо, идем за угол, через дверь конторы, она – самая первая. Главные раздвижные двери будут закрыты на засов.

– А если дверь в контору тоже заперта?

– Я знаю, где прячут ключ.

Охранник кивнул.

Они вышли в узкий коридор, повернули налево и выглянули на улицу.

Еще три прыжка.

Женщина в панике оглянулась и резко ускорила бег.

Герун, рыча, потянулся за ней.

С женских губ сорвался жалобный всхлип. Добежав до конца аллеи, она занесла нож.

И ударила им себя в грудь.

Герун подскочил к ней вплотную, оказавшись вровень с проходом между двумя пакгаузами, как вдруг его кто-то резко схватил, сорвал с ног и затащил в темную нишу.

В лицо врезался кулак, сломав нос, меч вырвали из рук, с головы сдернули шлем.

Огромные ручищи оторвали Геруна от земли и жестко шмякнули спиной о стену. Раз, другой, третий… С каждым толчком его голова билась о тесаный камень. Наконец, финадда швырнули о мостовую так, что он сломал себе правое плечо и ключицу. Сознание медленно поползло куда-то вбок… Когда оно мгновением позже вернулось, Герун в полутьме разглядел присевшего перед ним на корточках угрюмого великана.

Широченная ладонь закрыла пленнику рот.

Из аллеи послышался топот ног в мягкой обуви – дюжины или больше человек, звон оружия. Шаги стихли.

Герун остановил помутившийся взгляд на лице незнакомца. Полукровка – наполовину тартенал, наполовину нерек.

Верзила подобрался поближе.

– Это за то, что ты с ней сделал, – сказал он хриплым шепотом. – Но мы еще не закончили…

С закрытым рукой ртом Герун ничего не мог ответить или спросить. А вопросов было много.

Полукровка был явно не расположен к разговорам.

Плохой знак, решил про себя Герун.

Тегол шел за охранником к складу, отставая на три шага, когда его заставил насторожиться звук шаркающих шагов. Он глянул направо и увидел выходящую из аллеи женщину эдур. Из ее груди торчала рукоять ножа, из раны лилась кровь.

С немым смятением в глазах она увидела Тегола, протянула навстречу окровавленную руку и повалилась на левый бок. Скользнув по мостовой, тело замерло.

– Эй, послушай! – свистящим шепотом позвал Тегол. – Она ранена.

От стены склада послышался голос:

– Нельзя!

Тегол подошел к женщине и, подняв голову, заметил бегущих по аллее воинов тисте эдур. В него полетело копье…

…путь которому преградил бросившийся наперерез телохранитель. Копье пронзило его ниже сердца, сломав ребра и застряв глубоко в груди. С тихим стоном парень распластался на мостовой. Изо рта и носа хлынула кровь.

Тегол застыл на месте.

Эдур настороженно подошли и взяли его и мертвую женщину в кольцо. Один из них толкнул тело охранника ногой.

– Это ты убил ее, – сказал эдур на торговом наречии.

Тегол покачал головой.

– Нет. Она уже была ранена, когда прибежала сюда. Я хотел ей помочь. Какая досада…

Воин презрительно улыбнулся и бросил стоящему рядом:

– Мидик, проверь, есть ли у летерийца оружие.

Эдур по имени Мидик подошел к Теголу, обхлопал его бока и фыркнул.

– На нем одни лохмотья, Терадас. Под ними ничего не спрячешь.

В разговор вмешался третий:

– Он убил Майен. Надо отвести его к нашим…

– Нет! – рыкнул Терадас. Он вложил меч в ножны и, оттолкнув Мидика, подступил к Теголу. – Гляди-ка! Как нагло смотрит…

– Вы плохо разбираетесь в летерийской физиогномике, – с грустью заметил Тегол.

– Значит, тебе не повезло.

– Да, – согласился Тегол, – я полагаю…

Терадас ударил его кулаком в перчатке.

Голова Тегола откинулась назад, нос громко хрустнул. Он наклонился, схватившись за лицо обеими руками, и получил удар ногой в голень, который сломал обе кости сразу. Тегол упал. В грудь, ломая ребра, ударил каблук.

Тело, помимо сознания Тегола, пыталось свернуться калачиком под градом ударов. Носком ему попали прямо в левую скулу; от удара она провалилась, выдавив глаз. Мозг ожгло белым пламенем, и тут же спустилась тьма.

Очередной удар вывернул левое плечо.

Чей-то каблук раздробил левый локоть. Посыпались пинки в живот; Тегол попытался прижать колени к груди, но по его ногам уже топали, ломая их в разных местах. Что-то лопнуло внизу живота, и все его содержимое вытекло наружу.

Наконец, каблук ударил прямо в висок.

Халл Беддикт за пятьдесят шагов разглядел, что группа тисте эдур кого-то избивает ногами. Почувствовав внезапную слабость в желудке, он ускорил шаг. Здесь тоже лежали тела. Солдат в форме дворцовой стражи с торчащим из него копьем. И женщина эдур.

Что, ради Странника, тут произошло?

Он хотел броситься вперед, однако перед ним возникла чья-то фигура.

Нерек. Халл Беддикт почти сразу же узнал его. Один из слуг Бурука Бледного.

Удивляясь, откуда тот взялся, Халл Беддикт, нахмурившись, попытался проскочить мимо. Но нерек сделал шаг в сторону, опять загородив дорогу.

– В чем дело?

– Халл Беддикт, извини, тебе вынесен приговор.

– Какой еще приговор? Я должен…

– Ты решил перейти на сторону императора тисте эдур. Ты решил… предать.

– Да, я посчитал, что Летеру конец. Ну и что? Это проклятое королевство больше не сможет истреблять другие народы вроде нереков и тартеналов.

– Нам казалось, мы понимаем твое сердце, Халл Беддикт. Но оно сделалось черным. Твое сердце отравлено, ибо в нем нет прощения.

– Прощения? – Халл Беддикт попытался отодвинуть нерека в сторону. Они кого-то избивают. До смерти. Неужели…

Сзади под лопатки Халла снизу вверх вонзились два ножа.

Выгнув спину от неожиданности, воин посмотрел на нерека. Тот плакал. Что это? Почему?

Он рухнул на колени, чувствуя, как уходят силы и кружатся мысли; одолевавшие его многие годы эмоции и желания стали слабеть, уплывая в серый спокойный туман. Пелена поднималась все выше, мышцы сковал холод. Как это все…

Халл Беддикт ткнулся лицом в землю, уже не чувствуя удара о мостовую.

– Прошу вас. Остановитесь.

Тисте эдур обернулись на слова летерийца, появившегося из укрытия за углом пакгауза. Неприметный, хромой, с кнутом за веревочным поясом, человечек робко выступил вперед и произнес на торговом наречии:

– Он никогда никого не обижал. Не убивайте его, пожалуйста. Я видел, как все было.

– Что ты видел? – требовательно спросил Терадас.

– Женщина покончила с собой. Сами посмотрите на нож. – Калас, заламывая руки, не отводил глаз от кровоточащего недвижного тела. – Не надо его больше бить.

– Ты, верно, не слышал, – оскалив зубы, сказал Терадас. – Мы исполняем веление императора. Сегодня объявлен день страдания, дедуля. А теперь иди отсюда, не искушай судьбу.

Неожиданно Калас бросился вперед и обхватил туловище Тегола, стараясь прикрыть его собой.

Мидик Бун рассмеялся.

Удары посыпались с удвоенной силой, сторож быстро потерял сознание. Пять-шесть пинков отбросили его тело от Тегола. Теперь оба лежали бок о бок. Потеряв терпение, Терадас с силой топнул каблуком по черепу старика, раздавив его всмятку.

Стоя на дальнем конце моста, Турудал Бризад ощущал накатывающие одну за другой волны магии. Солдат, охранявших мост, мгновениями раньше смело бурным серым потоком. Страшная магия рвалась дальше в город, в ближние дома, и Странник решил, что с этим делом пора кончать.

Он направил дикую энергию, несущуюся через дома, вниз, в обход комнат с людьми, еще ниже, мимо тайных катакомб гильдии крысоловов, в которых прятались массы напуганных горожан, в бесчувственную грязную жижу и глину застойных болот. Там, никому не причиняя вреда, магия постепенно замедлила бег и окончательно увязла.

Мгновением позже Странник отметил, что колдун-король не уловил вмешательства, не заметил, что его магия перестала действовать. Зловредный канал Увечного бога снова закрылся. Плоть Ханнана Мосага больше не будет мучиться.

Но проку от этого мало.

Десяток тисте эдур отправились в город – не иначе как искать сбежавшую женщину их племени. Странник знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Назревала громадная ошибка, и он заранее печалился о последствиях.

Включив дальнее зрение, он получил картину усеянного обломками двора вокруг приземистой башни и с удивлением отметил, как ловко одинокая фигура воина ведет смертельный танец в окружении пяти рассвирепевших богов-тоблакаев. Такую сцену невозможно забыть. Однако воин, понимал Странник, долго не продержится.

Как, увы, недолговременно все хорошее.

Моргая, он обратил внимание, что император тисте эдур повел своих родичей через мост. К Вечному дому.

Турудал Бризад вновь сменил позицию.

Вечный дом – целая сеть конечных точек – станет местом новой серии трагических событий. Сегодня возрождается империя. С болью и кровью, как и положено при родах. А когда нынешний день уйдет, что он оставит после себя? Какой новый мир предстанет нашему взору?

Спутник двинулся в путь, опережая тисте эдур, чувствуя в глубине души неровные дерганые толчки времени, бесчисленные удары сердца, сливающиеся воедино, – больше не было нужды подталкивать, направлять и тянуть на себя. Не было нужды, похоже, ни в чем. Оставалась только наблюдать.

И надеяться.

Сидя в позе «лотоса» на улице, единственный верховный маг Багровой гвардии в павшем городе, Корло Оротос, в доимперские времена обитатель Унты, склонил набок голову при звуке тяжелых шагов за спиной. Он решил открыть глаза и вовремя поднял руку, останавливая прибывшего.

– Здравствуй, полукровка. Пришел поклониться своим богам?

Гигант посмотрел на Корло сверху вниз.

– А что, я опоздал?

– Нет, они пока живы. Им противостоит всего один человек, да и тот уже выбился из сил. Я делаю все что могу, но отвлекать богов – непростая затея.

Полукровка-тартенал нахмурился.

– Известно ли тебе, о чем мы просим серегалов в наших молитвах?

Странный вопрос.

– О милости?

– Нет, – ответил Ублала. – Мы просим их держаться от нас подальше. А они вот заявились. Не к добру.

– И как ты собираешься им помешать?

Ублала, сузив глаза, промолчал.

Через мгновение верховный маг кивнул.

– Тогда действуй.

Верзила заковылял к воротам. Во дворе он задержался у дерева и отломил ветку толщиной с бедро Корло. Схватив ее обеими руками, полукровка ринулся вперед.

Все тело ныло после чудовищных нагрузок. По пути через Летерас они с хозяином оставили за собой тридцать с лишним убитых одиночников, добавив к ним шестерых выскочивших из порта драчливых тисте эдур.

И он, и хозяин были ранены. Нет, поправил тот, что пока еще ощущал себя Удинаасом, ранен только я. Как я еще не умер – не знаю. Изодран – живого места нет. Но эта сволочь, вивал, все не сдается. Я ему пока нужен… самую малость.

Из розового тумана возникла башня Азатов и ее двор. Удинаасу передалась охватившая вивала волна азарта.

Хозяину нужна моя помощь. Не все еще потеряно.

Удинаас вихрем промчался мимо сидящего на улице чудака, успев заметить, как тот вздрогнул от неожиданности. Через мгновение вивал ввинтился в проем ворот.

Они во дворе.

В этот же момент на место схватки мечника с тоблакаями подоспел тартенал-полукровка.

Удинаас пролетел мимо них.

Дальше, к могильнику повелителя. К развороченной, испускающей чад земле.

Он нырнул вниз с пронзительным криком рептилии, в горячую темноту, царапая, скребя землю, вырываясь из смертной плоти, чтобы вновь завладеть телом, которым пользовался так долго и которое спрятал здесь. И наконец выбрался наружу, обернувшись самим собой – могучим созданием с чешуйчатой шкурой.

Кубышка завизжала при виде крылатой бестии размером с быка, во весь опор бегущей к ней на четырех лапах. Раздался глухой всплеск, вода поднялась широкой стеной, затем опала, бурля и волнуясь. Вспучилась пена, мелькнул и скрылся в кипящем потоке извилистый фиолетово-красный хвост.

Девочка обернулась на глухой удар о мокрую грязь, все еще сжимая в руках оба меча.

На берегу ничком лежало истерзанное мужское тело. Обломки костей торчали из тех мест, где были руки и ноги, кровь медленными толчками текла из разорванных вен. Над беднягой сидел призрак с фигурой, напоминающей лежащего. Лицо-тень уставилось на девочку и хрипло прошептало:

Дитя, нам нужна твоя помощь.

Кубышка оглянулась через плечо – поверхность водоема вновь разгладилась.

– Что я должна делать? Все идет неправильно…

Не настолько неправильно, как ты думаешь. Этот человек – летериец, помоги ему, он умирает. Еще немного, и я его упущу. А он не заслужил смерти.

Девочка подползла поближе.

– Я-то что могу сделать?

Твоя кровь, дитя… Одна-две капли – этого хватит. Она ведь и тебя вернула к жизни. Пожалуйста…

– Ты – привидение. Почему ты хочешь, чтобы я оживила его, а не тебя?

Красные глаза призрака сузились, изучая ребенка. Не искушай меня.

Кубышка заметила, что все еще держит в руках мечи. Она положила один на землю и поднесла освободившуюся руку к блестящему голубому лезвию другого меча. Проведя ладонью по клинку, девочка приблизила ее к глазам. Длинная алая черта – четкий, глубокий порез.

– Ой, какой острый!

Переверни его на спину. Положи ладонь с порезом ему на грудь.

Кубышка шагнула к лежащему человеку.

Левая рука Стальных Прутьев была сломана, каждое движение в кольце ревущих серегалов глушило мозг белыми вспышками. Наполовину ослепший гвардеец взмахивал зазубренным, тупым мечом, инстинктивно отражая удар за ударом. Срочно требовалась пауза – перевести дух, унять боль…

Но ему не давали опомниться. Он пропустил очередной удар. Меч из неведомой породы дерева, словно осколок стекла, располосовал левое бедро. От жгучей боли нога потеряла опору. Сквозь льющийся со лба пот гвардеец увидел нависшего над ним одноглазого серегала. Тоблакай победно ухмылялся.

Вдруг по виску бога ударила дубина – с такой силой, что голова великана стукнулась о плечо. Улыбка врага застыла. Второй удар пришелся по затылку. Дубина разлетелась в щепки. Тоблакай согнулся и получил пинок коленом в пах, затем по спине ударили сцепленные руки, заставив его согнуться еще больше, наконец колено въехало ему в лицо.

Поклявшийся успел откатиться в сторону, прежде чем на него рухнула туша, сделал несколько кувырков и, вскочив, развернулся на месте. Помня свою клятву, он превозмог боль в бедре, выпрямился и вновь повернулся к врагам.

Похоже, с ними вступил в драку один из их сородичей – смертный тартенал обхватил огромными ручищами одного из богов сзади, не давая ему пошевелиться, и крепко сжал. Трое остальных отшатнулись. Вся сцена как будто застыла перед глазами Поклявшегося.

Два удара сердца, еще один.

К Стальным Прутьям вернулась ясность зрения, а к измученным мышцам – немного энергии. Боль отступила.

Смертный тартенал был на пороге гибели. Тройка богов очнулась от ступора и двинулась вперед.

Стальные Прутья бросился им наперерез.

Шансов выжить стало чуть больше.

Два скорченных тела на мостовой. Их обступили, все еще пиная и ломая кости, тисте эдур. Один из них прыгнул на голову лежащего, разметав по улице мозги жертвы.

Лицо Бугга сначала исказила безмерная печаль, потом ярость.

Он взревел.

Эдур повернули головы.

Сила, которая, не давая о себе знать, так долго пряталась в слуге, вырвалась на волю.

Все четырнадцать тисте эдур хотели зажать уши руками, но не успели. Тринадцать сложились вовнутрь, как под огромным давлением, превратившись в бесформенные комки мяса, в разные стороны хлестнули струи крови и нечистот, полопались черепа.

Мгновением позже остатки тел взорвались, и кровавые куски разлетелись по стене склада и мостовой.

Четырнадцатый тисте эдур, тот, что раздавил голову несчастного, повис в воздухе. Он извивался, страшно выпучив глаза и опорожнив себе на ноги кишечник и мочевой пузырь.

Бугг медленно подошел и остановился прямо перед Терадасом Буном, одним из хиротов. Заглянул в раздувшееся лицо и обезумевшие глаза.

– А тебя я отправляю домой… не к тебе – к себе.

Слуга сделал жест, и тисте эдур исчез. Попав в Путь Бугга, скатываясь все ниже и ниже. В бездонную темноту, где еще раз раскрылся портал, пропуская Терадаса Буна в объятия черной ледяной воды.

Там его сковало чудовищное, непереносимое давление. Давление смерти.

Бугг немного успокоился. Он знал – его рев услышали даже на другом краю света. На звук повернулись головы. Сердца бессмертных забились чаще.

– А-а, все равно, – пробормотал он.

Слуга опустился на колени перед бездыханными телами.

Заключил одно из них в объятия.

Поднял его и пошел прочь.

Вечный дом. Какое помпезное название – не менее надменное, чем вера летерийцев в свое особое предназначение, свои исключительные права на все на свете – на свободу присваивать что захочется. Бесстыдство, наглость и спесь достигли таких масштабов, словно за спиной у них наготове стояли тысячи послушных богов с дарами для избранных.

Трулл Сэнгар мог только гадать об источнике такой самоуверенности. Откуда в этом народе столько чванства? Может быть, все дело в жажде власти? Она, как ядовитое испарение, проникала в поры всех летерийских мужчин, женщин и детей. Отрава, искажающая картину прошлого ради сиюминутной выгоды и неизменно рисующая будущее в розовых тонах. Она побуждала умных людей напрочь забывать неприглядные уроки былых ошибок и промахов, чудовищные, жестокие провалы, обагрившие кровью руки предков. Яд, насаждающий глупые выспренние традиции и приносящий горе и страдания бесчисленным жертвам.

Власть – другой причины нет. Мы тоже рвемся к ней. Сестры, смилуйтесь над нашим племенем.

Император тисте эдур остановился перед главным входом в Вечный дом. Сверкающая монетами рука сжимала покрытый крапинами меч. Засохшая кровь разрисовала спину Рулада на манер географической карты, словно возвещая передел мира. Отросшие волосы свисали слипшимися от грязи жирными прядями.

Трулл стоял прямо за спиной брата и не видел выражения его глаз. Но он хорошо понимал, что, загляни он в них сейчас, увидел бы все тот же страшный рок, не ведающий препятствий поток яда, вызванное предательством исступление ума.

Это состояние можно было легко изменить. Простого слова неприметного раба с грустными глазами, пожатия руки хватило бы, чтобы поднять Руладу настроение и вернуть ясность мысли. Даже такой мелочи…

Рулад повернулся к спутникам.

– Двери не заперты.

– Ко встрече с нами приготовились, государь, – сказал Ханнан Мосаг. – Я чувствую, внутри что-то есть…

– Что ты хочешь от нас, колдун-король?

– Позвольте мне и моим к’риснан войти первыми, осмотреться. В коридор…

Рулад прищурился, затем махнул рукой, приглашая колдуна пройти вперед.

– Фир, Трулл, Бинадас, – позвал император. – Пойдете с нами. Не отставать.

Группа с Ханнаном Мосагом во главе и сопровождением из к’риснан и рабов с двумя мешками, за которой следовал Рулад с братьями, подошла к воротам Вечного дома.

Со своего поста у входа в тронную залу Брис Беддикт зафиксировал какое-то шевеление в глубине коридора по эту сторону от неподвижного седы. Поборник схватился за меч, но опустил руку, увидев появившегося из тени Турудала Бризада. Он шел с выражением непринужденности и абсолютного покоя на лице.

– Вот уж не думал, что увижу вас еще раз, первый консорт, – тихо сказал Брис.

Приветливый взгляд Турудала скользнул по телохранителю короля и остановился на тронной зале.

– Кто там, поборник?

– Король с наложницей, первым евнухом и канцлером. Да еще шестеро моих стражников.

Турудал кивнул.

– Ждать осталось недолго. Тисте эдур недалеко от меня отстали.

– Как дела в городе?

– Там шли бои, Брис Беддикт. Верными солдатами устланы все улицы. Морох Неват – один из них.

– А Герун Эберикт? С ним что?

Турудал склонил голову набок и нахмурился.

– Он преследует… женщину.

Брис посмотрел на собеседника в упор.

– Кто вы на самом деле, Турудал Бризад?

Тот не отвел глаза.

– Сегодня – свидетель. День Седьмого Завершения в конце концов наступил. Завершение, оно же – новое начало…

Брис знаком попросил тишины и шагнул мимо первого консорта в коридор.

На полу зашевелился седа. Поднявшись на ноги, старик поправил грязную мятую одежду и нацепил на нос линзы.

Турудал Бризад присоединился к Брису.

– Ага, началось.

Несколько высоких фигур обозначились в проеме дверей в дальнем конце залы, теперь распахнутых настежь.

– Но седа…

– Пока что у него неплохо получалось.

Брис бросил на первого консорта озадаченный взгляд.

– Как так? Он ровным счетом ничего не сделал…

Турудал вскинул брови.

– Ничего? Седа уничтожил морского бога, демона, посаженного на цепь Ханнаном Мосагом. Готовился к этому моменту много дней. Видишь, где он стоит? Заметил рисунок на плитке у него под ногами? Из нее вся сила седанса течет прямо седе в руки.

Полумрак в пыльном коридоре сменился ярким белым светом.

Свет выхватил вереницу тисте эдур в пятнадцати шагах.

Эдур в середине группы заговорил:

– Седа Куру Кван, королевство, которому ты служил, больше не существует. Отойди в сторону. Император желает занять трон.

– Вот как? – откликнулся седа жиденьким по сравнению с басом эдур голосом. – Существенно? Ни в коей мере. Я вижу тебя, Ханнан Мосаг, и твоих к’риснан. Я чувствую – вы копите силу. Прежде чем ваш спятивший император займет трон Летера, вам придется иметь дело со мной.

– Какой смысл, старче? – ответил Ханнан Мосаг. – Ты один. Все твои подручные погибли. Ты только посмотри на себя. Наполовину ослеп, едва стоишь на ногах…

– Ну-ка, поищи своего демона, того, что ты пленил в море, колдун-король.

Со своего места Трулл не мог разглядеть выражения лица Ханнана Мосага, однако в его голосе внезапно зазвучало бешенство.

– Это ты сделал?

– Летерийцы умеют использовать жадность как ловушку, – сказал Куру Кван. – Сила демона больше не поможет тебе ни сегодня, ни в будущем.

– Ты мне отве… – зарычал колдун-король.

Белый туман взорвался с грохотом, потрясшим потолки и стены. Пламя метнулось вперед и поразило колдунов тисте эдур.

В десяти шагах позади Ханнана Мосага и к’риснан Трулл с криком предостережения увернулся от разящего удара; его братья последовали примеру. Раздались чьи-то вопли – и тут же оборвались. По отполированному полу скользнуло и ударилось о ноги тело.

Перед Труллом лежал обгоревший до неузнаваемости труп к’риснан, почерневшая жижа стекала с переломанных костей.

Всего два эдур устояли на ногах под напором неистовой магии седы – Ханнан Мосаг и Бинадас. К’риснан и четверо рабов, скорчившиеся за мешками, лежали мертвые.

Бинадас вдруг опрокинулся на пол как от удара тысячи кулаков, сложенных в один сгусток света. Брызнула кровь.

Фир, оскальзываясь на вздыбившихся плитках пола, подполз к брату и, схватив Бинадаса за запястье и лодыжку, выволок его из поля действия магии.

Ханнан Мосаг взревел. Из пола выскочили верткие серые щупальца и со всех сторон обхватили бушующий огненный рой. Ослепительная вспышка, грохот…

И снова упала темнота, постепенно переходящая в полумрак.

Теперь стояли только Ханнан Мосаг и седа – лицом друг к другу.

Удар сердца…

Куру Кван нанес новый удар за мгновение до того, как Ханнан Мосаг успел провести свою атаку. Обе силы столкнулись в трех шагах перед колдуном-королем.

Ханнан Мосаг пошатнулся, обливаясь кровью, вслепую нащупал левой рукой один из мешков и сжал в кулаке конец его горловины. Второй рукой схватил еще один мешок. Став покрепче, колдун-король начал выпрямляться, сопротивляясь напору чужой силы.

Льющаяся из седы магия продавила мраморные стены, заставив их таять, как белый воск. Потолок провис, краска на нем сгорела. Брис не верил своим глазам: защитные заклинания, которыми прикрылись к’риснан, разметало в один миг, они сами были убиты на месте.

Магия безостановочно атаковала и Ханнана Мосага, подбираясь к нему все ближе.

Но колдун-король провел контратаку – возросшее давление заставило Бриса и Турудала отступить на шаг, потом еще на один.

Внезапно обе силы уничтожили друг друга в могучей вспышке. От взрыва потрескался пол, подскочили плитки. Только вблизи двух чародеев ничего не дрогнуло.

Пыль и тишина.

Мраморные колонны по обе стороны залы местами горели, оплывая как толстые сальные свечи. Над головой скрипел готовый обвалиться потолок.

– Поглядим теперь, – хрипло проговорил Турудал Бризад, – на что в отчаянии способен Ханнан Мосаг.

Вновь с ревом пробудилась магия. Брис заметил, что Ханнан Мосаг едва держится на ногах.

Седа Куру Кван, низенький старичок, стоял на месте без видимых усилий. Исходящая от него волна за волной магия, казалось, имела божественное происхождение.

Колдуну-королю с ней не справиться. Если он упадет, древняя первородная магическая сила вырвется из-под контроля, заберет с собой императора, его род, проглотит всех до единого. Полетит дальше в город. Все племя тисте эдур будет уничтожено. Брис чувствовал ее голод, ярость, слепую жажду мести, это была сила Летера – седанс, голос судьбы, явление настолько жуткое, что невозможно себе представить…

Брис в ужасе наблюдал, как злобная магия эдур подбирается к седе, нависает над коротышкой. Ближайшая колонна пошла мелкими трещинами и рассыпалась в прах. Часть потолка, которую она поддерживала, рухнула вниз, с глухим раскатом взметнув облако пыли.

Куру Кван взглянул на готовую опрокинуться на него бешеную волну.

Едва заметно склонил голову набок.

Новая клокочущая пелена белого огня, расширяясь от места, где он стоял, вверх и в стороны, забарабанила по серой стене. Гигантские лоскуты штукатурки рваными парусами взвились к изуродованному потолку.

Белое пламя двинулось на колдуна-короля. Тот издал пронзительный вопль.

Трулла рывком подняли на ноги. Он обернулся и увидел перед собой лицо Фира. Брат что-то ему кричал.

Колдун-король почти выдохся. Энергия, скрытая в мешках, ослабевала. Ее не хватало для победы над седой. Ханнан Мосаг смотрел смерти в лицо, а вместе с ним – все эдур…

– Трулл! – встряхнул его Фир. – Вдоль стены! Подойди незаметно. Для броска…

Какого еще броска? Он уставился на копье в своих руках. Древко блестело от розоватых капель пота.

– Из тени, Трулл. Из-за колонны. Из тени!

Какая теперь разница. Хуже того – у него не было желания даже пытаться. А вдруг получится? Что тогда достанется победителю?

– Трулл! Атакуй или мы все погибнем! Мать, отец, Майен, ее ребенок! Все дети эдур!

Трулл заглянул Фиру в глаза и не понял их выражения. Брат подтолкнул его к стене, навстречу жару бьющей в Ханнана Мосага магии, за полурассыпавшуюся колонну из некогда твердого мрамора.

Как прохладно в тени! Невероятно прохладно. Трулл, едва не упав от толчка брата, успел схватиться за покореженную, покрытую рубцами поверхность стены и с этого места хорошо разглядел седу. Меньше семи шагов. Наклонив голову, чародей наблюдал, как колдун-король медленно выдыхается под его натиском.

Слезы застили глаза Трулла. Ему не хотелось идти на такой поступок. Но тогда они убьют нас. Всех до единого. В живых не останется ни одного тисте эдур. И я это знаю. Чую сердцем. Они заберут себе наши земли, наши богатства. Засыпят солью могилы наших героев. Выметут нас на свалку истории забытых миров. Я знаю…

Он взвесил копье в правой руке. Замер на мгновение, задержал дыхание и, сделав два шага, выбросил руку, послав снаряд точно в цель.

Вес копья и ускорение, приданное мощным броском, вогнали наконечник глубоко в левый бок седы, прямо под ребра.

Удар развернул старика на месте, левая нога подкосилась, и он упал с раскрашенной плитки.

Та вдруг сама собой разлетелась на куски.

Белый огонь погас, со всех сторон хлынула тьма.

Оглушенный Брис сделал шаг вперед.

Турудал Бризад задержал его.

– Нет, поборник, он мертв.

Седа. Куру Кван. Друг…

Кубышка, сидя на грязном берегу, смотрела мужчине в лицо. Оно казалось добрым, особенно с закрытыми, как во сне, глазами. Шрамы, покрывавшие худое загорелое тело, рассасывались. Ее кровь спасла незнакомца. Когда-то она сама была мертвой, а теперь вот дарит жизнь.

– Ты странная, – прошелестел призрак, сидя на корточках у воды.

– Меня зовут Кубышка.

Фыркающий смех.

– И что в тебе спрятано?

– А ведь ты не просто призрак.

– Ты права. Я – Сушеный. Хорошее имечко, правда? Давным-давно я был тисте анди. Меня, как и весь мой род, убили. Или, по крайней мере, тех, кто выжил в битве.

– Что ты здесь делаешь, Сушеный?

– Жду появления хозяина, Кубышка. – Призрак неожиданно поднялся. Девочка не ожидала, что тот окажется таким рослым. – А вот и он идет…

Мутная вода заволновалась, и из нее возникла поджарая фигура с белой кожей, как у трупа, из которого вытекла вся кровь. Длинные светлые волосы облепили худое лицо. Кашляя, выдирая ноги из топкого дна, существо выползло на берег.

– Мечи! – выдохнуло оно.

Кубышка подскочила и вложила оружие в ладони с длинными пальцами. Существо оперлось клинками о землю как костылями. Девочка невольно отступила назад – пришелец был даже выше призрака. Холодные, ледяные малиново-красные глаза.

– Вы обещали, что поможете нам, – сказала она, втягивая голову в плечи под враждебным взглядом.

– Помогу?

Призрак встал на колени перед господином.

– Силкас Руин, меня при жизни звали Киллантир, я был третьим верховным магом Шестой когорты…

– Я тебя помню, Киллантир.

– Повелитель, у меня теперь новое имя – Сушеный.

– Как угодно.

Призрак осмотрелся.

– А где вивал?

– Вряд ли он выживет, однако задержать ее он сумел. Славный зверь.

– Ну пожалуйста, – захныкала Кубышка, – они уже на свободе и хотят убить меня. Вы обещали…

– Мой повелитель, – вступился Сушеный, – я готов помочь вивалу. Сообща мы могли бы загнать ее обратно в глубину. И даже еще раз сковать ее магией. Если позволите…

Силкас Руин немного помолчал, глядя на коленопреклоненного призрака.

– Как пожелаешь, – бросил он наконец.

Сушеный склонил голову и повернулся к Кубышке.

– Летерийцем я займусь сам. Он еще не скоро очнется. – С этими словами призрак скользнул в неспокойную воду.

Силкас Руин сделал глубокий вдох и впервые посмотрел на мечи в своих руках.

– Какие-то странные. Но я вижу – смертный не ошибся в выборе. Девочка, держись за мной. Настало время выполнить обещание.

Корло понятия не имел, чем все кончится. Даже Поклявшегося можно убить, если нанести ему слишком много ран. Все зависит от силы воли. Он давно был знаком со Стальными Прутьями, хотя знал его меньше других Поклявшихся. Но когда дело требовало элементарной упертости, тут гвардейцу не было равных.

Верховный маг крайне устал и растратил все силы. У него уже не получалось ловко водить за нос четверых богов сразу, хотя один из них попал в переплет без участия мага – на него наседал озверевший тартенал. Казалось, еще немного, и произойдет невероятное – бог испустит дух. Вот это упертость так упертость.

На тартенала сыпались удары, но он вцепился во врага мертвой хваткой. Стальные Прутья отменно сражался, то и дело отвлекая на себя остальных трех, что позволяло тартеналу оставаться в живых, однако силы Поклявшегося тоже были на исходе. Корло прежде не доводилось наблюдать схватки, ожесточенность которой потребовала бы от его спутника проявить воинский талант в полной мере. Гвардейцы говорили, что Стальные Прутья не уступал самому Живодеру. Корло им не верил…

Маг вздрогнул от неожиданности, когда мимо него по направлению к воротам прошагали двое неживых.

Гости задержались у входа во двор. Женщина, виртуозно выругавшись, заявила:

– Ублала, дубина безмозглая, чем мы тут можем помочь?

Ее спутник ответил:

– Шурк Элаль, нельзя уклоняться от схватки. У меня, знаешь ли, есть клыки и когти.

– Вот ты и иди.

Шурк Элаль? Капитан корабля, на который мы записались? Наша нанимательница?

Корло, морщась от боли, высвободил ноги из позы «лотоса» и с трудом поднялся.

– Эй, вы!

Оставшись одна, Шурк Элаль медленно обернулась.

– Ты мне?

Корло, ковыляя, приблизился.

– Меня зовут Корло, мадам. Из Багровой гвардии. Мы записались к вам…

– Ты не один?

– Нет. Вон тот, что выручает сейчас вашего дуралея, – Стальные Прутья, мой командир.

– Вам же сказали – ждать на борту!

Маг заморгал.

Женщина скривила лицо.

– Командира твоего сейчас укокошат.

– Я знаю. Погодите… – Корло шагнул на дорогу. – Кто-то еще идет. Быстрее!

Маг побежал во двор. Шурк Элаль поспешила за ним.

Тоблакай в объятиях тартенала обмяк. Стальные Прутья услышал хруст ребер. В этот момент один из богов проскочил мимо Поклявшегося и шарахнул плоской частью деревянного меча по голове тартенала. Великан опрокинулся, увлекая за собой мертвого бога.

Оглушенный полукровка сделал слабую попытку освободиться от мертвого тела.

Собрав последние силы, Стальные Прутья прыгнул, заняв позицию над поверженным тартеналом, и отвел в сторону рубящий удар деревянного меча. Нападающий отступил на шаг, чтобы не потерять равновесия. Справа к Поклявшемуся подскочил другой, но тут же обернулся на звук страшного грохота, раздавшегося со стороны могильника.

К ним в облаках пара приближалась высокая бледная фигура, сжимающая по мечу в каждой руке.

Поклявшийся на миг отвлекся и не заметил, как лезвие скользнуло поверх гарды. В последний момент оно отклонилось, щелкнув о рукоять меча и ударив гвардейца по правому плечу плоской частью, как веслом, ломая все на своем пути. Удар сбил его с ног и швырнул на землю; меч вылетел из онемевшей руки. Стальные Прутья лежал на спине, глядя на небо сквозь путаницу корявых веток. Боль не давала пошевелиться.

Откуда-то справа донеслись звуки борьбы, затем хриплый предсмертный рев. Один из тоблакаев, шатаясь, чуть не упал на Поклявшегося. Гвардеец в изумлении увидел, что из двух колотых ран на шее бога хлещет кровь. Он приволакивал левую ногу – в его икру намертво вцепился зубами и одновременно когтистыми пальцами терзал бедро какой-то странный тип.

Что ж, мне приходилось видеть и более загадочные вещи, подумал Стальные Прутья. Хотя нет, поправил он себя.

Земля вздрогнула, когда рухнуло еще одно тело. Раздался новый предсмертный стон.

Гвардеец, глядя в небо, услышал приближающиеся шаги и увидел над собой мертвенно-бледное изможденное лицо с парой ярко-красных глаз.

– Ты неплохой боец, – заметил незнакомец.

– А как мой друг-тартенал?

– Получил по черепу. Вряд ли там внутри есть что-то такое, что можно повредить. Значит, выживет. – И после паузы: – А ты чего разлегся?

Дым и пыль потекли из темного коридора. Турудал Бризад увлек Бриса за собой в тронную залу. Поборник встал на открытом месте перед помостом.

С трона за его спиной послышался слабый голос:

– Финадд? Седа…

Брис лишь отрицательно покачал головой, не в силах выразить скорбь словами.

В полумраке коридора установилась тяжелая, зловещая тишина.

Брис медленно вытащил меч.

Шаги. Скрип пепла и мелких камней под ногами, чирканье острия меча о камень, странные повторяющиеся щелчки.

Шаги замерли.

Звон монеты, отскочившей от пола. Золотой кружок медленно вкатился в тронную залу.

Брис проследил, как монета лениво описала дугу на плитках. Золото было в пятнах засохшей крови.

Повертевшись на месте, монета легла на пол.

В коридоре возобновился шум, через мгновение из клубящейся в тени пыли выступила сгорбленная фигура.

Три шага, четыре, пять… Император остановился в зоне досягаемости меча поборника. Из-за спины Рулада выглянул Ханнан Мосаг, настолько изуродованный, что его невозможно было узнать. За ним, волоча по мешку, выступили два воина эдур с искаженными душевной му́кой лицами.

Брис мельком взглянул на них – один держал в правой руке окровавленное копье. Это он убил седу. Поборник перевел взгляд на императора. Меч был для того слишком велик. Император двигался, словно превозмогая боль. Судороги пробегали по его облепленному монетами лицу. Глаза с тяжелыми веками смотрели мимо Бриса… на трон и сидящего на нем короля.

Ханнан Мосаг с раздирающим грудь кашлем опустился на колени и, отдышавшись, произнес:

– Король Эзгара Дисканар, у меня для тебя сюрприз… подарок… – Колдун-король приподнял изувеченную руку и, содрогнувшись от усилия, ткнул ею позади себя.

Двое воинов нерешительно переглянулись.

Ханнан Мосаг скорчил гримасу.

– Развяжите мешки! Покажите королю, что в них. – Еще один взрыв кашля оставил в уголках рта колдуна-короля розовую пену.

Воины распутали веревочные узлы. Тот, что слева, управился на мгновение раньше, раскрыл кожаную горловину. Увидев содержимое, эдур отшатнулся. Брис заметил ужас на его лице.

Через миг второй воин вскрикнул и тоже отступил назад.

– Покажите ему! – взревел колдун-король.

Даже император обернулся от неожиданности.

Стоящий слева издал длинный прерывистый вздох и, сделав шаг вперед, взялся за края мешка, а потом стянул их вниз.

Связанный нагой летериец. Покрытая гнойными язвами кожа, обрубки пальцев, шишки и наросты по всему телу. Почти все волосы выпали, уцелели лишь несколько прядей. Моргая на свету, пленник силился поднять голову, но изувеченные шейные связки и сухожилия склоняли ее набок. Нижняя челюсть отвисла, из открытого рта текла струйка слюны.

Брис не сразу узнал его.

Принц Квиллас…

Король издал жуткий звериный вой.

Открыли второй мешок. В нем была королева, ее кожа – в таком же состоянии, что у сына. На крик супруга она разразилась чередой булькающих звуков, срывавшихся с опухших, растрескавшихся губ. Но в глазах королевы горела осознанная ярость.

Ханнан Мосаг рассмеялся.

– Я использовал их против седы. Использовал летерийскую кровь и плоть. Понимает ли наш милый король, какой славный конец его ожидает?

– Уберите их! – взвизгнул император. – Фир! Трулл! Уберите их отсюда!

Оба воина натянули мешки пленникам до плеч и оттащили королеву с сыном обратно в коридор.

Дрожа всем телом, Рулад повернулся к королю и раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но зажмурился и вновь сжал губы. Наконец выпрямившись, заговорил севшим голосом:

– Мы – Рулад Сэнгар, император тисте эдур. А теперь и Летера. Трон больше не твой, Дисканар.

Слева от Бриса выступил вперед первый евнух с кувшином вина и двумя бокалами в руках. Он взошел на помост и, наполнив вином один из бокалов, передал его Эзгаре.

Поборник в полуоборот озадаченно наблюдал за королем.

Тот спокойно осушил бокал в три глотка. Кто-то еще раньше успел возложить корону на его голову. Нисалл стояла прямо за троном, прищурившись, наблюдая за первым евнухом, который допил свой бокал и спустился с помоста, заняв место рядом с канцлером у дальней стены.

Эзгара Дисканар перевел мутный взгляд на Бриса.

– Не лезь в драку, поборник. Не стоит сегодня умирать.

– Я не могу выполнить вашу просьбу, мой повелитель.

Слабо кивнув, Эзгара отвел глаза.

– Ну что ж…

– Поборник, – заговорил Нифадас, – покажите этим дикарям летерийское искусство владения мечом. Пусть это станет последним актом в истории нашего королевства в сей черный день.

Брис хмуро обратился к Руладу Сэнгару:

– Вы должны сразиться со мной, император. Или позвать подкрепление – мы не сдадимся живыми. – Бегло глянув на стоящего на коленях Ханнана Мосага, он добавил: – Похоже, твое колдовство порядком выдохлось.

– Колдовство? – презрительно усмехнулся Рулад. – Чтобы мы упустили такую возможность? Нет, поборник, устроим поединок. – Он шагнул вперед и поднял покрытый крапинами меч. – Ну же! Покажем друг другу свою науку!

Брис выжидательно промолчал.

Император бросился в атаку, с неожиданной резвостью крутнул клинком и ударил наискось, стараясь попасть по мечу Поборника и оттолкнуть его к плиткам пола.

Брис с некоторым опозданием отклонил корпус и сделал шаг вправо, одновременно вращением кисти уводя меч из-под удара. Его клинок оказался поверх уходящего вниз меча Рулада. Поборник ткнул острием в левое предплечье императора, распоров сухожилие у локтя.

Брис отскочил и возвратным движением сверху вниз перерезал связки над коленом левой ноги Рулада.

Чик!

Император подался вперед до самого края помоста, но против ожидания сохранил равновесие и сделал выпад, держа меч обеими руками.

Пятнистое лезвие словно жило собственной жизнью. Оно уклонилось от двух четких контрвыпадов Бриса. Поборнику удалось избежать ранения, лишь в последний момент оттолкнув тяжелый клинок противника левой ладонью, потеряв два последних пальца.

Брис попятился, остановившись в середине тронной залы. На этот раз Рулад оказался между ним и королем на троне.

Эзгара улыбался.

Поборник атаковал в тот момент, когда Рулад поворачивался к нему, не успев поднять меч.

Брис с силой опустил ведущую ногу на колеблющийся клинок императора, сумев хоть и не сломать его, но по крайней мере отбить в сторону. Одновременно он воткнул острие своего меча резким толчком наискосок и вниз в правую коленную чашечку Рулада. Лезвие глубоко врезалось в кость. Высвобождая меч, Брис повел кистью, вырвав коленную чашечку из ноги противника.

Нога Рулада поехала в сторону, он издал пронзительный вопль.

Когда император ткнул мечом слева от себя в пол, чтобы удержать равновесие, Брис, так и не сбросив насаженную на острие косточку, сделал новый выпад. Он чиркнул по связкам над локтем правой руки эдур.

Рулад с грохотом упал на спину, рассыпая монеты по плиткам.

Против всякой логики он не уронил меч, по-прежнему сжимая его обеими руками.

Только проку от этого теперь было мало.

Вращая глазами от бешенства, император силился поднять оружие и принять сидячее положение.

Брис стукнул острием меча по плиткам, сбросив коленную чашечку, подошел к противнику вплотную, рассек связки и сухожилия правого плеча, перерезал шейные связки и, задержав на короткое время лезвие на весу, повторил тот же прием с левым плечом. Стоя над поверженным врагом, Брис методично рассек ахиллесовы сухожилия на обоих ногах. Напоследок косым росчерком рассек мышцы пресса.

Пинком ноги Брис перевернул императора кверху спиной.

Меч скользнул повыше обеих лопаток, перерезав еще две шейных мышцы, затем по поясу. Брис убедился, что мышцы спины полностью рассечены под покровом из монет. Золото со звоном рассыпалось по полу.

Поборник отошел назад и опустил меч.

Император, уткнувшись лицом в пол, непрерывно вопил, руки и ноги уже не слушались его, мышцы сокращались сами по себе. В зале кроме него никто не шевелился.

В коридоре медленно оседала пыль.

– Сестры, спасите меня… – прошептал один из воинов эдур.

Король Эзгара Дисканар вздохнул, пьяно наклонился вперед и потребовал:

– Убей его.

Брис обернулся.

– Нет, повелитель.

На старческом лице обозначилось непонимание.

– Что-о?

– Седа строго-настрого наказал не убивать его.

– Он все равно истечет кровью, – произнес Нифада странным севшим голосом.

Брис покачал головой.

– Не истечет. Я не повредил важных сосудов, первый евнух.

В разговор вступил воин эдур по имени Трулл:

– Не повредил… Откуда ты можешь знать? Непостижимо… так быстро…

Брис ничего не ответил.

Король вдруг обмяк на троне.

Рулад перестал кричать, теперь он плакал. Император сотрясался в бессильных рыданиях.

– Братья, убейте меня!

Трулл Сэнгар передернулся, услышав команду. Качая головой, он посмотрел на Фира и увидел в глазах брата жуткое осознание.

Рулад не исцелится. Кровь медленно стекала на плитки пола. Тело их брата безнадежно искалечено. Но исцеления не наступит. Трулл глянул на колдуна-короля и заметил злорадный блеск удовлетворения в его глазах.

– Ханнан Мосаг, – шепотом позвал Трулл.

– Это не в моих силах, Трулл Сэнгар. Его плоть мне неподвластна. Только мечом… и от меча. Это должен сделать ты или Фир. – Колдун слабо повел рукой. – Если не хватает храбрости, позовите кого-нибудь еще…

Храбрости?

Фир крякнул как от резкого толчка в грудь.

Трулл внимательно посмотрел на брата. Тот не сдвинулся с места. Воин перевел взгляд на императора.

– Братья мои, – скулил не способный пошевелиться Рулад, – убейте меня. Кто-нибудь… Умоляю.

Поборник – непревзойденный, страшный мастер меча – подошел к помосту, туда, где стоял кувшин с вином. Король, казалось, задремал, потеряв интерес к происходящему, его лицо раскраснелось и обмякло. У стены, прислонившись спиной, сидел первый евнух. Еще один человек постарше стоял рядом с Нифадасом, жестом бессильного отчаяния прикрывая глаза рукой. Женщина за троном попятилась назад, словно о чем-то догадалась. Раньше в зале находился еще один мужчина – молодой и красивый, но теперь он куда-то пропал.

Шестеро солдат дворцовой стражи, стоящие вдоль стен, вытащили оружие и прижали его к груди, молча салютуя королевскому поборнику. Трулл и сам был не против выразить почтение смельчаку. Он перевел взгляд на Бриса. Как скромен его облик. Лицо вроде бы знакомо… Халл Беддикт. Очень на него похож. Ну конечно! Это же его младший брат. Летериец налил вина в бокал, из которого последним пил король.

О Сестры! Поборник сделал нам подарок… Вот он, ответ… Готовое решение…

Рулад завопил:

– Фи-и-ир!

Ханнан Мосаг, откашлявшись, сказал:

– Он ушел, император.

Трулл резко обернулся. Ушел? Не может быть…

– Куда?

– Он не сказал… – Колдун-король улыбнулся измазанными кровью губами. – Ушел, и все. Теперь ты понял, Трулл Сэнгар, не так ли?

– Надо всех позвать сюда.

– Нет, – ответил Ханнан Мосаг.

Рулад захныкал, но тут же рявкнул:

– Трулл! Я приказываю! Твой император приказывает тебе! Проткни меня копьем! Проткни!

Глаза Трулла наполнились слезами. Кто он для меня теперь? Брат? Император? Фир, как ты мог уйти? Оставить нас? Меня с этим… этим…

– Брат! Умоляю тебя!

Из коридора донесся кудахтающий смех.

Трулл обернулся. Связанные королева с сыном – бесчестно захваченная добыча – сидели, прислонившись к стене. Смеялась королева, ее глаза поблескивали в полутьме.

Нет, что-то тут не так…

Он обернулся. Поборник выпрямился с бокалом в руке, поднес его ко рту.

Трулл остановил взгляд на короле, попытался прочитать выражение в его полузакрытых глазах. Безжизненных глазах. Эдур резко повернулся в сторону первого евнуха. Тот сидел без движения, уронив голову на грудь.

– Нет!

Но поборник, закинув голову, уже пил вино. Два глотка, три. Опустив бокал, он повернулся к Труллу. Нахмурился.

– Тебе лучше уйти, – сказал он. – И колдуна с собой прихвати. Подойдешь к императору – убью.

Поздно… Все пропало…

– Ч-что ты собираешься делать?

Поборник посмотрел на Рулада.

– Куда-нибудь его увезем… Вы, эдур, его не найдете.

Королева опять разразилась каркающим смехом, заставив мечника вздрогнуть.

– Поздно, – сказал Трулл. – По крайней мере для вас. Если у тебя осталась хоть капля жалости, прикажи своим стражникам уйти. И женщину пусть возьмут с собой. Мои сородичи вот-вот будут здесь. – Он опустил глаза на Рулада. – С императором эдур сами разберутся.

На лице поборника появилось недоумение. Он моргнул, тряхнул головой.

– О чем ты? Я же вижу, что ты не убьешь своего брата. А ведь ему надо умереть, чтобы исцелиться. Не так ли? Чтобы… вернуться.

– Да, поборник. Извини. Я не успел тебя предупредить.

У мечника вдруг подогнулись колени, в поисках опоры он протянул руку к краю трона. Меч в другой руке закачался и опустился, ткнувшись концом в пол.

– Что… Зачем…

Трулл промолчал.

Однако Ханнан Мосаг не стал щадить чувства неприятеля и громко рассмеялся.

– Мне понятен твой жест, поборник. Ты хотел быть таким же крутым, как твой король. Да только… – он сплюнул мокроту, – что толку, жив ты или нет. Во всяком случае, так со стороны выглядит. В сей роковой момент.

Поборник опустился на пол, отрешенно глядя на колдуна-короля.

– Мечник, – позвал Ханнан Мосаг, – послушай, что я тебе напоследок скажу. Ты проиграл. Твой король мертв. Он умер еще до того, как начался поединок. Ты защищал мертвеца, поборник.

Летериец, расширив глаза, силился обернуться и взглянуть наверх, на сидящую на троне фигуру. Но попытка оказалась ему не по силам; он съехал на пол, голова бессильно опустилась на грудь.

Колдун-король захохотал.

– У него не было ни капли веры. Одно золото. Король не верил в тебя, мечник.

Трулл подскочил к колдуну-королю.

– Замолчи!

Ханнан Мосаг с издевкой улыбнулся.

– Следи за языком, Трулл Сэнгар. Ты мне не указ.

– Теперь ты взойдешь на трон? – спросил Трулл.

Рулад издал неистовый крик.

Ханнан Мосаг не ответил.

Трулл посмотрел через плечо. Поборник распластался на помосте у обутых в тапочки ног короля. Он лежал без движения с выражением удивления и горести на лице. Ничего не видящие широко открытые глаза. Такого бойца мы одни не смогли бы остановить.

– Кто-нибудь да выполнит приказ императора, – тихо проговорил Трулл.

– Ты в самом деле так думаешь?

– Его нареченная родня…

– На этих не надейся… Нет, Трулл, даже Бинадас не станет. У тебя не поднялась рука – с ними будет то же самое. Ведь нам повезло! Неужели ты не видишь? Да видишь, конечно. Повезло.

– Тем временем ты сможешь втащить на трон остатки своего разбитого тела?

Ответ легко читался в глазах Ханнана Мосага. Трон – мой!

Хриплый шепот Рулада:

– Трулл… прошу тебя. Я – твой брат. Не оставляй меня таким… Пожалуйста.

Внутри у Трулла все перевернулось. Он сделал шаг в сторону от Ханнана Мосага и рухнул на колени. Я не могу без Фира. Надо найти его. Поговорить.

– Умоляю тебя, Трулл. Я не хотел… не хотел…

Трулл посмотрел на свои руки. Он уже не помнил, где оставил копье. А ведь в зале еще оставались шестеро стражников. Он поднял голову – нет, уже ушли. Куда, интересно? Куда делся старик, стоявший рядом с первым евнухом? И женщина?

Куда все пропали?

Тегол Беддикт открыл глаза; причем один глаз долго не желал открываться. Из тьмы постепенно возникла картина: низкий потолок, капающая с него вода.

Чья-то рука погладила лоб, он повернул голову. Ой, как больно! Склонившийся над ним Бугг кивнул. Тегол попытался ответить таким же кивком.

– Где мы?

– В склепе. Под рекой.

– Мы… промокли?

– Совсем немного.

– Ага. – Тегол Беддикт немного подумал. – Мне полагается быть мертвым.

– Полагается. Но ты выдержал. Еще немного и… А вот бедняге Каласу не повезло.

– Каласу?

– Он попытался прикрыть тебя собой, и его за это убили. Прости меня, Тегол. Я опоздал.

Его подопечный еще немного подумал.

– А тисте эдур?

– Я их уничтожил.

– Ты?!

Бугг кивнул и отвел взгляд.

– Я не смог обуздать свой нрав.

– А-а…

Слуга повернул голову к хозяину.

– Ты не очень удивлен?

– Я видел, как ты давил ногами тараканов. Ты жесток.

– Чего не сделаешь с голодухи.

– Да, кстати, мы так плохо питались. Странно, что нам хватило здоровья выжить.

– Что верно, то верно.

Тегол попытался сесть, но со стоном откинулся назад.

– Здесь пахнет мокрой глиной.

– Да, к тому же – соленой. Когда мы сюда спустились, я заметил следы. Совсем свежие.

– Спустились? Как давно?

– Недавно. Пару мгновений назад…

– И за это время ты успел срастить все мои кости?

– А также вставить новый глаз, починить большинство органов и еще кое-что по мелочи.

– Глаз плоховато работает.

– Наладится со временем. Новорожденные даже сосок перед носом не видят. Слыхал?

– Нет, не слыхал. Но в моем состоянии охотно верю.

Они надолго замолчали.

Наконец Тегол со вздохом произнес:

– Однако это все на свете меняет.

– Почему?

– Ты считался моим слугой. Как я могу теперь делать вид, что я – хозяин положения?

– Так же, как и раньше.

– Ха.

– Я могу стереть твою память.

– О чем?

– Шутник.

– Нет, я правда хочу знать…

– Ну-у… – Бугг потер подбородок. – Скажем, о событиях сегодняшнего дня.

– О том, что ты убил всех этих тисте эдур?

– Об этом – в первую очередь.

– И о том, что затащил меня под реку?

– Да.

– Но у тебя сухая одежда.

– Верно.

– И тебя зовут вовсе не Бугг.

– Глупо отпираться.

– Мне нравится это имя.

– Мне тоже.

– А каково настоящее?

– Маэль.

Тегол, хмурясь, посмотрел в лицо слуги и покачал головой.

– Оно тебе не подходит. Бугг лучше.

– Согласен.

– Раз ты смог убить всех этих воинов, вылечить меня, пройти сухим сквозь воду – ответь, почему ты не убил их всех? Не остановил вторжение?

– У меня есть на то причины.

– Хочешь увидеть, как Летер захватят? Ты нас не любишь?

– Летер? Не очень люблю. Вы называете свои естественные пороки добродетелями. Среди них наиболее отвратительна алчность. А также двуличное своекорыстие. Кто вам сказал, что конкуренция всегда и во всем – признак здорового общества? Вы что, без нее не можете себя уважать? Вы постоянно попираете тех, кто ниже вас, – думаете, это делает вас богаче? Любой памятник истории – какой бы король, император или воин ни приписывал его себе – по сути, есть свидетельство в пользу общинности, сотрудничества, коллектива, а не одиночки.

– Ага, – перебил Тегол, в знак отрицания сумев поднять палец, – но без короля, генерала или другого вождя памятника не построить.

– Просто вы, смертные, знаете только две крайности – либо подчиняться, либо управлять. И ничего более.

– Погоди-ка. Я видел в деле консорциумы и кооперативы, Бугг. Это же кошмар.

– Да-да, именно в них берут начало такие ваши достоинства, как жадность, зависть, двуличие и так далее. Потому что каждый стремится навязать свою собственную иерархию правителей и управляемых.

– Где же выход?

– Прости, не в тебе. И не в вашем роде в целом. Только не считайте себя виноватыми. Выхода пока еще никто не находил. Но кто знает, что произойдет в будущем.

– Тебе легко говорить.

– Вообще-то не очень. На протяжении многих поколений я наблюдаю одно и то же. Проще говоря, творится полный и бесповоротный бардак.

– Какой же ты после этого бог? Ведь ты бог, не так ли?

Слуга пожал плечами.

– Не делай поспешных выводов. Ни о чем. Никогда. Сохраняй остроту ума, друг мой, и ничего не принимай на веру. При этом не пугайся сложности.

– У меня тоже есть для тебя совет.

– Какой?

– Живи в полную силу.

Бугг раскрыл было рот для ответа, но промолчал и лишь сощурил глаза.

Тегол невинно улыбнулся.

Тут он вспомнил дневные события.

– Калас… Старый дурень.

– Скажи спасибо, что у тебя еще остались друзья, Тегол Беддикт.

– И бедняга-охранник, который закрыл меня своим телом от копья… С друзьями ясно, а что случилось с остальными? Шурк в порядке? Кубышка?

Бугг на миг задумался.

– Кажется, с ними все хорошо.

– Может, сходишь и проверишь наверняка?

Слуга глянул на него сверху вниз.

– Нет уж. Иногда я бываю крайне своенравен.

– Признаться, у меня есть еще один вопрос. Вот только как его задать…

Бугг смотрел на Тегола некоторое время и потом фыркнул.

– Ты понятия не имеешь, какая иногда одолевает скука тех, кто живет вечно.

– Ясно… но слугой?

Бугг, чуть помедля, покачал головой и встретился с Теголом взглядом.

– Наша связь доставляет мне бесконечную радость. В моей душе вновь пробудилось удовольствие бытия.

– Но слугой!..

Бугг глубоко вздохнул.

– Пожалуй, пора тебе забыть об этом дне, друг мой.

– Забыть? Что забыть?.. А пожрать здесь найдется?

Он шел по притихшему городу. Повсюду следы борьбы и трупы – в основном летерийских солдат. Зря они сопротивлялись. Любой разумный человек на их месте сразу бы сдался. Увы день выдался скудным на разумные, рациональные действия; сегодня торжествовало, текло невидимыми ручьями по улицам города безумие.

Фир Сэнгар все еще помнил, куда несли его ноги. Всю жизнь он выполнял одну-единственную, четко определенную миссию – превращать сородичей в воинов. А когда возникала нужда – вести их в бой. Трагические события не омрачали его юность, он шагал к зрелости уверенно, не спотыкаясь.

Ему не приходилось чувствовать себя одиноким. В смысле – бояться одиночества. Когда надо, он действовал в одиночку, а выполнив задачу, возвращался к племени. У него имелись братья: Трулл, Бинадас, Рулад. Трулл – самый близкий. Непревзойденный в искусстве владения копьем, но напрочь лишенный желания проливать чужую кровь, в то время как эдур – Фир это хорошо знал – были просто одержимы кровопролитием. Жажда убийства губила на корню дисциплину, превращала отлично подготовленного бойца в дикаря, бешено размахивающего орудием смерти. Эдур убивали хладнокровно, со странным спокойствием, молча, в то время как у других народов проявления агрессии сопровождались криками или завываниями. Это странное отличие почему-то очень тревожило Фира Сэнгара.

А еще он не мог забыть поборника летерийского короля. Его имя осталось неизвестным. Надо обязательно узнать, как его зовут.

Фир и сам прекрасно владел мечом, считался одним из лучших фехтовальщиков среди тисте эдур. Он попросту принимал это как данное – без зазнайства, но и без напускной скромности. Если бы ему пришлось противостоять поборнику у трона, он продержался бы дольше императора. Намного дольше и при случае мог преподнести летерийцу пару сюрпризов. Однако у Фира не было никаких иллюзий насчет того, кто в конце концов победил бы в схватке.

Ему хотелось плакать. О поборнике. О короле. О Руладе, которого он подвел в очередной раз. О Трулле, брошенном им перед страшным решением, какие не следовало принимать простому воину.

А все из-за того, что он опять отвернулся от Рулада. Трулл, естественно, все понял. Фир поддался малодушию, этого не скроешь, тем более от родного любимого брата. Он вслух высказал все мои сомнения и страхи, чтобы я смог побороть их и чтобы другие могли видеть, что я их поборол.

Пелена спала с глаз Фира. Все подстроил Ханнан Мосаг. С самого начала, с момента жестокого объединения племен, он находился в тайном сговоре с неизвестным богом. Теперь, конечно, все вышло наружу. Колдун-король отвернулся от Отца-Тени. Пожалуй, все началось с безвозвратной утраты Скабандари Кровавого глаза.

А значит, задолго до Ханнана Мосага. Мы не вчера ступили на этот путь, а давным-давно.

Фир шагал по пыльным улицам мимо валявшихся тут и там трупов, напоминавших перепившихся участников ночной пирушки. Если бы только не кровь и разбросанное оружие.

Он сбился с пути. Там, в тронной зале, от него хотели слишком многого. Мы сами принесли его тело в деревню из ледяной пустыни. Я думал, что послал Трулла на верную смерть. Как много сделано ошибок, и все они – мои. Ведь должен быть какой-то еще выход…

Он застыл на месте, гладя под ноги.

Майен.

Голод больше не искажал ее черты, лицо молодой женщины светилось покоем. Такой она бывала во сне. Или когда пела песни с другими девами. А еще – когда принимала меч из рук Фира, чтобы закопать оружие под порогом своего дома. Временами в глазах Майен сквозила странная мрачность, заставлявшая его мучиться догадками о ее мыслях… Вспоминать об этом не хотелось. Мало кому дано понять побуждения женщины. Они, как зыбкие таинства, то манят мужчину, обещая любовь и обожание, то вгоняют его в дрожь и ужас.

Ничего из этого не читалось на лице Майен. Один глубокий покой. Майен уснула, а с ней – ее дитя.

Фир присел рядом на корточки, потом опустился на колени, сомкнул пальцы на рукоятке рыбацкого ножа и вытащил его из груди женщины. Такими пользуются рабы. У самого основания был вырезан знакомый Фиру знак.

Нож принадлежал Удинаасу.

Подарил? В знак миролюбия? Или, наоборот, отомстил семейству эдур, своим хозяевам? За то, что отняли у него свободу? Он сбежал от Рулада. Но ведь я тоже. Поэтому я не имею права его ненавидеть. И как теперь быть?

Фир поднялся и засунул нож за пояс.

Майен мертва. Ребенок, которого он был готов полюбить, тоже мертв. Какая-то неведомая сила старалась лишить его всего, что было ему дорого.

И никакого намека, как жить дальше.

Заляпанное кровью существо на полу тронной залы непрерывно рыдало. Стоя на коленях, Трулл зажимал уши руками, горячо желая, чтобы кто-нибудь пришел и прекратил страдания брата. Время словно остановилось, попав в западню.

Ханнан Мосаг полз к трону. Он был настолько изувечен и перекошен, что, продвинувшись на ладонь, останавливался от нового приступа боли.

В зале неизвестно откуда появился еще какой-то летериец. Он стоял с умиротворенным, но в то же время внимательным выражением лица у дальней стены. Молод, хорош собой и какой-то… мягкий. Явно не солдат. Незнакомец молчал и лишь следил за происходящим.

Трулл не мог взять в толк, куда пропали остальные эдур. В дальнем конце коридора лежал потерявший сознание, но еще живой Бинадас. Трулл повернул к нему голову и заметил у входа в залу скрюченные фигуры королевы и ее сына. Принц был то ли мертв, то ли спал. Королева молча наблюдала. Ханнан Мосаг, улыбаясь мокрыми губами, превозмогая мучения, полз к помосту.

Надо найти Отца. Он подскажет, как быть. Но разве еще можно что-то сделать? Все есть, как есть… ничего не изменить.

– Умоляю, Трулл…

Он затряс головой, чтобы не слышать.

– Я всего лишь хотел, чтобы все… ты, Фир, Бинадас… хотел, чтобы вы… приняли меня. Как взрослого, неужели непонятно? Ничего больше.

Ханнан Мосаг хрипло рассмеялся.

– Ему, оказывается, хотелось уважения, Трулл. А что его дает? Меч? Куча приваренных к коже монет? Титул? Эта его нынешняя высокомерная, несносная манера называть себя “мы”? Может быть, то, что он похитил у брата жену?

– Замолчи! – крикнул Трулл.

– Не говори со своим королем подобным тоном, Трулл Сэнгар.

– Думаешь, меня пугают твои угрозы, колдун-король?

Трулл отнял руки от ушей. Все равно никакого толку. Конструкция залы позволяла слышать малейший шепот. А главное – уши можно закрыть, но душу невозможно заставить не слышать. Трулл заметил легкое движение у стены: летериец, вдруг нахмурившись, повернул голову ко входу.

Послышались шаги. Тяжелые, шаркающие. Звон металла, потом булькающие звуки.

Ханнан Мосаг с трудом обернулся.

– Что там? Кто идет? Трулл, где твое оружие?

Трулл не пошевелился.

Рулад продолжал стонать, не обращая на происходящее никакого внимания.

Через мгновение в залу вошло странное существо. Ростом с тартенала, оно было покрыто черными, в пятнах, железными чешуйками, скрепленными позеленевшими заклепками. Лицо закрывал тяжелый шлем с прорезями для глаз, грубая кольчуга защищала плечи и шею. На локтях, коленях и щиколотках фигуры налипли ракушки. В одной руке незнакомец держал меч из летерийской стали, с которого непрерывно бежала кровь.

– Кто это, Трулл? Кто пришел? – прошипел Рулад.

Чудище задержалось у входа, со скрипом повернуло голову туда-сюда и, похоже, остановило взгляд на трупе королевского поборника. Затем вновь двинулось вперед, оставляя за собой две кровавые дорожки.

– Трулл! – взвизгнул Рулад.

Существо остановилось и глянуло на распластанного императора. Из-под шлема загрохотал низкий бас:

– Ты тяжело ранен.

Дрожа, Рулад истерически рассмеялся.

– Ранен? О нет. Я изрублен на куски.

– Ты не умрешь.

– Убирайся, демон, – прорычал Ханнан Мосаг. – Пока я не изгнал тебя.

– А ты попробуй, – предложил тот и сделал еще шаг вперед, остановившись прямо перед телом поборника. – Я не вижу ран, но он мертв. Этот смертный заслужил почтение.

– Отравлен, – подсказал стоявший у стены летериец.

Монстр взглянул на него.

– Я узнал тебя. Мне известны все твои имена.

– Не сомневаюсь, Хранитель.

– Отравлен, значит. Скажи-ка… не ты ли его подтолкнул?

– Таков мой аспект, – пожал плечами летериец. – Не могу не добавить… пикантности. А твой бог знает, что ты здесь?

– Я скоро поговорю с ним. Пора выразить ему осуждение.

Человек у стены усмехнулся, сложил руки и откинулся назад.

– Пожалуй, ты прав.

Хранитель еще раз посмотрел на поборника.

– Он держал в памяти имена всех тех, кого почти забыли. Какая большая потеря…

– Нет, – возразил летериец. – Имена пока еще не забыты. Но скоро будут.

– Тогда… мне понадобится помощник.

– Ты его найдешь.

Хранитель посмотрел на летерийца.

– Меня… к нему направят?

Его собеседник лишь пожал плечами в ответ.

Хранитель протянул руку, крепко схватил поборника за пояс, поднял его тело с пола и закинул на плечо. Стоя посреди растекающейся лужи крови, он повернулся к Руладу Сэнгару.

– Твои друзья жестоки к тебе.

– Неужели? – Смех Рулада перешел в кашель. Он отдышался и сказал: – Я начинаю думать, что это не так.

– Мне не чуждо милосердие, – сказал Хранитель и резко опустил меч.

Лезвие рассекло хребет Рулада.

Трулл Сэнгар, не веря своим глазам, вскочил на ноги.

Летериец пробормотал:

– И еще раз…

Хранитель прошагал к выходу, не удостоив вниманием бешеный рев Ханнана Мосага.

Трулл на подгибающихся ногах подошел к недвижному телу брата. Проходя мимо колдуна-короля, он приподнял его и приблизил свое лицо к его лицу.

– Трон захотел? – хрипло проговорил Трулл. – Не видать тебе трона, гад. – Он швырнул Ханнана Мосага на пол. – Я пошел искать брата. Передай ему, Ханнан Мосаг, что я приведу Фира. И всех остальных.

Рулад за его спиной выгнулся и закричал.

Пусть будет что будет.

Вивал кое-как выкарабкался из могильника, роняя куски испачканной кровью глины. Через мгновение появился призрак, несущий обмякшее тело летерийца.

Шурк Элаль поднялась из-за спины Ублалы и погладила его лоб, недоумевая, отчего тот глупо улыбается. Уперев руки в бока, она осмотрела поле битвы. Пять распростертых тел, поваленные деревья, смердящая гнилая земля. Двое наемных работников у лицевой стены башни Азатов. Маг врачевал раны Поклявшегося. Что за титул такой, интересно?

Ближе к воротам – Кубышка с долговязым белокожим воином, сжимающим по мечу в каждой руке.

А он неплохо выглядит голеньким…

– Если не ошибаюсь, – сказала Шурк Элаль, – ты – той же крови, что тисте эдур.

Великан взглянул на нее сверху вниз и нахмурился.

– Нет. Я – тисте анди.

– Как угодно. Главное, что ты расправился с этими… тварями. Полагаю, что твои обязательства перед башней Азатов выполнены.

Верзила взглянул на башню странными красными глазами.

– Мы никогда не были… близки, – сказал он с улыбкой. – Башня теперь мертва. Я больше никому ничем не обязан. – Он внимательно посмотрел на женщину. – У меня есть чем заняться…

– Можно я пойду с тобой? – спросила Кубышка.

– Буду только рад.

Шурк Элаль сузила глаза.

– Город – во власти тисте эдур. Ты думаешь, тебя не заметят?

– В компании вивала, призрака и полумертвого раба, которого он отказывается бросить? Даже не сомневаюсь.

– Тогда вам лучше оставить летерийца.

– Согласен. Ты хочешь что-то предложить?

– Пока нет…

– Я…

Они обернулись. “Я” сказал Стальные Прутья, которого поддерживал маг.

– Никаких “я”! – вскинулась Шурк Элаль. – Ты теперь работаешь на меня. Я не потерплю самодеятельности.

– Так точно, капитан. Но им понадобится проводник. Кто-нибудь знающий, как незаметно выбраться из города. Тисте анди спас мне жизнь – хотя бы это я могу для него сделать?

– Работникам негоже соображать быстрее работодателя, – сказала Шурк Элаль.

– Прошу прощения. Больше не повторится, обещаю.

– Ты думаешь, я мелочная?

– Ну что вы… Неживые никогда не мелочатся.

Шурк скрестила руки.

– Вот как? Видишь эту яму? Там прячется еще один мертвяк по имени Харлест. Он ждет, кого бы напугать своими клыками и когтями.

Все повернулись и уставились на яму во дворе башни Азатов. Из ямы доносилось заунывное пение.

– Худовы яйца, – пробормотал Стальные Прутья. – Когда отплываем?

Шурк Элаль пожала плечами.

– Когда нам позволят. Кто такой Худ?

Ответил белокожий воин:

– Повелитель смерти. Могу подтвердить – он с яйцами.

Все повернулись к великану, но тот лишь пожал плечами.

Шурк хмыкнула.

– Не смешите меня.

– Мне нравится эта штука у тебя во лбу, мамочка. Правда-правда, – вставила Кубышка.

– Не будем ее касаться, хорошо?

К счастью, никто не понял скрытого смысла их диалога.

Тегол Беддикт спал на крышке саркофага. Бугг стоял рядом и задумчиво смотрел на хозяина, когда совсем рядом, почти за его спиной, послышались шаги. Слуга медленно повернулся навстречу фигуре Хранителя, который вышел из водопада, служащего входом в туннель.

Гость нес на плече чье-то тело. И остановился, рассматривая Бугга.

В сухом склепе, в месте, где правила воля старших богов, кровотечение из ран Хранителя остановилось.

Бугг вздохнул.

– О да. Тегол будет опечален, – сказал он, узнав летерийца на плече Хранителя.

– Странник говорит, что сохранил имена живыми, – ответил пришелец.

– Имена?.. Ах, ну да, конечно.

– Ты не помог нам, Маэль.

– Я знаю. Прошу прощения.

Хранитель прошел мимо него к саркофагу. Он резко наклонил голову в шлеме над Теголом Беддиктом.

– Этот – одной с ним крови.

– Он – его брат.

– Пусть тогда примет в себя память о всех именах. Ты не против?

Бугг покачал головой.

– Как я могу быть против?

– Да. Не можешь. Ты потерял на это право.

Хранитель взял руку Бриса и приложил ее ко лбу Тегола. Мгновение, и все закончилось. Гость отступил назад, к водопаду.

– Подожди, – попросил Бугг.

Тот задержался, глянул через плечо.

– Куда ты его несешь?

– В бездну. Куда же еще, старший бог?

Бугг нахмурился.

– Но там…

– Да. Теперь там будут два Хранителя. Отныне и навсегда.

– Ты считаешь, что ему понравится вечная служба?

Гость склонил голову на бок.

– Как знать. Думаешь, мне она нравится?

Вопрос повис в воздухе. Тем временем Хранитель с телом поборника на плече шагнул в водопад.

После долгой паузы Бугг повернулся к Теголу. Тот скоро очнется с кошмарной головной болью.

Ее ничем не унять… Разве что чай приготовить… Есть у меня одна мерзкая смесь, по сравнению с которой даже мигрень – пустяки. И если в мире найдется кто-либо, способный оценить ее по достоинству, то это – Тегол Беддикт из Летераса.

Но сначала, пожалуй, надо вытащить его из склепа.

По тронной зале Вечного дома были разбросаны мертвые тела. Одно из них, на помосте под троном, уткнувшееся лицом в плитки, заставило Пернатую Ведьму застыть на месте. Сердце заколотилось в груди, от страха или восторга – трудно сказать; возможно, и от того и от другого. Король Эзгара Дисканар был сброшен с трона, и теперь на троне восседал Рулад Сэнгар из племени тисте эдур. Глаза императора совершенно почернели.

Перед императором, по обе стороны скорчившегося Ханнана Мосага, дорого заплатившего за этот день торжества, стояли Томад и Урут. Казалось, колдун-король чего-то ждет, потупив взор и приняв позу человека, покорившегося страшной судьбе.

Но куда подевался Фир Сэнгар? И Трулл? Пернатая Ведьма помогла Урут обработать раны Бинадаса; пока его лечат, он не придет в сознание. Возле императора стояли лишь мать с отцом да кучка нареченных братьев – Чорам Ирард, Холб Харат и Матра Брит. Оба Буна отсутствовали. Как и воевода дшеков Б’нагга.

Помимо полуживых королевы Джаналл и принца Квилласа в зале находились еще два летерийца. Канцлер Трибан Гнол преклонил колено перед Руладом и поклялся служить ему верой и правдой. И лишь консорт королевы Трудал Бризад, казалось, не обращал никакого внимания на происходящее внутри Вечного дома.

Мужчина отличался необыкновенной красотой.

Пернатая Ведьма старалась держаться позади новой хозяйки – Урут, ничего не упуская. Командиры отрядов приходили и уходили с докладами: там еще продолжается борьба, здесь бой уже закончился, порт полностью захвачен… В полуразрушенном коридоре терпеливо ждали своей очереди посланники из протекторатов.

Рождение новой империи.

Сообщили, что Майен нашли мертвой. Пернатой Ведьме больше не придется сжиматься в комок от страха при вспышках хозяйской ярости. Шлюхе настал конец.

Как только Рулад пришел в себя, он приказал схватить Удинааса. Каждого нареченного брата снабдили ротой воинов и отправили в погоню. Раб дорого заплатит за измену.

Пернатая Ведьма никак не могла понять свои чувства. Лишь раз, единственный раз, мелькнула мысль, которую она тут же отогнала, – надежда, отчаянная мольба о том, чтобы Странник помог Удинаасу уцелеть. Чтобы его не нашли. Пусть хоть один из летерийцев победит, не подчинившись императору. Такая непокорность окончательно разобьет сердце Рулада.

Мир задержал было дыхание… а теперь снова дышит свободно и ровно, как во все времена, подобно непрерывному ритму приливов и отливов.

Свет в искусно прорезанных высоко в куполе узких окнах начал меркнуть. Судьбоносный день подходил к концу.

День, когда пало королевство. День, с которого начался обратный процесс – неизбежное уничтожение захватчиков побежденными.

За приливом следует отлив – в этом и состоит особый ритм времен. Кажется, такова вера тисте эдур? Время до полуночи – период, когда все останавливается и замолкает в ожидании последнего прилива.

Умирающий свет еще поблескивал в опухших глазах восседавшего на троне Рулада Сэнгара. Правая рука сжимала покрытый темными пятнами меч.

Пернатая Ведьма, бросив быстрый взгляд и тут же опустив глаза, как требовал обычай, успела заметить застрявший в щели помоста отрубленный палец. Маленький, словно детский. Он против воли притягивал ее взгляд, вызывая странное желание завладеть им. В таких вещах скрыта большая сила. Ведьма знала, как ее использовать.

Если только палец принадлежал важному человеку.

Ничего, я скоро это выясню.

Вечер вползал в тронную залу. Пора послать кого-нибудь за фонарями.

Она не выходила из дома. Зачем? Сидела не шевелясь, опустошенная, невосприимчивая к лязгу мечей, вою волков и отдаленным крикам за стенами. Надо просто ждать. Конец чего-то одного всегда дает начало чему-то новому.

Жизнь, любовь, все пространство бытия определяются такими переменами. Дороги расходятся в стороны, путь тяжел и неровен, но надо идти вперед. Кровь со временем высохнет, обратится в прах. Гробницы королей оставят в темноте, о них забудут. Для павших солдат выкопают могилы, гигантские ямы – раскрытые голодные уста земли. Живые погорюют, глядя на опустевшие дома и постели, на лежащие тут и там пожитки тех, кому они больше не понадобятся, и начнут гадать, что им уготовило будущее, какая новая запись появится на чистом листе. Они будут думать… А что теперь делать мне?

Королевства, империи, войны и их причины – как это все надоело.

Корло предупреждал: нельзя поддаваться плаксивости. Поэтому Сэрен сидела с сухими глазами, не рыдала вместе с городом. Со слезами покончено раз и навсегда.

В дверь постучали.

Аквитор поднялась с кресла, чуть не потеряв равновесие из-за покалывания в мышцах – слишком долго сидела, не меняя позы, – и неуверенным шагом пошла открывать.

Она даже не заметила, как спустился вечер. Кто-то решил, что сегодняшний день нужно закончить. В голову лезли странные мысли.

У двери аквитор вздрогнула – стук раздался еще раз, прямо на уровне лица.

Сэрен открыла.

На пороге стояли Трулл и Фир Сэнгар.

Трулл не мог объяснить, как это получалось, но ноги, словно подчиняясь чужой воле, несли его по аллеям, через перекрестки незнакомого города с безошибочной точностью, пока он не увидел впереди брата. Тот целеустремленно шагал по небольшому мосту через главный канал. Фир удивленно обернулся на хриплый окрик Трулла, подождал, пока брат его догонит.

– Рулад снова ожил, – выпалил Трулл.

Фир отвел взгляд, покосившись на тени, блуждающие по, казалось бы, застывшей на месте воде канала.

– От твоей руки, Трулл?

– Нет. Я… не смог. Какой-то демон. Он пришел за поборником и – не знаю зачем – забрал с собой его труп. А походя убил Рулада – наверное, чтобы не мучился. – Трулл скривил лицо. – Медвежья услуга. Фир…

– Нет, я не вернусь.

– Прошу тебя, выслушай. Действуя заодно, мы сможем направить его на верный путь. Уберечь от безумия. Видят сестры, Фир, мы должны попытаться. Ради нашего племени…

– Нет.

– Ты… оставишь меня с ним одного?

Лицо Фира исказила му́ка, но он упрямо не желал смотреть брату в глаза.

– Знаешь, я кое-что понял. Дело не в Руладе. И не Ханнан Мосаг все подстроил. Такова воля Отца-Тени, Трулл.

– Скабандари Кровавый глаз умер…

– Но его дух жив. Он где-то недалеко. Я хочу его найти.

– Ради чего?

– Мы все выполняем чужую волю. Того, кто стоит за этим мечом. Нас никто не сможет спасти, Трулл. Надо найти Скабандари. Если он связан заклятием, я намерен освободить его. Или его дух. Мы придем назад вместе, или я вообще не вернусь.

Трулл достаточно хорошо знал брата и не стал спорить. Фир нашел для себя новый смысл жизни и теперь был готов всех и вся оставить позади.

– Как ты выберешься из города? Нас будут искать. Возможно, уже ищут.

– Халл говорил, что у Сэрен Педак в городе есть дом. – Фир покачал головой. – Я сам не знаю, почему, но думаю, что она нам поможет.

– С какой стати?

Фир повел плечами.

– У тебя есть ее адрес?

– Нет. Но ее дом… в этой стороне.

Фир двинулся в путь. Трулл быстро догнал его и взял за руку.

– Постой! Хотя бы выслушай меня.

– Хорошо. Только давай не останавливаться.

– Фир, тебе не кажется странным, как я тебя нашел? Ведь это было практически невозможно, и все-таки мы встретились. А теперь ты заговорил о доме аквитора… Фир, нас направляет какая-то сила. Мы – марионетки в чужих руках.

Брат криво усмехнулся.

– И что с того?

Трулл не знал, что ответить, и молча шел за Фиром. По дороге им попалось несколько убитых летерийцев. Трулл задержался, чтобы поднять меч и ножны, и прицепил их к поясу. Фир вскинул брови, однако Трулл и сам не понял, зачем подобрал оружие. Братья двинулись дальше.

И вскоре пришли к скромному дому.

В груди Трулла стало тесно при виде женской фигурки в дверном проеме. Он не понимал, откуда взялось это чувство. Нет, понимал, конечно, но не считал его возможным. Глупость какая. Они с Сэрен встречались всего несколько раз. Обменялись парой дежурных фраз – не более того. Однако глядя теперь в ее лицо, видя написанную на нем радость от неожиданной встречи, странно контрастирующую с темной печалью глаз, он был готов потянуться к ней.

– Что? – спросила аквитор, переводя взгляд с Трулла на Фира и обратно. – Зачем вы сюда…

– Мне нужна твоя помощь, – перебил ее Фир.

– Я не могу… Чем я…

Сестры, спасите меня, я готов отдать сердце этой женщине, этой летерийке…

– Я бежал, – продолжал Фир. – От моего брата, императора. Мне нужен проводник, чтобы выйти из города незамеченным. Этой же ночью.

– Как вы меня нашли?

– Понятия не имею. Я даже не знаю, почему… почему мне кажется, что только ты способна мне помочь.

Аквитор посмотрела на Трулла, задержав взгляд намного дольше обычного. Ее зрачки медленно расширились.

– А ты, Трулл Сэнгар? Ты идешь с нами?

Она сказала “с нами”. Значит, согласилась. Но почему? Какая личная нужда толкает ее? Грудь вдруг сжало тисками. И все же роковые слова вылетели:

– Не могу, аквитор. Я сегодня не помог Руладу. Мне нужно исправить ошибку – я хочу его спасти.

Что-то похожее на смирение перед судьбой мелькнуло в глазах женщины.

Словно она получила укол в наболевшее, покрытое бесчисленными шрамами место.

Труллу захотелось взвыть от тоски.

– Прости меня. Я буду ждать вас обоих.

– Разве мы собираемся сюда возвращаться? – спросила она, глянув на Фира. – Зачем?

– Чтобы покончить с этим, – ответил Фир.

– С чем этим?

– С наступившей тиранией.

– Ты намерен убить Рулада? Собственного брата?

– Убить? Убить его, как ты знаешь, не получится. Нет. Я должен найти другой способ. И я его найду.

Что за сила завладела моей душой? Трулл, не отдавая себе отчета, снял с пояса ножны с мечом и проговорил:

– Не знаю, есть ли у тебя оружие, аквитор… – Он не верил своим ушам, не верил тому, что это он, а не кто-то другой, произносил столь неуклюже-банальные слова: – Вот, решил отдать тебе свое. – Трулл протянул женщине ножны.

На пороге ее дома!

Фир смерил его подозрительным взглядом, однако Трулл был не в силах оторвать глаза от аквитора, не замечая, как на лице брата появилось понимающее выражение.

Хотя Сэрен Педак была летерийкой, она уловила смысл предложения и смутилась.

– Я принимаю это… как оружие. Оно мне пригодится.

Нет!

– Да, аквитор. Всего лишь как оружие…

Девушка забрала меч, но предыдущий диалог лишил ее жест символизма.

Трулл попятился.

– Мне пора. Скажу Руладу, что видел тебя в порту, Фир.

– Ты не спасешь его, брат.

– Как знать, если не попробовать. Счастливого пути.

Он повернулся и быстро зашагал прочь. Так лучше, думал Трулл, сдерживая подступавшие слезы. Вполне может быть, что они больше не вернутся. Что она не приняла предложение. Иначе зачем сказала, что меч для нее – только оружие?

Глупо вышло. Момент бесконечной слабости, никчемная любовь… Что ж, так даже лучше. Она все поняла и специально подчеркнула – никаких намеков. После захода солнца и жесты серы.

Просто оружие. Не более того.

Фир и Сэрен все еще стояли на пороге. Трулл скрылся из виду. Аквитор смотрела на меч в руках. Заметив внимательный взгляд воина, она криво улыбнулась.

– Твой брат озадачил меня. На мгновение я подумала… нет, ничего…

Откуда тогда взялась такая му́ка в твоих глазах, Сэрен Педак? Фир помедлил, а когда открыл рот, чтобы что-то сказать, за его спиной раздался детский голос:

– Это ты Сэрен Педак?

Фир резко обернулся, выдернув меч из ножен.

Аквитор жестом остановила его.

– Разве мы знакомы? – спросила она стоящую у ворот девочку.

– Меня зовут Кубышка. Стальные Прутья сказал, что ты поможешь. Нам нужно незаметно выйти из города.

– Ты не одна?

Девочка шагнула вперед. За ней появилась высокая, закутанная в плащ с капюшоном фигура. Потом призрак, несущий чье-то тело.

У Сэрен вырвался удивленный возглас:

– Странник побери, задачка становится все труднее.

– Аквитор, – обратился к ней Фир, – я бы осудил тебя за широту души, если бы сам сегодня вечером не пользовался ею. Справишься ли ты?

– Надеюсь. Есть тут парочка туннелей… – ответила та, рассматривая высокую фигуру в капюшоне.

Фир окинул взглядом живописную группу, остановив его на призраке.

– А ты почему не служишь императору в эту ночь?

– Меня освободили, Фир Сэнгар. Ты – беглец? Признаться… не ожидал.

Фиру не понравилась насмешка в голосе призрака.

– Кого ты на себе тащишь?

– Удинааса.

Фир обратился к Сэрен:

– За ними серьезная погоня, аквитор. Этот раб – в розыске.

– Я его помню, – ответила она.

– Он предал императора, за его голову объявлена награда. Более того, я думаю, что именно он убил Майен.

– Можешь думать что хочешь, – возразил призрак, – но ты ошибаешься. Не забывай, Фир Сэнгар, этот человек – раб. Раб – лишь орудие, коим пользуются другие. Так и случилось. Им воспользовались и я, и вивал, который сейчас кружит над нами в темном небе. В том, что приключилось с Руладом и Майен, нет ни малейшей вины Удинааса.

Ну еще бы.

– Сейчас не время спорить, – прервала их Сэрен. – Кубышка, кто этот человек в плаще?

Незнакомец опередил девочку, сказав:

– Я – Селекис из башни Азатов.

– Из башни Азатов?! – воскликнула Сэрен. – Как интересно. Однако ж ты, Селекис, ростом с эдур. Лицо нам свое не покажешь?

– Я бы предпочел этого не делать, Сэрен Педак. По крайней мере – пока, – сказал исполин и посмотрел из-под капюшона на Фира. – Покажу, когда выйдем из города и настанет время обсудить, кому и в какую сторону идти дальше. Может статься, что нам придется путешествовать вместе.

– Сомневаюсь, – возразил Фир. – Я иду на поиски Отца-Тени.

– Вот как? Разве Скабандари Кровавый глаз еще жив?

Пораженный Фир не нашелся, что ответить. Не иначе, тисте эдур. Возможно, из какого-нибудь другого племени. И тоже в бегах. Значит, такой же, как я.

– Все – в дом! – скомандовала Сэрен. – Соберем кое-какие запасы. Хотя гильдия крысоловов, я уверена, доставит все необходимое… по соответствующей таксе.

Призрак тихо рассмеялся.

– Летерийцы без этого не могут…

Шурк Элаль шагнула с лестницы на крышу. Солнце уже взошло, по террасам гуляли люди – разве что медленнее, чем обычно. Беспокоятся, должно быть, дрожат. Улицы патрулировали небольшие группы тисте эдур. Отряды покрупнее рыскали по всему городу, словно кого-то искали.

Тегол Беддикт со слугой стояли на стороне дома, обращенной к каналу. Тегол с теплой улыбкой посмотрел через плечо на Шурк Эллаль. Он был какой-то… не такой.

– Тегол Беддикт, – сказала она, став рядом, – у тебя один глаз – голубой.

– Разве? Какая-нибудь скверная зараза, Шурк. Я им, кстати, почти ничего не вижу.

– Со временем пройдет, – заметил Бугг.

– Снова за свое? Строишь новые планы крушения цивилизации, Тегол?

– Угадала. Крушение будет – пальчики оближешь.

Собеседница хмыкнула.

– Значит, надо прислать тебе Шанд, Хеджун и Риссар.

– Даже не думай. Отправь их на Острова. Я предпочитаю работать в одиночку.

– В одиночку?

– Ну-у, со мной еще Бугг, конечно. Каждому мужчине нужна нянька.

– Это не новость. Тогда до свиданья.

– Отправляешься пиратствовать?

– А что? Карьера уже сложилась, но до совершенства еще далеко.

Тегол переглянулся с Буггом.

– Воровка было утонула…

– …да вдруг всплыла, – закончил Бугг.

Хозяин и слуга улыбнулись друг другу.

Шурк Элаль развернулась к выходу.

– Вот уж кем мне больше не хочется быть, так это утопленницей.

Оставшись одни, Тегол и Бугг некоторое время смотрели на пробуждающийся Летерас. Город был захвачен, трон занят самозванцем, чужаки на улицах выглядели… неприкаянно.

Двухголовое насекомое село на плечо Тегола, не собираясь улетать. Через некоторое время Тегол потер плохо видящий глаз и вздохнул.

– Знаешь, Бугг, я все же рад, что ты этого не сделал.

– Чего не сделал?

– Не лишил меня воспоминаний.

– Я решил, что ты не раскиснешь.

– Ты прав. Я – в норме. С ними я хотя бы могу предаться печали на свой лад.

– На твой лад.

– Да, на мой. Другого у меня нет.

– Знаю, хозяин.

Немного спустя Бугг повернулся и подошел к люку.

– Я скоро вернусь.

– Ага. Когда вернешься, наведи порядок внизу.

Слуга задержался у люка, подумал и сказал:

– Полагаю, на этот раз я так и сделаю, хозяин.

– Прекрасно. А теперь я иду спать.

– Неплохая мысль.

– Конечно, неплохая. Ведь она – моя собственная.

Эпилог

Настал момент, друзья мои,

Когда в другую сторону пора смотреть,

Пусть мир раскрутится по новой,

Мелькая сторонами – то яркими, как свет,

То мерзкими, как тьма,

И всем, что посредине и

Что есть бытие.

Рыбак кель Тат

Яма была огромная и глубокая. Два демона-принца кенрилл’а стояли у ее края и смотрели вниз, очевидно, проведя за этим занятием изрядное время.

Наконец один из них подал голос:

– Как думаешь, далеко ли до дна, брат?

– Подозреваю, брат, что если отлить в эту пропасть, струя, не достав до дна, разлетится туманом.

– Полагаю, ты прав. И форкрул ассейл нырнул прямо туда, верно?

– Нырнул-нырнул. Рыбкой.

– Зря ты его бросил в яму.

– Ошибаешься, брат. Я его просто бросил, я яма сама подвернулась.

– Или так, или мир вдруг крутнулся.

– Вряд ли. В этих местах такого не бывает.

– Ты прав. Такая скукотища.

– Невероятная.

– Ты как?

– Почему бы и нет?

Демоны одновременно развязали ремешки вышитых гульфиков, опустили откидной верх штанов, расставили ноги на удобную ширину. И, стоя бок о бок, синхронно пустили в яму две струи.

Шторм на море начался внезапно. Вифал стоял на берегу с тремя нахтами у ног, воспринимая порывы ветра, ослабленные окружающим остров магическим барьером, как дыхание женщины.

Приятной женщины, в отличие от той, что стояла рядом. Эта неотесанная, лишенная чувства юмора дылда с оловянными глазами ходила за ним по пятам. Она, похоже, не нуждалась во сне и, главное, не давала заснуть ему – ни одной проклятой ночи, ни на мгновение. Только и делала, что задавала бесконечные вопросы. Что еще делать? Кроме как молиться?..

И действительно, что он мог сделать?

Рулад Сэнгар появлялся и вновь пропадал, становясь все безумней. Визг, смех, крики, вой. Сколько раз можно умирать?

Поживем – увидим.

– Эта буря, – спросила Сандалат, – стремится проникнуть на остров?

Вифал кивнул, ощущая бессильное бешенство стихии.

– Она чего-то ждет, – продолжала великанша. – Или кого-то… Этот кто-то должен что-то сделать…

Вифал подавил желание дать ей в морду – она бы его убила на месте. Ждать. Надо ждать.

– Погоди-ка, – прошептал он. – Я кое-что придумал…

– О, чудо! – всплеснула руками спутница. – Да я уже догадалась. Молись, Вифал, молись.

И тут он увидел то, что искал, – у самой кромки бурного прибоя за рифами. Увидев, он показал пальцем:

– Смотри, ведьма с черным сердцем! Видишь? Корабль!

– И что с того? Ты-то как отсюда вырвешься?

Вифал развернулся, напугав нахтов, и побежал. Ярость утраивала силы. Ух, как он был зол. Мучители заслужили свою участь. Заслужили, и еще как! Взять хотя бы нахтов. Вечно одно и то же. Тупые ухмыляющиеся обезьяны. Одно и то же без конца.

Построить гнездо.

Растоптать его.

Построить новое.

Рас-топ-тать!

Он увидел свое жалкое жилище – убогую, невзрачную палатку, прилепившуюся к мертвой равнине. Почуял внезапно проснувшееся внимание Увечного бога – словно щупальца трогали мозг. Нет уж, рассмеялся про себя кузнец, в этой бодяге даже бог не разберется. Запутается в бесконечном рефрене, что наполняет мозг его пленника.

Построй гнездо! Растопчи гнездо!

Он подскочил к палатке – не со стороны узкой входной прорези, а с тылу. Всем телом врезался в стенку хлипкого сооружения.

Палатка завалилась вовнутрь. Вифал оказался наверху верещащей под полотнищем фигуры. Бог плевался и шипел от злости и негодования.

Вифал захватил в горсть прогнившую холстину, отскочил назад и потянул на себя полотнище, выдергивая колышки и обрывая стропы. Жалкий безродный божок оказался неприкрытым.

Он взвизгнул, опрокинув жаровню и рассыпав угли. Искры застряли в истасканной одежде бога, она задымилась.

Ты заплатишь за это жизнью, смертный!

Вифал с усмешкой отошел еще дальше.

И тут ему в спину ударил ветер.

Он чуть не свалил Вифала с ног.

Кузнец повернулся к ветру лицом, посмотрел на берег, на клубящиеся, рвущиеся на остров штормовые тучи. Они становились все гуще, нависая над сушей, укрывая ее своей тенью.

Нагибаясь против ветра, Вифал побежал к берегу.

Волны, роняя пену, бушевали со всех сторон, но прямо по центру вода оставалась спокойной. На берегу стояла Сандалат и кувыркались в дикой пляске нахты.

Корабль изящно скользнул по спокойному участку, преодолел риф и с легким трепетом паруса, скрипя о гальку, остановился в пяти шагах от кромки воды.

Вифал выскочил на песок, когда с борта спустился и побрел к берегу заурядного вида человек.

– Этот корабль – твой, – объявил он на летерийском торговом наречии. – Забирай своих друзей и ставь парус.

– Вы кто такие? – спросила Сандалат.

– Заткнись! – рявкнул на нее Вифал. – Быстро на корабль, дура!

Нахты уже были на борту и карабкались по вантам.

Женщина тисте анди с сердитой миной поспешила к кораблю.

Вифал бросил взгляд на моряка.

Тот ухмыльнулся и сказал:

– Молодец, Вифал из Мекроса. Хорошо молился…

– Я был уверен.

– Поспеши. Еще успеешь проскочить по спокойной воде.

– А как же ты, Маэль?

– Я не прощаюсь. У меня найдется для тебя работенка. А пока надо как следует вломить одному богу.

Глоссарий

Звания и титулы у Летери

Аквитор: официальная должность сопровождающего/доверенного лица при переговорах с другими народами

Атри-преда: высший офицер, управляющий городом или поселением

Королевский Вольник: звание, освобождающее от любого уголовного преследования

Посланник: глашатай короля при установлении первых контактов с другими народами

Преда: соответствует командующему или генералу в армии

Седа: звание личного мага короля

Финадд: соответствует капитану в армии

Географические названия в Летере

Башня Тарансед: наблюдательная башня над гаванью Трейта

Вечный дом: строящийся новый дворец в Летерасе

Вонючий дом: жилище Селуш, облачительницы усопших

Гильдия крысоловов: тайная гильдия, действующая по всему Летеру

Канал Квилласа: один из главных каналов в Летерасе

Красная улица: улочка в Летерасе

Крысий дом: штаб-квартира Гильдии крысоловов в Летерасе

Кул: улица в Летерасе

Летер: королевство и протектораты

Летерас: столица Летера

Лиман Каттера: залив у Старого Каттера

Мост Сулан: мост в Летерасе

Мясокрутка Уиндлоу: скотобойня в Летерасе

Нижний рынок: район Летераса

Площадь Берл: площадь в Летерасе

Последний переулок Шерпа: переулок в Летерасе

Пристань Крейга: вверх по реке от Трейта

Пята Странника: аллея в Летерасе

Район Казначеев: район в Летерасе

Седанс: главный набор плиток (см. Обители)

Ссудная касса Урума: заведение в Летерасе

Торговая Биржа: летерийский эквивалент фондового рынка

«У Рильда»: ресторан в Летерасе

«У Хальдо»: ресторан в Летерасе

«Храм»: высококлассный бордель в Летерасе

Храмовая школа: образовательное учреждение в Летерасе

Летерийские протектораты

Карн

Коршенн

Пилотт

Рябые острова

Синецветье

Соседние королевства

Коланс

Летерийская армия

батальон Белых Следопытов

батальон Мерзлой Глины

батальон Синецветья

бригада Зеленых Курток

бригада Харридикта

гарнизон Девичьего форта

гарнизон Предела Фентов

Дикая Багровая бригада

Кильватерная бригада

Купеческий батальон

легион Каттера

легион Трейта

легион Шайхов

Ремесленный батальон

Разные летерийские названия

Докс: самая ходовая летерийская монета

Дреш-баллиста: заряжается магазином дротиков

Левел: крупная денежная единица в Летере

Летерийская сталь: тайный метод ковки

Летерийский: из Летера; также название языка

Моржовое молочко: алкогольный напиток

Пикс: самая крупная денежная единица в Летере

Рыба-волк: крупная плотоядная рыба, обитающая в реке Летер и каналах Летераса

Седьмое завершение: предсказанное преобразование королевства

Синяя сталь: древний метод ковки

Стриплинг: самая мелкая летерийская монета

Тайные сестры Пустого трона: образовательное учреждение

Трюсская горячка: неопасная, излечимая лихорадка

Утулу: примитивное, но полезное существо из Синецветья

Названия у Тисте Эдур

Арапаи: подчиненное, самое восточное племя тисте эдур

Бенеды: подчиненное племя тисте эдур

Ден-раты: подчиненное, самое северное племя тисте эдур

Дерево морок: его синие листья применяются в похоронной церемонии

Залив Кащан: залив, на который претендуют тисте эдур

Залив Хэсан: залив, на который претендуют тисте эдур

Каменная чаша: естественная впадина в глубине пропасти к северу от главной деревни хиротов

Кнарри: рыболовные и китобойные суда

К’орфан: рейдовые баркасы

К’риснан: магический отряд колдуна-короля

Лежбище Калача: побережье, брачное лежбище клыкастых тюленей

Меруды: подчиненное племя тисте эдур

Солланты: подчиненное племя тисте эдур

Хироты: главное племя тисте эдур

Другие имена и названия

Волшебники Оникс: чародеи из Синецветья (проигравшие состязание)

Дшеки: северное племя

Кенилл’ра: разновидность демонов

Кен’рилла: разновидность демонов

Мекросы: цивилизация плавучих городов

Нахты: выведенный яггутами тип бхока’ралов

Нереки: ассимилированный народ в Летере

Н’пурель: усатая рыба в мире кенилл’ра

Серегалы: пять тартенальских богов

Тартеналы: ассимилированный народ в Летере

Фараэды: ассимилированный народ в Летере

Фенты: ассимилированный народ в Летере

Халибарал: разновидность демонов

Эрес’ал: богиня духа нереков

Мифы (летери, эдур и прочие)

Кильмандарос: Старшая богиня

Маэль: Старший бог

Менандор (Предательница, Рассвет)

Силкас Руин (Предатель)

Скабандари Кровавый глаз (Отец Тень, путь Эмурланн)

Сукул Анхаду (Непостоянная, Пятнистая)

Чернокрылый Господин: почитаемое в Синецветье божество

Шелтата Лор (Дочь Сумерки)

Обители

Плитки

Обитель Зверя

Костяной трон

Старец

Карга

Провидец

Шаман

Охотник

Следопыт

Обитель Азатов

Каменное сердце

Хранитель

Вход

Тропа

Каменщик

Гробница

Гость

Могильник

Корень

Стена

Обитель Дракона

Королева

Консорт

Вассал

Рыцарь

Врата

Вивал

Дама

Пьющий кровь

Землемер

Обитель Льда

Ледяной трон

Бродяга

Охотница

Закройщик

Оруженосец

Дитя

Семя

Пустая обитель

Пустой трон

Странствующий рыцарь

Хозяйка

Наблюдатель

Скороход

Спаситель

Предатель

Опоры (независимые)

Оборотень

Стая

Странник

Топор (Эрес)

Ворон (Белый Ворон)

Огонь

Дольмен

Клинок

Кастет

Летерийские города, поселки и форты

Бридл

Второй Девичий форт

Высокий форт

Гедри

Дезден

Диссент

Дреш

Карго

Крепость Бранс

Летерас

Майнер-Шлюз

Манс

Оул

Первый Девичий форт

Первый Предел

Предел Фентов

Пять Углов

Старый Гедур

Старый Каттер

Тетил

Трейлс

Трейт

Третий Девичий форт

Трюс

Форт Шайх

Харнесс

Content

Стивен Эриксон
Полночный прилив. Сказание пятое из Малазанской книги павших

Благодарности

Действующие лица

Пролог

Книга первая. Стылая кровь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Книга вторая. Дороги дня

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Книга третья. Все, что сокрыто

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Книга четвертая. Полночный прилив

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Эпилог

Глоссарий