Е. А. Разумовская

ЖАЖДА ВЛАСТИ

История заговоров

от Рюриковичей до Романовых

*

Серия «ИСТОРИЧЕСКИЕ СИЛУЭТЫ»

Книга подготовлена совместно с ООО «Златоуст»

© Разумовская Е. А., текст, 2011

© ООО «Феникс»: оформление, 2011

Введение

Жажда власти… Каждое время называет свои источники развития и процветания рода человеческого, мы же предлагаем обстоятельный рассказ об универсальном. Социально-политические структуры человеческого общества складываются именно в борьбе за власть, с выделением лидера, вожака. На ум просится аналогия из жизни мира животных: сильный вожак в стае — выживание, слабый — смерть. Примерно то же самое творилось, да и творится сейчас, среди людей. В древнейших формах человеческого общества (родоплеменных общинах) роль вожака исполнял старейший и опытнейший член племени: он был и хранителем традиций, и судьей, и жрецом. Позднее, когда столь пассивная сила уже не удовлетворяла людей, на роль старших стали избираться молодые да сильные, принимавшие сначала власть лишь на время военных столкновений. Сложился институт военных вождей. По сути первые князья на Руси не что иное, как военные вожди, призванные торговыми и ремесленными людьми для защиты. Мы увидим, как постепенно растет их власть, как меняются порядки и законы внутри властных структур со времен Древней Руси и заканчивая XX столетием, одним словом, как развивалась наша страна в руках людей, движимых одной из самых сильных человеческих страстей — жаждой власти.

Раздел 1

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ

В ДИНАСТИИ РЮРИКОВИЧЕЙ

Глава 1

Политические интриги времен Киевской Руси

(IX–XII вв.)

В мире древних славян, подчиненном родовым отношениям, не стояло вопроса, кому принадлежит власть. Главой рода был старейший в семействе, сколь бы обширным оно ни было, и ни у одного из родичей не возникало желания оспаривать право на власть, освященное предками. Однако развивалась торговля, в основном по ходу рек, бывших прекрасными торговыми путями, и на их берегах в землях разных славянских племен постепенно строились города: поляне построили Киев, кривичи — Смоленск и Полоцк и т. д. С развитием городов ситуация коренным образом изменилась: в городах селились несколько родов бок о бок; им приходилось вести друг с другом дела, и, разумеется, возникали неурядицы. Кто решит проблему миром? Это не мог быть старейшина одного из родов, поскольку он выражал интересы собственных родичей. Городские поселения нарушили древний патриархальный мир, царивший доселе, и понадобился миротворец извне, который смог бы восстановить правду между людьми.

Князья были из своих (например, древлянский князь Мал) или пришлые, из варягов: Рогволод, Аскольд, Дир и, конечно, Рюрик, положивший основу длинному роду владетельных князей и царей русских. Он вместе с братьями появился на Руси, согласно летописям, по приглашению ильменских славян, просивших его княжить в Новгороде. В этих краях славянские племена имели частые контакты с представителями самых различных племен Северо-Западной Европы, поскольку именно здесь пролегали знаменитые торговые пути древности. Древнейшие летописи сообщают, что варяги брали дань со славянских племен, но однажды те прогнали чужеземцев за море. Однако такое избавление не принесло ничего хорошего: начались смуты, усобицы, и было решено найти князя со стороны, чтобы тот установил свою правду среди славян: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет: приходите княжить и владеть нами»[1]. И тогда братья Рюрик, Синеус и Трувор прибыли со своими людьми в Новгород. Они прибыли, как считается, из Поморья в качестве наемной силы и сначала не обладали реальной властью: число варягов было невелико, и те из них, кто оставался среди славян навсегда, скоро сливались с местным населением, обзаведясь семьями. История потомков Рюрика показывает нам первые примеры жажды власти, запечатленные в древних хрониках. Сам Рюрик княжил в Ладоге, стоявшей в устье Волхова, и сохранял связи со своей заморской родней да безопасил подотчетные ему отныне племена, выстроив могучую крепость. Его брат Синеус поселился на Белоозере, а Трувор в Изборске.

Известно, что славянские племена издревле жили родами, подразумевая под этим понятием самые широкие родственные связи. Когда старший в роду умирал, родичи сообща выбирали себе нового главу, который не всегда был самым старым, однако именно на этого выборного старшину и ложилась вся тяжесть многочисленных функций: он творил судопроизводство, выступал в качестве жреца, управлял делами всех родичей. Обычно этим выборным лицом становился старший сын умершего вождя, который имел права первенства еще при жизни последнего. Он становился своим братьям и сестрам вместо отца, а всему роду— главой. Все распоряжения нового главы имели силу, лишь когда он поступал, как прежний вождь, как отец, т. е. соблюдал выгоду своих родичей. Однако очевидно, что из-за неопределенности прав и обязанностей родичей каждый имел право судить о новом вожде как душе угодно. Восстания младших братьев, считавших, что старший забыл законы родства, были нередки и частенько заканчивались изгнанием виновного из рода. Нередко случалось, когда за недовольного выступали и другие родичи; тогда могло не поздоровиться новому главе. Тем более остро стояла проблема наследования власти, так как роды дробились и делились. Многочисленный род, произошедший от Рюрика, следовал освященной временами традиции: сидевший на старшем престоле князь передавал свою власть не сыну, но старшему в роду.

После скорой смерти младших братьев вся полнота власти сосредоточилась в руках Рюрика. Он много воевал, подчиняя себе различные племена, жившие окрест его земель, строил новые города да сажал своих людей в старые. Деятельность важная с точки зрения истории российской, но не всем по сердцу был князь Рюрик со товарищи. Известно, что во время его княжения в Новгороде поднялась большая смута под предводительством Вадима Храброго, внука первого князя новгородцев. Возможно, это была первая ласточка, еще не делавшая погоды, но явно показывающая: в славянах просыпалась ненасытная жажда власти, двигающая народами со дня основания мира. Вадим собрал под свои стяги недовольных деяниями пришлецов и выступил против варяжской дружины Рюрика, но был убит князем. Причины недовольства ни в одной летописи не оговариваются особо, и мы можем предположить, что на вполне достойное желание изгнать, как уже бывало, варягов с земель славянских накладывалось еще одно: желание Вадима получить власть в богатых землях, которыми владел его дед. Рюрик, одолев смуту, стал княжить в Новгороде, а многие из несогласных, лишенные вождя, сбежали в Киев, где также правили бал варяги, правда, не состоявшие в родстве с Рюриком, но пришедшие к славянам вместе с ним.

Согласно старинным преданиям, два воина из дружины Рюрика Аскольд и Дир, недовольные отношением князя, который ничего не дал им во владение, отделились от Рюрика вскоре после прибытия в новые земли, решив идти в южные земли, к Царьграду (Константинополь, ныне Стамбул). На Днепре, где жили поляне, увидели они небольшой городок, плативший дань степнякам, поскольку все князья, основавшие его, умерли; решили Аскольд и Дир, что нечего ловить журавлей, когда к их услугам городок в удобном месте, да стали княжить, в Киеве, носившем имя по старшему из основателей — Кию.

Знаток прошлого Сергей Соловьев называет Киев «притоном варягов, всякого рода искателей приключений»[2], шедших к Черному морю. Поэтому киевская рать Аскольда и Дира скоро стала пополняться другими варягами и успешно противостояла и набегам хазар, а также диктовала свои порядки воинственным соседям — угличам и древлянам. Аскольдова дружина столь вознеслась, что решила предпринять набег на Царьград, однако 200 боевых варяжских кораблей были разбиты на самых подходах сильнейшей бурей. Впрочем, важен не материальный успех похода, но культурный: Киев, близкий к Византии и поэтому постоянно сталкивавшийся с продвинутой греческой культурой, очень быстро выдвигался на первый план, тем более, что многие из ходивших в Царьград с разбойным умыслом или с торговым делом варягов принимали христианство. Но потеснить северян ему было пока невмочь, ведь не государственного ума вожди правили киевлянами, а сорвиголовы, искавшие золота да приключений, но не силы единства с прочими племенами. Киев времен Рюрика существовал как противостояние княжьей власти, осевшей в Новгороде: сюда покуда руки Рюрика не дотягивались, и Аскольд с Диром с радостью принимали к себе всех недовольных его властью.

Рюрик умер примерно в 869 г.; ему наследовал старший в рюриковом роде — князь Олег, а сын Рюрика Игорь остался под опекой князя. Олег, прозванный летописцами за мудрость, хитроумие и боевую удачу Вещим, продолжил дело родича: он укреплял связи с подвластными племенами и расширял владения рода на юг, продвигаясь к Киеву. Здесь он хитростью выманил из-за крепостных стен предводителей и убил их, обвинив в незаконном присвоении княжеской власти: «Вы не князья, не роду княжеского, а я роду княжеского»[3]. С этого времени, т. е. с начала 70-х гг. IX в., Киев стал стольным городом русским, защитой от кочевников, а в Новгороде Олег оставил варяжскую дружину для защиты северных пределов, обязав буйных новгородцев выплачивать ежегодно на содержание воинов 300 гривен. Славянские племена, стонавшие от набегов степняков, с радостью приняли княжение Олега и платили ему, «врагу козарам», дань как плату за защиту. Сопротивлялись лишь воинственные древляне, не знавшие прежде ничьей власти, но и их Олег обложил данью. Удачным был и поход Олега на Царьград 907 г., который закончился установлением мира с византийцами на взаимовыгодных условиях, а князю и его дружине принес богатую добычу. Когда Олег умер, по легенде, ужаленный змеей, поскольку наступил, не веря в предсказание волхвов, на череп собственного коня, на киевском престоле его сменил Игорь, сын Рюрика, и княжил 33 года.

Однако память о нем в летописях осталась неважная: он не был ни мудр, ни хитроумен, не отстаивал русских выгод перед чужеземцами и был излишне корыстолюбив, из-за чего и погиб, пошедши с ратью на древлян за данью второй раз за год. Древляне, возмущенные несправедливостью и насилием князя Игоря, убили его, как бешеного волка, рассуждая так: «Повадится волк к овцам, перетаскает все стадо, пока не убьют его, так и этот: если не убьем его, то всех нас разорит»[4]. Златолюбивый князь умер страшной смертью; византийский историк Лев Диакон рассказывает, что его тело древляне привязали к верхушкам двух пригнутых друг к другу деревьев, а затем отпустили в воздух…

И как не сказать тут об особой судьбе русского народа и государства, когда даже в правление безвольного Игоря была ему достойная замена — воевода Свенельд, перенявший функции, исполнением которых гнушался Игорь. Свенельд ходил с дружиною за данью, оттого его воины были всегда сыты, богаты и преданны вождю. Именно Свенельд покорил гордых угличей, противившихся князьям киевским. Однако он не претендовал на княжескую власть и оставался воеводою и военным советником еще при сыне Игоря Святославе и его внуке Ярополке.

Власть же по смерти князя перешла к его малолетнему сыну Святославу, княжившему при жизни Игоря в Новгороде. Имя жены князя Игоря, псковитянки княгини Ольги, вошло в русскую историю кровавой страницей — для нас, отдаленных потомков, и героической — для современников. Она, не вдаваясь в деяния своего супруга, расценила действия древлян как преступление против ее рода княжеского, а значит, и против верховной власти. Очевидно, что на Руси в то время на смену древним родовым отношениям приходят новые — семейные и государственные связи. Месть за кровного родича в древности почиталась священной обязанностью каждого; но Ольга мстила не за кровь, пролитую древлянами, а за мужа, за князя киевского. Впрочем, древляне подтвердили свое предательство княжьей власти, высказавши серьезные претензии на киевский престол: взяв Ольгу в жены своему князю Мал у, они намеревались свергнуть Рюриковичей с места верховных владык Русской земли. Посольство из 20 лучших мужей древлянских она повелела похоронить заживо в ладье, в которой они прибыли к Киеву, а пять тысяч других, прибывших после, напоила, празднуя тризну по умершему Игорю, и приказала дружинникам засечь до смерти.

Прошел год; не было мира между древлянами и княгиней Ольгой. Она собрала огромное войско и отправилась мстить за мужа. Среди воинов Ольгиной дружины был и мальчик Святослав Игоревич. Он-то и начал сражение, в котором древляне были окончательно повержены. Летописец рассказывает, что он бросил копье во врагов, но так как мал был еще да рука слаба, копье упало у ног его коня, не причинив никакого вреда противникам. Но дружина, ведомая воеводой Свенельдом, почла это за знак к началу битвы: увидев силу и ярость княжьей рати, древляне бежали. Ольга приказала осадить Искоростень, жителями которого был убит Игорь, а затем хитростью, достойной греческого героя Одиссея и своего предшественника и тезки вещего князя Олега, она уничтожила всех, спалив дотла город. Она потребовала с коростенцев дани по три голубя да по три воробья с каждого двора, обещая затем уйти восвояси. К вольным птицам ее дружинники привязали серу и подожгли, а птицы, отпущенные на волю, метнулись к своим гнездам и подожгли город. Тяжкую дань наложила Ольга на древлян: все старейшины их стали ее рабами, а количество мехов и медов, шедших в Киев, увеличила троекратно; третья часть от всего полагалась отныне ей и поступала в Вышгород, которым Ольга, «мудрейшая из людей», владела. Ольга принесла на Русь христианство, крестившись в Константинополе; первая православная церковь появилась в Киеве еще при Олеге, а Ольга продолжила его дело, призывая креститься сына и других родичей. Многие приняли новую веру, отвернувшись от язычества. Но не Святослав Игоревич, который, возмужав, набрал себе дружину из самых отважных воинов и много воевал, даже (что не к лицу верховному князю) идя в наемники к византийцам. Подчинив болгар, он поселился в Переяславце на Дунае. Все это время его походов княжила Ольга, чей хозяйственный нрав был известен по всей Руси, но сил у нее не было, чтобы отогнать степняков-печенегов от Киева, когда те, заслышав об отсутствии князя, пришли с войною. Святославу киевляне послали упрек: «Ты, князь, чужой земли ищешь и блюдешь ее, от своей же отрекся…» Тот, возвратившись с дружиной, отогнал кочевников, защитив престарелую мать и своих сыновей. Но Киев был ему не люб, сердце его тянуло назад, к землям, добытым собственной храбростью. Поэтому по смерти матери он посадил на княжение своих сыновей — Ярополка в Киеве, а младшего Олега у древлян и отбыл. В прочих землях Киевской Руси правили посадники князя, что очень не по нраву пришлось новгородцам. Они потребовали у Святослава князя себе, угрожая отойти от рода Рюрикова и искать князя в других родах, и тот, когда Яро-полк и Олег, не желавшие идти на север, отказались, послал в Новгород князем малолетнего Владимира, своего сына от Ольгиной рабыни-ключницы Малуши.

Святослав Игоревич — фигура очень важная в нашем повествовании. Был он храбр и отважен, как и вся его дружина, но от предков-варягов унаследовал страсть к войне и заповедь воина: «Что с бою взял, то мое!»; он и действовал, и говорил, и выглядел, как воин. Сохраненные летописями слова Святослава: «Не посрамим Русской земли, но ляжем костями, мертвым не стыдно» — вошли во все учебники истории, а его внешность описал историк Лев Диакон: «Он был среднего роста, имел плоский нос, глаза голубые, густые брови, мало волос на бороде и длинные, косматые усы. Все волосы на голове были у него выстрижены, кроме одного клока, висевшего по обеим сторонам, что означало его знатное происхождение. Шея у него была плотная, грудь широкая, и все прочие члены очень стройные. Вся наружность представляла что-то мрачное и свирепое»[5]. Святослав, не желая единовластно владеть Русской землею, как повелось это со времен Рюрика и Олега, дробил свой род, рассаживая сыновей по разным волостям, побуждая тем самым к будущим распрям в борьбе за главную власть. Когда, возвращаясь на Русь беглецом из Болгарии, где не приняли его, он пал в битве с печенегами, главой рода Рюриковичей стал Ярополк Киевский, а сумевший избежать участи своего князя, из черепа которого была изготовлена богатая чаша, воевода Свенельд стал при Ярополке в большой чести за мудрый совет и опыт ратный. Надобно оговориться, что Святослав оставил княжить русскими землями малолетних детей — Ярополку было около 11 лет, а Олегу, князю древлян, всего 10; немудрено, что оба князя, не умевшие по младости лет править, как должно, легко поддавались на провокации ближних бояр, жаждавших власти. Так, у Ярополка с Олегом разгорелась вражда из-за охотничьих мест: сын уже не раз упомянутого Свенельда Лют во время охоты забрел в земли древлянские, где и встретил князя Олега. Тот, узнав, что нарушивший границы — сын Свене льда, воспитателя и ближайшего советника его старшего брата, приказал убить его как преступника, возможно, что и по наговору бояр, стремившихся разжечь ссору между братьями. Ярополк, собрав дружину и внявши уговорам Свенельда, жаждавшего мести за сына, пошел войной на брата и победил в бою. Древляне и князь их, 15-летний Олег, бежали в город, но в давке толпа столкнула Олега в глубокий ров, окружавший поселение. Так Олег погиб, а Ярополк присоединил земли древлян к своим. Но он уже вырос и возмужал; вслед за владениями брата Олега захотел он присоединить и земли Новгородские, где правил третий из Святославичей, Владимир. Нечего было младшему делать, он, испугавшись плена или смерти от руки брата, вместе с дядей по матери и воспитателем Добрыней бежал к родичам-варягам, оставив Новгород Ярополку. Но Владимир возвратился на четвертый год с дружиной варягов и прогнал посадника княжьего из Новгорода, велев предупредить брата, что нет между ними мира.

Владимир Красно Солнышко и его потомки

Вновь в истории первого владетельного рода на Руси мы видим возвращение одних и тех же фигур: премудрая княгиня Ольга сменила вещего Олега, преемника Рюрика. Так и князь новгородский Владимир, младший из Святославичей, воскрешает в памяти деяния предка своего Рюрика: он княжил в Новгороде, так как был призван новгородцами; он использовал связи с варягами, о которых позаботился пращур, наконец, в летописях Владимир выступает как собиратель племен славянских. По совету Добрыни ища поддержки у полоцкого князя, родом варяга, Рогволода, он просил руки его красавицы-дочери Рогнеды, уже просватанной за Ярополка. Полоцкий владыка не желал вмешиваться в распрю меж Рюриковичами и повелел, чтобы стало так, как Рогнеда пожелает. А та отвернулась презрительно от Владимира, сына ключницы, пожелав в мужья Ярополка. Юный Владимир созвал войско со всех племен русского севера, сжег Полоцк, убил князя и его сыновей, чтобы отомстить за надругательство над именем матери, и взял силою Рогнеду, так и оставшуюся нелюбимой, в жены. Ради сына Изяслава, показавшего бесстрашие еще в отроческие годы, Владимир не убил Рогнеду, злоумышлявшую на него, но выстроил город Изяславль и дал его во владение жене и сыну.

Услыхав о многочисленности братова войска, Ярополк затворился в Киеве. Советник его Блуд поддался на уговоры Владимира, обещавшего за помощь и выдачу Ярополка великие почести предателю. Ярополк, воспитанный в христианской вере, был нелюбим подданными-язычниками. Блуд уговорил его отправиться к Владимиру просить снисхождения, однако был убит наемниками-варягами, а Владимир с 980 г. остался княжить один в Киеве и во всей Русской земле, отдавая дань языческим богам, поспособствовавшим ему в братоубийственной войне.

Правление Владимира Святославича — расцвет Киевской Руси; оно ознаменовано великими победами над вятичами и ятвягами. Владения Владимира ширились, число его данников росло. Владимир же воздавал почести древним богам, принося жертвы после значительных побед, строя кумирни и разрушая церкви. В 986 г. в стольный град Киев были присланы представители величайших мировых религий — от мусульман и евреев, католиков и православных. Князь прислушался к учению византийца, тем более что языческой вере на Руси наставал срок: несколько лет назад один из христиан-варягов, отказавшийся принести в жертву богам своего сына, проповедовал на весь Киев, что языческие боги — это пни да деревья. А кумиры, срубленные по приказу князя, не испепелили нечестивца, забитого разгневанной толпой. Привлекали в православии славян и их князя рассказы православного грека о грядущем воскресении. Сам-то Владимир не гнушался и рассказами магометанина о будущем рае, но некоторые запреты, в том числе и на винопитие, его не устраивали. Дополнительными соображениями, которые склонили Владимира к византийской версии христианства, стали многочисленные рассказы о величии Константинополя и его соборов да стремление взять в законные супруги царевну Анну, сестру императора (она ни в какую не соглашалась идти замуж за варвара). Мнение умершей бабки княгини Ольги, принявшей христианство на склоне лет, также учитывалось, тем более что бояре в один голос говорили князю: «Если бы дурен был закон греческий, то бабка твоя Ольга не приняла бы его; а она была мудрее всех людей»[6]. Отныне, после того как Владимир Святославич крестился в Корсуни (Херсонес, Крым), христианство стало распространяться по Русской земле начиная с княжеского дома и заканчивая подданными князя от Киева до Новгорода. Это весьма интересная история, однако, поскольку не имеет касательства основной темы нашего рассказа, мы обойдем ее стороною. Хотя очевидно, что церковь с самого своего установления на Руси имела сильное влияние на дела светские, а не только духовные, и мы еще не раз встретимся с этим влиянием.

У Владимира, которого современники почитали, называя Красным Солнышком, а потомки видели в нем черты великого реформатора, сродни Петру I, было 12 сыновей: Вышеслав, Изяслав, Ярослав, Всеволод, Мстислав, Станислав, Святослав, Борис, Глеб, Позвизд, Судислав и Святополк. Старшинство сыновей Владимира определяет С. Соловьев. Вышеслав, сын от Оловы, был поставлен вначале в Новгороде как старший из сыновей. Изяславу, сыну от Рогнеды, достался Полоцк. После смерти брата Ярополка Владимир взял в жены его супругу; сына ее, которого назвали Святополком, Владимир усыновил и восьми лет от роду поставил княжить в Турове. Ярослав, сын Владимира и Рогнеды, был посажен в Ростове, но со смертью Вышеслава стал княжить в Новгороде. Всеволод был послан отцом во Владимир-Волынский, Святослав — к древлянам, Мстислав — в Тмутаракань, Станислав — в Смоленск, Судислав — в Псков, и, наконец, Глеб — в Муром. Сын Борис, рожденный, согласно летописцам, Владимиру византийской принцессой Анной в законном, освященном церковью браке, был особо любим Владимиром. Именно ему вопреки старинным обычаям — в обход прочих сыновей — он намеревался передать престол в Киеве и долгое время не отпускал от себя, не давал ему собственной волости.

Авторитет Владимира не позволял сыновьям при его жизни начинать борьбу за передел власти; да и незачем было: всем желающим стяжать себе воинскую славу был открыт двор Владимира, и неудивительно, что в былинах о его времени повествуется обычно о богатырских подвигах и деяниях, победах над разбойниками и печенегами! Исключение составляет, пожалуй, лишь отказ Ярослава, княжившего в Новгороде, присылать две тысячи гривен в Киев отцу ежегодно на содержание дружины, постоянно сражавшейся со степняками-печенегами. Также деньги эти шли на постройку и укрепление приграничных к степи крепостей. Владимир собирался усмирить непокорного сына, но в 1015 г. заболел и умер спустя несколько месяцев, 15 июля. Смерть Владимира была сокрыта его ближними: в Киеве в это время был Святополк, который по праву рождения уже глаз положил на главный престол Русской земли, за что и был у приемного отца в опале. В памяти народной Владимир остался как человек широкой души, пекшийся о нищих и больных согласно христианскому завету и по случаю великих побед устраивавший народу своему празднества с медовухой и богатым угощением, с раздачей подарков, как князь, правивший богатырями, защитниками отечества.

Святополк, узнав о смерти отца, понял, что настал его час: остальные братья были у себя в волостях, а Борис, любимчик Владимиров, ушел с княжеской дружиной воевать печенегов. Святополк не скупился на дары киевлянам, пытаясь заручиться их поддержкой в братоубийственной войне за Киев; он боялся, что дружина поддержит Бориса. Но тот так отвечал на все уговоры верных Владимиру дружинников, опасавшихся новой метлы и новых Святополковых порядков: «Святополк — брат мне, и не подниму руки на брата старшего. Пусть он вместо отца мне будет». Однако недаром Святополка прозвал народ Окаянным: он решил убить Бориса, в котором видел угрозу своей власти. Это удалось ему без особого труда: дружина, увидев, что Борис не желает биться с братом за власть в Киеве, оставила его практически одного, лишь с немногим верными людьми. Святополк призвал своих слуг — Пушту, Тальца, Еловита и Лешька — и приказал им тайком убить Бориса. Те так и сделали, заколов князя в его походном шатре копьями через тканевые стенки да поубивав вместе с ним всех его отроков. После смерти Бориса оставался еще один верный соперник Святополкову единовластию — брат Бориса Глеб, который княжил в Муроме. И Святополк шлет к нему гонцов с вестью о смертельной болезни отца: отец-де попрощаться хочет, торопись. Не ведая злого умысла, Глеб взял с собой немного доверенных воинов и поторопился в Киев; его не остановили ни дурное знамение (конь его внезапно на ровном месте споткнулся и уронил всадника), ни весть от брата Ярослава Новгородского, который хотя и упредил подосланных убийц, все ж не спас брата Глеба. Безвинная смерть Бориса и Глеба сделала их в глазах всей Руси святыми мучениками, а их убийцу Святополка — «Окаянным» князем. Имена их частенько затем прекращали братоубийственные распри средь русских князей. Третьей жертвой Святополка стал Святослав, князь древлян; он был близок к Киеву и первым узнал о свершившихся преступлениях. Поняв, что и его ждет верная гибель, он пытался было уйти в Венгрию, но был настигнут Святополком и убит.

Между единовластием и Святополком оставалось не так уж много соперников, но на войну с братом поднялся Ярослав; он, надо сказать, имел силу на то: новгородцы, отличавшиеся вольными нравами, поддержали своего князя, даже несмотря на прежние разногласия. Летописи рассказывают, что незадолго до смерти отца Ярослав вызвал из северных стран варяжских наемников, которые были б ему силою против отцовской дружины, а те разбойно вели себя в Новгороде, за что и поплатились — некоторые были убиты горожанами. Князь выступил на стороне варягов, наказав их обидчиков, но узнал от сестрицы о гибели младших братьев и призвал новгородцев к оружию. По различным сведениям, войско Ярослава, шедшего мстить за братьев, насчитывало от 40 до 46 тысяч воинов, как варяжских наемников, так и новгородских дружинников. «Не я начал избивать братьев, но Святополк; да будет бог отместник крови братьев моих, потому что без вины пролита кровь праведных Бориса и Глеба; пожалуй, и со мной то же сделает»[7],— рассуждал Ярослав. Войска братьев — Святополк привел печенегов — сошлись на Днепре, неподалеку от Любеча, три недели стояли на противоположных берегах. Наконец, Ярослав, выяснив через своего знакомца в лагере Святополка обстановку, назначил ночь нападения. Новгородцы перевязали головы повязками, чтобы в сече отличать своих от врагов, и напали, перебравшись через Днепр в лодках; дружина Святополка бежала, сам князь нашел прибежище в Польше, у своего тестя Болеслава. Ярослав же богато наградил своих и сел править в Киеве.

Случай со Святополком — первый в длинной череде событий отечественной истории, но он памятен не только этим. Предательство Святополка исключительно: здесь и убийство кровных братьев (в языческой Руси, жившей еще родовым законом, родной племянник после смерти отца становился автоматически родным сыном собственному дяде), и злоумышление на прочих оставшихся в живых. Но главное — Святополк вымел сор из избы и призвал в семейные разборки за власть исконных врагов — печенегов и поляков, которые, конечно же, почувствовали возможность получить выгоду и приобщиться к богатому пирогу Киевской Руси. Князь Болеслав Храбрый, основатель Польского государства, науськивал печенегов, побуждая их к налетам на стольный Киев, да и сам собрался с войсками и отправился в поход на Русь, открыто привлекая в свою дружину немцев, печенегов, венгров, обещая каждому из наемников жирный кусок не убитого еще медведя. Ярослава, выступившего с южными народами Руси, находившимися под властью киевского князя, поддержали также новгородцы и варяги. Однако первое столкновение опытного военачальника князя Болеслава с Ярославом, практически не имевшим воинского опыта, обернулось поражением последнего на Буге: в августе 1017 г. польские войска заняли Киев, а Ярослав отступил к Новгороду. Войска Болеслава вскоре ушли на родину, взяв богатые трофеи (к столь поспешному отступлению их вынудило восстание киевлян и жителей окрестных земель, сопротивлявшихся захватчикам). Новгородцы собрали промеж себя деньги, чтобы оплатить помощь варягов, и вскоре Ярослав вновь выступил против брата и разбил его наголову, а затем, в 1019 г., когда Святополк Окаянный вновь привел на Русь орды захватчиков, теперь печенегов, разбил его окончательно на реке Альта, где был убит некогда князь Борис. Как погиб возмутитель спокойствия Святополк, неизвестно с точностью: скандинавы приписывают его смерть варягу по имени Эймунд, наемнику Ярослава. Возможно, не только славные варяги сыграли свою роль в смерти Окаянного князя, «нового Каина», как прозвали его русские летописи: есть вероятность, что он-таки сумел уйти живым, выжив в страшной битве, тяжелее которой до сих пор не видела Русь, однако вскорости скончался от ран, нанесенных не только варяжским, но и русским оружием…

Казалось бы, время перелистнуло страшную страницу истории и можно жить по-новому, памятуя об ошибках прошлого, тем более что Ярослав-победитель стал княжить в Киеве, но не тут-то было. Мы помним, что к XI столетию на Руси еще не установился четкий порядок престолонаследия; волости между князьями-братьями делились в соответствии с родовыми законами, а это означало, что теперь, когда в живых из всех сыновей Владимира оставалось лишь трое — старший Ярослав и двое младших Мстислав из Тмутаракани и Судислав Псковский, требовалось новое распределение владений, потерявших князей. Ярослав же не желал делиться землями, добытыми в войнах, с младшими братьями. Вновь брат восстал на брата: князь Мстислав, воин, каких поискать, весь в своего деда Святослава, искавшего лишь воинской славы да любви дружинников, отличавшийся буйным нравом и богатырской силушкой, стал искать справедливости по древнему обычаю. В 1023 г. он потребовал передела земель у Ярослава, и тот дал брату Муром. Обидно показалось это Мстиславу: почему старший брат княжит един, а ему достаются лишь объедки с барского стола? И пошел он с войском на Киев. Ярослав же вновь обратился за поддержкой к варягам, и пока меньшой стоял в Чернигове, он с варяжской дружиной поспешил ему навстречу из Новгорода. В битве у Листвена сказался полководческий талант Мстислава: он выждал, пока центр его войска истощит силы варягов Ярославовых, напал на них со своей дружиной, которая стояла во флангах. Ярослав чудом спасся в жестокой сече, а из его войска — из варягов многие не вернулись по домам. Впрочем, Мстислав не пытался нарушить пращуровых запретов: он и не думал о смерти старшего брата; более того, он добровольно отдал Ярославу Киев по праву старшинства, себе же пожелал взять земли по восточной стороне Днепра, с центром в Чернигове. В 1025 г. меж братьями был заключен мир, поделивший русские земли, как желал того Мстислав. «…И начали жить мирно, в братолюбстве, перестала усобица и мятеж, и была тишина великая в Земле»[8]. Вплоть до гибели Мстислава на охоте в 1035 г. (он умер, не оставив наследника своим волостям: его сын Евстафий опередил отца) оставалось такое положение дел; о брате Судиславе, сидевшем во Пскове, даже не вспоминалось. Но с 1035 г. Ярослав Мудрый стал единовластным правителем всея Руси, заточив в тот же год в темницу и последнего брата, как сообщают летописи, оклеветанного перед ним в злом умысле (23 года спустя Судислава, всеми забытого, выпустили на волю племянники; он принял постриг и вскоре умер в монашестве). Племянника Брячислава, правившего в Полоцке, который также пытался искать новых земель у своего великого дяди, Ярослав отечески осадил: когда в 1021 г. юноша напал на Новгород и взял пленников, Ярослав с дружиною настиг его, отобрал всю добычу, но отпустил в Полоцк с миром, дав Брячиславу Усвят и Витебск во владение. Распре на Руси, учиненной Святополком Окаянным, пришел конец.

Ярослав же в мире правил до 1054 г., строя города, укрепления и богатые церкви, насаждая книжное знание и наставления в христианской вере по всей Руси, щедрый к своим и скупой к пришлым; составленная при нем «Русская Правда» долгое время, дополняемая и переписываемая потомками, служила делу справедливости.

Потомки Ярослава Мудрого

По смерти Ярослава власть в государстве перешла к его пятерым сыновьям, внуку от умершего Владимира Ярославича, старшего из сыновей Ярослава, да князьям из ветви Изяслава Полоцкого, брата Ярославова. Киевский престол Ярослав завещал сыну Изяславу Новгородскому, завещав своим потомкам жить в мире и покое, не поднимая руки на родную кровь. «Вот я отхожу от этого света, дети мои! Любите друг друга, потому что вы братья родные, от одного отца и от одной матери. Если будете жить в любви между собою, то бог будет с вами. Он покорит вам всех врагов, и будете жить в мире; если же станете ненавидеть друг друга, ссориться, то и сами погибнете и погубите землю отцов и дедов ваших, которую они приобрели трудом своим великим. Так живите же мирно, слушаясь друг друга; свой стол — Киев поручаю вместо себя старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как меня слушались: пусть он будет вам вместо меня. Если кто захочет обидеть брата, то ты, — добавил он старшему сыну, — помогай обиженному»[9].

Но время шло, и законы родовой общины уступали место новым, некровным связям, русский же владетельный княжеский дом словно продолжал жить единой семьей, в которой младшие подчиняются старшему, как сыновья— отцу, «ездя подле его стремени». Беда лишь в том, что число родственных ветвей увеличивалось, и постепенно родственные связи ослабевали. Это родному отцу не ответишь, бросив резкое слово, но старшему брату, отцу названному, можно и ответить, и воле его воспротивиться, особливо, если тот идет против выгоды младших. Каждый имел возможность, пусть только теоретическую, занять место старшего в роду по смерти последнего: вся пирамида родственников приходила в движение, и степени родства, а значит и статус, менялись. Горе наследникам младшего в роду сына: если он умирал, они уже никогда не могли продвинуться выше положения подчиненных, внуков, для всех прочих родичей.

Когда Ярослав, прозванный впоследствии Мудрым, умер, его потомки завладели всеми землями Киевской Руси, кроме Полоцка, который утвердился за потомками Изяслава, другого из сыновей великого князя Владимира. Рюриковичи правили отныне всей Русью, и так продолжалось довольно долгое время. Из Ярославичей Изяслав как старший занял место отца после его смерти и сел в Киеве, а остальные четверо — Святослав, Всеволод, Вячеслав и Игорь — заняли соответственно Черниговскую, Переяславскую, Смоленскую и Владимиро-Волынскую волости. Отец не ждал от них в будущем усобиц: он никого не выделял из сыновей, все они были от одной матери, и сам он по традициям предков закрепил за ними волости.

Князь Ростислав Владимирович, приходившийся Ярославичам племянником, желал лучшей доли, чем ему досталась. Из Ростова он перешел во Владимир, но на большее ему, изгою, рассчитывать не приходилось. Ростислав бежал в Тмутаракань, собрав вокруг себя войско искателей приключений. Враждуя с двоюродным братом Глебом Святославичем, Ростислав претендовал на Тмутараканские земли, но дяде своему Святославу, пришедшему на помощь сыну, враждою и бранью ответить не мог: он ушел с миром, но ненадолго: когда войско Святослава ушло из Тмутаракани, Ростислав вновь изгнал оттуда брата и стал княжить вместо него. Видимо, человек он был неплохой, но слишком воинственный; Ростиславу виделись военные подвиги и богатая дань. Ее он и требовал от окрестных народов, пока греки-соседи не отравили отважного князя, подослав к нему посла.

Еще до смерти Ростислава на родичей поднял руку полоцкий князь Всеслав. Он осаждал Псков, взял Новгород. Изяслав, Святослав и Всеволод Ярославичи разбили его войско в жестокой битве в марте 1066 г.; князь сумел бежать. Летом же, пригласив на переговоры, они схватили Всеслава и посадили под стражу в Киеве, где княжил старший, Изяслав, дабы не чинил смуты.

Вновь все стало спокойно на Руси. Каждый княжил, где был посажен; никто не желал другому зла. Но затем наступили страшные мятежные времена. Летописи рассказывают, что задолго до наступления новой смуты являлись русичам грозные знаки: в реках ловили ужасного вида монстров, а на небе стояла кроваво-красная звезда. В восточных степях воцарились половцы, прогнавшие печенегов. С ними началась вражда у русских князей, шедшая с переменным успехом до 1068 г., когда на реке Альте Изяслав, Всеволод и Святослав Ярославичи потерпели от пришлецов поражение и бежали. Половцы пошли грабить русские земли, не встречая сопротивления: Изяслав Киевский отказал своему народу выступить против врага вновь. На то народ, памятуя о храбрых делах плененного Всеслава, освободил его и посадил самолично на царство. Изяслав, изгнанный из Киева, бежал к полякам искать помощи. А тем временем Святослав, собрав войско в Чернигове и окрестных землях, вышел против врагов и разбил их малым войском в 3 000 воинов против 12 тысяч половцев.

В 1069 г. вновь пришли на Русь поляки, позванные Изяславом; Всеслав, испугавшись войска польского и Ярославичей, которые ему против родного брата не подмога, бежал из Киева. Легенда гласит, что князь этот был волхвом и лишь волшебное превращение в волка позволило ему спасти свою шкуру.

Взмолились киевляне к Всеволоду и Святославу: «Не губите! Спасите против ляхов! Если же нет, то мы покинем город ваших прадедов и уйдем в греческие земли». Те— с посольством к брату Изяславу: «Не губи отцовского престола огромным войском, пусть месть тебе глаза не слепит». Изяслав послушался, не стал нападать всем войском польским; пришел к Киеву с королем Болеславом и небольшим отрядом, а в город выслал наследника своего Мстислава Изяславича. Тот сурово покарал киевлян, прогнавших отца: прибил и ослепил тех, кто освободил Всеслава-волхва. С тех пор Изяслав снова стал в Киеве княжить, а сына своего посадил в Полоцке, куда скрылся Всеслав, а по смерти Мстислава — сына младшего, Святополка.

Всеслав же нашел прибежище у финских племен, но помощь их ему не в пору пришлась: под Новгородом, куда Всеслав пришел воевать, он был разбит.

Как бы то ни было, Всеслав снискал себе славу богатыря храброго, не боящегося врага; ему и личная удача воинская сопутствовала, ведь отовсюду он сумел невредимым выбраться, хотя и потерял много людей. После новгородского поражения князь не успокоился: его дружина (естественно, что к нему стекались витязи со всей Руси искать славы) отвоевала-таки Полоцк, где прежде княжил отец Всеслава.

Да тут и начались среди Ярославичей раздоры. Князя Изяслава киевляне не любили, тогда как его брата Святослава, разбившего половцев, привечала вся Русь. Началась вражда промеж братьев, тем более, что Изяслав не оставлял попыток усмирить мятежного Всеслава и послал к нему переговорщиков, не снесшись предварительно с братьями. Те заподозрили старшого в измене и сговоре со Всеславом. Словом, с помощью братьев киевляне вновь изгнали Изяслава, и Святослав стал княжить в стольном граде Киеве. К Всеволоду перешел Чернигов.

Изяслав же задумал месть. Он успел собрать в Киеве золото и серебро, желая нанять войско в Польше. Но деньги на чужбине не помогли. Долго мыкался Изяслав, ища помощи: он обращался к германскому императору Генриху IV, к папе Григорию VII. Последнему он пообещал принять католическую веру, если тот властью святого Петра вернет ему Киев. Братья ж его заключили союз с польским королем Болеславом.

Так и продолжались эти хождения туда-сюда, пока в 1076 г. не умер Святослав. Тут уж Изяслав с Всеволодом примирились, но разрушенный мир так и не вернулся. Всеволод Полоцкий вновь решил воевать себе Новгород; подрастали у братьев и их родичей дети, которые требовали себе земель и власти. Тем более что Изяслав сыновей братниных, Олега и Бориса Святославичей, обидел, отняв у них владения. Это его деяние навлекло на Русь новую волну междоусобных войн, в ходе которых Изяслав и погиб, сражаясь на стороне брата Всеволода Черниговского.

Владимир Мономах

Причиной большинства усобиц было то, что племянники после смерти отцов оставались без владений: братья, оставшиеся в живых, делили все промеж собой, а сироты становились изгоями, т. е. должны были своими силами искать себе подвластных земель. Набрать себе дружину на Руси было просто, обратившись к степнякам, всегда готовым воевать за награду. Русь не успевала окрепнуть при сильном старшем князе, раздираемая на части-княжества усобицами. Единодержавие в таких условиях могло случиться лишь как историко-политический казус, последним из которых в Киевской Руси было время Владимира Красно Солнышко.

Погиб Изяслав, позже умер последний из Ярославичей Всеволод. У него был сын Владимир, прозванный Мономахом, князь храбрый и мудрый, за которым пошло бы любое княжество. Но он не пожелал продолжать усобицы, отдав Киев Святополку, сыну Изяслава, своего дяди. Видимо, это было его большой ошибкой. Желая прекратить усобицы, Владимир Мономах дал им новую причину: сын Изяслава не в состоянии был справиться с сыновьями Святослава Ярославича, которые, оставленные Изяславом и Всеволодом изгоями, без прав на сколько-нибудь существенные владения, искали справедливости. Лишь в 1097 г. их притязания были остановлены: в Любече на княжеском съезде собрались князья Святополк, Владимир, Давыд Игоревич, Василько Ростиславич, Давыд и Олег Святославичи (все братья двоюродные, кроме Василька), решив остановить брань меж родичами: «Зачем губим Русскую землю, поднимая сами на себя вражду? А половцы землю нашу несут розно и рады, что между нами идут усобицы; теперь же с этих пор станем жить в одно сердце и блюсти Русскую землю»[10]. Святославичам отдали Чернигов, который еще по дедову распределению принадлежал их отцу. Остальные земли были поделены меж князьями по правилу: «Каждо да держит отчину свою». Не удержался Святополк, целовавший крест, что руку на брата никогда не поднимет, и заковал Василька Теребовльского по наговору Давыда в оковы, а последний ослепил князя, выколов ножом глаза. Вновь начались войны между князьями, несмотря на великую опасность, грозившую Руси со стороны половцев. Потребовался еще один княжеский съезд, который состоялся в 1100 г. в Уветичах. В нем участвовали Святополк Киевский, Владимир Мономах и Святославичи, установив мир, а тремя годами позже было решено Владимиром и Свя-тополком сообща воевать против половцев.

Умер Святополк, и великокняжеский престол остался без князя. Киевляне послали посольство к Владимиру Мономаху, но тот отдал права на Киев по старшинству Святославичам. Киевлянам и дела не было до закона старшинства, они требовали в князья достойнейшего — Мономаха, прозванного в летописях «великим страдальцем» за Русь, и наконец получили его согласие.

Надо ли говорить, что мир между князьями, царивший при Владимире Всеволодовиче, сразу по его смерти (1125) был нарушен потомками Святослава Черниговского: они затаили зло на Владимира, севшего в Киеве поперед них, и завещали эту злобу детям своим. Киевляне радовались: их княжество теперь закрепилось за родом Мономаха. За Владимиром здесь правил сын его старший Мстислав; Мстислава сменил брат его Ярополк. Вновь началась борьба за власть, за престол в Переславле: младшие из сыновей Владимира Мономаха видели в нем прямой путь в Киев и сопротивлялись любым попыткам посадить туда кого-нибудь, кроме них самих. Ситуация обострилась, когда умер Ярополк Владимирович (1139). Вячеслав, сменивший его, был князем неспособным, и Святославичи тотчас погнали его из Киева, где теперь воссел Всеволод Ольгович, внук Святослава Черниговского. Киев еще не раз переходил от Мономаховичей к Святославичам, от одного князя к другому; в права наследования откровенно вмешивались киевляне, призывая к себе желаемых князей. Кончилось дело в 1169 г., когда Киев был взят, разграблен и сожжен Андреем Юрьевичем, внуком Мономаха от одного из младших сыновей. Очевидно, что порядок наследования не соблюдался и запутывался порой до такой степени, что только междоусобица и сильная рука того или иного князя, подкрепленная к тому же симпатией подданных, могли его разрешить.

Киевская Русь была образованием чрезвычайно курьезным; с одной стороны, родство князей, которые были между собой «одного деда внуки», поддерживало ее единство, с другой — постоянные усобицы, вызванные запутанным порядком наследования великокняжеского Киева и прочих княжеств, это единство разрушали. Каждая городская община (княжества образовывались вокруг крупных городов, сложившихся еще в докиевскую эпоху на землях различных по обычаям славянских племен) стремилась к независимости. Объединенная князем Олегом, а затем святым Владимиром Киевская Русь недолго продержалась единой: с исчезновением сильной руки княжества стали отделяться друг от друга, чему проблемы с престолонаследованием тоже немало способствовали.

К XIII в. Киевская Русь, столь мощная изначально в сравнении с Византией и прочими европейскими соседями, пришла в упадок. Главная причина этого была та же, что и у взлета Киева, — борьба за власть.

Число внуков одного деда росло от поколения к поколению; каждый имел счеты к родичам и не стеснялся их предъявлять. Некоторые просто искали лучшей доли и справедливости, протестуя против наследования от старшего брата к младшему, пусть даже и недостойному. С середины XII в. усилился натиск степняков на Русь, которому разрозненные дружины не могли противостоять. Половцы не только разоряли города и села, уводили в полон русичей, но и перекрыли Руси торговлю с южными странами: Византией, Чехией и др. С приходом на Русь татарских орд Киев не только окончательно потерял свое значение, но и был разорен. Начиналась новая эпоха.

Глава 2

Русь под властью монголо-татар

Политические заговоры русских князей

в период татаро-монгольского ига

Когда Киев пошатнулся, народ из земель, лежащих окрест него, потянулся на окраины Киевской Руси, в северо-восточную сторону от Днепра. В начале XII в. здешние земли, относящиеся к Суздальскому княжеству, были под властью Мономахова рода. Едва Суздаль отделился в самостоятельное княжество, им стал владеть сын Мономаха Юрий по прозвищу Долгорукий. Под Мономаховичами Суздаль становится сильной землей, с которой южным князьям стоило считаться. Отношение на севере к князьям было совершенно иным, чем в южных землях: здесь князь, приходя с дружиной, занимал полюбившееся место и звал к себе людей обустраиваться. Пришлые подчинялись князю не только в делах войны и мира, но и в том, где селиться, какие пашни обрабатывать, ведь князь был владельцем и охранителем земли; его власть признавалась всеми. Отныне он имел право передавать свой удел по наследству, а не старшему в роду.

Однако развитие с приходом татар приостановилось.

В 1237–1238 гг. внук Чингисхана хан Батый проходит с ордами татар через Русь, разоряя Рязань, Козельск и другие города. Целью этого похода были скорее разведка новых территорий и грабеж, нежели захват, поэтому Батый уходит, предпринимая через год новое наступление. В 1240 г. был взят Киев, не выдержавший длительной осады; с Киевской Русью было покончено.

Князья, не умеющие сплотиться перед лицом общей опасности, уступают монголо-татарам, которые, пользуясь раздробленностью русских княжеств, устанавливают свои правила, среди которых — обязательная дань и обычай назначать великого князя в Орде. Кандидаты на великокняжеский престол приходили в Орду торговаться: кто больше даст, тот и станет великим, смеялись татары.

Великий князь должен был наблюдать за порядком на обложенных данью землях, а сами татары в разборки между князьями не встревали. Сами управлять Русью они не собирались — ушли сразу в степи, да и не желали: им хватало своих внутренних проблем. Оставались приглядывать за покоренными лишь небольшие отряды, возглавляемые баскаками, представителями великого хана.

Надо сказать, что в период ига (1240–1480) татары были не единственными врагами Руси: на северо-западе (Псков, Новгород) немецкие рыцарские ордена угрожали с берегов Балтийского моря. Отдельные персонажи русской истории выступают настоящими героями в борьбе с внешним врагом (Александр Невский, Даниил Галицкий); остальные дуют всяк в свою дуду: единого государства на Руси как такового еще нет, а каждый из князей почитает себя основателем собственного рода, не стремясь единиться с прежними родичами и руководствуясь личными целями в ущерб чужим и общим. Каждый стремился увеличить свой удел, захватывая чужие земли вместе с людьми, не платя дани татарам. Поэтому отношения между князьями определялись договорами, в которых менее сильные уступали что-то могущественным князьям в обмен на ненападение или помощь в экстренных ситуациях. При этом использовались традиционные термины: сильнейший признавался отцом или старшим братом, которому слабый, брат младший, должен был подчиняться. К XIV–XV вв. родовая терминология уходит из политических договоров: слабейший нарекается служебным князем, постепенно превращаясь из владетеля удела в слугу великого князя.

К 1147 г. относится первое упоминание в летописях о Москве, вотчине князя Юрия Долгорукого; лишь почти 10 лет спустя здесь был построен город: «Князь великий Юрий Володимерич заложил град Москву на устниже Неглинны выше реки Аузы»[11]. К 70-м гг. XII в. Москва уже большой город. В 1177 г. князь Глеб Рязанский спалил ее, выступая против князя Всеволода Юрьевича, сына Юрия Долгорукого. Это была самая южная точка Владимирского княжества, приграничье с Черниговскими землями. Лишь к началу XIV в. Москва становится стольным градом самостоятельного Московского княжества, которое уже с последней четверти XIII в. выделяется из состава Владимирского. Когда в 1328 г. великокняжеским Владимиром с помощью Орды овладел московский князь Иван Калита, внук Александра Невского и праправнук Всеволода Большое Гнездо, Владимирские земли влились в состав Московского княжества, что обусловило быстрый его рост. Москва располагалась очень выгодно для князей: через нее шли пути с юга, т. е. от Киева, на север к Владимиру и Суздалю. Из проблематичных из-за княжеских распрей и ордынского нашествия областей беженцы шли на Москву и поселялись здесь, начинали работать на князя московского и поставлять в его казну деньги. Сюда же перебрался из Владимира митрополичий престол, поскольку центральное положение Москвы давало возможность контролировать все окрестные земли в плане духовном. Сами князья московские старались расширять свой удел, привлекая людей, прикупая города, и использовали татар в качестве козыря в противостоянии с прочими князьями (особенно тверским князем) в борьбе за власть. Вскоре вся Русь видела в Москве противницу ордынскому игу благодаря умной и дальновидной политике князей московских из рода Мономаха: Иван Калита получил у татар разрешение собирать дань по Руси самому, без участия татарских сборщиков, и самому доставлять ее в Орду: «Бысть оттоле тишина велика по всей Русской земле на сорок лет и престаше татарове воевати Русскую землю»[12]. Он же уничтожил на своих землях разбойный промысел, сделав Московское княжество са-ежимым спокойным и мирным на всей Руси. Москва становится центром страны, поскольку в ней сосредоточиваются огромное население, власть политическая, княжья и церковная. Отныне князья московские именуются уже великими князьями всея Руси: Иваном Калитой были побеждены Тверь, Ростов и Новгород; его сыну Семену Ивановичу «все князья русские даны были под руки». Теперь за главенство Москвы среди прочих княжеств выступают и московские бояре, перебравшиеся со всех городов и весей: статус боярина московского дорогого стоил, поэтому служили верно, даже если князь был слаб и кроток. Москва перестала быть приграничьем; от татар ее защищали Рязань, Смоленск и прочие княжества, относившиеся к ней. Да Орда и не враждовала с московскими князьями.

Была еще одна причина, по которой Москва не ослаблялась подобно прочим княжествам: князьям здешним не везло с потомством мужеского полу, они умирали рано и имели немногих (одного-двух) сыновей. Московский удел не приходилось дробить между членами большой семьи.

Когда умер Иван Красный, младший сын Ивана Калиты, у него остался сын Дмитрий всего девяти лет от роду. Этим обстоятельством воспользовались суздальские князья, купив в Орде право на Владимир; но через два года вновь великим князем владимирским стал Дмитрий, такова была поддержка церкви и народа. Тринадцатилетний князь править сам не мог; его советниками и практически правителями были митрополит Алексий и бояре; но едва он подрос, начал княжить сам. При нем утвердилось представление о великокняжеском титуле как о наследном в роду московских князей; удельные князья Рязанский и Тверской признали над собой окончательно власть Москвы, которая отныне вольна была вмешиваться в их внутренние дела и конфликты. Дмитрий Иванович сумел усмирить и непокорный Новгород.

Москва при Дмитрии стала единственной на Руси силой, способной справиться с татарами, ослабленными в первой половине XIV в. междоусобицей. Сначала князья под предводительством Дмитрия Московского лишь отбивали нападения разбойничьих отрядов, приходивших для грабежа, но вот впервые татары, спалившие Нижний Новгород и разорившие Рязань, были побиты Дмитрием на р. Воже (1378). В 1380 г. севший править в Орде хан Мамай пошел усмирять непокорных, призвав на помощь Литву; к этой коалиции присоединился и Олег, князь Рязанский, боясь нового погрома в вотчине. Дмитрий, прознав о силе, которая идет на Русь, предпринял попытку объединить всех князей, однако так и не успел получить подмоги из других великих княжеств, зато был поддержан святым отцом Сергием Радонежским.

Идеей Дмитрия было не дать вражеским войскам встретиться, поэтому он пошел наперерез войску Мамая и встретил его на Куликовом поле, разбив врага наголову, но при этом потеряв много людей. Два года спустя он не смог поэтому оборонить Москву от нового нападения, предпринятого ханом Тохтамышем. Куликовская битва, тем не менее, ясно показала: татар бить можно и нужно, но для этого необходима мощь всей Руси, а не героические деяния одного князя. Как писал В. О. Ключевский, «…родилось на Куликовом поле» единое и сильное государство Российское[13].

После смерти Дмитрия Ивановича, получившего за победу на Дону прозвание «Донской», ему наследовал сын Василий, воевавший с переменным успехом то с Литвой, то с татарами. Его сын Василий, принявший престол от отца еще ребенком, подвергся нападениям со стороны дяди Юрия Дмитриевича Звенигородского и Галич-Костромского, который занял Москву и принял сан великого князя. Дело продолжил его сын Василий Косой, который был пойман и ослеплен; брат Василия Косого Дмитрий Шемяка за то ослепил Василия Васильевича Московского. В 1450 г. Дмитрий Шемяка, пытавшийся вслед отцу восстановить старый принцип наследования владений, был разбит при Галиче, сам бежал и, как писали летописи, умер, отравленный.

Еще при жизни Василия Темного, т. е. слепого, его соправителем стал Иван Васильевич, старший сын; он же и получил титул великого князя. При Иване III Васильевиче закончилось объединение русских земель вокруг Москвы: великий князь подчинил себе и Ростов, и Тверь, и Рязань, и Новгород Великий.

Новгород долго стоял за свое особое положение, даже метнулся от русских князей к литовским, боясь, что Иван III лишит новгородцев всех вольностей. Во главе сопротивления Москве и московскому владычеству стояли новгородские бояре. Как не раз бывало прежде, они нашли помощь против соотечественников на стороне: Литва в 1471 г. подписала с Новгородом договор о защите и помощи от Москвы. Это было воспринято всеми как измена великому князю и всему государству; войско Ивана Васильевича разбило новгородское сопротивление, а глава бояр, посадник новгородский И. А. Борецкий, был казнен за измену.

Смуты, впрочем, продолжались, новгородцы искали случая отпасть от Москвы; распрю с Москвой теперь возглавила Марфа Борецкая (Посадница). Лишь в 1478 г. Великий Новгород был сломлен и целовал крест великому князю всея Руси; Борецкие были увезены в Москву под стражей. Через год, когда новгородцы попробовали было вернуться к прошлым традициям, Иван III на деле показал им, кто на Руси хозяин: множество бояр были казнены, другие насильно переселены в земли вокруг Москвы под надзор. Их места и земли заняли люди, близкие великому князю.

Теперь с образованием единого государства Иван III должен был заботиться обо всех землях, не только о Москве, и противниками его стали лишь иноземцы (татары, литовцы, немцы, поляки), но не соотечественники. Удельные князья, родичи Ивана, должны были повиноваться ему как государю, а при разделении наследства Иван отдал все старшему сыну, назвав младших его служилыми князьями, подданными.

Русь стала мощным государством под властью единого царя, и Иван III повел наступление на Орду. Он отказался платить дань хану Ахмату, гнал его послов, а когда тот пришел с войной, остановил и держал с лета по ноябрь с войском на р. Угре, не вступая, впрочем, в бой; татары, не ожидавшие сопротивления, вынуждены были отступить с наступлением морозов. «Стояние на Угре» завершило период татарского ига. Иван III завоевал также Казанское ханство, образованное при его отце на Волге, и посадил там своего ставленника. Казань стала частью Русского государства. Также благодаря политике Ивана III к Москве отошли православные земли, занятые Литвой; литовский князь Александр признал Ивана III государем всея Руси и женой взял дочь Ивана княжну Елену.

Иван III успешно противостоял и внутренним семейным конфликтам. Его первая супруга, в девичестве тверская княжна, Мария Борисовна умерла, когда князь был еще совсем молод, оставив ему сына Ивана Молодого. Летопись объявляет причину скоропостижной смерти молодой 22-летней женщины — «от смертнаго зелия»[14]: тело великой княгини сильно распухло, хотя похоронили ее уже на следующий день после смерти. Иван III провел расследование и выяснил, что незадолго до этого девки, прислуживавшие Марии Борисовне, носили ее пояс к ворожее, чтобы наложила заклятье (это был вполне нормальный способ лечения различных женских болезней). В 2001 г. склеп великой княгини Московской Марии вскрыли, и химики, сделав анализ сохранившихся останков, обнаружили, что в теле молодой княгини было значительно превышено содержание ртути, свинца, цинка и прочих элементов. Видимо, сказывалось систематическое отравление: она почувствовала себя больной и обратилась за помощью к знахарке. Кому нужна была смерть Марии Борисовны, неизвестно, но вскоре начались переговоры по вопросу о его новой женитьбе…

Иван III женился на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора. Конфликт назрел по вопросу о наследовании престола великокняжеского: наследник Иван Молодой умер, оставив деду внука — Дмитрия Ивановича. Именно его Иван III называл при жизни своей наследником и венчал на престол. Смерть Ивана Ивановича также вызывает вопросы у историков. Известно по материалам летописей, что он страдал болезнью ножных суставов (артрит или подагра). Ко двору Ивана III, первым открывшего для Руси дипломатические отношения с Западной Европой (при нем Русь установила связи с Данией, Италией и пр.), приезжало множество иностранцев, в том числе и некий лекарь Леон из Венеции, кстати, по национальности еврей. Он-то и взялся лечить наследника престола; наряду с традиционными средствами (прогревание больных и опухающих суставов своего рода грелками — кувшинами с горячей водой) Леон использовал и дополнительные: давал княжичу Ивану пить какое-то зелье. Через короткое время Иван скончался в возрасте 32 лет, врач, конечно, был казнен по приказу великого князя: ему отрубили голову. Если смерть матери Ивана непонятно кому была нужна, то здесь версия одна: ко времени смерти наследника его отец был уже женат вторично, и Софья, дама волевая и с амбициями, вполне могла приложить к отравлению пасынка руку.

Софья выступила против этого самоуправства: она желала власти сыну своему и попала в опалу вместе с ним; ее приближенные были казнены. Ситуация изменилась через год: Софья вновь вошла в милость и вернула престол Василию, который был назначен еще при отце его соправителем.

Политические интриги

в правление Василия III

По смерти отца Василий Иванович стал полновластным правителем в образованном отцом Русском государстве. Согласно завещанию он получил 66 городов, а его четыре брата — 30 небольших. Вместе с городами Василий получал все державные права: чеканить монету, договариваться о войне и мире. Великокняжеский титул переходил по наследству к его сыновьям, а земли умерших бездетными братьев, чтобы избежать раздробления государства, переходили под его власть.

Властолюбивый Василий прибирал постепенно к своим рукам еще остававшиеся самостоятельными уделы; так, он отобрал самоуправление у Пскова, посадив туда московского наместника и разогнав вече (1510); присоединил Рязань и, не желая, чтобы тамошний князь Иван, бывший под его опекой, подумывал о самостоятельном княжении, арестовал его (1517); выгнал князей, перебежавших к его отцу из-под власти Литвы, с их уделов (1523).

Детей у Василия III в браке с первой женой Соломонией Сабуровой не было, но терять власть над Русским государством ему очень не хотелось. Решение вопроса, как не отдать власть братьям Юрию и Андрею, и составило главную политическую интригу правления Василия III.

В завещании отца Ивана III ясно было сказано: титул и власть закрепляются за сыновьями Василия, старшего сына. Значит, нужно было каким-то образом получить этого законного наследника. Летопись обставляет ситуацию весьма красиво: однажды, объезжая владения, как подобает великому князю, Василий обратил взгляд на дерево, где птицы вили гнездо, и закручинился, ибо птицы и прочие божьи твари имеют потомство, а он нет. Задумался тут князь, кому великое наследство отдать, не братьям же, которые «и своих уделов устроить не умеют». Бояре поняли кручину князя и посоветовали ему найти жену плодовитую взамен Соломонии, с которой Василий в браке прожил 20 лет. Князь спросил совета у митрополита Даниила, и тот позволил ему развод, приняв во внимание складывающуюся ситуацию: великое государство вдруг остается без законного наследника, что чревато новыми смутами между претендентами на власть. Митрополит же снял грех с души Василия. Таким образом, решено было: супругу Соломонию постричь в монахини, а самому во второй раз жениться. Кандидатка в жены уже была: юная красавица Елена из рода Глинских, выходцев из Литвы, семьи знатной, но не княжеских корней.

Что только не делала Соломония, чтобы князь Василий вновь обратил на нее внимание: она звала бабок-знахарок, испробовала разные средства, в том числе приворотные заговоры. Но ничего не помогало, и 25 ноября 1525 г. вопреки собственной воле Соломония была пострижена в монахини в Рождественском монастыре в Москве: «Когда великой княгине начали стричь волосы — она голосила и плакала; митрополит поднес ей монашеский кукуль; она вырвала его из рук, бросила на землю и стала топтать ногами…»[15] Инокиню Софью (такое имя Соломония получила, приняв постриг) свезли в Суздаль, где она и умерла в монастыре через 17 лет. К чести бояр московских сказать, были среди них и те, кто пытался воспрепятствовать бесчестному делу. Их (Максима Грека, С. Ф. Курбского и пр.) великий князь отправил в темницу. Иерусалимский патриарх Марк также предупреждал Василия, что результатом развода и вторичного брака будет «злое чадо», а также печаль и смерть во всей Руси. И ведь не ошибся!..

У Василия Ивановича и Елены было два сына — Иван и Юрий; младшенький был нездоров от рождения, а старший стал проклятием Российской земли, получив прозвище Грозный. Сам Василий III умер, когда старшему, Ивану, исполнилось всего три года.

Очевидно, что еще при жизни Василия Ивановича московские бояре, бывшие со времен Дмитрия Донского опорой и советчиками великому князю, превратились в недобрую силу, искавшую власти поперед великого князя. В число бояр влились бывшие удельные князья, которые, хотя и стали из самостоятельных князей слугами, сохраняли свой прежний взгляд на собственное место в государстве. Если и получилось Василию III избежать усобиц между представителями собственной семьи, то в случае с княжатами (лишившимися уделов князьями) он просчитался, нажив себе и сыну своему злейших врагов.

Глава 3

Политические заговоры

эпохи Ивана IV Грозного

Время царствования Ивана IV Васильевича, прозванного еще современниками Грозным, — одна из интереснейших страниц отечественной истории, однако, как ни покажется это странным, не с точки зрения нашего повествования. Сама фигура Грозного царя — это символ борьбы за власть, за самодержавное единовластие в только что образованном молодом государстве, жившем еще представлениями удельных княжеств. Василий III, отец Ивана, закончил собирание русских земель вокруг Москвы, начатое еще при прадедах; подчинил власти московской Псков, Рязань, Смоленск. Еще при нем отношения бояр, бывших некогда удельными князьями при великом князе, и центральной власти, князя московского, обострились. «Разруливать» эти противоречия досталось его сыну Ивану.

Василий в последние годы жизни всерьез опасался за судьбу своего сына Ивана: как позднее замечал князь Курбский в своем «досадительном» письме к Грозному, род у того «издавна кровопийственный». В «Истории о великом князе Московском» он позднее напишет, объяснив свою точку зрения: «Обычай у московских князей издавна желать братий своих крови и губить их убогих ради и окаянных вотчин, несытства ради своего»[16].

Василий еще при жизни старался оградить от напастей и супругу, и сына: он взял клятву с князя Михаила Глинского оберегать сыновей Ивана и Юрия и мать их Елену, племянницу князя: «А ты бы, князь Михайло Глинский, за моего сына, великого князя Ивана, за мою великую княгиню Елену и за моего сына, князя Юрья, кровь свою пролил и тело свое на раздробление дал»[17]. Первые пять лет безотцовщины прошли для мальца в относительно спокойной обстановке: всем заправляла его мать Елена, из рода Глинских (матери со времен «Русской Правды» принадлежало первенство в ведении дел своих детей по смерти отца). Но, как выясняется, у князя Василия Ивановича были вполне реальные причины для опасений. Не успели его отпеть в церкви, как великой княгине уж донесли о боярской измене: князья Шуйские, Иван и Андрей, вздумали присягать на верность удельному князю Юрию; они и прочих, верных князьям московским, подбивали, говоря, как о том свидетельствуют летописи: «…если князь Юрий сядет на государстве, а мы к нему раньше других отъедем, то мы у него этим выслужимся»[18].

Все правление Елены Глинской прошло под знаком боярских распрей; 3 апреля 1538 г. она скончалась (поговаривали, что от яда), и Иван остался круглым сиротой. Тут-то и начались его детские мытарства, в которых большинство историков видят причины злокозненного характера этого тирана и кровопийцы. Борьба за выживание стала главной задачей маленького великого князя. Что интересно, никто из бояр, устраивавших драчки вокруг трона Московского государства, смерти ни великому князю, ни его брату Юрию не желал: «Отстаивая свои притязания, бояре не поднимались открыто против своего государя, не брали в руки оружия, даже не вели дружной политической оппозиции против него»[19]. Как позднее вспоминал Иван IV, бояре, «…подданные наши хотение свое улучили, нашли царство без правителя: об нас, государях своих, заботиться не стали, начали хлопотать только о приобретении богатства и славы, начали враждовать друг с другом»[20]. Юный правитель целого государства видел обиды, которые лучше всего запоминаются в детстве: вещи его родителей растаскивали, пинали ногами, открыто высказывали свое нелицеприятное отношение к умершим родителям, а его и Юрия «…начали воспитывать как иностранцев или как нищих… Одно припомню: бывало, мы играем, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, локтем опершись о постель нашего отца, ногу на нее положив»[21]. Меж собой сражались две партии — Шуйские и Бельские, которые сменяли друг друга у власти; впрочем, в жизни юного Ивана это мало что меняло, внося попеременно обиды и страхи. Так, однажды партия князя Ивана Шуйского в поисках митрополита Иоасафа, сторонника их политических противников Бельских, ночью ворвалась к спящему мальчику (Ивану уже исполнилось 12 лет), учинив крики и разор во дворце великого князя, напугав его самого.

Выросший в такой неспокойной обстановке Иван всю свою жизнь подозревал в каждом человеке врага, высматривая в своем окружении козни и интриги. Бояре в его глазах зарекомендовали себя силой анархической, не о пользе государства радеющей, а лишь о своей собственной, и потому, если не держать их сильной рукой, смута на Руси не закончится: «…если царю не повинуются подвластные, то никогда междоусобные брани не прекратятся»[22]. И неудивительно, что если вплоть до его правления все боярские заговоры и крамола заканчивались опалами и княжеской немилостью, то Иван Грозный ситуацию резко изменил: за крамольные речи и поступки он стал казнить, сильно уменьшив боярское поголовье на Руси и подумывая, как бы совсем вывести его, заменив другими, верными людьми. Беда в том, что верных людей он вокруг себя не видел…

При всех обидах, чинимых Ивану Васильевичу стоявшими у власти боярскими кланами, те же бояре не переставали видеть в нем своего законного правителя и, почуяв, что великий князь входит в должный для княжения возраст, они наперебой бросились умилостивлять его: потакали всем причудам его поведения, развивая дурные наклонности (зверство по отношению к животным и людям, насилие, необузданность нрава в словах и действиях). Так и получилось, что всеми забытый и лишенный душевной поддержки Иван стал скрытным и подозрительным, но в нем, подогреваемая неприкрытой лестью бояр и неуемным чтением, росла жажда самостоятельной, единоличной власти; он ничего не забывал и не прощал и уже с детства выискивал способы поквитаться со своими обидчиками.

Повзрослев, Иван Васильевич первым делом принял решение венчаться на царство шапкой Монома-ха, что и случилось 16 января 1547 г. в Успенском соборе Кремля. Он был первым царем Московии и первым, кто чувствовал свою власть наследственную, от Бога переданную, а не выборную, именуя себя в письмах «…смиренный Иоанн, царь и великий князь всея Руси по божию изволению, а не по многомятежному человеческому хотению»[23]. Иначе ставил себя царь в переговорах с Западной Европой, поскольку отныне, сделавшись царем Московского государства, стал вровень с императором Священной Римской империи и прочими главами европейских государств.

Приняв на себя власть, он и взялся властвовать. Вокруг него собралось довольно честных людей и благих советчиков — Избранная рада, с помощью которой царь Иван задумал и начал множество радикальных преобразований Московского государства: устройство органов самоуправления на местах и церковная реформа; завоевание Казанского ханства и устроение культурных и политических связей с Западом. Члены совета были из бояр, но все рекомендованы царю доверенными людьми, митрополитом Макарием и священником Благовещенского монастыря Сильвестром, человеком книжным и благочестивым, под влиянием которых находился Иван. Пять лет длилось время реформ, пока не случилось событие, напомнившее царю, что никому вокруг нет доверия: участвовавший сам во взятии Казани, царь Иван зимой 1552–1553 гг. сильно заболел и всерьез стал подумывать о смерти. Он потребовал, чтобы бояре рады целовали крест в верности его сыну Дмитрию, родившемуся в браке с царицей Анастасией. Тут-то и вспомнились все старые проблемы: бояре, по крайней мере многие из них, отказались от присяги. С одной стороны, не люба им с самого начала была царица Анастасия, происходившая из захудалого рода Захарьиных-Кошкиных, не шедшего ни в какое сравнение не только с потомками Рюрика и Гедимина, но и с потомками бывших удельных князей, княжат. «Как это? — вопрошали бояре. — Не быть тому, чтобы над нами невесть кого царь поставил, не служить нам малому помимо старого!» Вместо новорожденного Дмитрия они требовали на царство двоюродного брата Ивана Грозного князя Владимира Андреевича Старицкого. И начались «в боярах смута и мятеж», как говорит летопись. Царь озлобился: бояре, «подобно Ироду, грудного младенца хотели погубить, смертью света сего лишить, и воцарить вместо его чужаго»[24]. А когда выздоровел, начал с боярами-изменщиками и их подстрекателями, с тем же Сильвестром, воевать. Члены рады попали в немилость к царю Ивану, а в 1560 г., когда нежданно умерла царица Анастасия Романовна, которую Иван Васильевич трепетно любил, настал окончательный разрыв Ивана с боярами: царь обвинил в смерти любимой жены бояр.

Первоначально действия, направленные против боярской аристократии, не доходили до кровопролития. Чтобы воспрепятствовать «отъездам», т. е. переходам бояр к другим владыкам из-под царской власти, Иван IV связывал их «поручными грамотами», письменными обещаниями не изменять своему царю. Впрочем, это не всегда срабатывало. Так, бежал в Литву, бросив семью, князь Андрей Курбский, из прежних ближайших советчиков, член Избранной рады. Переписка его с царем Иваном IV показывает все больные точки, сделавшие ситуацию между царской властью и боярскими желаниями взрывоопасной. По сути, князь Андрей — предатель царя и отечества; опасаясь немилости царевой, он бросил войско русское в Ливонии и затем участвовал активно в войне поляков с Московским государством. Для Курбского корень всех бед — нежелание Ивана Васильевича делиться властью с боярами-советчиками: пока совет руководит действиями правителя, все замечательно. Это-то и возмущало Ивана в письмах Курбского более всего: измена в том, что бояре похитили у него власть над государством, власть природную, от святого Владимира Красна Солнышка завещанную: «Самодержавства нашего начало от святого Владимира; мы родились и выросли на царстве, своим обладаем, а не чужое похитили; русские самодержцы изначала сами владеют своими царствами, а не бояре и вельможи»[25]. Для царя Ивана бояре — холопы, рабы царевы: «Жаловать своих холопей мы вольны и казнить их вольны же»[26]. Недовольство среди бояр, не желавших ходить в холопах у царя, росло, и Иван IV обдумывал средства разом его прекратить, тем более, что речь шла уже о личной безопасности царя, повсюду видевшего заговор и смуту. Таким средством стала опричнина.

Вводя столь радикальный способ искоренения смуты в Московском государстве, царь Иван Васильевич сперва проверил преданность ему московского люда с помощью довольно-таки провокационного хода. Однажды ранней зимой 1564 г. он вдруг собрался, никому не сказавшись, в путь со всей дворней и семьей. Месяц от него не было ни слуху ни духу, а затем из Александровской слободы молодой Константин Поливанов, будущий опричник, привез две грамоты, в которых были четко сформулированы обвинения против бояр: они де предатели отечества и государя, отца родного, расхитители богатств и земель. Посему царь, не в силах боле терпеть измены, ушел с царства и поселится, где Бог прикажет. Одну из грамот всенародно прочитали на всех московских площадях, и простой, и купеческий люд бросился умолять царя вернуться, не оставлять их сиротами. Делегация, которая направилась из Москвы в Александровскую слободу, включала в себя представителей из бояр и церковнослужителей, челом била царю Ивану, чтоб он вернулся на царство. Он же потребовал возмещения собственных издержек на неожиданный выезд в размере 100 тыс. руб., а главным условием, на котором он принял власть обратно, стало право самому, как пожелает, наказывать изменщиков, даже казнить, а имущество экспроприировать в казну. Главным лекарством от измены боярской Иван видел опричнину: он создал особый двор, на содержание которого выделил несколько волостей Московского государства и около 20 городов в различных частях единой территории тогдашнего царства, особенно в центре и на севере. Бояр, имевших здесь наследственные владения, он насильно выселил на окраины государства, заселив земли опричниками. Все эти идеи он изложил по возвращении в Москву на большом совете, а поскольку все его требования, естественно, были удовлетворены, на следующий же день он начал «на изменников опалы класть, а иных казнить»: шестерым боярам отрубили головы, а одного посадили на кол… Это было лишь начало репрессий.

Сразу же Иван IV Грозный переселился в «опричную» столицу, где стремился укрыться от боярских заговоров и интриг. «Мысль, что он должен бежать от своих бояр, — пишет Ключевский, — постепенно овладела его умом, стала его безотвязной думой»[27]. И опричнина стала прообразом позднейших полицейских отделений, ведавших истреблением государственных изменников. Сначала она числила в своих рядах тысячу человек, затем разрослась до шести тысяч. Отличительными знаками опричников стали метла и собачья голова, притороченные к седлу: как собаки, опричники вынюхивали, преследовали и выгрызали измену царю, поганой метлой выметали крамолу из Московского царства (как тут не вспомнить о монахах-доминиканцах, «псах Господа», выгрызавших ересь из европейского христианства; к тому ж опричников своих Иван Грозный именовал братией, а в опричной столице, Александровской слободе, завел обычаи, близкие к монастырским). С того времени «почали бояре от государя страх имети и послушание»[28].

Уничтожить всех бояр под корень Иван Грозный не мог, слишком тесны были связи между различными сословиями на Руси, но постепенно он желал заменить их верным себе служилым людом, дворовым, основу которого заложил опричниной. Да, бояре отказались присягнуть младенцу Дмитрию, но это было единственным проявлением реальной опасности власти царя Ивана. Но он по привычке, впитанной с детства, видел в боярах великую опасность не только своей власти, но и самому своему существованию на грешной земле, хотя реально угрозы не существовало; она жила лишь в его воспаленных фантазиях.

Князь Владимир Старицкий, двоюродный брат Грозного, который еще Василию III выдавал «отъезжавших» к нему изменщиков царской власти, реальной угрозы не представлял. В 1567 г. именно он помог Ивану IV раскрыть заговор земских бояр, имевший целью посадить его на престол государства, но позднее, получив доносы на брата, Иван пересмотрел свое к нему отношение. В 1569 г. князь был вызван к царю в Александровскую слободу вместе с семьей, но на полпути его остановили опричники, передавшие распоряжение государя, что «царь считает его не братом, но врагом, ибо может доказать, что он покушался не только на его жизнь, но и на правление»[29]. Казнить человека царской крови не посмел даже Иван IV; он отдал приказ отравить Владимира Старицкого, его супругу и маленькую дочь. Мать Владимира, княгиню Ефросинью, уж давно ушедшую в монашество, «уморили в дыму» вместе со слугами.

В это время, т. е. с 1567 г., число каждодневных казней увеличивалось. Хотя князь Владимир выдал царю около 30 имен изменников, число казненных было значительно больше: Иван приказывал казнить целыми семьями, а во время страшных пыток в «пытошном» застенке люди называли имена ни в чем не повинных людей. Попавшие к палачам загодя объявлялись виноватыми; от них требовали все новых и новых имен. Царь, который был частым участником допросов с пристрастием, считал, что вина есть на каждом. Например, дьяк Казарин Дубровский, обвиненный в том, что брал взятки от бояр и освобождал от поставки артиллерийских подвод для царского войска, воевавшего в Ливонии, был схвачен с домочадцами в собственном доме и убит опричниками. По распоряжению Ивана IV по Московскому государству разъезжали карательные отряды опричников, предавая лютой смерти всех, кто был лишь заподозрен в злом умысле на царя и цареву власть. Глава заговора боярин И. П. Федоров был заколот, по рассказам современников, самим царем; Иван обвинил его в желании самому сесть на царский трон; над телом его издевались, а затем бросили гнить в навозной куче. Род боярина Ивана Петровича был древний, но не столь могущественный, как Рюриковичи и Гедиминовичи; он никаких прав на трон не имел и для себя власти не желал. Но владения боярина были огромны, и царь Иван со свитой в течение почти года ездил из одного поместья в другое, разоряя и убивая. Рассказывали, что он приказывал сжечь овины вместе с хлебом, поубивать весь скот, даже церкви сжигались; людей — до 200 человек — уничтожали разными способами (сжигали, избивали до смерти, четвертовали; женщин насиловали). Заговор 1567 г. вывел на первое место в опричнине Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского — Малюту, который, как известно, прежде был человеком невидным в свите Ивана IV. Вскоре он стал во главе всех карательных операций, проводимых опричниками.

Вообще же жертвами репрессий во времена Ивана Грозного, по разным данным, стали от 400 человек до 10 тысяч; в помянниках, особых записочках набожного царя Ивана в церкви Московии о молитвах для поминовения усопших, упоминается около четырех тысяч человек (причем не только бояр, но и самых разных сословий: дьяков, купцов, даже собственных опричников!).

Митрополит Московский Филипп в одиночку, не сумев найти поддержки среди епископов Русской земли, выступил на богослужении в Успенском соборе против зверств Ивана IV: «Мы приносим жертву Господеви чисту и безкровну, за тебя, государя, Бога молим, а за олтарем неповинна кровь лиется християньская и напрасно умирают… О царю свете, сирень православна вседержавный наш государь, умилися, разори, государь, многолетное свое к миру негодование, призри милостивно, помилуй нас, своих безответных овец… Аще, государь, не велиши престати от сея крови и обиды, взыщет сего Господь от руки твоее»[30]. «Ближние мои встали на меня, ищут мне зла», — так ответил царь митрополиту-бунтовщику. Опричники Крузе и Таубе, родом ливонцы, передавали, что добавил он: «Я был слишком мягок к тебе, митрополит, к твоим сообщникам и моей стране, но теперь вы у меня взвоете»[31]. Были забиты публично слуги Филиппа; для обвинения самого митрополита Ивану пришлось собрать целую комиссию. В состав ее входили ярые приверженцы царской политики (архимандрит Феодосий, который стал затем духовником Ивана; князь Василий Темкин, выкупленный царем из ливонского плена и принятый в опричнину, и др.). Они сумели собрать показания очевидцев, позволившие лишить митрополита сана. В ноябре 1568 г. опричники во главе с Малютой Скуратовым принародно, в соборе, сорвали с Филиппа митрополичьи знаки, били по лицу и заточили, провезя с позором по Москве, в Тверском монастыре: на вечное заточение заменил Иван IV смертную казнь, к которой Филипп был приговорен собором. Но, чтобы приговор не пропадал, позднее по царскому приказу бывший митрополит был удушен в местах заключения Малютой.

Все эти зверства, описанные в разных источниках, в глазах очевидцев тогдашних событий перекрывает разорение Новгорода, какового на Руси не учиняли даже татары. По ложному доносу некоего Петра, о котором летописи говорят, что то был бродяга, изгнанный новгородцами и искавший мести, поздней осенью 1569 г. Иван Грозный отправился в Новгород, чтобы изничтожить его за измену — за сговор тамошних бояр с поляками: «…архиепископ Пимин хотел с ними Новгород и Псков отдати литовскому королю, а царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Руси хотели злым умышленьем извести…»[32]

2 января опричники окружили город, чтобы никто не сбежал, и прибывший несколькими днями позже царь огнем и мечом сокрушил, как он верил, гнездо политического и церковного заговора: ведь город не только собирался перейти под власть другого светского владыки, но и принять «латинскую» веру. Повинного в том архиепископа Пимена били, в наряде скомороха везли по Руси на осле задом наперед, лишили сана; он умер в заточении. Всех монахов и священников били батогами: царь потребовал с каждого по 20 руб. штрафа и приказал поставить на правеж, как должников, поскольку они не могли платить. Многие бояре, купцы и служилые люди, чиновники — дьяки и подьячие были осуждены на смерть: их жгли огнем, а затем бросали, проволокши за руки по льду и снегу до Городища, с моста в Волхов; топили новгородцев целыми семьями, привязав младенцев к матерям. На город и всех его жителей был наложен огромный штраф, который новгородский посад должен был выплачивать еще и год спустя. Царь приказал грабить купеческие лавки и разрушать торговые строения; тех же, кто по делам торговли был в Нарве, он достал и там: опричники прибыли туда, разграбили и сожгли лавки, утопили и пожгли товары, а самих купцов оштрафовали на восемь тысяч рублей, и некоторые, не сумев уплатить, умерли от побоев. В течение шести недель город и округа его радиусом до 200 верст подвергались разграблению и уничтожению, многие жители его казнены, а прочие — биты едва не до смерти. Новгород, город крепкий и богатый, опустел: «По Малютине скаске новгородцев отделал тысящу четыреста девяносто человек»[33] — и впал в нищету.

В дальнейшем, когда Иван Грозный приструнил и запугал своих недругов, те изредка лишь предпринимали попытки бежать в Литву, как то ранее и с успехом сделал князь Курбский, но о покушениях на жизнь царя или царевичей даже речи не шло. Тем не менее казни продолжались до самой смерти царя; причин для этого Иван Грозный находил в избытке: «Царь и его советники были убеждены в существовании масштабного заговора…»[34]

Обуздав бояр, царь Иван Васильевич понес и личные потери: он, как и в детстве, терял близких людей, к которым привязывался и которых любил. Многих новгородцев привезли для следствия о заговоре в Александровскую слободу; следствие продолжалось вплоть до лета 1570 г. Среди казненных 25 июля были не только новгородцы, но и москвичи, причем ближайшие царевы советчики (дьяк И. М. Висковатый, хранитель большой государственной печати; распорядитель царской казны Н. А. Фуников-Курцов; глава Большого прихода (министерство финансов) И. Булгаков и др.), обвиненные огульно в сговоре с поляками и татарами, с князем Владимиром Старицким и пр. Казнили, как было заведено в традицию при Иване Грозном, с семьями, и казнили страшно: четвертовали, в кипятке живыми варили. Умер в застенке, в оковах князь Афанасий Вяземский; ближние Ивану-царю отец и сын Басмановы были сосланы; по приказу государя Федор казнил собственного отца Алексея, но и сам погиб в опале.

Страшный гнев, который царь не привык сдерживать, стал причиной смерти его старшего сына, царевича Ивана: в ноябре 1581 г. Грозный ударил его и убил на месте. Эта смерть подкосила царя; он желал уйти с царства, передав трон наиболее достойному из бояр, кого те сами выберут, поскольку Федор, по определению английского посла Д. Флетчера, «…прост и слабоумен… мало способен к делам политическим и до крайности суеверен»[35], к царству был непригоден. Но ближние к царю бояре И. Ф. Мстиславский, Н. Р. Захарьин-Юрьев, И. П. Шуйский и Б. Ф. Годунов, ожидавшие со стороны Ивана Васильевича каверзы, молили его слезно не покидать царства, говоря, что видеть на престоле желают лишь царского сына.

Через два года царь умер внезапно, так что пошли даже слухи о его отравлении: царь поработал с утра, помылся в бане, затем решил поиграть в шахматы с любимцем своим Родионом Биркиным, но вдруг повалился и к тому времени, как явились лекари, умер. Среди возможных отравителей называют «ближних людей» — Бориса Годунова и Богдана Бельского. Первый не имел ни достаточных мотивов, ни возможности; из рук Бельского же Иван принимал лекарства, но и он причин имел еще менее, чем Борис Годунов… Как бы то ни было, но Грозный скончался 18 марта 1584 г., всем житьем-бытьем своим подготовив страшное Смутное время.

Глава 4

Конец Рюриковичей и Смутное время

Конец династии Рюриковичей

Царь Федор Иванович, наследовавший Ивану Грозному, был последним из Рюриковичей на престоле. Надо сказать, окончание сильной династии показало: все вырождается. Федор был, видимо, болен головой. Историки, говоря о его правлении, откровенно называют его великовозрастным младенцем: «Феодор был небольшого роста, приземист, опухл; нос у него ястребиный, походка нетвердая; он тяжел и недеятелен, но всегда улыбается. Он прост, слабоумен, но очень ласков, тих, милостив и чрезвычайно набожен… забавляют его шуты и карлы мужеского и женского пола, которые кувыркаются и поют песни: это самая любимая его забава; другая забава — бой людей с медведями… Если кто на выходе бьет ему челом, то он, избывая мирской суеты и докуки, отсылает челобитчика…»[36]

Среди бояр разгорелась борьба за трон: Федор мог умереть в любой момент, а наследников он не оставил. Среди претендентов был род Гедиминовичей, наследниками которых были князья Мстиславские и Голицыны; Рюриковичей представляли князья Шуйские, пользовавшиеся уважением и любовью народа за ратные подвиги. Кроме этих фамилий, на трон царский претендовали и не столь родовитые, но зато куда более энергичные боярские семьи Годуновых и Романовых-Юрьевых; последние были с князьями московскими еще со времен становления Москвы и всегда показывали себя добрыми советчиками. Боярин Борис Годунов слыл любимцем Грозного, став супругом дочери Малюты Скуратова, а затем напрямую породнился с царем Иваном IV, выдав свою сестру замуж за Федора Ивановича.

Поскольку Федор был не силен в делах государственных, его отец наказал приближенным, коих имена называются различные, приглядывать за слабоумным царевичем, а затем царем. Едва царь Иван умер, бояре решили избавиться от второго возможного наследника, царевича Дмитрия; он, конечно, был еще мал, но когда вырастет, вполне может захотеть и сменить своего придурковатого братца на троне российском, а не он захочет, так родня его, бояре Нагие (Мария Федоровна, седьмая жена Ивана Грозного, родила тому сына; на момент смерти отца Дмитрию исполнилось два года). Эта перспектива никому не нравилась: одно дело — самим управлять огромным государством от имени Федора, а другое — передать управление в руки молодого царя и его родни.

Подумано — сделано: Нагие были обвинены в государственной измене и схвачены, кто казнен, кто заточен в отдаленные монастыри и темницы, чтобы неповадно было. Сам царевич вместе с матерью и дедом, ее отцом, был отослан в свое удельное княжество, Углич; Богдан Бельский, поднявший смуту в пользу малолетнего Дмитрия, был арестован в Москве. Чтобы деяние против Дмитрия и его семейства осталось шито-крыто, Бельского, кроме прочего, обвинили в отравлении царя Ивана и в покушении на бояр Годуновых и пр.; против мнимого цареубийцы поднялся весь народ московский.

После смерти одного из бояр, кому Иван IV поручил практически регентство при неспособном Федоре, Никиты Романовича Юрьева, большую силу стал приобретать Борис Годунов, став фактическим правителем; в этом ему помогала супруга царя и его сестра Ирина, умевшая воздействовать на мужа и окружающих его людей. Против него выступили Мстиславские, вначале оказавшие Борису поддержку; князь Иван Мстиславский, сначала назвав Годунова сыном себе, затем согласился принять участие в его убийстве. За то князя Ивана Мстиславского схватили и упекли в монастырь, а его споспешников кого сослали, кого заточили.

С Шуйскими, которые на рожон не лезли, Борису пришлось идти на компромисс: они были большой силой (за родом Шуйских стоял весь торговый люд) и никогда не действовали напрямую. Они выискали верный способ сломать власть Бориса Годунова, действуя через его сестру царицу Ирину: она была бесплодна, и по замышлению Шуйских народ бил челом к государю Федору, чтобы тот развелся да вновь женился, иначе Россия останется без законного наследника и опять жди смуты. Борис Федорович Шуйских-то открыто тронуть не мог, но купцов, открыто высказывавших сожаления, что князь Иван Петрович с Борисом-правителем примирился, упек незнамо куда. Дело с разводом так и не дошло до Федора, а на противников своих Борис осерчал сильно. Вскоре после этого случая они были обвинены в измене (якобы подговаривали купцов на лихое дело против царя и правителя), арестованы и отданы под следствие в духе Ивана Грозного. После пыток и дознания Иван Петрович и двоюродный брат его Андрей Шуйский были высланы в отдаленные имения и затем там убиты.

Увидев, что от Годунова ждать правды и государству защиты не приходится, ополчились на него митрополит Дионисий, бывший примирителем в деле между Шуйскими и Борисом Федоровичем, и архиепископ Крутицкий Варлаам. Они обратились прямо к царю Федору, прося у него защиты для невиновных бояр, но тот если и слушал кого, то только правителя Бориса Годунова: по оговору его пастыри были отправлены в отдаленные монастыри, а на место митрополичье Борис Годунов посадил своего человека, ростовского архиепископа Иова. Теперь царский конюший и ближний великий боярин, наместник царства Казанского и Астраханского Годунов обрел полновластие: к нему обращались посольства иноземные, а богатства его семьи были поистине огромны (до 93 тысяч годового дохода!).

Пришло время Годунову остановиться и подумать: власть его была велика, превыше государевой, но не имела продолжения. После смерти Федора Ивановича власть должна была бы перейти к его потомству, и тогда при сыне Федора и сестры своей Ирины он мог остаться регентом и не терять завоеванного положения. Но, к несчастью для Бориса Федоровича, сына у нынешнего царя не было, поэтому единственным наследником престола оставался сводный брат царя Дмитрий, живший в своем уделе, в Угличе. При нем власть в стране захватил бы клан бояр Нагих, родственников Дмитрия по матери, и лучшее, что ждало бы Бориса Годунова, участвовавшего в ссылке царевича в отдаленный уезд, — это опала. Мы предположительно можем себе представить, какие мысли поселились в голове Годунова, и слух о гибели Дмитрия от убийц является логическим и вполне ожидаемым.

Эта горькая весть распространилась по Руси в мае 1591 г. Виновником смерти царевича досужие языки сразу сделали Годунова. Говорили, что он подсылал к юному Дмитрию Ивановичу отравителей, но это не подействовало. Тогда он собрал совет из своих приближенных, где решили: нужно подослать наемных убийц. Назывались и их имена — Владимир Загряжский и Никифор Чепчюгов, которые, как говорила молва, не пошли на такой грех, как убийство отрока, да еще и брата царева; отказались. Тогда отыскался рьяный исполнитель задуманного — дьяк Михаил Битяговский, который и отправился в Углич. Царица Мария словно почувствовала, что сыну грозит злая беда; как только Битяговский и компания прибыли в Углич, она ни на шаг не отпускала от себя Дмитрия. Может, и уберегла бы царевича, но в заговоре с подосланными убийцами была нянька Дмитрия Василиса Волохова; 15 мая пополудни она вывела Дмитрия во двор терема погулять, где ждали тати. Один из них, Осип Волохов, заговорил с царевичем и вынул нож, но не успел перерезать горло: ребенок вывернулся от него и убежал бы, но упал. Кормилица пыталась его защитить, закрыв собой, но Битяговский отнял Дмитрия (кормилицу убийцы забили почти до смерти) и заколол кинжалом. Звонарь, с колокольни видевший преступление, начал созывать народ колокольным звоном. Убийц захватили на месте и покарали разгневанные люди, а к царю Федору послали вестника. Борис Годунов перехватил его и подменил грамоты: вроде бы царевич не убит был, а сам порезался ножиком во время игры. В подменном письме Борис пытался скинуть вину на Нагих, которые не усмотрели за царевичем: по их оплошке погиб царский наследник. Царь же очень горевал о брате и плакал.

Поскольку Борис был фактическим правителем при безвольном Федоре Ивановиче, ему ничего не стоило подделать и результаты проведенного следствия: среди следователей были его приближенные и те, кто так или иначе зависел от его власти. Первым, кого следователи расспросили по приезде в Углич, был сторонник Бориса Русин Раков, по должности городовой приказчик. Тот и обвинил Нагих в смерти Дмитрия Ивановича, а уж потом на основе его слов следователи допрашивали Нагих, считая, очевидно, что вина их доказана. Поговаривали, что Дмитрий страдал приступами падучей, т. е. эпилепсии; тогда вины ничьей в его смерти нет, кроме ближних родичей, кормилицы да нянек, которые не уберегли: мальчик играл с дворней в ножички и упал на острие во время припадка. Так говорил Андрей Нагой, брат царицы. По ходу следствия выяснилось, что первой об убийстве крик подняла царица Мария, которая звала братьев на помощь и обвиняла Битяговского со товарищи. Никто не видел, как зарезали Дмитрия. Следователи расспросили всех, кого отыскали: тот, кто звонил в колокол, пономарь по прозванию Огурец, тоже ничего не видел и не со страху звонить кинулся, увидев убийство, а по приказу царицы Марии. Следствие зашло в тупик и не собиралось из него выбираться; ему, очевидно, нужны были сведения, подтверждавшие, что смерть царевича была случайностью, а уж Нагие виновны в этой случайности и в том, что желали на царского великого боярина Бориса Годунова все списать. Они записывали показания, которые тут же опровергались другими, и не искали проверки и подтверждения сомнительным словам допрашиваемых.

Чтобы никто более не болтал о событиях в Угличе, всех Нагих сослали по дальним тюрьмам, царицу Марию постригли в монахини, а свидетелей убивали, пытали и ссылали в отдаленные уголки не обжитой еще Сибири (большая часть поселилась в Пелыме, который в XVIII в. становится местом заключения родовитых господ, участников дворцовых заговоров).

Был ли Дмитрий Угличский убит по приказу Бориса Годунова? Этот вопрос до сих пор остается одним из белых пятен отечественной истории. Мы знаем только, что потомки с готовностью приняли кровавую версию событий, предложенную XVI столетием. С одной стороны, так вполне могло быть, но, с другой, мы знаем, что многие беды того времени были огульно списаны на Бориса Годунова, которого потом обвинили во всех смертных грехах, в том числе и в отравлении царя Ивана Грозного. С. М. Соловьев писал: «Собор обвинил Нагих; но в народе винили Бориса, а народ памятлив и любит с событием, особенно его поразившим, соединять и все другие важные события… погиб ребенок невинный, погиб не в усобице, не за вину отца, не по приказу государеву, погиб от подданного»[37]. На Бориса списали и вину в московском пожаре, хотя он поддержал погорельцев и деньгами, и милостями; его ж обвинили в нападении хана Казы-Гирея на Москву. Во всех напастях отныне народ русский видел виновником Бориса Годунова, старавшегося, как говорили, заставить забыть всех о смерти Дмитрия в Угличе. Ни казни, ни пытки, ни переселения не помогали: люди упорствовали в своем мнении против Годунова.

Сыновей у царя Федора, как уже говорилось, не было; а тут умерла и его новорожденная дочь. Москва горевала вместе с царем и его супругой и обвиняла Бориса… А в декабре 1597 г. заболел сам царь; он сгорел буквально за несколько дней и умер 7 января 1598 г. Линия Рюриковичей пресеклась вместе с XVI столетием. Складывается впечатление, что потомство пришлого князя Рюрика выполнило свой урок на грешной земле и кануло в прошлое. При них Русь крепла и население ее множилось, заселялись новые земли, покорялись племена; при них Русь крестилась и отреклась от языческих богов; при них Русь объединилась под Москвой и князьями московскими, превратившись в великое государство, с коим считались Европа и Азия. Теперь наступало новое время, пришло время новых царей.

Смутное время

Все новое начинается в муках. Российскому престолу не было законного наследника: Федор Иванович умер бездетным. С его предка Ивана III повелось на Руси, что царь должен был оставить завещание и выразить волю, кому царствовать после него, дабы не смущать народ возможностью приобщиться к великой власти. Федор не сумел и этого: умирая, он в ответ на просьбы бояр назвать наследника ответил: «Во всем царстве и в вас волен Бог: как ему угодно, так и будет»[38]. Своей жене Ирине он оставил знаки царские, и бояре, боясь остаться без правителя, присягнули ей на верность. Но та уже решила: по смерти мужа, на девятый день, она приняла постриг и ушла в Новодевичий монастырь простой монахиней; править же стал попервоначалу, до выборов нового царя, патриарх Иов, советуясь, впрочем, обо всем с инокиней Александрой (в миру — царицей Ириной Федоровной). Царем был предложен Борис Федорович Годунов: и царице он был братом, и патриарх, обязанный ему этим местом, высказывался открыто за него, и многие другие, кого он при царе Федоре прикармливал; да и во время правления Федора Ивановича правил Годунов «и все содержал милосердым своим премудрым правительством…»[39]. Собором, куда съехались лица духовные и светские ото всех городов да представители бояр, он был выбран в новые цари, но по старинному обычаю корону принял не сразу, но отказываясь несколько раз. Согласно официальным документам о восшествии его на престол, молили Бориса Годунова и духовенство, и сестрица его, и простые люди. Но в иных источниках говорится, что бояре желали ограничить власть нового выборного царя особой грамотой, потому де он и отказывался, ждал, когда боярам придется принять его без всяких оговорок, раз народ вступится. В конце февраля 1598 г. Борис Федорович был избран царем, а 1 сентября венчался на царство и стал царем Борисом, и царем очень подозрительным.

В клятве, которую новому царю давали в верности подданные, стояло долгое перечисление всяких зол, которые царю и его семье присягающий не должен причинить: «…над государем своим царем и над царицею и над их детьми, в еде, питье и платье, и ни в чем другом лиха никакого не учинить… зелья лихого и коренья не давать и не велеть никому давать, и такого человека не слушать, зелья лихого и коренья у него не брать… ведунов и ведуний не добывать на государское лихо… мимо государя своего царя Бориса Федоровича, его царицы, их детей и тех детей, которых им вперед Бог даст, царя Симеона Бекбулатова и его детей и никого другого на Московское государство не хотеть, не думать, не мыслить…»[40] Чтобы не было худа, царь Борис всеми правдами и неправдами привязывал к себе войска, устраивая богатые пиры, повышая жалованье, осыпая прочими милостями; венчаясь на царство, дал обещания, которые так и не смог выполнить (откровенно говоря, никто бы не смог): перед ликом божьим он клялся, что в государстве отныне не будет бедного и нищего. Практически соправителем Бориса Годунова был его сын Федор, который сидел на всех приемах рядом с отцом и участвовал в принятии всех царских решений. Он, воспитанный во времена Ивана Грозного и находившийся при том неотлучно с отроческого возраста, постоянно боялся опасностей и заговоров со стороны своих подданных и принимал меры: увеличил число стрельцов до десяти тысяч человек и, выезжая из Москвы, окружал себя стрелецким отрядом; выросло число бояр, получавших от царя жалованье и наделявшихся землями. Ища себе заступу среди иностранцев против мнимых заговорщиков среди соотечественников, Борис Годунов обласкивал их милостями — дарил деньги и земли, брал на службу на большое жалование. Среди ученых людей царь Борис более всего ценил медиков, опасаясь отравы, и постоянно держал при себе шестерых иностранцев-врачей.

Чтоб закрепить статус России среди западных держав, Борис Федорович стремился выдать дочь свою Ксению за одного из иностранных принцев. Первым кандидатом был шведский принц Густав, который не захотел перейти в православие и бросить любовницу, и Борису пришлось искать других женихов. Вторым стал принц датский Иоанн, который полюбился и Ксении, и супруге Борисовой, и боярам, но он заболел и скончался 19 лет от роду. Поползли по России слухи, что виноват в том царь Борис, слишком боялся, что Иоанна посадят на трон московский вопреки его воле и помимо его сына Федора.

Невзирая на все эти потакания стрельцам, иностранцам царь Борис был вовсе неплох: он искал мира с враждебными державами (Польшей, Швецией), не терял дружбы с прежними друзьями, заботился о процветании торговли (призывал и давал льготы иностранным купцам), сельского хозяйства, науки и просвещения; он пытался даже остановить казнокрадство и взяточничество! Даже посылал на учебу за границу мальчиков, ожидая от них большой пользы для Московского государства впоследствии.

Но были у него и враги: исконные, вроде старинных боярских семейств наподобие Шуйских, и новые, коим не нравились ни прошлые его деяния, ни нововведения и реформы, разрушавшие старинный уклад Руси. Ожидая нападения от бояр, бывших соперников в борьбе за доверие царя Федора и близость к трону, он и сейчас, опередив их всех и став царем, ненавидел их и боялся. Борис не был сильным человеком, способным заставить молчать противников, и против него росло недовольство и в боярско-дворянской среде, и среди простого люда: царю не верили так же, как он не верил своим подданным.

Начинался новый век. Первым предвестником грядущей бури стало дело Богдана Бельского: этот боярин, богатый и могущественный, любимец царя Ивана Грозного, был обвинен Борисом Годуновым в измене. Он, будучи посланным строить новый город по имени Борисов, делал все по приказу царскому; служилых людей и строителей кормил хорошо, не жалея ничего; все, кто с ним был, хвалили его милость и щедрость. Но прошел слух, что Богдан Яковлевич величает себя в разговорах с ближними «Борисовским царем», и он не избежал наказания: боярина сослали в отдаленный город, посадив там в темницу, разорили все его и его слуг ближайших имения; по волоску вырвали пышную бороду.

Одна ласточка весны не делает, но для Бориса дело Бельского стало тревожным знаком. Он замыслил сделать так, чтобы все, что на Руси ни делается, ему становилось известно. Своими доносчиками он сделал слуг боярских, награждая примерно за труд во благо царя и отечества. И пошла волна доносов, за которыми последовали многие казни и разорения. Среди наказанных по доносу были бояре Романовы: слуга оговорил, поставив в кладовую, над которой распоряжался, мешок трав разных. Романовы и их друзья (князья Черкасские, Репнины и др.) были арестованы как умышляющие на жизнь царя и его семьи. Долго судили и расследовали, под пытками и на очных ставках выбивали из арестованных оговора друг на друга, лишь в июне 1601 г. сказали приговор: боярин Федор Никитич Романов был пострижен под именем Филарета и сослан в монастырь на р. Сия, что в Сибири; остальные Романовы и все с ними арестованные были сосланы кто куда, но подальше от стольной Москвы. Многие дорогой погибли, лишь Федор (Филарет) да Иван Никитичи выжили, хотя всех царским указом оберегать было велено: «Чтоб им всем в еде, питье и платье никакой нужды не было». За Филаретом в монастыре установили строгий надзор, записывали все речи, что и с кем говорил, обязали приставленного к нему человека, чтоб следил и никого не подпускал из богомольцев; старец кручинился о жене и детях сосланных, ругал тех, кто, обвинив облыжно, привел Романовых на муку.

Но оставались враги и кроме Романовых с Бельским: царь Борис опасался угрозы со стороны Федора Мстиславского, Василия Голицына и Василия Шуйского. Они испытали от Годунова многое: то были в опале, то вновь обретали цареву милость; доставалось и всем, кто входил с ними в сношение.

1602 г. ознаменовался страшным бедствием: на Русь пришел голод. Сначала в 1601 г. дожди все лето не давали хлебу созреть, а затем мороз побил хлеб на корню; в 1602 г. все повторилось вновь. Цены на хлеб выросли в 100 раз, от голода только в Москве погибло до полумиллиона человек. Все устремились в Москву, где царь Борис объявил раздачу денег голодным, но деньги цены уже не имели. Страшный голод длился целых три года, пока наконец новый урожай не прекратил его. Но вдруг все не наладилось: люди все еще болели и умирали, процветали грабеж и разбой; Русская земля полнилась слухами о самозванце, чудом спасшемся царевиче Дмитрии. Говорили, что Дмитрия подменили ночью верные люди, узнав о готовящемся покушении; он спасся на Украине, а затем бежал в Польшу, где его приняли хорошо.

Многие свидетельства, в том числе и совершенно беспристрастные, говорят против него, но очевидно, что Лжедмитрий I был человеком увлекающимся и уверенным в своем избранничестве, убежденным в собственной правоте. Был он, скорее всего, русский, москвич, а не поляк, хотя и появился в Польше (существовало мнение, что самозванец был найден и воспитан там иезуитами). Скорее всего, за ним стояли противники Бориса Годунова; так считал и сам Годунов. Самозванцем российские источники называют монаха Григория Отрепьева. Он был сыном галичско-го дворянина; вместе с отцом оказался в Москве, а когда отца убили, стал служить боярам Романовым и Черкасским, подобравшим его. Из-за связи с опальными боярами он вынужден скрываться в монастыре: юноша принимает постриг и меняет имя с «Юрия» на «Григория». В монастыре Григорий начинает вести крамольные речи, о чем докладывают царю Борису. Видимо, врагам Годунова это стало известно, и они спасают молодого человека от неминуемой расправы: Отрепьев бежит в Муром и оттуда вновь возвращается в Москву. Найдя себе товарищей, он отправляется в Киев, где учится латыни и польскому языку, а оттуда перебирается в Польшу. Отсюда и пошли слухи о явившемся царевиче Дмитрии. Никого не смущало, что он выглядел старше, чем должен был бы выглядеть настоящий Дмитрий, что ни одной сходной черты с погибшим царевичем в нем не было. Поляки принимали новоявленного русского царевича с царским почетом, ожидая, когда взойдет он на престол московский, исполнения всех своих желаний. В Самборе встретил Лжедмитрий Марианну (Марину) Мнишек, дочь тамошнего воеводы, и влюбился. Чтобы жениться на ней, он принял католичество, чем приобрел поддержку польского духовенства и короля Сигизмунда.

Задуманное самозванцем стало приобретать реальные очертания: поляки видели, что посредством него они смогут значительно ослабить Москву и все Русское государство, свергнуть Бориса и посеять смуту, а то, что Лжедмитрий принял католическую веру, станет залогом воцарения латинского христианства на православной Руси. Польские паны с радостью помогли самозванцу войском и деньгами, как только король Сигизмунд признал его московским царевичем. Юрию Мнишеку виделись золотые горы: при воцарении в Москве Лжедмитрий обязался дать тестю миллион злотых, княжества Смоленское и Северское, а его дочери Марине отдать во владение Великий Новгород и Псков. Вскоре собралось около четырех тысяч войска из всякого авантюристского толка сброда — польского и казацкого. В Москву был послан гонец сказать, что законный царь, сын царя Ивана IV, скоро прибудет на царство. Присланных от Годунова, кто видел Лжедмитрия и признавал в нем монаха Г. Отрепьева, казнили на месте, а самому царю Лжедмитрий прислал письмо: «…ты… будучи нашим подданным, украл у нас государство… Сестра твоя, жена брата нашего, доставила тебе управление всем государством, и ты, пользуясь тем, что брат наш по большей части занимался службою божиею, лишил жизни некоторых могущественнейших князей под разными предлогами… мы были тебе препятствием к достижению престола, и вот, изгубивши вельмож, начал ты острить нож и на нас, подготовил дьяка нашего Михайлу Битяговского и 12 спальников с Никитою Качаловым и Осипом Волоховым, чтобы нас убили… Брату нашему ты сказал, что мы сами зарезались в припадке падучей болезни… По смерти брата нашего (которую ты ускорил) начал ты подкупать большими деньгами убогих, хромых, слепых, которые повсюду начали кричать, чтобы ты был царем; но когда ты воцарился, то доброту твою узнали Романовы, Черкасские, Шуйские. Опомнись и злостью своей не побуждай нас к большому гневу; отдай нам наше, и мы тебе, для Бога, отпустим все твои вины…»[41]

По югу и северу Руси распространялись подметные грамоты, обвинявшие Бориса Годунова и провозглашавшие царем Лжедмитрия. В Москве царь Борис и патриарх Иов пытались сдержать поднимающуюся волну смуты, но народ им не верил. Ждали спасителя и законного царя. И природа предвещала политическое ненастье: видели яркую комету летом 1604 г., а на небе являлось сразу два месяца, проносились страшные бури и ураганы, расплодилось по Руси волков и лисиц так, что людям среди белого дня по городам ходить стало страшно. Толковали так: жди угрозы царевой жизни из-за границы.

В августе 1604 г. Лжедмитрий со своим войском, во главе которого стоял гетман Ю. Мнишек, отправился на Москву. Самозванец шел по Руси, как хозяин: все города практически тут же присягали ему на верность, как новому царю взамен Бориса Годунова. Сопротивление оказал Новгород Северский, где наместником сидел любимец Годунова Петр Басманов. В декабре под Новгородом сошлись в битве войско польское и самозванец и войско русское, во главе которого стоял князь Федор Мстиславский. 50 тысяч русских были легко разбиты 15 тысячами воинов Лжедмитрия; князь-воевода был ранен и бежал. Россия оскудела войском: бежали к самозванцу на поклон; некому стало защитить царя и Москву от поляков. И хотя поляки, которые требовали денег, многие покинули Лжедмитрия и уехали в Польшу, самозванец лишь набирал силу.

13 апреля 1605 г. Борис скончался, как говорили, от отравы: накануне он был здоров и весел, а затем вдруг из ушей и ноздрей полилась у него кровь, и он рухнул замертво. Сын его Федор остался на царстве после отца; был он разумен и прекрасно образован. Москвичи дали ему присягу в верности, крест целовали. Но ему не суждено было править Русью: воеводы, не желавшие видеть династию Годуновых во власти, и присоединившийся к ним Петр Басманов сдали войско русское самозванцу, звавшемуся Дмитрием Угличским. Вскоре с Годуновыми было покончено: разоряли их имения, били иноземцев, ближних к умершему царю Борису; патриарха Иова сослали в Старицкий монастырь, лишивши сана. Всех родичей Бориса Годунова сослали по разным городам и весям, а жену его царицу Марию задушили князья Голицын и Мосальский со стрельцами. Убили и Федора, который долго сопротивлялся смерти; лишь сестра его царевна Ксения выжила в этой бойне; ее ждала судьба наложницы нового царя. Народу сказали, что Годуновы отравились со страху перед приходом законного государя. Гробы, в коих Годуновых хоронили, были самыми простыми, и могилы в Варсонофьевском монастыре недалеко от Лубянки вскоре всеми забыты: их хоронили без отпевания, как совершивших грех самоубийства…

Теперь уж ничто не мешало воцарению Лжедмитрия. В июне 1605 г. народ московский ждал царя; стольный град встречал его звоном колоколов и радостными криками жителей. Чтобы признать в нем законного царя, требовалось слово патриарха и матери Дмитрия, в постриге принявшей имя Марфа. С этим проблем не было: патриархом стал рязанский архиепископ Игнатий, первый принявший Лжедмитрия как настоящего царя. Марфу вызволили из монастыря, и народ умилялся, глядя, как любят друг друга мать и сын, с каким сыновним уважением Лжедмитрий говорит с матерью. Надо ли говорить, что признание Марфой Дмитрия не является доказательством его чудесного спасения? Как матери царской отныне ей стали доступны многие блага жизни, о которых в монастыре она уже успела позабыть. Чуяло или нет материнское сердечко в Лжедмитрии давно потерянного сына, неизвестно, но очень многое говорило за то, чтобы не терять такого повода отомстить и поцарствовать всласть (известно, что позднее она посылала втайне от Лжедмитрия гонца к польскому королю Сигизмунду сказать: самозванец — не ее сын Дмитрий).

Все в новом государе нравилось: и слезы его от счастья видеть своих подданных и Москву, и набожность, и милость к народу. Не нравилось лишь его откровенное принятие не только православных, но и католических обычаев; он даже собирался строить католическую церковь в Москве для своих поляков и прочих иностранцев. Среди бояр вновь поднималась крамола: князь Василий Шуйский, который использовал самозванца, чтобы извести Годуновых, теперь получил свое и хотел большего — царской власти. Когда Лжедмитрий прибыл под Москву, он признал в нем спасшегося царевича, а сейчас посылал своих ближних говорить на московских площадях, что сам он хоронил царевича Дмитрия в Угличе, сам видел его тело, а потому на троне нынче сидит самозванец. Шуйский был арестован царем (о его речах мятежных узнали и донесли царю). На суде Шуйского обличали и сам Лжедмитрий, и народ московский; приговором за измену была смертная казнь. У плахи тот уж сказал зевакам, что страдает за правду и русский народ, но тут ему объявили помилование от царя.

Вскоре после этого Лжедмитрий венчался на царство, которое началось с раздачи благ и милостей подданным. Первыми его указами были повышены в званиях родичи его матери, бояре Нагие, вызван в Москву князь тверской Симеон Бекбулатович; освобождены опальные Романовы; Филарет стал ростовским митрополитом. Были выплачены долги за Иваном Грозным, многим вышли поблажки в уплате налогов и прочих государственных сборов. Не обошлось и без наказаний: 74 семейства из тех, кто выказывал верность Годуновым, были отправлены в далекие ссылки. Полякам, сопровождавшим его, царь приказал выплатить жалованье, но те так и остались в Москве, надеясь заработать еще, да не вышло: когда деньги, данные Лжедмитрием, были пропиты, поляки отправились домой не солоно хлебавши. Нового царя полюбили, даже несмотря на его откровенное еретичество: он признавал любую религию, говоря, что одно есть греческая вера и латинская!

Никаких радикальных шагов к укреплению католичества на Руси он не предпринимал, хотя и явно желал поддержки папы римского и короля польского в затеваемой им войне против Крыма да в женитьбе на Марине Мнишек. Впрочем, от своей будущей супруги он желал, чтобы она не раздражала русских своей ярой приверженностью чужой вере (просил, чтобы она волосы убирала по русскому обычаю, причастилась у обедни, посещала православную церковь, даже сохраняя свою веру). Венчание состоялось в Кракове, где жениха представлял посол Москвы. Ожидая жену, по настоятельному требованию ее отца Лжедмитрий отослал Ксению Годунову, которую сделал своей наложницей, в монастырь Белозерья. Но Мнишеки в Россию все же не спешили, чего-то опасаясь.

Государь Дмитрий был весьма деятельным и радел о благе России; даже в союзе с Польшей, которая ждала от его восшествия на престол едва ли не объединения Руси с Речью Посполитой под короной Сигизмунда III, он искал пользы для своих начинаний. Это полякам не нравилось; едва стал царем самозванец, как в Москву прибыл посланник короля Сигизмунда, чтобы показать: некрепок Лжедмитрий на престоле; слишком многое зависит от Польши, и пренебрегать польскими интересами даже в ущерб собственным, российским, он не должен. В Польше распространялись слухи, что Годунов не умер, а бежал в Англию. Обещая помощь против Годунова, Сигизмунд требовал взамен послушания и многих уступок: враждебных действий против шведов, милостей и свободной торговли полякам в Московском государстве и т. д. В то же время бояре Шуйские и Голицыны, не оставлявшие надежды сбросить с трона самозванца, послали в Польшу своего человека, Ивана Безобразова, который должен был договориться с Львом Сапегой, секретарем Сигизмунда, о выступлении против Лжедмитрия. Интересно, что бояре предлагали нового претендента на престол — Владислава, сына Сигизмунда, чтобы быть уверенными в поддержке Польши. В то же время явно благоволит Лжедмитрию папа Павел V, недавно вошедший в должность: по его разрешению Ватикан удовлетворяет самолюбию самозванца, присваивая ему титул непобедимого императора; глава католической церкви ждет от Лжедмитрия ответной услуги — обращения в католичество всей Руси.

В конце апреля Мнишеки прибыли в Россию, а 2 мая жена царя Марина прибыла в Москву. Серебро из казны летело на подарки полякам, Марине и ее отцу. Отношения с поляками все не налаживались, а на юго-востоке государства объявился еще один самозванец, из терских казаков: он и его товарищи говорили, что царица Ирина родила не дочку Феодосию, а сына, которому имя дали Петр; младенца подменил Годунов, но верные люди сумели спасти царевича. Теперь он идет на самозванца Лжедмитрия требовать власти и трона. Именем царевича Петра Федоровича казаки грабили Русь, пока Лжедмитрий не позвал племянника в Москву к себе, обещая ему подобающий прием. Встрече двух самозванцев не довелось случиться: заговор против Лжедмитрия, возглавляемый Василием Ивановичем Шуйским, Иваном Семеновичем Куракиным и Василием Васильевичем Голицыным, набирал в Москве обороты. К нему присоединились многие высшие духовные лица, разгневанные тем, что царица Марина не собиралась принимать православие; московские бояре и купцы, которых ради приема польских гостей выселили из их домов. Заговорщики решили убить самозванца московского, одного из них троих сделать царем, а править одному, но советом всех троих. Военной силой заговора было 18-тысяч-ное войско псковичан и новгородцев, ожидавшее под Москвою похода на Крым.

Однако убить Лжедмитрия было непросто: на это нужно было поднять москвичей, но большинство из них были преданы царю (известен случай, когда возмущения против самозванца возникли среди стрельцов, так прочие, узнав о том, своими руками на куски злодеев порвали). Поэтому решили кричать, что поляки убивают царя, а в суматохе, когда к царским палатам защитники Лжедмитрия кинутся, убить его.

В назначенную ночь при царе осталось всего 30 телохранителей; остальных (обычно их было до 100) распустили от имени царя бояре. Войско псковское и новгородское перекрыло все ворота в город и в Кремль. В 4 часа поутру на храме Ильи Пророка ударили в колокола, вскоре звенела от набата вся столица. Через Спасские ворота Шуйский и прочие проникли в Кремль, крестом и именем божьим ведя народ против самозванца-царя. Тот уже не спал, когда один из заговорщиков ворвался в покои со словами: «Ну, безвременный царь! Проспался ли ты? Зачем не выходишь к народу и не даешь ему отчета?»[42] Но тут вступилась за царя охрана: верный Басманов убил одного, да и сам Лжедмитрий вступил в бой с убийцами. Они сопротивлялись, пока не пал бездыханным Басманов, тогда Лжедмитрий кинулся в комнаты жены — предупредить ее об опасности, а сам, пытаясь бежать, выпрыгнул из окна дворца более чем с 30-метровой высоты и сильно покалечился. Здесь его и нашли потом стрельцы; когда самозванец пришел в себя, он уговорил стрельцов послужить ему. На боярские увещевания, что надобно убить лжецаря, стрельцы говорили: только мать его знает, самозванец ли он. Они потребовали: пусть царица Марфа скажет, сын ей царь или нет! Ответ от нее принес народу и стрельцам Голицын, сказав, что Марфа не признает Лжедмитрия сыном (позднее выяснилось, что к ней никто не ходил спрашивать; лишь потом, когда ей труп Лжедмитрия показали, Марфа отвечала на вопрос, сын ли он ей: «Теперь-то что спрашивать? Он мертв»). Его слова подтвердили и другие Нагие. Из толпы раздался выстрел пищали: Григорий Валуев, сын боярский, убил самозванца. Трупы Лжедмитрия и Басманова таскали по Москве, а затем бросили на Красной площади на три дня и лишь потом похоронили. Над могилой убитого Лжедмитрия, находившейся за Серпуховскими воротами, стали твориться чудеса; тогда, чтобы не говорили в народе, что праведника и святого убили, труп вырыли и сожгли, а прахом выстрелили из пушки в сторону Польши. Во время майского бунта 1606 г. было перебито и множество поляков (по разным источникам, от 1200 до 2135 человек), находившихся в Москве по случаю свадьбы Марины Мнишек и Лжедмитрия. Послов не тронули.

Вновь Русь осталась без царя в голове-Москве. На титул этот и место претендовали бояре — главы заговора. Но ни Шуйский, ни Голицын, несмотря на родовитость и активность в делах последних лет, не могли быть уверены в своей победе на выборах: царя должны были выбирать представители всех городов, духовенства и бояре. Дожидаться, как Годунов, начала законных выборов они не могли. Василий Шуйский решил поторопить события, и уже 19 мая с утра пораньше были устроены выборы. Среди толпы кто-то крикнул: «Даешь в цари князя Василия Шуйского!», так и стало.

1 июня 1606 г. возложили на голову нового царя царский венец: «Новый царь был маленький старик лет за 50 с лишком, очень некрасивый, с подслеповатыми глазами, начитанный, очень умный и очень скупой, любил только тех, которые шептали ему в уши доносы, и сильно верил чародейству»[43]. Власть его была изначально ограничена: все решения он принимать обязался с согласия Боярского собора. Он никому не был люб, но открыто на вражду с ним не шли: ждали кого-то, кто стал бы знаменем нового бунта.

Свято место, как говорится, пусто не бывает: уже вскоре пошли разговоры о новом самозванце. Михаил Молчанов, участник убийства Федора Годунова, бежал из Москвы и всем говорил, что царь Дмитрий — это он, а убили в Кремле непонятно кого. Ему сразу поверили, видимо, любовь народа к царю была велика; появились свидетели, говорившие, что труп, выброшенный из дворца, был обезображен, что на щеках и подбородке его были следы обритой бороды (убитый Лжедмитрий был безбород и безус). Вспомнили и то, что на Красной площади труп его выставлен был с прикрытым маской лицом. Опровергнуть слухи было невозможно, и они росли, как снежный ком. Царь Василий Шуйский решил доказать всем вновь, что царь Дмитрий, пусть даже и спасшийся во время погрома, был все же самозванцем: из Углича привезли останки царевича, и сам государь нес тело по Москве.

Впрочем, за Молчановым не стояло ничего, кроме слухов. Но была и более серьезная угроза власти царя Василия Шуйского: князь Григорий Петрович Шаховской во время переполоха во дворце украл и унес с собою государственную печать! Сосланный как сторонник убитого Лжедмитрия подале от Москвы, в Путивль, он поднял там народ, говоря, что жив прежний царь. Немедля поднялось на Украине восстание против Василия Шуйского, возглавленное Иваном Болотниковым, беглым холопом; заволновалась Москва. К восставшим присоединились и терские казаки с самозванцем, объявившим себя царевичем Петром Федоровичем. Чувствуя подвох со стороны бояр, он обратился к ним со слезами: «Выбирайте, кого хотите». Борьба с повстанцами шла с переменным успехом: сначала Фортуна была на их стороне, но поскольку обещанный народу Дмитрий не появлялся, удача стала благоприятствовать Шуйскому.

Тут появился новый персонаж Смутного времени, известный под прозванием Тушинского вора. Кем он был, какого роду-племени, неизвестно; говорили, что был начитан в духовных книгах, а значит, скорее всего, был из церковного сословия. Сначала он назвался Андреем Нагим, из родичей Дмитрия по матери; затем — самим Дмитрием. Очевидно, что новый самозванец умел пользоваться историческим моментом: он поднял народ русский и добыл себе помощь из Литвы, собираясь идти воевать Москву. Он был совсем не похож на первого самозванца, убитого в Москве: с легкостью давал и забывал клятвы, был груб и труслив; кто знал его близко, не испытывали к Вору симпатий, но следовали за ним, преследуя собственные цели.

В начале лета 1608 г. войско самозванца разбило лагерь под Москвой, в Тушине. Это и стало столицей царства Тушинского вора. Осенью к нему присоединилась и Марина Мнишек, вдова Лжедмитрия I. Боярами при нем были люди и низкого рода, и родовитые (Салтыковы, Трубецкие, Черкасские и др.). Лжедмитрий II нашел себе даже патриарха, пока еще не вошедшего в сан, но уже найденного: им стал Филарет Никитич Романов, пользовавшийся почетом в Тушине. Под властью Тушинского вора оказалось большое царство, поскольку почти все города России подчинились ему, ненавидя Василия Шуйского. Но не о пользе отечества думал Лжедмитрий II, а о собственном кармане; тако же и его воеводы, которые, забыв правду, выбивали всякие сборы с простого люда. И к концу 1608 г. Русь заволновалась уже против него: к столице «тушинской» Руси потянулись войска; пришла в феврале 1609 г. помощь от шведов, а затем и от поляков. Пришлось Вору бежать, тем более что бывшие его сотоварищи грозили расправой (ждали выгод многих, а получили фигу с маслом!), переодевшись крестьянином, в Калугу с малой частью казаков. Вспомнили тут, что на престол российский хотели посадить Владислава, сына польского короля Сигизмунда. Тогда бы и от Шуйского избавились с помощью поляков, и от Тушинского вора. Был и еще один кандидат: Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, молодой князь-воевода, снявший осаду с Москвы и разоривший тушинский лагерь. Он был молод и очень умен; народ питал к нему искреннюю любовь и в нем видел наследника престола после смерти нынешнего царя, Василия Шуйского, коему князь Михаил приходился племянником. Еще при жизни дяди ему предлагали царский венец, но он, к чести его, отказался. Ожидание момента, когда Михаил Скопин-Шуйский по закону сможет стать царем, на время примирило Русь с Шуйским-царем, но 23 апреля 1610 г. он скончался от сильного кровотечения. Поговаривали, что от яда, который поднесли ему на пиру с ведома дяди-царя. Это вряд ли, поскольку глуп царь Василий не был и прекрасно знал, что, умри племянник, конец спокойной царской жизни: его и так не любили, а тут еще смерть будущего доброго государя на него списали. Не удалось и в этот раз задержаться потомкам Рюрика на престоле царском: Шуйских, кроме Скопина, не любили, и трон бы им не отдали в другой раз.

В июле 1610 г., когда Москве угрожали и шведы, и поляки, а царь Василий не мог и не умел защитить государство от интервентов, он был низложен боярами: сначала отрекся от престола по просьбе народа, а затем был пострижен в монахи. Во время исполнения обряда пострига его держали крепко, затем отвезли в Чудов монастырь, а потом поближе к границе с Польшей. Поляки, уводя войска домой, взяли его в плен и доставили королю Сигизмунду; в Польше он и скончался 12 сентября 1612 г.

Бояре возымели теперь большую силу в Москве; они сопротивлялись и Лжедмитрию, и королевичу Владиславу, не желая их в цари, зато имели двух собственных кандидатов — князя Василия Голицына и Михаила Романова, сына митрополита Филарета. Но под Москвой стояло войско польское во главе с гетманом С. Жолкевским, требовало воцарения Владислава. Бояре, владевшие во время междуцарствия властью, решили, что уж пусть на трон сядет королевич польский, чем царство совершенно порушится во время Смуты. Владиславу присягали Москва и прочие города Руси, не ожидая беды, но радуясь окончанию Смуты. С него потребовали, чтобы он принял православную веру, взял жену себе на Руси, а поляков своих оставил бы в Польше, довольствуясь необходимым. Среди прочих требований было еще: Польше не умалять статуса российского впредь. Ждали приезда королевича: ему было лишь 15 лет, и бояре надеялись получить на время его взросления власть в свои руки. Отец Владислава воспротивился. Польша давно, еще со времен Стефана Батория, надеялась заполучить Русь под свою корону, присылая время от времени на этот счет посольства в Москву. А тут — такой прекрасный шанс сделать это без проблем: номинально посадить царем сына Владислава, а править самому! Сигизмунд так и не отпустил юношу в его новое царство, отговариваясь тем, что жив еще Тушинский вор, а значит, угроза Владиславу большая.

Действительно, часть городов Руси все еще выступала на стороне Лжедмитрия II, когда 11 декабря 1610 г. он был убит на охоте главой своей стражи, набранной из крещеных татар. Татары мстили за своего соотечественника, князя тверского Симеона Бекбулатовича, коего самозванец утопил в Калуге.

Смерть самозванца стала радостью и облегчением для Руси. Теперь помощи поляков против него не требовалось, а значит, и необходимость в королевиче Владиславе отпала. По русским городам ходили письма, в которых народ отказывался от данной чужому принцу присяги, желая в цари своего боярина, а не иноземца. Постепенно из разных областей стекалось в центр Московии войско для борьбы с польскими и шведскими интервентами; поднималось партизанское движение и народное ополчение, во главе которого встали нижегородский купец Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский. Сила, собравшаяся отовсюду, вынудила отступить короля Сигизмунда с войском (у него самого уж не было средств, чтобы продолжать затянувшуюся войну с Россией). Теперь пришел черед и царя нового искать, но не из иностранцев: «Литовского и шведского короля и их детей и иных немецких вер и никоторых государств иноязычных не христианской веры греческого закона на Владимирское и Московское государство не избирать, и Маринки и сына ее [от Лжедмитрия II у Марины Мнишек родился сын в Калуге] на государство не хотеть, потому что польского и немецкого короля видели на себе неправду и крестное преступленье и мирное нарушение»[44]. Среди претендентов ближе всех по родству к прежним царям был молодой Михаил Романов; за него высказались многие. 21 февраля 1613 г. на трон взошел представитель новой династии, Михаил Федорович Романов. Но Смута, долгая борьба за власть, в которой участвовали и наши соотечественники, и иностранцы, раздирая молодое государство на куски своими амбициями и страстями, окончилась лишь в 1634 г., когда после очередной войны с Речью Посполитой (Смоленская война) новый король ее Владислав IV отказался от своих прав на русскую корону.

Когда на царство сел 17-летний Михаил Романов, первые годы правил практически единолично отец его патриарх Филарет (Федор Никитич). Род Романовых известен еще с XIV в. (Кошкины, Захарьины-Юрьевы); Иван IV приблизил их к царскому столу, сделав Анастасию Захарьину-Юрьеву своей женой. Когда царь Федор, которому Федор Никитич приходился дядей, умер, его имя тоже было в числе кандидатов на царство; говорили даже, что царь ему перед смертью власть передал. Очевидно, что Борис Годунов опасался конкуренции со стороны Романовых, поэтому, хотя все начиналось тихо и мирно, вскоре они попали в опалу и были сосланы, о чем мы говорили выше.

Итак, в 1619 г. Филарет вернулся из польского плена и оттеснил от трона тех, кто искал выгод в молодом возрасте царя Михаила. В правление сына Филарет также подписывался титулом великого государя, был весьма властолюбив и активен; на многих опалу наложил. Тогда как Михаил Федорович был мягок и пассивен, полностью находился под влиянием отца. Патриарх и великий государь Филарет Никитич успел до своей смерти сделать систему управления государством таковой, чтобы даже сын его Михаил, к властвованию не подготовленный, сумел править: вокруг царя стояли ближайшие и доверенные помощники, руководившие главными приказами. При первых Романовых появились зачатки самодержавия, окончательно сложившегося в XVIII в.

Раздел II

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЗАГОВОРЫ

ДИНАСТИИ РОМАНОВЫХ

Глава 1

Попытки свержения Романовых

с престола до Петра I

Династия Романовых уже укрепилась на троне, сменив потомков легендарного князя Рюрика. При Алексее Михайловиче, прозванном народом «Тишайшим», покушений на власть не было; напротив, самодержавие, как говорят учебники истории, укрепляло свои позиции. «Бунташный век» царя Алексея отличался многочисленными вспышками народного гнева, но, как на Руси издревле водилось, не против царя-батюшки, а против его слуг и советников, кои поедом простой народ ели. Так, при 15-летнем царе Алексее, только лишь принявшем власть после смерти отца, заправлял всеми делами государственными его воспитатель, боярин Борис Иванович Морозов; сам ли он был нечист на руку или людей таковых привечал, но злоупотребления Морозова стали причиной Соляного бунта 1648 г. Когда ж царь вошел в лета и ум, сам стал править Русью, разразилось восстание Степана Разина, который в «прелестных» грамотах призывал люд не Алексея Михайловича сместить, но послужить верою и правдою «за великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича <…>, и за благоверных царевичев, и за веру православных христиан»[45].

За в одночасье скончавшимся царем Алексеем наследовал престол Федор Алексеевич, его старший сын от Марии Милославской. Однако 14-летний Федор недолго правил: был он болезнен и слаб. Проблемы начались еще при его жизни; остро встал вопрос: раз царь здоровьем слаб и в любой момент может перейти в лучший мир, кто будет ему наследником? На такой простой и резонный вопрос, однако ж, однозначного ответа ни у кого не находилось, ибо отец Федора был человеком страстным, и, кроме Федора Алексеевича да царевичей, умерших во младенчестве, у него были и другие дети обоих полов, общим числом 13. Все усложнялось вторым браком: Наталья Нарышкина, вторая супруга Алексея, родила ему троих детей. Вырисовывалась следующая картина: за Федором царем должен был стать Иван Алексеевич, он оставался старшим из сыновей; но нельзя было забывать и о юном Петре, мать которого Наталья была женщина властолюбивая и амбициозная и более всего желала сыну своему царский венец. И имела все резоны его получить, так как Иван-царевич, в отличие от своего сказочного тезки, отнюдь не был богатырем, да и острым умом не отличался. К тому ж наследование за братом хотя и существовало с древности, однако ж народ, подзуживаемый Натальей Кирилловной и ее семейством, мог бы да и возмутиться. Одним словом, ситуация складывалась весьма непростая: детей у Федора не было, из его братьев ни Иван, ни Петр на роль полновластного правителя не подходили — один по врожденному скудоумию, другой по возрасту. За Петром хоть мать горой стояла со всем кланом Нарышкиных. Но Иван тоже не был без защиты и опоры. Как говорилось выше, детей у Алексея Михайловича было обоих полов, и большую часть их составляли дочки. Тут-то и возникает важное в ходе нашего повествования имя царевны Софьи Алексеевны, родной сестры Федору и Ивану, сводной — маленькому Петру. Если Наталья Нарышкина могла постоять за сына и за его место под солнцем, то и Софья, особа одаренная разнообразными талантами, большая умница, чей природный ум был развит еще и образованием (учителем ее и наставником был Симеон Полоцкий), вполне могла встать горой за брата Ивана с дальним прицелом — править страною из-за его спины. Помыслить о самостоятельной женщине-правительнице в ту пору было кощунством.

Софья, прекрасно понимавшая, что, коли Нарышкины в свои руки возьмут власть, ей остается лишь в монастырь, присматривалась к делам Федора. Она старалась участвовать во всех царевых советах, была помощницей брату. Она ж была ему сиделкой, не отходя во время его болезней ни на шаг. Так было и 27 апреля 1682 г., когда Федор умирал, а за его спиной Нарышкины готовили малолетнего Петра Алексеевича на царство, принимали при живом царе присягу новому. Боярская дума, куда входили представители древнейших родов, выбрала кандидатуру Петра. Когда вышли объявлять о том народу, раздались громкие крики за Петра Алексеевича; людей же, выступавших с подачи Милославских за Ивана, убили в толпе ножами. Пришлось Софье и Ивану поклониться мачехе, поздравить брата Петра с короной. И вроде бы все успокоилось, если не считать трагического происшествия на похоронах царя Федора: Софья, любившая брата и, пожалуй, больше всего жалевшая об утраченных возможностях, шла за братниным гробом вослед и кричала, обращаясь ко всем, кто хотел слушать, кричала так, что заглушала вой плакальщиц: «…брат наш царь Федор неожиданно отошел с сего света, отравили его враги зложелательные; умилосердитесь на нами, сиротами, нет у нас ни батюшки, ни матушки, ни брата… отпустите нас живых в чужие земли…»[46].

Неспокойно было на Москве, бунтовали стрельцы, требуя наказать своих полковников. Получив по случаю воцарения Петра от царицы-регентши Натальи Кирилловны поблажки, они почуяли свою силу. Это был политический просчет, но случилось так, что некому было посоветовать царице верный шаг, все верные советники были в отъездах, а братья ее, бывшие подле царя, государственным суждением не отличались. Бунт разгорался, подогреваемый Милославскими, которые к внутренним проблемам стрельцов добавили еще и государственные. Многого было не надо: Софья на похоронах брата Федора кричала, что его отравили враги; то тут, то там шепнули стрельцам, что враги-бояре умышляют зло на всю царскую семью и юного царя Петра, и всех его сестер и брата Ивана. С давних пор бояре ассоциировались в глазах простого люда с врагами царя и отечества, и стрельцы охотно поверили наветам, тем более что подосланные кланом Милославских люди называли имена изменников — бояре Нарышкины, Матвеев, Языков.

Когда в десятых числах мая в Москву собрались все сторонники нового царя, разразился кровавый стрелецкий бунт: 15 мая с утра в стрелецкой слободе прошел слух, что Ивана удушили. Стрелецкие полки отправились в Кремль наказать убийц, но здесь их встретили царица Наталья с сыном Петром и царевичем Иваном. Они клялись, что никакой обиды никто им не чинит, и стрельцы было поутихли, как вдруг молодой Долгорукий, бывший начальником Стрелецкого приказа, стал бранить проявивших столь ярую любовь к царской семье вояк и угрожать им расправой. Долгорукие, что отец, что сын, были для стрельцов что красная тряпка для быка. Стоявшие впереди стрельцы набросились на князя Долгорукого и убили его. А уж дальше их было не остановить. Волна убийств и насилия прокатилась по Москве; восстание продолжалось два дня. Все сторонники Натальи Нарышкиной были пытаны и убиты, ей не на кого было опереться теперь, и фактически она отошла от власти. С подачи Софьи, быть может, стрельцы били царице-регентше челом, чтобы правили оба брата — Иван да Петр, а опекуншей при них молили назначить царевну Софью. 26 мая 1682 г. Дума и патриарх провозгласили царей Ивана и Петра соправителями, а тремя днями позже было получено официальное согласие Софьи стать правительницей при недееспособных братьях.

Вроде бы живи да не тужи, но серьезные проблемы создавал воевода князь Иван Андреевич Хованский, глава Стрелецкого приказа. Он после стрелецкого бунта завоевал глубочайшее доверие и преданность стрельцов и, видимо, строил в уме планы отстранить от власти девицу-Софью: не дело это, когда страной баба правит! Стрельцы, на все готовые для своего воеводы, в то время были могучей силою, пожалуй, даже единственной в стране: учрежденное при Иване Грозном, который своим указом дал им организацию и оружие, стрелецкое войско было постоянным и, хотя находилось на жалованьи у царя, вполне было способно диктовать свои условия властям, буде во главе встанет кто-то, не страшащийся ни Бога, ни черта и с амбициями. Нечто подобное творилось многими столетиями ранее, в Западной Римской империи, когда легионеры возводили на трон и столь же легко свергали неугодных им владык; за полсотни лет сменилось до 40 таких «солдатских» императоров!

В Московии времен регентства царевны Софьи стрельцов всерьез опасались и шли им на различные уступки. По-хорошему за бунт 1762 г. их надо было бы наказать, чтобы впредь неповадно было, но те, кто выжил, были этому настолько рады, что, мало того, не подумали даже о массовых казнях, да еще и одобрили возведение на Красной площади памятного монумента в честь стрельцов, защитивших отечество во время смуты и искоренивших измену, в самый царский дворец пробравшуюся.

Софья терпела выходки стрельцов и их главы, пока это было ей на руку, однако настал момент, когда воевода Хованский, прозванный за длинный язык Тараруем-Пустомелей, совсем страх божий потерял. Он совершенно распустил подчиненных ему стрельцов, так что царская семья уж не чувствовала себя в безопасности в Москве, окруженной стрельцовскими слободами, прикармливал раскольников, обещая им помощь войска, ежели те захотят восстановить на Руси старую веру. Сам же Хованский, как поговаривали, искал верховной власти для себя и сына своего Андрея и использовал верных ему стрельцов с раскольниками-старообрядцами, чтобы власть Софьи пошатнуть, показать, кто в Москве главный хозяин…

Как мы видели по предшествующим событиям, это было Хованскому вполне по силам. Если бы не мудрость и женская хитрость Софьи, которую сам Симеон Полоцкий назвал «премудрой», отмечая редкое соответствие имени характеристикам носительницы. С раскольниками она, привыкшая «церковные книги читати и в отеческих свитцех мудрости искати» (С. Полоцкий) расправилась в ходе «прения о вере», легко обратив стрельцов на свою сторону: она обвинила их едва ли не в измене государству, обоим царям и ей, ими же потребованной правительнице. Главу раскольников Никиту Пустосвята она приказала казнить, прочих сослала подальше. Хованский и его сын Андрей были схвачены по обвинению в умысле на жизнь царей (главным доказательством сего богопротивного деяния были состряпанное И. М. Милославским письмо и распространившиеся слухи) и казнены 17 сентября, о чем стрельцам и сообщили. Софья и вся царская семья в это время благоразумно находилась не в Москве, уж очень гнева стрельцов обиженных опасались, поэтому в Троицкой лавре собиралось царское войско, сюда ждали ополченцев со всей России. Но те сразу смекнули, что остались без главы и защитника, и теперь уж лучше не норов свой проявлять, а покориться повелениям Софьи, главным из которых было «не лезть не в свои дела» (с подобной формулировкой мы еще встретимся позднее, в XVIII в.). Стрельцы прощения просили за смуту, шапки перед патриархом и царевной ломали и были прощены; окончанием смуты можно считать октябрь 1682 г., когда мемориальный столб, поставленный во славу бунтовщиков, был разрушен.

Когда наконец цари и регентша вернулись в Москву, началось правление Софьи, продлившееся семь лет. О том, какой правительницей была царевна Софья, написано довольно много. Нам же интереснее, нежели современные исследования, мнения ее современников, тех, кто пожил под ее властью и на себе испытал достоинства и недостатки. Например, непримиримый враг Софьи Алексеевны и верный сподвижник ее сводного брата Петра князь Б. И. Куракин, отзываясь о царевне, взявшей бразды правления в собственные руки, как о «великого ума и самых нежных проницательств, больше мужеска ума исполненной деве», очевидно, противопоставлял период просвещенного правления Софьи темному и несправедливому времени, когда у власти стояли Нарышкины: «Правление царевны Софьи началось со всякой прилежностью и правосудием и к удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было. И все государство пришло во время ее правления через семь лет в цвет великого богатства, также умножились коммерции и ремесла, и науки почали быть… и торжествовала тогда вольность народная»[47]. Кстати, тот же князь Куракин обвинял Наталью Кирилловну Нарышкину и ее ближних (но не Софью), в том, что «началось неправое правление от судей, и мздоимство великое, и кража государственная, которое доныне продолжается с умножением… и вывести сию язву трудно»[48].

Виднейшим деятелем при Софье был князь Василий Голицын, человек просвещенный и активный (фаворит и возлюбленный царевны, однако ж не для себя старавшийся, но для пользы государственной). Во главе стрельцов Софья поставила Федора Шакловитого, подьячего Тайных дел приказа, учрежденного при батюшке ее, царе Алексее Михайловиче, в догляд за важнейшими делами, в том числе и для следствий по делам внутренним, политическим. В то время как Голицын вел дипломатические переговоры и войны, Шакловитый сдерживал и преследовал внутренних врагов власти; он прекрасно осознавал: если Софья с трона полетит, то и его голова на плечах не удержится. Надежды, что Иван Алексеевич когда-либо сможет стать не первым, а единственным царем, если у кого и были, таяли, в то время как царь Петр рос, приближаясь к совершеннолетию. Он с матерью и приближенными жил в основном не в Москве, а в ближних к столице селах, устраивая там «потешные» военные игрища, а в Кремле бывая лишь на официальных церемониях. Сам он, не имевший навыка в государственных интригах, вряд ли мог готовить переворот в свою пользу, но партия его не дремала.

Настал 1689 г., Петра оженили на Евдокии Лопухиной, и ему исполнилось 17 лет, что стало знаком к началу активных действий с обеих сторон. Софья умом-то понимала, что надо отдавать брату власть, но, по понятным причинам, не желала, а как укрепиться на престоле в обход юного Петра, царя, при котором она была лишь временной правительницей, она не знала. Стрельцы не поддержали Софью в ее желании венчаться на царство шапкой Мономаха, а на самовольное ее именование себя в государственных бумагах «самодержицей» бурным протестом ответила партия Петра.

Что и говорить, на Руси, где царствовать женщине без мужчины — брата, мужа — было неприлично, простой народ был теперь на стороне взрослеющего Петра Алексеевича. Софья спасла Москву и единство страны во время стрелецких и раскольничьего бунтов, за то ей честь и хвала. Но теперь на троне ей не место: ведь царь, законный наследник династии Романовых, вырос и может править самостоятельно. Недовольство в народе и среди приближенных вызывали и неудачи Крымских походов, учиненных Софьей и В. Голицыным. Пришло время действовать.

Петр с подачи своих советников — матери и своего воспитателя Бориса Алексеевича Голицына — стал чинить препятствия сестре: то запретил ей участвовать в крестном ходе, то выступал против наград участникам провалившегося Крымского похода. В начале августа Софья стала собирать в Кремль верных ей людей, призвала стрельцов, боясь, что Петр первым сделает активный шаг в их противостоянии и со своими «потешными» полками выгонит ее из Москвы. Ничего не знавшему о том и спокойно спавшему в своей постели Петру донесли: Софья подняла против него стрельцов! Что такое бунтующие стрельцы, Петр помнил с детства; он бросился в Троицкую лавру, под защиту ее крепостных стен. Сюда же стали собираться его приспешники.

Софья Алексеевна поняла, что натворила из-за пустых опасений. Она желала перемирия, прислав сначала патриарха Иоакима, затем отправившись в лавру сама. Москва уже вопреки ее воле посылает Петру на поклон челобитчиков, стрельцы выдают молодому царю Ф. Шакловитого, а Василий Голицын, «свет очей», как именовала царевна его в своих письмах, сам явившись с повинной в лавру, был сослан за небрежение в Крымской войне и прочие преступления. По показаниям Шакловитого, под пытками назвавшего много имен, были арестованы другие приверженцы Софьи; но он так и не признался в том, что требовали палачи — в злом умысле на жизнь царя Петра. Ранней осенью 1689 г. Шакловитого и некоторых стрельцов казнили, а Софью Петр решительно отстранил от власти, ибо настало время «…нашим обоим особам Богом врученное нам царство править самим, понеже пришли есмы в меру возраста своего, а третьему зазорному лицу, сестре нашей, с нашими двумя мужескими особами, в титлах и в расправе дел быти не изволяем…»[49]. С Петра и пошло мнение, закрепившееся надолго в отечественной истории, о Софье алчной, ради власти готовой на все, а о времени ее правления как о мрачном и застойном. Она же остаток жизни, до 1704 г., провела в заточении в Новодевичьем монастыре под именем инокини Сусанны. Некоторые историки приписывают ее влиянию Московский бунт 1698 г., когда Петр, правивший по смерти брата-соправителя, уже единовластно, был за границей. В это слабо верится, поскольку не было у нее никаких способов установить связь с вольным светом: посещения, да и то лишь родных сестер да теток, ей разрешали только раз в год, на пресветлую Пасху. Софья стремилась к власти, но можно ли ее винить в том, зная, что ее правление принесло стране много хорошего? Она была не лучше, но и не хуже своих противников в извечной битве за власть, «и если Софья очутилась в рядах нападающих, то ведь там, где идет борьба, надо же кому-нибудь нападать и кому-нибудь защищаться»[50].

Глава 2

Политические заговоры

эпохи Петра I

Возможно, Петра Великим сделали не только его радикальные реформы, перевернувшие русскую старину с ног на голову в попытках догнать Европу. При нем, вошедшем в возраст, ни у кого не возникало и мысли, что можно претендовать на верховную власть. Законность его власти признавалась всеми безоговорочно, вот, правда, своими переменами он снискал себе не только близких товарищей и помощников, но и врагов. К таковым относились стрельцы и его первенец, царевич Алексей Петрович.

Петр и «пакостники»

Пакостниками Петр считал стрельцов; слишком много в детстве он насмотрелся на ужасы во время Московского восстания, вознесшего царевну Софью выше ее братьев-царей. Петр взрослел, а страх не исчезал; он перерождался в ненависть к стрелецкому войску, которое, по мнению молодого царя, и войском-то не было.

Надо сказать, что они платили царю тем же. Стрельцы, селившиеся оседло, в специальных слободах, со времен основания Грозным стрелецкого войска получали от царской казны достаточное жалованье да деньги на обмундирование и прочую амуницию. То, что они никогда не двигались с насиженного и обжитого места, сказывалось на характере их жизни: стрельцы обзаводились семьями, открывали лавочки, где приторговывали, или мастерские, получая от этого дополнительный доход в придачу к царским деньгам. Словом, жили и не тужили, пока Петр не задумал своих преобразований и не стал проводить их в жизнь. Их стали снимать из Москвы целыми полками и перебрасывать то под Азов, то в Великие Луки. Семьи, не привыкшие жить без кормильцев, голодали.

Такое противостояние не могло продолжаться долго. Первый стрелецкий заговор был раскрыт в феврале 1697 г. Стрелецкий полковник Цыклер, приехавший в Россию еще в 1671 г. при царе Алексее Михайловиче, прежде участвовал в восстании 1682 г., но затем, когда Софья была отстранена Петром от власти, стал служить новому царю. Петр перебежчику, конечно, не доверял и держал его подальше от столицы и слабых до бунта стрельцов. Что было причиной, что следствием — неизвестно, но у Цыклера родилась мысль убить Петра. Его поддержали бояре Алексей Соковнин и Матвей Пушкин. Все заговорщики были арестованы; Петр сам пытал их в Преображенском селе, вызнавая имена сообщников. По окончании следствия бунтовщики были казнены.

Весной 1698 г. стрельцы, отправленные царем под Великие Луки, прибыли в Москву с жалобами. Петр был за границей с Великим посольством, и они надеялись, что в его отсутствие легко добьются исполнения своих требований. В Москве, однако же, им дали от ворот поворот. Когда делегация возвратилась к полкам, начался бунт: стрельцы направились к Москве, чтобы вызволить Софью и передать ей власть. Если ж Петр вернется из Посольства, его решено было убить. Правительственные войска под командованием боярина А. М. Шеина встретили бунтовщиков и разбили их наголову под Новым Иерусалимом. Зачинщики, выявленные в ходе недолгого следствия, были казнены.

Узнав в Вене от Ромодановского о бунте, Петр поспешил в Москву. С головой он погружается в розыск виновников, считая, что Шеин был слишком мягок в пытках и казнях и не открыл всех нитей заговора. По его распоряжению были арестованы все мятежники-стрельцы (общим числом 1041); началось царское следствие. Царь не искал вины; он уже решил, что все стрельцы будут казнены. Он дознавался об истоках заговора, все нити которого вели к царевне Софье. Сегодня считается бездоказательным, что Софья из Новодевичьего монастыря могла поднять стрелецкое восстание; сама она обвинения не признала. Для Петра хватило улик, добытых под страшными пытками: А. Маслов и В. Игнатьев рассказали, что получили от нее письмо.

Ранней осенью начались первые казни — вешание, колесование и отрубание голов; общее число казненных достигло 799 человек. Пять месяцев стояли по Москве виселицы, с которых не снимались тела бунтовщиков. Стрельцы в возрасте до 20 лет были отправлены в ссылку. Казнить Софью, в монашестве Сусанну, Петр не мог; в назидание перед окном ее кельи висели три трупа, зажавших в пальцах листки бумаги — символ писем, которые Софья посылала стрельцам.

Так со стрельцами-пакостниками было покончено…

Царевич Алексей

Первенец родился у Петра еще в 1690 г., 18 февраля. Отцу самому было тогда лишь 18 лет, и совершенно другие игрушки отвлекали его от сына — корабли. Он постоянно бывал то в Архангельске, то в Переславле, на верфях, а затем задумал поход на Азов.

Свою жену, царицу Евдокию Федоровну, происходившую из рода бояр Лопухиных, царь Петр не любил; он женился лишь по настоянию матери, которая сама и выбрала ему невесту. Окончательно охладел он к ней, познакомившись с красавицей Анной Моне, а в 1694 г., когда мать его Наталья Кирилловна умерла, жену бросил. Той оставалось заниматься лишь подраставшим сыном (второй, Александр, умер вскоре после рождения). Царевич Алексей с детства слышал разговоры царицы с ее приближенными, осуждавшими его отца. Когда Петр в 1698 г. вернулся из-за границы, Алексею уже исполнилось 8 лет. Он, обучавшийся грамоте по традиционной книге для чтения — Часослову, занимался неохотно и частенько бивал своего наставника, не желая выполнять урок. Петр отправил супругу в монастырь, а сына решил послать учиться в Дрезден, но Карл XII нарушил этот его план, угрожая Саксонии войсками. Алексея отныне обучал барон Генрих Гюйссен (или Гизен), но и ему не удалось сделать из мальчика наследника Петру: Гизен часто ездил за рубеж с дипломатическими миссиями, а царевич, «природным умом не дурак», как говорил он о себе сам, в то время скучал в Преображенском. И за границей, куда настойчивый Петр все ж таки послал отпрыска на обучение, Алексей не выучился практически ничему; правда, он легко говорил на немецком и французском языках, но чертежей не читал и составить бы не смог, и военной наукой не овладел, так как было «зело противно и чинил то с великою леностию, только б, чтобы время в том проходило, а охоты к тому не имел»[51].

В кругу друзей, в число которых входили молодые Нарышкины и духовник царевича Яков Игнатьевич, Алексей ругал отца и ожидал перемен, которые, как ему представлялось, могли в скором времени случиться. Известно, что в 1711 г. Стефан Яворский, митрополит Рязанский, сказал проповедь, в которой сетовал, что на престоле России не Алексей, набожный и старине приверженный, а реформатор Петр. Пока царевич ждал восстания среди духовного сословия, он, как мог, старался избежать поручений отцовых, а те, что все же выполнял, выполнял вкривь и вкось. В это же время он начал пить, а во хмелю становился страшно болтливым. Не примирили его с отцом ни доверие Петра и серьезные поручения (укрепление Москвы на случай нашествия шведов, сбор провианта для войска, подбор рекрутов), которыми царь пытался пристроить сына к своим делам, ни женитьба на принцессе Шарлотте. От супруги Алексей бегал к друзьям и пил или к любовнице.

В кружке царевича произошли некоторые перемены: появился А. В. Кикин, бывший денщик Петра, осужденный царем за казнокрадство и спасшийся от казни только благодаря заступничеству Екатерины, второй жены Петра. Кикин, считавший царя причиной всех своих неприятностей, задумал отомстить и стал ближайшим советником его сына, ожидая, когда же тот сменит отца на троне. Именно А. В. Кикин посоветовал наследнику отречься от престола и попытаться бежать за границу, поскольку в ином случае у Алексея оставалась лишь одна дорога — в монахи.

В 1716 г. Алексей выехал в Копенгаген, якобы к отцу, который задумывал сражаться на море со шведами, на подмогу, а сам направился в Вену, ко дворцу своего шурина Карла VI, австрийского императора.

Петр, сына в Копенгагене не дождавшийся, объявил розыск, и вскоре его посланники напали на след; Алексею не помогло даже то, что Карл VI приказал тайно переправить Алексея в Неаполь. И здесь царевича нашло отцовское послание, переданное дипломатом графом Толстым, где Петр просил сына вернуться на родину, обещая избавить от всякого наказания. Но — горе изменнику! — если Алексей не возвратится, с ним как с предателем будут впредь обращаться: «Буде же побоишься меня, то я тебя обнадеживаю и обещаю богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься. Буде же сего не учинишь, то, яко отец, данною мне от Бога властию, проклинаю тебя вечно, а яко государь твой, за изменника объявляю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцов, учинить, в чем Бог мне поможет в моей истине»[52]. До царевича в Европе доходили слухи о подготовке восстания в России против власти Петра, о поражении русской армии, о болезни маленького сводного брата Петра, которому, как он полагал, отец отдаст престол, и тот, воодушевленный столь приятными для него известиями, решился вернуться в Россию. За полтора года скитаний по Европе он возомнил, что стоит ему лишь появиться на родине, как все бывшие сторонники отца переметнутся на его сторону, и уже разрабатывал планы будущего царствования, главным из которых был отказ от всех перемен, сделанных на Руси отцом.

31 января 1718 г. Алексей Петрович прибыл в Москву. При первой встрече с отцом он рассказал, кто помог ему бежать в Вену, кто был среди его друзей и поддерживал его замыслы. Он подписал уже заготовленное отречение от престола, клятвенно обещая «наследства никогда ни в какое время не искать и не желать и не принимать его ни под каким предлогом»[53].

Петр учинил расследование заговору: немедленно арестовали А. В. Кикина и Ивана Афанасьева, причастных к бегству царевича (в марте их казнили); за ними последовали и другие. Поскольку Петр знал, что его первая жена Евдокия, жившая в Суздальском монастыре как инокиня Елена, имеет связь с сыном, он и ее привлек к розыску по делу об изменничестве Алексея, но не сумел доказать, что она способствовала сыну в побеге. Ее перевели в Ладожский монастырь (оттуда в 1728 г. ее вызволил внук, Петр II), а любовника ее Степана Глебова, посещавшего келью инокини Елены неоднократно, посадили на кол после страшных пыток.

Сына он пока не трогал, пока не ведал, что сокровенным желанием его было свергнуть отца и самому править. Любовница Алексея Ефросинья прибыла в Петербург в апреле 1718 г., и после ее допроса царю стали очевидны замыслы цесаревича. В июне цесаревич был отдан под суд. Он был заключен в Петропавловскую крепость и подвергнут допросам с истязаниями. Все время Алексей впадал то в агрессию, объявляя себя открыто защитником страны против засилья Петра, своего отца, то в апатию. Поговаривали, что у него помутился рассудок. Духовному и светскому суду на решение предоставил Петр приговор над сыном. Алексей Петрович Романов был приговорен к смертной казни как изменник; казнить его не успели, так как от пережитого в застенках ужаса он умер 26 июня 1718 г. Жизнь в государстве шла своим чередом: отпраздновали на следующий день девятую годовщину Полтавской битвы, спустили на воду и освятили новый корабль…

Царь Петр продолжал свои великие преобразования, делая из России державу европейского масштаба. Его стараниями была создана гвардия, главная участница переворотов; породнился с Германией, значительно увеличив число претендентов на престол и посадив на трон России немцев…

Петр со смертью маленького Петра Петровича лишился единственного наследника. Эту утрату царь очень переживал. Больше сыновей у Екатерины и Петра не было. И, памятуя о проступках старшего сына, великий царь учредил в 1722 г. новый порядок наследования престола, ставший причиной дворцовых переворотов XVIII столетия: «…заблагоразсудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит, дабы дети и потомки не впали в такую злость… имея сию узду на себе»[54].

Глава 3

Эпоха дворцовых переворотов

Термин «эпоха дворцовых переворотов» был введен в обиход В. Ключевским. Период этот, когда на троне России сменяли друг друга разные по весу и значимости, да и по степени правомерности занимать это место персоны, начинается со смертью Петра Великого, а заканчивается 1762 г. В конце XIX в. тайна восшествия на престол империи Александра I Павловича еще не была открыта широкой публике. Мы также будем придерживаться традиционной хронологии, в отдельные главы выделив события Петровской эпохи и перевороты Екатерининского века.

Смена правителей на троне — одна из примет XVIII в., интереснейшей эпохи, когда складывалось наше государство, обрастая в придачу к сугубо национальным и европейскими чертами. Процесс этот начался даже не Петром I, но после его царствования проявился во всей своей красе даже в мелочах и частностях; Россией вроде бы продолжала править династия Романовых, однако она стремительно онемечивалась, и на фоне природных немок — Екатерин и Петра III исконно русская Анна Ивановна кажется совершенной иноземкой.

XVIII в. знал перевороты мирные, сродни смещению с должности, и кровавые. Уходят в небытие со смертью главы государства его ставленники, иногда вновь возвращаясь в старом амплуа сановников и придворных советчиков; у власти сменяют друг друга бесчисленные фавориты-временщики. С определенного момента заговорщики, замыслившие государственный переворот, уже не обходятся просто немилостью и ссылкой политических противников: мишенью их деятельности становятся царствующие особы, отношение к которым все более и более ожесточается, пока не находит кульминации в декабристском восстании: убийство всех без исключения особ царской крови было в тайных планах декабристов-фанатиков. Не все заговорщики претендовали на верховную власть; большинство вели к вершине лестницы собственных претендентов с тем, чтобы при их воцарении получить значительные выгоды.

Одна из важнейших характеристик политических заговоров XVIII столетия — их явность. Возможно, в этом сказался характер просвещенного века: многие перевороты «раскрывались» из-за границы, откуда ситуация в России была видна как на ладони. В мемуарах знаменитых иностранцев часто говорится о слухах, бродивших по стране и Европе в преддверии того или иного свержения, о напряженной ситуации. Многое из этих воспоминаний продиктовано задним числом, но, если быть честными, заговорщики того времени не умели хранить тайну. Со временем растет число участников переворотов (Миних, арестовавший Бирона, герцога Курляндского, был совершенно один, и его деяние стало неожиданностью для общественного мнения), ширится круг лиц, вовлеченных в тайну, а значит, появляются люди, которые полагают, что выгоднее послужить старой власти, нежели устанавливать новую. О большинстве заговоров эпохи «цели» заранее знали или по меньшей мере догадывались: Анну Леопольдовну предупреждали о готовящемся перевороте в пользу принцессы Елизаветы; замысел Орловых был пересказан в подробностях Петру III; недоверчивый император Павел был в курсе о подготовке покушения, только не знал, с какой стороны ждать опасности…

Атмосфере государственных переворотов и политических заговоров содействовала сама ситуация с домом Романовых, еще и подстрекаемая весьма своеобразным указом Петра I о престолонаследии. Романовых было множество, ветви генеалогического древа этого рода расходились широко, запутывая родственные связи; аресты и странные смерти отдельных представителей династии предоставляли богатый материал для всех, кто желал верить в возвращение с того света законных наследников престола.

Надо сказать, наконец, что государственный переворот идет рука об руку с абсолютизмом или отечественной его версией, самодержавием. В стране, где государство представлено одним человеком, легко рождаются революционные идеи: стоит заменить одну фигуру другой, как поменяется коренным образом и общественно-политическая ситуация. Одного человека, воплощающего в себе власть, убрать проще, чем группу лиц. Только на историю чаще всего это влияет лишь в малой степени; для коренного изменения ситуации в отдельно взятой стране, не говоря уж о мире, требуется гораздо больше, чем прекраснодушное желание одного человека или нескольких. Условия настоящих изменений складываются потихоньку, чтобы в конце концов произошел скачок на качественно новый уровень развития. Увы, XVIII век в России таких скачков не знал…

Итак, эпоха дворцовых переворотов. Мы рассмотрим вкратце обстоятельства воцарения Екатерины I, Петра II, Анны Иоанновны, Ивана VI и, наконец, Елизаветы Петровны.

Екатерина I Алексеевна

(1725–1727)

28 января 1725 г. умер Петр Великий; трон пустовал: наследника Петр Алексеевич, невзирая на свой собственный указ: «Заблагорассудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя: кому оный хочет — тому и определит наследство»[55], так и не назвал, а претендентов, как всегда водилось в Российском государстве, на теплое место было несколько:

1) внуки Петра от его сына Алексея, который выбыл из гонки за властью по причине смерти еще в 1718 г., — Петр и Наталья. Наталья была девочкой, а к своему тезке, старшему сыну предавшего его первенца, император относился не слишком хорошо;

2) три дочери Ивана, старшего брата Петра Алексеевича: Екатерина, вернувшаяся из опостылевшего Мекленбурга на родину с маленькой дочерью; Анна, вдова герцога Курляндского, и Прасковья;

3) были еще дочери Петра и Екатерины: Анна, замужем за герцогом Голштинским (своими руками тянуть в цари голштинца никто, естественно, не подумал) и 15-летняя Елизавета. Проблема была даже не в поле претенденток (Елизавету в стране и в армии любили); обе девочки родились еще вне брака, поэтому законными претендентками на престол не считались.

Как видим, с мужским потомством в роду Романовых было проблематично. Очевидно, Петр не видел подходящих кандидатов и среди «птенцов своего гнезда», когда выдумывал наказ о престолонаследии. Сановные люди искали указания: кому же отдать корону? Кого Петр I желал бы видеть своим преемником?

Как ни странно, если рассматривать вопрос под таким углом, то кандидатура вырисовывалась единственная — Екатерина, вторая супруга великого российского императора. Что ни говори, но именно она после смерти мужа оставалась законной императрицей России, с мая 1724 г., когда была коронована по приказанию Петра. Говорили, что будто бы император желал ее видеть своей наследницей, но, узнав о ее супружеских изменах, так и не отписал ей царство. Но представить себе женщину как единовластную правительницу России в XVIII в. было практически невозможно; народ со скрипом согласился на регентство Софьи Алексеевны, дожидаясь, пока царь Петр войдет в ум и возраст (на Ивана таких надежд не возлагалось), Романовой по происхождению и женщины великих государственных талантов, как ее характеризовали потом историки. А уж что говорить о бывшей прачке и кухарке, жене драгуна-шведа, побывавшей в постелях едва ли не всех высокопоставленных чиновников и военачальников России?

Возможно, россиянам она не нравилась, но дело в том, что светлейший князь Александр Данилович Меншиков видел в ней прекрасную марионетку, посадив которую на трон, можно было прибрать к рукам всю Россию; ведь Петра, всю жизнь сдерживавшего непомерные аппетиты Меншикова, уже не было. Впервые силою, устроившей переворот, выступала гвардия, которую фаворит Петра подкармливал из своих рук. Первый переворот из череды многих стал знаком эпохи: внезапно оказалось, что держаться за власть в стране некому. И ее брали в свои руки те, кто оказывался умнее и хитрее остальных.

Екатерина, до крещения — Марта Скавронская, по одной из версий была по происхождению лифляндской крестьянкой. Она не знала грамоты, но была красива и весьма любезна с мужчинами. Переменив к 25 годам множество мужчин, среди которых — граф Б. Шереметьев и князь А. Меншиков, она попалась на глаза Петру I и вскоре стала ему необходимой. Однако веселый нрав не давал ей спокойно жить и пользоваться благами, предоставляемыми любимой жене императора российского и императрице: она влюбилась в камер-юнкера Монса. Петр казнил несчастного камер-юнкера, а завещание, как говорили, в котором Екатерину называл наследницей престола, уничтожил.

В ночь на 28 января, когда скончался Петр, среди военачальников, сенаторов и членов святейшего Синода, озабоченных кандидатурой наследника, назрел раскол: партия аристократическая, главой которой был князь Д. Голицын, выступала за Петра Алексеевича, нелюбимого внука императора; партия «новых русских людей» (С. Вознесенский), состоявшая из худородных, а то и вовсе безродных сподвижников Петра Великого, выдвигала имя императрицы Екатерины Алексеевны. Денег у вторых было больше чем достаточно (да и Екатерина, не желавшая в безучастности смотреть, как решается ее судьба, добавила из собственных средств), чтобы завоевать расположение петербургских гвардейцев. Споры между партиями прекратил барабанный бой: гвардейские части окружили дворец и явно выразили желание видеть на троне супругу любимого императора Петра: «Что это значит? — вскричал князь Репнин [сторонник Д. Голицына]. — Кто осмелился давать подобные приказания помимо меня? <…> Это приказано мною, безо всякого, впрочем, притязания на ваши права, — гордо отвечал генерал Бутурлин [командир одного из гвардейских полков; командиром другого был сам Меншиков]. Я имел на то повеление императрицы, моей всемилостивейшей государыни, которой всякий верноподданный обязан повиноваться…»[56]

По воспоминаниям Б.-К. Миниха, князя Меншикова настолько не любили, что даже не пустили в совет, где решалась судьба российского трона. Тогда князь призвал к себе командира преображенцев гвардии подполковника И. И. Бутурлина и потребовал у него роту солдат. Предоставим далее слово самому Миниху, свидетельствам коего вполне можно доверять: «Когда это было исполнено, князь Меншиков пошел с ротою прямо к императорскому дворцу, взломал дверь комнаты, где находились сенаторы и генералы, и объявил императрицею и законною русскою государыней Екатерину, коронованную императором в Москве в мае месяце предшествовавшего года… никто не решился воспротивиться объявлению Екатерины императрицей…»[57]

Однако, получив императрицу, Россия не получила правительницу: Екатерина править не умела и не желала. Она развлекалась, получив в свое распоряжение массу средств, возможностей и свободного времени; последнее ей с радостью предоставляли ближайшие советники — Верховный тайный совет, практически взявший власть в стране в свои руки. Главой совета стал Александр Данилович Меншиков.

Но вот уже и ему настал черед отдавать власть: через два года царствования Екатерина I скончалась. Она даже не подумала сама, что должна назвать наследника престола: Меншиков настоял, чтобы она подписала завещание, делавшее таковым внука Петра, Петра Алексеевича. Александр Данилович давненько обдумывал планы женить великого князя Петра на собственной дочери Марии и таким образом влиться в семейство Романовых (Екатерина прожекты эти одобряла, не желая делать всесильного Меншикова из советника беспощадным врагом). Исполнению матримониальных планов светлейшего князя помешала смерть Екатерины 6 мая 1727 г.

Петр II Алексеевич

(1727–1730)

Да, Александра Даниловича Меншикова не любили; слишком зарвался он, слишком высоко поднялся да поплевывал сверху на представителей знатных семейств России. Ему повезло, что Петр Великий вовремя скончался, не то не миновать бы светлейшему князю опалы; и с Екатериной, которая была ему благодарна за еще два года развеселой жизни, вышла у него размолвка по поводу герцогства Курляндского. Были и другие претенденты на его «скальп». Словом, умел он наживать себе влиятельных врагов, и по смерти Екатерины ему грозили не то что немилость и ссылка, а едва ли не казнь с конфискацией… Идея решить дело браком между явным наследником престола великим князем Петром Алексеевичем и Марией Меншиковой помогла бы решить князю все проблемы. Он знал, что за Петра, еще когда он с таким жаром возводил на престол Екатерину I, выступали многие, как писал И. Лефорт, друг Петра, «…сердца на стороне сына царевича…»[58], и царствование его решено.

7 мая 1727 г. Петр Алексеевич был всеми признан новым императором. Теперь необходимо было обделать дельце со всей возможной быстротой, но Меншиков, который получил от будущего зятя звание генералиссимуса, был осыпан прочими милостями и уже подумывал о браке между своим сыном и Натальей Алексеевной, родной сестрой императора, вдруг сильно заболевает. Его состояние внушает медикам тревогу: «…он уже соборован и без чуда нельзя больше надеяться на исцеление его»[59].

И вся его стройная схема фактического воцарения рушится в считанные недели: Петр II был влюблен в свою тетку Елизавету, а на Марию Александровну и смотреть не желал, да и опека «счастья баловня безродного» ему досаждала. Как же, император всея Руси, а подчиняется распоряжениям князя Меншикова!.. В записках К. Г. Манштейна[60] рассказывается случай, восстановивший Петра II против будущего тестя: однажды юный император решил побаловать сестрицу Наталью деньгами и послал к ней 9 тыс. червонцев, подаренных ему цехом петербургских каменщиков. Посланца Петрова встретил Меншиков и лишил великую княжну подарка со словами: «Государь по молодости лет не знает, на что следует употреблять деньги, отнесите их ко мне…» Алчность князя Меншикова была давно всем известна. На следующий день Петр узнал об этом и весьма гневался и кричал на Меншикова, но затем они примирились, хотя и ненадолго…

Недовольством юного императора (ему было тогда лишь 12 лет) и отсутствием великого махинатора воспользовались представители древних боярских семейств — Голицыны и Долгорукие: они потакали шалостям и интересам государя, князь Иван Долгорукий все дни проводил с ним на охоте да на пирах. Едва оправившегося от болезни Меншикова он не желал видеть. И. Лефорт писал к Августу II: «Меншиков дошел до крайних пределов… Он так поставил себя, что царь не может ни видеть, ни слышать его…»[61]

Дело кончилось еще одним переворотом: князь Александр Данилович, возвысившийся вместе с Петром I, был в сентябре 1727 г. сослан в Раненбург. Ингерманландский полк, коего командиром Меншиков числился, был им самим распущен и не смог оказать ему никакой поддержки при аресте; не помогли его просьбы о пересмотре дела, обращенные к императору Петру II, к его сестре, великой княжне Наталье Алексеевне, и тетке, Елизавете Петровне. После повторного следствия его лишили всех титулов и званий, конфисковали имущество и вновь сослали вместе со всем семейством в Березов, что под Тобольском, «самом отдаленном местечке Сибири» (К. Г. Манштейн); на содержание экс-светлейшего князя было положено выделять по шесть рублей в день…

В ноябре месяце 1729 г. «полудержавный властелин» России скончался, оставив сына и одну из дочерей сиротами (старшая дочь Мария умерла уже в Березове, а супруга Меншикова — по пути в ссылку).

Анна I Иоанновна

(1730–1740)

19 января 1730 г., когда скончался 14-летний Петр II, в России вдруг и впервые был установлен новый политический строй: ограниченная монархия. Анна Ивановна была самой подходящей кандидатурой на трон, как решили члены Высшего тайного совета: средняя дочь царя Ивана Алексеевича, соправителя Петра I, вдовая, т. е. муж не будет претендовать на власть в огромной стране; глуповата и не избалована радостями жизни (в своей Митаве, столице герцогства Курляндии, Анна, выданная туда замуж дядюшкой по политическим соображениям, жила едва не впроголодь). О принцессе Елизавете, дочери Петра I и Екатерины, вновь вспомнили, чтобы тут же позабыть, хотя именно к ней должен был перейти трон в случае смерти Петра II, согласно завещанию, подписанному Екатериной I перед смертью (впрочем, поговаривали, будто оно было подложным).

Глава дворянской партии князь Дмитрий Михайлович Голицын имел большое влияние на всех членов Верховного тайного совета. Он-то и предложил пригласить поцарствовать Анну Ивановну, герцогиню Курляндскую, но при том себе «воли прибавить». По настоянию его были составлены знаменитые «Кондиции», условия, на которых Анне, племяннице Петра I, позволялось царствовать. «Кондиции» 1730 г. — первый образчик российской конституции. Восемь правил существенно ограничивали власть номинальной императрицы, лишая ее законных прав государевых — вести войну и заключать мир, вводить новые налоги, жаловать деньгами и имениями, тратить государственные деньги и т. д. Верховный тайный совет «в восьми персонах» Анне надлежало сохранять и всю власть ему препоручить. «А буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, — заканчивался сей знаменательный документ, — то лишена буду короны российской»[62].

Анна Ивановна, которой на блюдечке поднесли царскую корону, о которой она и мечтать не смела, естественно, 25 января 1730 г. со всем согласилась и все подписала, не желая прозябать до старости в Митаве (а она и тогда уже была дама за 30), когда князь В. Л. Долгорукий, князь М. М. Голицын-младший и генерал Леонтьев прибыли в Митаву.

Тут бы и начался для России век конституции, но против самовольного свержения самодержавия членами Верховного совета выступили дворяне. Им проще было примириться с одним государем, пусть даже казнившим их, но ведь изредка и миловавшим, чем с восьмерыми, в которых видели они желающих погреться на российских деньгах. Против «Кондиций» выступили Феофан Прокопович и Антиох Кантемир, Алексей Черкасский и Василий Татищев. Надо сказать, что делегаты от Прокоповича и Ягужинского явились в Курляндию первыми и отговаривали герцогиню принимать какие-либо условия от «верховников».

В Москву Анна прибыла 15 февраля (она не собиралась присутствовать на похоронах Петра II и жила почти неделю до этого в Подмосковье); 20–21 февраля она принимала присягу от своих подданных. Партия желающих восстановить самодержавие на Руси все росла: в Анне Иванове все видели фигуру, которой можно крутить по собственному желанию, и ждали от нее разных милостей и привилегий, тогда как от Верховного совета ничего заполучить не смогли бы. Наконец, настало 25 февраля, знаменательный день в жизни Анны и всего государства. В этот день она порвала бумагу с текстом «Кондиций» и была объявлена самодержавной императрицей российской. Поддержкой ей служили гвардия и партия сторонников самодержавия, которые, находясь в зале приемов, кричали: «Мы верные подданные вашего величества, верно служили вашим предшественникам и пожертвуем нашу жизнь на службу вашему величеству, но не можем терпеть тирании над вами…»[63] Верховный тайный совет был ею распущен уже в начале марта месяца; вновь стал работать Сенат, как и при Петре I.

Анна Иоанновна наслаждалась своим положением, в то время как за нее работали советники, как русские, так и иноземные: А. И. Остерман верховодил делами внутренними и внешними; Ф. Прокопович — церковными; талантливый полководец Б.-К. Миних встал во главе армии. С 1731 г., когда императрица Анна переехала в Петербург из Москвы, вокруг нее все большую силу стали набирать иноземцы, среди которых первое место занимал ее фаворит Э.-И. Бирон. Главнейшими государственными делами ведал учрежденный кабинет министров (даже право подписывать важные бумаги императрица передала доверенным лицам); росло число чиновников и разного рода госучреждений. Развивалась промышленность, правда, в ущерб сельскому хозяйству; постепенно заселялся юг и юго-восток России, улучшались дороги и почта… Словом, все шло, как обычно, что-то лучше, что-то хуже.

Засилье немцев в правлении российскими делами вызывало протест и у дворян, и у простого народа. Артемий Волынский, введенный Бироном в кабинет министров, быстро забыл своего благодетеля и даже стал интриговать против него и прочих немцев, окружавших Анну, желая самому стать первым в государстве лицом после императрицы. Его послание к Анне Иоанновне разоблачало деяния немцев-обманщиков у трона российского, но разгневало и саму Анну, и всесильного к тому моменту Бирона. На следствии, возбужденном против А. Волынского, было выяснено: в кружке близких друзей (П. М. Еропкин, И. Эйхлер, П. И. Мусин-Пушкин и др.) он предавался государственной измене, разрабатывая проект «о поправлении внутренних государственных дел» и задумывая государственный переворот (последнее обвинение опиралось на генеалогическое древо Волынского, роднившее его с Романовыми). В 1740 г. Волынский был казнен, а за два года до этого на власть покушался самозванец Иван Миницкий, выступавший под именем Петрова сына, Алексея Петровича. После расследования и ареста всех причастных к делу о самозванстве Миницкий был посажен на кол…

Вопрос о престолонаследии для Анны Иоанновны был весьма важным: ей не хотелось, чтобы после ее смерти царскую линию продолжала ветвь Петра I (а все к этому шло, поскольку народ, армия, дворяне и духовенство с любовью взирали на цветущую красавицу Елизавету Петровну). Используя против Елизаветы указ Петра Великого, Анна еще при жизни назначила себе наследника: своего внучатого племянника Ивана, сына Анны Леопольдовны и принца Антона-Ульриха Брауншвейг-Бреверн-Люнебургского (напомним, что Анна Леопольдовна была дочерью старшей сестры Анны, Екатерины Мекленбургской). За смертью Ивана Антоновича, «любезнейшего внука», престол должен был перейти к потомству Антона-Ульриха и Анны Леопольдовны. Регентом при нем был объявлен Бирон, за которого не только сама Анна радела, но и выступили Остерман, Миних, князь Черкасский, Бестужев и пр. Племянница Анны Иоанновны, принцесса Елизавета-Екатерина-Кристина, крещенная в России Анной, была в сложных отношениях с теткой и даже места в регентском совете не получила; другая причина такой немилости объясняется Бироном: «Принцесса, правда, не глупа, но у нее жив отец, тиран своих подданных; он тотчас явится сюда, начнет поступать в России, как в своем Мекленбурге, вовлечет наше государство в пагубные войны и приведет его к крайним бедствиям…[64]»Ему вторили Миних и Черкасский: память о том, какой скандал Карл-Леопольд Мекленбургский устроил во время свадьбы дочери и принца Антона-Ульриха Брауншвейгского, которого считал своим заклятым врагом, была еще свежа.

Через два месяца после рождения наследника Анна Иоанновна, последняя русская на российском престоле, скончалась «на горшке» (Е. В. Анисимов) от сильного приступа мочекаменной болезни…

Иван VI Антонович (1740–1741)

и его регенты

Этому бедняге поцарствовать не удалось, хотя он и числился в качестве российского императора целый год. Возвели Ивана Антоновича на престол огромной страны, когда ему едва исполнилось два месяца от роду. Эрнст-Иоганн Бирон, герцог Курляндский, назначенный при младенце-императоре регентом, любимец покойной императрицы Анны, был человеком далеко не глупым, хотя таковым его рисует российская историография: рода бедного, но знатного, с некоторым образованием. Среди его добрых дел — присоединение Курляндского герцогства к России, снижение подушной подати и разрешение караульным стоять в зимние морозы на часах не в одних мундирах(!), как прежде было заведено, а в теплых шубах (последнее он провел в качестве регента при Иване VI).

Кстати, интересно, что при объявлении императором и во всех официальных документах Иван Антонович имел номер третий, считая от первого русского царя Ивана Грозного; позднее его «титулярный» номер увеличился, поскольку царями стали считать еще и великих князей московских. Но отношение к регенту сложилось в России преотвратительное: его боялись и ненавидели, как прежде Меншикова, даже больше. Ведь тот, при всех своих недостатках, был свой, русский, да еще и Петров любимец.

На предстоящие 17 лет, вплоть до совершеннолетия Ивана Антоновича, Бирон облекался согласно завещанию Анны Иоанновны всей полнотой власти, по сути стал самодержцем: он имел «полную мочь и власть управлять… все государственные дела, как внутренние, так и иностранные» и «о всех прочих государственных делах и управлениях такие учреждения учинить, как он по его рассмотрению запотребно в пользу Российской империи изобретет»[65]. Ничто не предвещало провала: повсюду у регента были свои, преданные, как казалось ему, люди. Но вскоре появились сообщения, что среди гвардейцев ведутся разговоры, чтобы Бирона свергнуть, а на его место посадить Анну Леопольдовну или принца Антона-Ульриха, родителей императора. Опасаясь гвардии, Бирон задумывал распустить ее и набрать новых рекрутов, не из дворянства, как прежде было заведено, а из простых. Но он опоздал со своими предосторожностями: 9 ноября 1740 г. свершился переворот, свергший Бирона, волею императрицы Анны самодержца, с власти. Предводителем и организатором заговора был один человек — фельдмаршал Б. К. Миних. Несколько часов потребовалось Миниху, чтобы заручиться поддержкой Анны Леопольдовны, «подвергаемой вместе с принцем, своим супругом, постоянным оскорблениям со стороны Бирона»[66], организовать гвардейцев и арестовать Бирона. Среди причин столь неожиданного со стороны спокойного и уравновешенного фельдмаршала взрыва называют прежде всего амбициозность: он, соглашаясь на регентство Бирона, ожидал для себя полноты власти и звания генералиссимуса, но не получил ни того, ни другого. Интересно, что, даже выслужившись перед принцессой Анной Леопольдовной, желанного звания генералиссимуса, главнокомандующего всеми сухопутными и морскими войсками России Миних не получил…

Итак, 8 ноября 1740 г. фельдмаршал представлял принцессе Анне Леопольдовне кадетов основанного им Сухопутного кадетского корпуса; на его предложение избавить ее и ее супруга от засилья Бирона она ответила согласием. В его голове уже сложился план переворота, который, возможно, был бы не реализован, когда б супруга Эрнста Миниха, сына фельдмаршала, обедавшая в тот вечер у Бирона, передала свекру его слова: регент, чтобы заручиться еще большей поддержкой армии, обещал заплатить все долги Миниха. Но, как пишет в воспоминаниях Миних-младший, «поскольку же жена моя поздно домой приехала и сочла, что отец мой уже спит, то исполнение своего препоручения отложила до другого вечера»[67], и переворот свершился.

В ночь с 8 на 9 ноября в Зимнем дворце, где проживали Иван Антонович и его родители, дежурили преображенцы, подчиненные Миниху. После полуночи он отправился во дворец, раскрыв планы подполковнику Х. Г. Манштейну, своему адъютанту. Анна Леопольдовна, по воспоминаниям участников заговора, благословила их и Преображенских офицеров на свержение тирана. Сделано это было с подачи самого фельдмаршала, который был отважным, но не безрассудным: при таком положении вещей тяжесть заговора падала в случае неудачи на принцессу Анну, ставя, по сути, ее во главу переворота.

Собрав солдат и офицеров, Миних отправился в Летний дворец, к Бирону. Его адъютант Манштейн передал офицерам караула, что они задумали по велению принцессы Анны; затем по приказу Миниха он с 20 гвардейцами отправился арестовывать герцога Курляндского. После некоторого времени поисков (Манштейн не знал, где расположена спальня Бирона, а спрашивать у слуг не решился) необходимая дверь была обнаружена. Герцог и герцогиня спали и даже не услышали, как открылась большая двустворчатая дверь в спальню. Лишь когда Манштейн отдернул занавесь балдахина, они оба громко закричали, внезапно проснувшись и испугавшись. Регент пытался спрятаться под кроватью, но не тут-то было: подполковник схватил его и крепко держал до прибытия гвардейцев. Они оглушили брыкавшегося регента прикладами, помогли Манштейну связать его, не забыв о кляпе, и завернули в шинель. Как куль, герцога Курляндского и экс-регента погрузили в ждавшую у дворца карету Миниха. До утра переждали в Зимнем, а затем перевезли арестанта в Шлиссельбургскую крепость. Бирон вспоминал: «Я был схвачен в постели в ночь с 8 на 9 ноября, поднят в одной рубашке гренадерами, вытащен ими к карете, приготовленной Минихом, и под конвоем Минихова адъютанта Манштейна отвезен в Зимний дворец. Тут меня ровно ни о чем не спрашивали»[68]. Здоровью и самой жизни Бирона не было причинено ни малейшего ущерба, хотя Миних распорядился убить его в случае сопротивления. В последующих дворцовых переворотах заговорщики, как мы увидим, не были столь мягкосердечны.

Анализируя события ноябрьского заговора против Бирона, и очевидцы с участниками, и историки увидели все просчеты Миниха: ему б не удалось ничего, если бы хоть один из караульных поднял тревогу, тем более что не доверявший Миниху Бирон приказал накануне усилить караулы и никого во дворец не пускать, даже сажать под арест или убить на месте в случае излишней настойчивости. Но все молчали, пропуская Манштейна; караульные отдавали честь, слуги кланялись… Очевидно, что Миних прекрасно учитывал создавшуюся ситуацию и сумел ею воспользоваться: Бирона не любили, а императрица Анна Иоанновна теперь не могла защитить своего фаворита; да и, попросту говоря, ему повезло. Как вспоминал Манштейн в своих записках, «гораздо легче было бы арестовать герцога среди белого дня, так как он часто посещал принцессу Анну в сопровождении одного только лица… Но фельдмаршал, любивший, чтобы все его предприятия совершались с некоторым блеском, избрал самые затруднительные средства»[69].

В ту ночь и позднее, кроме Бирона, были взяты под арест его братья, Карл и Густав. Последний, командовавший Измайловским гвардейским полком, где пользовался уважением подчиненных, едва не спасся — гвардейцы завязали было перестрелку, но сдался Манштейну. Супруга Бирона после его ареста бросилась куда-то в ночь, на улицу, но была схвачена одним из солдат Преображенского полка, который, не зная, что делать с ношей, так и бросил ее в снег. Офицер-гвардеец практически спас ее от замерзания, когда арестовал всю продрогшую. Был арестован граф Бестужев-Рюмин, поддерживавший Бирона, и сослан в Ивангород под арест. После долгого следствия Бирон был обвинен во многих грехах, среди которых — намерение совершить государственный переворот в пользу своего потомства, покровительство немцам и пр. Суд приговорил его к четвертованию, но Анна Леопольдовна, ставшая регентшей при собственном сыне, смягчила приговор: Бирон, лишенный чинов и имущества, со всей семьей был сослан в Пелым. Императрица Елизавета Петровна, едва взойдя на престол, перевела герцога Курляндского в более комфортабельные условия, в Ярославль, а Петр III в 1762 г. вернул опальному герцогу все, что у него было отнято, и вернул из ссылки. Скончался Бирон 82 лет от роду в Митаве (каждый из вновь восходивших на престол правителей считал своим долгом его облагодетельствовать: Екатерина II возвратила ему герцогство Курляндию и титул). Главный виновник переворота 1740 г. Б.-К. Миних недолго радовался: из-за распрей с Остерманом он вынужден был подать в отставку, которую Анна Леопольдовна тут же приняла, не дав герою-фельдмаршалу диктовать своих условий. Императрица Елизавета его отдала под суд; четвертование, так же как и Бирону, было заменено ссылкой. Весьма занимательно, что тот же Петр III, любивший немцев более, нежели чуждых ему русских, вернул Миниха из ссылки вместе с Бироном, и с той поры он, талантливый военный инженер, продолжал до самой смерти служить России в должности главного директора Балтийского и Ладожского каналов.

Хуже всех пришлось семейству Ивана Антоновича…

Елизавета I Петровна

Родившаяся «вполне немкой», Елизавета к 1741 г. завоевала симпатии патриотов отечества: все связывали с ее именем возвращение России русским правителям и удаление «немцев» (кстати, немец — понятие в России того времени весьма расплывчатое: это и прибалтиец Бирон, и датчанин Миних и другие «немцы» из шведов, богемцев, лифляндцев и пр.). Ее, дочь императора Петра Великого, едва ли не на руках носила гвардия, а шведы и французы наперебой предлагали ей поддержку в перевороте. Правда, особой помощи от иностранцев царевна Елизавета так и не дождалась (2 тыс. дукатов от французов и множество советов от французского и шведского посланников). Еще весной 1741 г. французский посланник Шетарди объявил Миниху официальную точку зрения Франции на статус Елизаветы: «Скажу вам только, что все коронованные особы смотрят и будут смотреть на нее как на дочь Петра I, императора России; меняйте при этом ранги, коли хотите, с утра до вечера, это в вашей власти, но вне ваших владений полагают, что ранг, принадлежащий по праву рождения, не может быть подвергаем перемене»[70]. Возможно, что именно Шетарди подсказал ей идею захватить власть.

Вновь на острие заговора оказались гвардейцы, что неудивительно: Миних всем показал, как нужно действовать, чтобы захватить власть. И умница Елизавета пошла по предписанному пути.

Гвардия с тех пор перестала быть силой военной, а активно включилась в дворцовые интриги, почувствовав в них вкус. Еще бы! Так просто свергнуть одного правителя, заменить его другим и — к твоим услугам почести, награды, поместья с тысячами крепостных. Бирон, уже начавший замену гвардейцев-дворян рекрутами из низших сословий, сыграл эпохе дворцовых переворотов только на руку: бывшие податные желали достичь всего и сразу. Заговор мог привести их единым махом к высотам, которые им прежде и не снились. Тем более что принц Антон-Ульрих, получивший звание генералиссимуса, по немецкой привычке начал устанавливать свои порядки в гвардейских казармах и муштрой, постоянными наказаниями довел знающих себе цену гвардейцев до желания избавиться от него любыми способами. Когда Елизавета пришла к преображенцам в казармы с просьбой о помощи (ее дом располагался неподалеку от гвардейских казарм), за ней пошли, и охотно; ее любили. Как писал фельдмаршал Миних, «Елизавета Петровна выросла, окруженная офицерами и солдатами гвардии… Не проходило почти дня, чтобы она не крестила ребенка, рожденного в среде этих первых полков империи, и при этом не одаривала бы щедро родителей или не оказывала бы милости кому-нибудь из гвардейских солдат, которые постоянно называли ее «матушкой»[71].

Была и еще одна причина если не переворота, то довольно жестокого обращения со сверженным императором и великой княгиней-регентшей Анной Леопольдовной, и чисто психологическая — обида. До некоторых пор между Елизаветой и Анной, которая была младше цесаревны на 9 лет, сохранялись хорошие, но не близкие отношения. Пока не родился у брауншвейгской четы Иван, назначенный наследником престола. Ранг Елизаветы серьезно понизился; дело дошло до того, что однажды Анна Леопольдовна приказала посадить на пиру (праздновали первый день рождения императора Ивана) Елизавету среди прочих придворных дам, а не за свой стол. Были и другие приметы, говорившие: Елизавета теряет в глазах императорского окружения и ее постепенно сбрасывают со счетов, продолжая, впрочем, пристально наблюдать за всеми ее словами, поступками и передвижениями.

Елизавета всегда была на виду; ее переговоры с маркизом де Шетарди проводились при большом стечении людей (на балах, пирах, официальных аудиенциях). Естественно, что никакая конспирация не помогала, и появились слухи о готовящемся в пользу Елизаветы заговоре, но правительница не обращала на них внимания; она хорошо относилась к Елизавете. Но капля камень точит, и, возможно, когда-нибудь Анна Леопольдовна и поддалась бы на уговоры доброжелателей, стремившихся сохранить власть ей, ее сыну и, конечно же, себе, но не успела. Она вообще практически ничего не успела, кроме как родить сына; на фоне жестоких порядков, царивших прежде в еще средневековой Европе, ее цивилизованные и даже сентиментальные методы правления не вызывали у окружающих ни страха, ни уважения, что в России всегда было практически синонимами: «Боятся — значит, уважают».

24 октября Лесток, придворный хирург, поставил ее перед выбором: либо пан, либо пропал. По словам современников, он показал Елизавете два символических рисунка: на одном она в короне, на другом — виселица и она в монашеской одежде. Попал в опалу Миних, которого подозревали в содействии новому заговору; Анна Леопольдовна, которая закрывала глаза на все проделки цесаревны, например на ее посиделки с офицерами Преображенского полка, теряет терпение. Елизавета все еще колебалась, опасаясь неудачи. Но 23 ноября решило ее сомнения: великая княгиня Анна вызвала цесаревну на приватную беседу, и хотя той удалось слезами убедить родственницу и правительницу в своей невиновности, со дня на день могли начаться аресты среди окружения Елизаветы. На следующий день всем гвардейским полкам было объявлено, что через сутки все они отправятся к Выборгу. Об этом представители гвардейских полков и сообщили Елизавете. Та поняла: еще сутки, и она лишится поддержки преображенцев, верных памяти Петра Великого. В ночь на 25 ноября 1741 г. Елизавета решилась: она, как рассказывают воспоминания современников, надела кирасу под платье (по другой версии — орден Святой Екатерины) и, помолившись, в сопровождении семи гренадеров, Лестока, Воронцова и Шварца уселась в сани. Говорили, что именно в тот момент она поклялась перед лицом Богородицы, что ни разу за все время своего царствования не утвердит смертного приговора. Если это и так, то слово свое она сдержала.

Во дворце в эту ночь стояли на карауле солдаты Семеновского гвардейского полка, преданные Антону-Ульриху; но они были предупреждены, что Елизавета прибудет ночью в Зимний. Сначала Елизавета отправилась в казармы Преображенского полка; там 300 солдат и офицеров присягнули ей на верность. Во главе целой роты гвардейцев цесаревна отправилась в Зимний. Она пыталась идти пешком по снегу, как и солдаты, но шла слишком медленно, увязая в снегу. Гвардейцы подхватили свою государыню на руки и внесли во дворец, где не встретили сопротивления. Она распорядилась перекрыть входы и выходы, а также все лестницы, и нескольких гренадеров отправила в опочивальню к Анне Леопольдовне. В несколько мгновений та была арестована. По романтической версии Шетарди, не присутствовавшего при перевороте лично, Елизавета сама арестовала регентшу; вряд ли это было действительно так. В любом случае великой княгине при аресте оказывалось всяческое уважение. Принцу Антону-Ульриху одеться не разрешили и везли его по зимнему ночному Петербургу, завернутого не то в шубу, не то в простыни. Маленькую принцессу Екатерину Антоновну, сестру императора (ей исполнилось всего четыре месяца на момент переворота), при аресте солдаты уронили на пол; после этого она потеряла слух. Императора же было приказано не разбудить, иначе ребенок поднял бы шум; гренадеры стояли около его кроватки и ждали, пока он проснется, около часа. Мальчик заорал, едва открыв глаза, напуганный видом вооруженных солдат.

Надо ли говорить, что ни капли крови в ту ночь пролито не было.

После Анна Леопольдовна вспоминала: накануне переворота она виделась с Елизаветой и подошла к ней для беседы, но, подходя, споткнулась и упала цесаревне в ноги. Это ли не дурной знак, загодя предупредивший об окончании царствования?.. Семью императора Елизавета решила выслать на родину, но задержала в Риге. Видимо, сообразив или с подсказки советчиков, какую угрозу ее положению представляет семейство низложенного императора, она постановила: содержать в России, в отдаленных крепостях, под строжайшим надзором. В марте 1746 г. Анна Леопольдовна скончалась в Холмогорах, по дороге в Соловецкий монастырь, родив пятого ребенка; тело было срочно доставлено в Петербург и погребено в усыпальнице Александро-Невского монастыря.

Ее супруг и дети (два сына и две дочери), а также фрейлина Анны Якобина Менгден прожили в Холмогорах еще долгие годы, в тесноте и грязи: не было денег на одежду, баня развалилась; все селились в двух маленьких комнатках. Главной же проблемой несчастного принца было отсутствие кофе, который тот потреблял в неимоверных количествах. Екатерина И, взойдя на престола, предложила Антону-Ульриху уехать в Германию, но тот не пожелал расставаться со своими детьми (на них разрешение не распространялось) и скончался после 34 лет ссылки в 1774 г., в мае. Через четыре года Екатерина Великая отправила детей Антона-Ульриха и Анны в Данию; все вспоминают, что семья была очень дружной. Хотя все страдали проблемами со здоровьем, Антоновичи выросли любезными и умными людьми. Там они и умерли один за другим; в 1807 г. скончалась оглохшая после переворота Екатерина Антоновна.

Ивана Антоновича, императора, держали отдельно от семьи. К концу заключения он, как говорили, лишился разума и был убит охранниками в Шлиссельбургской темнице при попытке его освободить… Его имя было стерто с лица земли буквально в первые же дни после свержения; даже за плату деньгами, отчеканенными при нем, следовали арест и допросы.

О перевороте 1741 г. Фридрих II Прусский сказал: «Один хирург, происхождением француз, один музыкант, один камер-юнкер и сто Преображенских солдат, подкупленных французским золотом, переселили Елизавету в императорский дворец»[72]: это были Лесток, Шмидт и М. И. Воронцов. До самой смерти императрица Елизавета Петровна боялась заговоров и приказывала каждую ночь менять место своей спальни…

Глава 4

Заговор против Петра III

и правление Екатерины II

Что ж, мы движемся дальше и дальше к нашему времени по оси истории и уже миновали середину XVIII столетия. В самом разгаре эпоха дворцовых переворотов: только ленивый не примеряет на себя царскую, точнее, уже императорскую корону России. Известна даже присказка: «Престол в России не наследуется, не занимается по праву выбора, — им овладевают» (Караччиоли). Уже начиная с Петра I немецкие имена все чаще звучат в российских анналах, и все ближе они к трону; все меньше и меньше русской крови в правителях бескрайней империи. И теперь на сцену отечественной истории выходят новые лица, пока еще никому не известные, — принц Карл Петер Ульрих, представитель древней Голштейн-Готторпской династии, и принцесса Софья Фредерика Августа Ангальт-Цербстская, прозванная близкими «Фике».

Если говорить о какой-либо законности претензий на корону Российской империи, то Карлу Петеру Ульриху принадлежала в этой гонке за власть несомненная пальма первенства: он был родным внуком Петра Великого, сыном его старшей дочери Анны, выданной замуж в Голштинию по политическим соображениям. В Киле Анна, «прекрасная душа в прекрасном теле», как говорили о ней современники, была несчастна, однако изменить своего положения не могла: слезными письмами сурового отца не разжалобишь, да и развод в династических и политических союзах дело невозможное. И хотя герцог Карл-Фридрих был человеком, такого сокровища недостойным, она должна была родить супругу наследника. 21 февраля 1728 г. она родила мальчика, будущего императора Петра III, и вскоре в возрасте 20 лет скончалась от скоротечной чахотки, оставив сына сиротой и не ведая о его судьбе, не менее трагической, чем ее собственная.

Итак, голштинский принц был на тот момент единственным Романовым мужеска полу. Императрица Елизавета Петровна, поставившая себе целью продолжать дело великого отца, желала видеть своим наследником кровь от крови Романовых, надеясь, вероятно, что гены взыграют и в юном принце проявятся дарования Петра I. И все бы хорошо, но не знавшая генетики Елизавета не учла различных дополнительных факторов, которые вопияли: «Из Карла Петера Ульриха российский император не выйдет!»

Начать с того, что мальчик не знал, что такое семья: его мать умерла вскоре после его рождения, а отец— когда ему исполнилось 11 лет. Впрочем, еще при жизни герцог Карл-Фридрих не дал сыну ни любви, ни нежности отцовской (да и не принято было это в то время), но в семь лет отдал на воспитание офицерам, желая сделать из хилого и неразвитого мальчика великого полководца. Воспитание принца было поручено гофмаршалу О. Ф. Брюммеру и Ф. В. Берггольцу, довольно недалеким служакам, лишенным, кроме того, твердых моральных принципов. Граф Брюммер, «который был более солдат, чем образованный человек, более конюх, чем педагог»[73], частенько издевался над принцем, бил его и подвергал унизительным наказаниям: вместо увещевания и убеждения наставник использовал хлыст, ставил герцога на горох коленями, что вряд ли способствовало нравственному становлению принца. Ненависть к этому воспитателю сохранилась в Карле Петере и когда он прибыл в Россию: великий князь постоянно ввязывался в ссоры с графом, однажды набросился на него с обнаженной шпагой. Учителя не старались развить в мальчике светский лоск, умение вращаться в обществе, ум и кругозор. Вся жизнь его была подчинена строгому, как порядок в военном лагере, расписанию: мальчик занимался долгими часами ежедневно; в жизни его не было места обычным для детей его возраста занятиям — играм, лишь суровая муштра и зубрежка. Здоровье Карла Петера Ульриха расстраивало и отсутствие физических упражнений, и аскетическое питание — он не ел, пока не выполнял все задания, да и тогда часто не получал обеда, а наказанный учителями, глотая слюнки, наблюдал, как обедает дворня. В новой и совершенно чужой ему стране он старался спрятаться за вещи привычные, с детства знакомые: то, что дома было вынужденным занятием, в России превратилось в отраду и последнее прибежище — грохот барабанов, армейские мундиры прусского образца, ровные ряды солдат.

Итак, в январе 1742 г., едва Елизавета взошла на престол, герцог Голштинии был привезен в Россию. Императрица многого ждала от своего племянника, единственного родного ей человека, и отнеслась к нему со всей возможной для себя внимательностью и заботой, вела себя словно «нежная мать»: одаривала подарками, поучала, как креститься, плакала, глядя на племянника: по воспоминаниям современников, мальчик был весьма хил для своего возраста, постоянно напуган, совершенно неразвит; он едва мог говорить по-французски, предпочитая пользоваться родным немецким языком. Интересно, что в детстве Карла Петера Ульриха обучали многим языкам, в том числе и латинскому, но учение шло через силу и зубрежкой, поэтому ему опостылели и языки, и любое учение, и учителя. Когда великий князь заболел, подхватив оспу, императрица два месяца не отходила от его постели ни на шаг, не боясь заразы, забыв свои обычные занятия — зимнюю охоту, балы и пиры.

Прибывшего в Россию 13 лет от роду принца окрестили по православному обычаю, и в крещении он получил имя своего деда. Юный великий князь был 7 ноября провозглашен наследником престола, «яко по крови нам ближний…» Но столь высокое звание и формальные почести, оказываемые Петру Федоровичу, не принесли ему ни долгожданной свободы, никаких прав, ни тепла и ласки. Вскоре Елизавета поняла, что великий князь как был голштинцем по рождению и воспитанию, так им и останется. В нем не было ни капли любви к новой родине, что в общем-то понятно, а взращивать и лелеять то разумное и доброе, что в мальчике еще сохранилось после долгих лет муштры, у занятой государственными и собственными делами императрицы не было времени. Вновь Петр был препоручен воспитателям: Елизавета сделала ошибку, не убрав от юноши ненавистного Брюммера, но в придачу назначила учителей, которые наставляли будущего императора России в науках и новом языке. Академик Якоб Штелин стал его главным наставником. Он оставил подробные записки о своих занятиях с наследником престола, о его характере и способностях, в которых, конечно же, сильно преувеличил свой талант воспитателя. Но можно сказать с уверенностью: записки Штелина, как и воспоминания прочих людей, знавших Петра Федоровича близко, доказывают, что его портрет, рисующий слабоумного, несправедлив. Предметами, которые ему нравились, он с огромным удовольствием и усердием занимался, а его замечательная память позволяла без проблем запоминать сведения из русской истории, точных наук. Излюбленным теоретическим предметом Петра Федоровича была фортификация. Он мог часами чертить планы крепостей, изменяя масштабы в своих чертежах. Такое усердие радовало и наставников, и императрицу, которая продолжала видеть в племяннике отражение своего отца; он так многого достиг, не получив должного образования, что ж будет из Петра Федоровича, которого учили «так, как следует». Но великий князь был неусидчив и нетерпелив: когда предмет ему не нравился (например, ненавистный русский язык, который он так и не освоил, или православный закон божий) или надоедал, а такое случалось частенько, он начинал отвлекаться, зевать и забрасывал занятия. А чего еще можно ждать от почти мальчика, не знавшего нормального детства с шалостями и играми? Катехизис был заучен мальчиком наизусть, но не оказал влияния на его протестантскую душу.

Непременной составляющей воспитания из голштинского герцога будущего российского императора должна была стать женитьба: кровь Романовых на престоле великой страны не должна была прерваться, а поэтому наследственность великих предков должна была быть передана потомкам Петра Федоровича. Выбор супруги для наследника престола — дело весьма ответственное, и императрица занялась им сама. В Елизавете было множество недостатков, но все признавали и признают: она, как никто другой, умела подбирать людей (Петр Федорович был одной из немногих ее ошибок, когда вопросы родства затмили все прочие критерии выбора). Посланники России в разных странах долгое время собирали подробнейшие сведения о девицах, годившихся на столь ответственный придворный «пост». Всестороннему анализу подвергались происхождение претенденток, положение их семьи в мире и истории, чистота крови, здоровье и пр. Внешние данные девицы никакой роли не играли, ведь речь шла не о чувствах, а о благе государства. С подачи прусского короля Фридриха II, которого едва ли не обожествлял ее племянник и который был человеком весьма разносторонним и дальновидным, Елизавета обратила внимание на принцессу Ангальт-Цербстскую, Софию Фредерику Августу. Девочка удовлетворяла всем критериям: ее семья была довольно незначительной, без претензий, и брак с наследником российской короны должен был осчастливить ее. Сама София была весьма умна и обаятельна, не по годам развита, обладала хорошими манерами, тактом и обаянием, хотя и не красотой. Когда Фридрих Великий высказал в письме пожелание видеть ее супругой Петра Федоровича: «Не скрою, что, испытывая особое уважение к вам и к принцессе — вашей дочери, я всегда хотел уготовить ей необычное счастье. А посему задаю себе вопрос, нельзя ли выдать ее замуж за кузена в третьем колене, великого князя России…», будущая великая императрица и ее мамаша, дама весьма амбициозная, отправились в далекую Московию.

Юная принцесса покорила императрицу — желанием стать русской, по-настоящему, а не номинально, как ее будущий супруг, который всю жизнь так и оставался немцем. Девочка, имевшая вкус к учебе и стремление править когда-нибудь великой страной, с великим усердием учила русский язык (живя в России, она пользовалась только им, лишь изредка позволяя себе немецкие ругательства да французские фразы, которые, по свидетельству современников, не отличались правильной грамматикой), приняла православие, отрекшись от лютеранства, была скромна и почтительна. При крещении она приняла имя Екатерина, желая угодить своей будущей свекрови: имя София в семействе Петра Великого не любили… На то, чтобы покорить придворных и приобрести свою партию при малом и большом дворе, ушли годы. 25 августа 1745 г. состоялась свадьба великого князя Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны; им было только по 17–16 лет, но в глазах всех это не играло роли. Малый двор, за которым Елизавета пристально приглядывала с помощью соглядатаев, жил своей жизнью, кипел интригами.

Петр Федорович, которого Елизавета и ее советники пытались приохотить к делам государственным, решал каждые понедельник и пятницу проблемы родной Голштинии; что касается дел российских, то они ему были не интересны — на все он смотрел глазами голштинского герцога и искал выгоды не своему новому отечеству, а кумиру, Фридриху Прусскому. Более того, русских и Россию он не любил: сказалась кровь другого знаменитого деда, шведского короля Карла XII. Великий князь и наследник русского трона утверждал, что он, «непригодный русским», погибнет в России, а когда стал свободен трон шведский, угрюмо вещал: «Затащили меня в эту проклятую Россию, где я должен считать себя государственным арестантом, тогда как если бы оставили меня на воле, то теперь я сидел бы на престоле цивилизованного народа…»[74] Лишить его прав на престол Елизавета Петровна не желала, все-таки родная кровь… И она искала обходные пути, чтобы утвердить-таки романовскую династию на престоле. Этим путем был бы сын Петра и Екатерины, которому, в случае если он удачнее отца выйдет (а в иное никто не верил), трон можно оставить в обход племянника. Но отношения молодых супругов не сложились. Существует версия, что Петр пытался ухаживать за своею женою, но по незнанию и неумению это ему не удалось: он лишь восстановил Екатерину против себя. Он искал в ней товарища в своих детских забавах, коих находил великое множество, тем более что после женитьбы он стал взрослым: его перестали посещать учителя. Но великая княгиня желала править, властвовать умами и судьбами. Она, практически брошенная мужем, искала себе преданных людей, и находила — тех, кто составит затем ядро заговора. Со временем Екатерина заставила говорить о себе как русских, так и иностранцев. Когда родился сын Павел (ходили слухи, что отнюдь не Петр Федорович был отцом его), великую княгиню попытались было сбросить со счетов: Елизавета несколько поуспокоилась, много внимания уделяя воспитанию Павла, в котором видела будущее страны. В отличие от супруга, Екатерина пыталась вникать во все дела своей новой родины, заглядывая в недалекое будущее: Елизавета с годами стала плоха, часто болела, и вскоре можно было ожидать смены власти в стране. Рассуждая позднее в своих мемуарах обо всем, что было достигнуто в жизни, о том, как маленькая принцесса Фике стала императрицей огромной державы, Екатерина писала: «Счастье не так слепо, как его себе представляют. Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию…»[75]

В случае внезапной кончины государыни ей грозила бы опала при новом императоре, ее муже: он не скрывал ни от кого, что жену не любит, даже ненавидит, и желал поскорее избавиться от нее, женившись на своей фаворитке Елизавете Романовне Воронцовой. Екатерина окружала себя важными персонами, чтобы обеспечить себе поддержку на такой случай: с ней в переписке состоял фельдмаршал С. Ф. Апраксин, ей был близок канцлер А. П. Бестужев, к ней прислушивался Н. И. Панин… Иностранные дипломаты уверяли своих сюзеренов, что великая княгиня имеет все шансы править Россией, а приближенные императрицы считали ее верной кандидаткой на престол по смерти Елизаветы. Каковы бы ни строились планы на трон, имя Екатерины было у всех на устах: либо при сыне своем Павле она станет регентшей и до его совершеннолетия обретет огромную власть (никто и думать не мог, чтобы оказывать на Екатерину Алексеевну такое же влияние, как когда-то это было с Анной Иоанновной!), либо сама станет править.

Осенью 1760 г. произошел довольно показательный случай — представление миру великого князя Павла Петровича, о чем мы узнаём из записок барона Бретейля: Елизавета решила устроить в своем театре пьесу русского автора. Так случилось, что это совпало с отсутствием Петра, который был на охоте. По велению Елизаветы Петровны на спектакль были приглашены лишь немногие придворные, среди которых была и великая княгиня Екатерина. Сама же императрица пришла с маленьким Павлом. В зале было очень мало зрителей, и Елизавета повелела пригласить на спектакль гвардейцев, стоявших во дворце на карауле: «…императрица взяла на колени маленького великого князя, чрезвычайно ласкала его и, обращаясь к некоторым из тех старых гренадеров, которым она обязана своим величием, как бы представила им ребенка, говорила им, каким он обещает быть добрым и милостивым, и с удовольствием выслушивала в ответ их солдатские комплименты… великая княгиня имела все время очень довольный вид»[76].

Что ж, кандидатура Петра III не устраивала никого, кроме его любимых голштинцев и Фридриха И. «В декабре месяце 1761 года, — пишет в воспоминаниях Екатерина, — слышала я из уст Никиты Ивановича Панина, что трое Шуваловы — Петр Иванович, Александр Иванович и Иван Иванович — чрезвычайно робеют о приближающейся] кончине Государыни Императрицы, о будущем жребии их; что от сей робости их родятся у многих окружающих их разнообразные проекты; что наследника ее все боятся; что он не любим и не почитаем никем; что сама Государыня сетует, кому поручить престол…»[77]

Когда 5 января 1762 г. (25 декабря 1761 г.) Елизавета скончалась, выяснилось, что так ничего с престолонаследием и не было решено; Петр Федорович под именем Петра III мирно занял престол: против него «не раздалось ни одного голоса, и он воцарился спокойно при общем горе и унынии двора и народа, потерявших любимую царицу»[78].

Правление Петра III началось спокойно — без арестов, ссылок и опал; несколько поменялись ведущие лица при дворе, стало больше немцев, так как понаехали родственники нового царя. Он прекратил военные действия против Пруссии, представителям прежних союзников — Франции, Испании, Австрии — Петр заявил, что он заключает с бывшим врагом вечный мир, чего и им желает. Сбывалась его давнишняя мечта: Петр, заключив мир и оборонительно-наступательный союз с Пруссией, получал возможность когда-нибудь послужить в качестве простого солдата или офицера под знаменами непобедимого Фридриха! Походя нажив себе и России врагов в лице отвергнутых и оскорбленных стран-союзниц, он нашел нового врага — Данию, к которой имел серьезные претензии из-за наследных голштинских земель. Пусть внутренние реформы нового государя были не лишены смысла, вполне либеральны и прогрессивны по духу (взять хотя бы его «Указ о дворянской вольности»), он никогда не имел и не думал приобретать любви подданных. Его супруга Екатерина была доведена до отчаяния безобразными и бестактными выходками Петра III и его возлюбленной, Елизаветы Воронцовой, про которую говорили, что «она божилась, как солдат, косила, воняла и плевалась при разговоре»[79]. Ходили слухи (возможно, что их распускали друзья Екатерины, готовившие уже тогда почву для переворота), что Петр тайком подготовил документы, низлагавшие Екатерину Алексеевну и делавшие Воронцову его законной супругой и царицей. Однажды после пира в честь фаворитки государя, получившей орден Святой Екатерины, Петр III, вставши из-за стола, спьяну отдал было приказ взять супругу под арест; лишь заступничество дяди царя, принца Георга Голштинского, избавило молодую царицу от позора и угрозы. Ее утешители, среди которых и «красавец Григорий Орлов, были «готовы для нее на все, если она этого от них потребует»[80]. Более того, Петр восстановил против себя тех, на кого следовало бы полагаться более всего, кто возвел на престол России его тетку — армию и гвардейцев. Гвардию ему обижать ох как не стоило!.. Новая прусская форма, новая прусская дисциплина и ежедневная шагистика — от солдат теперь требовалась четкость в выполнении упражнений на плацу, а не победы во славу России. Поговаривали, что он — истинный внук Петра Алексеевича хоть в чем-то! — вообще хочет распустить гвардейские полки, заменив их голштинцами!

Две силы — сила характера и железная воля Екатерины и мощь петровской и елизаветинской гвардии — заключили меж собой наступательный союз. Обиды, нанесенные жене и гвардейцам, стоили Петру III не только трона, но и в конечном итоге жизни.

Хотя заговор, ведший Екатерину на трон, был, по словам Фридриха II, «безумен и плохо задуман», он удался. Если Петр и опасался чего-то, то лишь заговора в пользу Ивана Антоновича, заключенного Елизаветой в крепость, о котором его будто бы предупреждал Фридрих Прусский, но никак не подвоха со стороны жены: он вообще ее в расчет не брал! Плана, как утверждают современники, не существовало до последнего. В ответ на предложения дать ей корону России в единоличное владение, поступившие сразу после смерти Елизаветы, Екатерина отвечала: «Бога ради, не начинайте вздор; что Бог захочет, то и будет, а ваше предприятие есть рановременная и несозрелая вещь»[81]. Позднее она утверждала своей лучшей подруге и наперснице 18-летней Екатерине Дашковой, родной сестре фаворитки императора, что никакого плана действий у нее нет; все в руках Провидения. Каждый из преданных Екатерине людей агитировал в ее пользу, привлекая солдат и офицеров гвардии, т. е. реальную силу, к заговору. Деньги на это были: попытка Екатерины занять денег у французской короны не удалась, но «подельщики» ее не скупились. К тому ж Григорий Орлов, влюбленный в будущую императрицу по уши, получил пост казначея артиллерии по протекции нового командующего артиллерийскими войсками Вильбуа, которому смелая мысль, равносильная, по выражению Казимира Валишевского, тому, чтобы «поставить войсковую кассу на расхищение прохожим на большую дорогу», была внушена самой Екатериной. Екатерина деятельного участия ни в чем не принимала. По ее собственным воспоминаниям, она не принимала планов своих сторонников всерьез вплоть до лета 1762 г., когда оскорбления и презрение Петра III переросли в реальную угрозу ей и ее сыну.

Слава Провидению, на которое так рассчитывала будущая повелительница России! Петру было не до глупых выдумок о заговорах, хотя его и предупреждали, даже передавали имена зачинщиков-Орловых; ему дела не было до такой мелочи, как венчание императорской короной: он наконец-то собирался выступить против датчан. Поэтому он отправился в Ораниенбаум, намереваясь оттуда в конце лета морем плыть на Данию. Накануне собственных именин он, решивши их отпраздновать в семейном кругу, т. е. с любовницей, супругою и своими верными голштинцами, приехал в Петергоф. Но Екатерины не было, и никто не знал, куда она делась. Лишь из записки своего бывшего камердинера Брессана Петр узнал, что его супруга уже с утра в столице и празднует свое провозглашение императрицей всея Руси! В ночь на 28 июня (9 июля) Алексей Орлов поднял Екатерину с постели и привез ее в Петербург. Всех объяснений было: «Пассек (один из участников заговора) арестован. Все готово, чтобы Вас провозгласить». О том, что все случилось внезапно, врасплох застало заговорщиков, говорит важная деталь: Орлов вез Екатерину на той же тройке, на которой только что прискакал сам. Лошади уже устали и едва тянули карету; о запасных лошадях, т. е. о скорости выполнения планов, никто не додумался позаботиться.

По прибытии в Петербург в скором времени новая императрица взамен старой (Петр III так за более серьезными занятиями и не удосужился короноваться) была провозглашена; гвардия, Измайловский и Семеновский полки, присягнула ей на верность. Преображенцы оказали некоторое сопротивление: среди ротных командиров был Семен Романович Воронцов; он испугался не то чтобы за Петра III, но за свою сестру, выбывшую с ним, и, заручившись поддержкой командира полка майора Воейкова, отправился во главе солдат усмирять бунт. Но преображенцы, увидев рядом с Екатериной своих товарищей из прочих гвардейских полков, обрадованно присоединились к ним, выкликая имя новой императрицы. Воронцов и Воейков были взяты под арест. Сначала в Казанском соборе, затем в Зимнем дворце состоялся триумф Екатерины; кратким манифестом, зачитанным народу в тот же день, она провозглашалась российской императрицей под крики «Ура!». Переворот прошел быстро, бескровно и практически без убытков для граждан: побоям подверглись Георг Голштинский и его супруга да водки и вина было взято в разбитых лавках на общую сумму около 25 тысяч руб.

Что же делал в это время Петр? Он мог бы с армией и верным ему голштинским полком довольно легко, в течение шести недель, как обещал ему фельдмаршал Х. А. Миних, вернуть себе трон, но, убоявшись ответственных решений, пошел на переговоры с супругой: ведь пришлось бы воевать, а он был специалистом лишь по игрушечным солдатикам и нарисованным крепостям… Тем более что Екатерина его опередила: впереди гвардии, на коне (а на лошади она скакала лихо, что признавала сама императрица Елизавета, также весьма смелая всадница), с развевающимися из-под собольей шапки волосами, она направилась в Петергоф. Узнав об этом, Петр выслал к ней посланником князя А. Голицына, чтобы предложить решить дело миром и разделением власти; уже через час, не получив ответа на свои увещевания, он отрекся от престола в пользу Екатерины. Через некоторое время он, разлученный с любовницей (по его личной просьбе Екатерина повелела оставить Петру его скрипку и обезьянку), умер в Ропше, неподалеку от Петербурга. Обстоятельства смерти незадачливого голштинского герцога, так и не сумевшего ужиться с русским народом, до сих пор не выяснены. Говорили (и существуют доказательства), что Цетр Федорович был убит, а уж по приказу императрицы Екатерины или без оного, никому не известно; но вполне возможно — и современные медики это успешно доказывают, — что он скончался от приступа геморроя, вызванного злоупотреблением алкоголем и общим дурным настроением несчастливца. Как бы то ни было, романовская линия на время прекратилась: на престол во второй раз в истории России взошла чистокровная немка и вновь под именем Екатерины.

Если вы думаете, что с наступлением эпохи, которую историки так и окрестили эпохой Екатерины Великой, борьба за высшую власть завершилась, вы ошибаетесь. Она не прекращалась никогда. И поводов к ней было во второй половине XVIII в. больше чем достаточно. При Екатерине постоянно устраивались заговоры с целью свергнуть ее и посадить на престол… да кого угодно: был юный Павел, именем которого плел интриги граф Никита Панин, его воспитатель в духе просвещенной монархии и европейского либерализма; был жив Иван VI, свергнутый Елизаветой во младенчестве, так и не успевший к власти и ее благам приобщиться, зато испытавший на себе все ее тяготы и невзгоды. Наконец, странная смерть Петра III в Ропше тоже вербовала себе сторонников. Как знать, может, царь-то не умер, а над собой лучше осознавать пусть недалекого, зато прямого потомка великого императора, чем немку-самозванку. Имена двух самозванцев прогремели на весь мир — Емельян Пугачев и княжна Елизавета Тараканова. Но не будем забегать вперед.

Итак, летом 1762 г. Екатерина счастливо и безболезненно была возведена на престол России гвардейскими полками. Она раздавала направо и налево награды, особо отличив всех братьев Орловых — и чинами, и деньгами, и землею. Но прошло всего несколько месяцев, и открылся первый заговор ее царствования: братья Петр, Семен и Иван Хрущевы и друг их Петр Гурьев якобы затеяли вызволить из Шлиссельбурга Ивана Антоновича. В октябре 1762 г. все они были арестованы и после долгих допросов (вина их так и осталась недоказанной) сосланы в Якутию, на веки вечные. Годом позже по Москве и Петербургу внезапно поползли слухи, что Екатерина всерьез собралась замуж за Гришку Орлова, который в те годы в большой силе был. Дескать, править теперь нами вообще будет не особа царских кровей, а семейка Орловых. В глазах многих подданных, в том числе и тех, кто своими руками Екатерину на трон подсаживал, это было во вред отечеству. В Москве открыто стали говорить, что «госпожа Орлова» править не будет; все решили: венчание уж состоялось, когда Екатерина ездила в Ростов в Воскресенский монастырь святым мощам поклониться (она твердо держалась, однажды приняв православие, новой веры и была весьма набожной). Последовал ряд арестов по обвинению в государственной измене.

Предводителем распускавших слухи бунтарей оказался Федор Хитрово, один из соратников Екатерины в борьбе за власть, награжденный ею чином камер-юнкера. На допросах он показал, что подобных ему взглядов придерживались и весьма значимые при дворе люди, например сам Никита Иванович Панин, а также граф Кирилла Разумовский. Среди противников «Орловщины» была названа и близкая подруга Екатерины, княгиня Екатерина Дашкова. Заговор был направлен против Орловых, при случае было решено убить князя Григория Григорьевича. Все допрошенные говорили, что предупредить мезальянс и уберечь матушку-государыню и родину от Орловых есть главнейший долг любого патриота; Дашкова же, которая склонна была вообще преувеличивать свою роль в июньском перевороте, прямо заявила: хочешь, подруженька, казнить меня, подарившую тебе императорскую корону, — пожалуйста; значит, нет в этом мире места человеческой благодарности и вечной дружбе!.. Хитрово сослали в имение; отношения между двумя Екатеринами охладели еще больше; другим важным последствием этого дела стал указ, воспрещавший жителям России болтать попусту, о чем не знают и что их прямо не касается. Справедливости ради следует отметить, что голоса против Орловых шли и из простого народа. Некий купец по фамилии Смолин обратился в начале 70-х гг. к императрице с обвинением: чтобы дать земель Орловым, монастыри с ее, императрицы с каменным сердцем, повеления разоряют по всей стране. Купец, взявшийся судить о государственных делах, легко отделался: пять лет отбыл в кутузке, а затем вообще исчез, возможно, приняв монашество и сменив имя.

Как видим, заговорщики этого рода выступали не против Екатерины, а против ее фаворита и его обширного семейства; целью их было не свергнуть императрицу, которую они своими руками сотворили, но вразумить ее. Иное дело — заговорщики второго рода, те, кто поднял в качестве знамени имя императора Ивана Антоновича, безвинно пострадавшего более 20 лет назад. Во время своих скитаний из одного места заключения в другое он, как говорили, совершенно потерял разум. И вновь за этим слухом стоит императрица Екатерина: в манифесте на смерть Ивана VI она писала о его косноязычии, о том, что он был совершенно «лишен разума и чувства человеческого». Воспоминания очевидцев доказывают обратное: молодой человек, отправленный в ссылку еще бессмысленным младенцем двух месяцев от роду, был чрезмерно раздражителен, но отнюдь не безумен. Переругиваясь с офицерами, его охранявшими, он «подкрепляет свою правоту ссылками на евангелие, апостол, минеи, пролог и на прочие книги…»[82]. Да и держал узник себя опрятно, чисто. Каким бы он ни был, несчастный Иван Антонович, он мог послужить делу борьбы за власть: посадить на трон такого императора значило заиметь безвольную куклу-марионетку и взять бразды правления в свои руки. Поэтому Иван представлял собой серьезную угрозу Екатерине, как прежде и Елизавете. Первой даже более серьезную, так как Елизавету, «дщерь Петрову», в России любили. Угрозу следовало устранить, и случилось следующее. В 1764 г. было арестовано и казнено несколько караульных Шлиссельбургской крепости во главе с Василием Яковлевичем Мировичем, подпоручиком Смоленского полка, которые решили освободить царя Ивана из заточения и вернуть ему власть. Охранники, находившиеся при столь важном узнике неотлучно, убили его при попытке к бегству, даже не пытаясь задержать. По материалам «дела Мировича» очевидно, что Екатерина принимала в нем негласное участие: по ее указанию следствия, по сути, не было; не проводилось допросов родных и друзей заговорщиков, не искали соучастников. Мировича казнили, а 48 солдат, находившихся в его подчинении, прогнали сквозь строй (одного — через строй в тысячу человек аж 12 раз!), затем тех, кто выжил, сослали на каторгу. Смерть Ивана Антоновича избавила Екатерину от одной головной боли, но принесла другую: Европа и Россия обвинили ее в подставе, якобы она устроила ловушку Ивану, чтобы навсегда вычеркнуть его из списков претендентов на трон и тем себя и своего сына обезопасить! Но доказательств не было; Мирович ни словом не обмолвился на суде об участии императрицы в этом гнусном убийстве, а сама Екатерина была в то время в Лифляндии. Как ни странно, но одним из защитников Екатерины II от несправедливых обвинений был ее давний и злейший недруг, митрополит Ростовский Арсений (Мацеевич). Он никогда не признавал прав немки на императорскую корону России, открыто называя ее самозванкой; Арсений выступал против реформ, которые проводили Романовы и Екатерина как их правопреемница в отношении церковных владений, в своих службах предавал анафеме врагов церкви, имея в виду императрицу, за что был сначала заключен в монастырской тюрьме Симонова монастыря (Москва), а затем лишен сана и сослан. Но бывший митрополит не унимался: узнав о «деле Мировича», он открыто поддержал идею свергнуть Екатерину. По доносу Арсения судили как изменника; у него отобрали даже имя и отправили в Ревель, дав новое прозвание — Андрей Враль, чтобы никто его сказкам и наговорам не верил… В 1772 г. мятежный митрополит скончался.

Однако все это были цветочки. В 1771 г. случилось событие, ставшее для Екатерины настоящим ужасом: началась крестьянская война под предводительством Емельяна Пугачева, объявившего себя Петром III. При Екатерине вновь в России началось время самозванцев: в 1760-1770-е гг. было порядка двух десятков случаев, когда беглые солдаты и крестьяне (Г. Кремнев, Ф. Богомолов) выдавали себя за Петра III. Идею эту беглому казаку с Дона Емельяну Пугачеву, человеку, много воевавшему и опытному, подсказали приятели. Как-то в разговоре бывший гренадер Алексей Логунов сказал Емельяну: «Ты точь-в-точь вылитый Петр III». Тогда и зародилась в уме казака — «…волосы на голове темно-русые и борода черная с сединой, от золотухи на левом виску шрам, от золотухи ж ниже правой и левой соски две ямки, росту 2 аршина 4 вершка с половиной, от роду 40 лет…»[83] — мысль идти на мятежный Яик-Урал и объявиться там царем Петром Федоровичем, которого спасли добрые люди… За Пугачевым, показавшим доверенным людям «царские отметины» на теле (простые и неграмотные люди верили, что Бог метит царей при рождении особыми знаками) пошли многие: и яицкие казаки, и староверы, и крепостные, ожидавшие от чудесным образом выжившего царя лишь добра. С древних пор пошло на Руси, что царь-батюшка — добр, он защитник и заступник простого люда от «дурных» бояр да генералов. Он — главный барин, ему волей божьей дана власть казнить и миловать. От Петра III за немногие месяцы его царствования народ ждал многого: царь остановил войну с пруссаками, он отнял земли и прочее имущество от жиреющих монастырей и церквей, а крепостные, записанные за церковью, стали вдруг свободными! Он не преследовал старообрядцев и представителей прочих сект за их веру, ему, лютеранину по духу, и дела не было до внутренних разборок православных варваров; но для раскольников и скопцов он стал мучеником за веру: каждое из ответвлений старообрядчества сделало его в легендах своим приверженцем. В глазах бедноты царь Петр III был освободителем и милостивцем. И за людьми, принявшими его имя, шли массы. Как писал К. Валишевский, автор многочисленных произведений о той эпохе, Пугачев «принял имя покойного императора только потому, что другие поступали так до него… Он не вызвал движения, приготовлявшегося издавна; напротив, скорее это движение овладело им. И Пугачев не пытался даже руководить им. Он только стал во главе его и, ничего не разбирая на своем пути, ринулся вперед, увлеченный бушующими и грозными волнами восставшего народа»[84]. Четыре года имя Пугачева сеяло страх в столицах, но затем восстание было усмирено. В 1774 г. главу его, Емельяна Пугачева, и близких его сподвижников арестовали, пытали и приговорили к казни. Самого Пугачева и его помощника сотника А. Перфильева за страшные преступления должны были четвертовать, прочих участников — наказать по-разному: Ивану Чике отрубить голову в Уфе, казаков Падурова, Шигаева и Торнова повесить в Москве. Были и те, кто отделался «легким испугом»: восьмерых после порки кнутом и вырывания ноздрей сослали на каторжные работы, еще десятерых — на поселение.

Казнь самозванца была назначена на 10 января 1775 г., о чем оповестили загодя всех москвичей. По древнему закону четвертование должно было произойти прежде собственно казни через усекновение головы. Но по личному приказу Екатерины, старавшейся проявить себя милосердной в глазах своих корреспондентов-просветителей, конечности палач отрубал уже у трупа. Массовые казни, которые последовали за крестьянской войной, беспокоили ее, уж слишком они портили имидж гуманной и либеральной правительницы в духе Просвещения. Еще в 1774 г. она писала: «Все дело кончится вешанием… Европа подумает, что мы еще живем во времена Иоанна Васильевича…»[85]

Результатом восстания стали не только показательные казни, но и страх, который отныне поселился в Екатерине, но был глубоко скрываем ею от публики. И к любым попыткам самозванства и прочим преступлениям перед отечеством и ея императорским величеством отныне она относилась со всей строгостью. Пугачев дал ей серьезный урок: русский народ, такой терпеливый и даже сонный, легко поднять на бунт, если появится икона, за которой пойдут, молясь, люди. Еще в годы войны с Е. Пугачевым случилась история княжны Таракановой, еще одной самозванки, выдававшей себя за дочь любимой Россией императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Григорьевича Разумовского. В отличие от Пугачева, за которым не стояли никакие иностранные державы, но коему «споспешествовали в злодейских его произведениях, во-первых, яицкие казаки, а во-вторых, народное здешнего края невежество, простота и легковерие…»[86], за молодой женщиной, принявшей имя Елизаветы Таракановой, стояли западные помощники. Она вела переговоры с Ватиканом и польским двором, писала к султану Блистательной Порты. Алексей Орлов обманом арестовал самозванку в Италии и тайно привез в Россию, где она и была заточена в Петропавловскую крепость в Петербурге. На этом, собственно, ее подрывная деятельность закончилась. Та, что называла себя дочерью Елизаветы и внучкой Петра Великого, 4 декабря 1775 г. скончалась в Алексеевском равелине крепости, где ее и похоронили, прямо во дворе вырыв глубокую яму.

Глава 5

Павел I: «Бенгальский тигр

с сентиментальными выходками»

(А. И. Герцен)

Пожалуй, великий князь Павел имел больше прав на российский престол, нежели многие его предшественники и прежде всего мать его Екатерина Великая. Он продолжал мужскую линию династии Романовых как правнук Петра I. Но Петр же и осложнил существенно жизнь правнуку, приняв своеобразный закон о престолонаследии; он гласил, что самодержец имеет полное право передавать трон любому, кому вздумается, назначая наследника по своему выбору. С одной стороны, это существенно усиливало позиции самодержца, но, с другой, обострило придворные интриги в борьбе за власть. Павел, с детства знакомый с изнанкой дворцовых переворотов (напомним, что ему было всего восемь лет, когда его мать Екатерина свергла Петра III, взошедши на российский престол в качестве единовластной правительницы). Одним из мощных приемов, позволяющих устранить нежелательных конкурентов, наряду с ядом и прочими атрибутами дворцовых интриг были слухи: чего проще скомпрометировать конкурентов, метивших в наследники престола! Павел Петрович Романов — один из русских царей, о котором мы, потомки, практически ничего не знаем, кроме исторических анекдотов и слухов, а иные точки зрения буквально тонут в обилии мнений о его сумасшествии, о тирании, маниях.

О Павле с детства распускали неприглядные слухи, связанные, конечно же, с незаконностью его происхождения: такая династическая возня существенно снижала права на трон. Так, сама Екатерина довольно ловко обходит в своих мемуарах вопрос о том, кто же был отцом Павла. Нет-нет, разумеется, она не говорит прямо, что это не был Петр Федорович, но она и не говорит ни слова однозначно в пользу его отцовства. Более того, тут и там она утверждает: «…мой милый супруг вовсе не занимался мною, но постоянно играл со своими слугами в солдаты, делая им в своей комнате ученья и меняя по двадцати раз на дню свой мундир…»; «Я очень хорошо видела, что великий князь меня совсем не любит; через две недели после свадьбы он мне сказал, что влюблен в девицу Карр, фрейлину императрицы… Он сказал графу Дивьеру, своему камергеру, что не было и сравнения между этой девицей и мною». Или: «Великий князь ложился первый после ужина, и, как только мы были в постели, Крузе запирала дверь на ключ, и тогда великий князь играл до часу или двух ночи; волей-неволей я должна была принимать участие в этом прекрасном развлечении… Часто я над этим смеялась, но еще чаще это меня изводило и беспокоило, так как вся кровать была покрыта и полна куклами и игрушками, иногда очень тяжелыми»[87]. Отнюдь не в пользу Петра III говорит и тот факт, что детей у него и Екатерины не было в течение девяти лет брака! Впрочем, как известно, романы у великой княгини все-таки случались: до рождения Павла у нее был выкидыш. Впрочем, на интрижки императрица и двор закрывали глаза, ведь фривольный XVIII в. покровительствовал свободным амурам, но не супружеской любви и верности.

По воспоминаниям Екатерины, императрица Елизавета Петровна с нетерпением ждала наследника от великокняжеской четы, который стал бы гарантией, что трон не перейдет к потенциальным кандидатам на царский престол, не принадлежавшим к роду Петрову. Она сразу же удаляла всех, кому стоило обратить на себя взгляд великого князя или княгини, а девять месяцев спустя после свадьбы она приставила к юным супругам соглядатаев, которые должны были проследить за обоюдным исполнением супружеских обязанностей. Таким цербером стала обер-гофмейстерина Мария Симоновна Чоглокова, двоюродная сестра императрицы по матери, получившая, надо сказать, подробнейшие, хотя и завуалированные, инструкции: «…великой княгине, при всяком случае, ревностно представлять и неотступно побуждать, чтоб ее императорское высочество с своим супругом всегда, со всеудобовымышленным добрым и приветливым поступком, его нраву угождением, уступлением, любовию, приятностию обходилась и генерально все то употребляла, чем бы сердце его императорского высочества совершенно к себе привлещи»[88].

Одним из наиболее правдоподобных кандидатов в отцы Павлу считался 26-летний граф Сергей Васильевич Салтыков, женатый красавец, который очень нравился Екатерине, судя по ее воспоминаниям. Слухи о Павле и его отце распространялись самой Екатериной, когда она уже взошла на престол: не любила она своего сына и, возможно, желала бы, чтобы не ему достался императорский венец. Известно, что Екатерина Великая несколько раз принималась за завещание, в котором наследником своим в обход сына объявляла своего внука Александра Павловича.

В. А. Зубов, брат фаворита Екатерины, утверждал, что «императрица Екатерина II категорически заявила ему и его брату, князю Платону, что на Александра им следует смотреть как на единственного и законного их государя и служить ему, и никому другому, верой и правдой»[89]. Позднее дело с рождением Павла осложнилось новыми выдуманными подробностями: рассказывалось, что великая княгиня родила мертвого младенца, но Елизавета Петровна, столь желавшая объявить всем о рождении наследника, приказала доставить во дворец какого-нибудь новорожденного, чье время появления на свет совпадало бы с родами Екатерины!

Позднейшие исследователи этого периода пришли к выводу, что все это выдумка, однако это сказалось на взрослении великого князя Павла, которому суждено было стать императором, изменившим существовавший с Петровских времен закон о престолонаследии.

Интересно, что в различных источниках, откуда историки обычно черпают сведения о том или ином ее персонаже, сведения о Павле приводятся самые разные. Например, известно, что дворянство, которое император пытался приструнить, невзирая на звания и награды, его, мягко говоря, не любило, вплоть до того, что к концу его правления «мысль извести Павла каким бы то ни было способом сделалась почти общею»[90]. Но в народе его любили. Сам Павел, путешествуя по России, писал супруге: «Муром не Рим. Но меня окружает нечто лучшее: бесчисленный народ, непрерывно старающийся выразить свою безграничную любовь»[91].

В своих письмах, дневниках, в записках воспитателей Павел предстает человеком мягким и любящим, рыцарски благородным, благодарным, обладающим возвышенным, романтическим умом и идеалами, при этом весьма самокритичным. Вот его автохарактеристики — выдержки из писем к воспитателю, барону Карлу Сакену[92]: «…я не бесчувствен, как камень, и мое сердце не так черство, как то многие думают…»; «Я предпочитаю быть ненавидимым, делая добро, нежели любимым, делая зло»; «Все блестящее не свойственно мне; становишься только неловким, стремясь быть тем, чем не можешь быть». Будучи во Франции (он с супругою месяц жил в Париже при дворе Людовика XVI), Павел заслужил одобрение со стороны именитых французов: об остроумии великого князя, обходительности высказывались одобрительно Лагарп и граф д’Артуа; в то же время в мемуарах Екатерининского времени рассказывается следующий анекдот: однажды великий князь Павел имел за столом неосторожность согласиться с мнением князя Платона Зубова, «человека недалекого, легкомысленного, высокомерного и самодура»[93], но фаворита императрицы, оттеснившего блестящего князя Г. А. Потемкина-Таврического; тот, не стесняясь присутствием Павла, во весь голос удивился: «Я разве глупость какую-то сказал?»

Уже с малых лет душевное состояние Павла было крайне неустойчивым. Его отличали нервные припадки и конвульсии. Причин тому могло быть несколько: французский посланник в России Сабатье приписал странное поведение Павла испытаниям, перенесенным в детстве: заговорщики, возведшие на престол Екатерину, напугали его, ничуть не заботясь о состоянии ребенка; самой Екатерине никогда не было дела до сына. По другой версии, которая приведена в исследовании К. Валишевского, психика Павла была расшатана, так как он по неведению принимал достаточно большие дозы опия: князь Разумовский, состоявший в интимной связи с первой супругой великого князя, не нашел якобы иного пути, чтобы оставаться с возлюбленной вдвоем, и избавлялся таким образом от докучливого супруга. Многие из тех, кто близко знал Павла Петровича, признавали в нем признаки надвигающегося безумия — нервозность, крайнюю, почти маниакальную подозрительность. Принц де Линь, давая наследнику престола России характеристику, подчеркивая его положительные (прямодушие и преданность чести, пылкость) и отрицательные стороны, заключил: «Он станет когда-нибудь, может быть, опасным»[94].

Двойственность характера Павла, ставшего-таки вопреки воле собственной матери российским императором, проявлялась и в манере его правления. Он много наказывал, хотя и всегда за дело, вводил какие-то новые порядки, словом, старался подражать реформаторам Петру Великому и Екатерине Великой. Однако, поскольку Павел не обладал жесткостью и суровостью характера первого и умением разбираться в людях второй, он своим маниакальным стремлением установить в России царство всеобщей справедливости лишь восстанавливал против себя людей. Даже крестьяне, которые вроде бы должны были выступать за него, царя-освободителя, сделавшего первые шаги к избавлению страны от крепостного права, лишь подшучивали над неудачными попытками, не признавая за императором никакой силы и власти. Так, например, известно высказывание некоего Василия Иванова, владимирского крестьянина, которому объяснили смысл царского манифеста от 5 апреля 1797 г., которым Павел ограничивал повинности крепостных: «Вот сперва государь наш потявкал, потявкал да и отстал: видно, что его господа переодолели»[95]. Уж кому, как не простому мужику было видно: законы, смягчающие положение простого люда, не имели на Руси ходу дальше императорского кабинета…

Но воротимся к нашим анекдотам и слухам. В воспоминаниях современников Павел предстает скопищем пороков, устрашающим и грозным в гневе и, самое главное, — сумасшедшим. Идея сумасшествия этого императора закрепилась в исторической литературе с подачи приближенных Павла, а, как явствует из мемуаров и серьезных исследований того периода, приличных людей среди них практически не осталось. Несмотря на частые вспышки ярости, к Павлу легко было приблизиться людям, лишенным принципов; с принципиальными же своими сподвижниками он легко расставался, следуя порыву и подозрениям. Беспринципные приближенные искали власти на императора, но не находили: рыцарски честный и благородный, Павел не поддавался уговорам, а действовал в соответствии с собственными представлениями о чести и совести, пусть даже они представляются в наших глазах довольно странными: «Везде казались ему измены, непослушания, неуважения к царскому сану и тому подобные мечты, предававшие его в руки тех, которые были для него опаснее, но хитрее других»[96].

Павел ненавидел революцию и революционеров, старался не допустить подобного французскому террору в России (даже его действия в отношении российских крепостных крестьян, разного рода послабления, как-то: запрет продавать крестьян без земли или приказ в обязательном порядке рассматривать все крестьянские жалобы на помещиков, были призваны прекратить или хотя бы уменьшить количество крестьянских волнений в губерниях). Но при этом он вел себя, как настоящий революционер, выдвинув среди постулатов своего царствования лозунг: «Пред царским судом — все равны, и дворяне, и крестьяне!» В дворянской среде росло недовольство императором: люди, имевшие прежде верный кусок хлеба с маслом и не боявшиеся за свою судьбу, судьбы своих семей и потомства, теперь ощутили настоящий страх: каждый в одночасье мог потерять все «нажитое непосильным трудом». Как в 1797 г. писал посланник прусского императора Брюль, «беспрестанные нововведения, неуверенность в том, что можно сохранить занимаемое место на завтрашний день, доводят всех до отчаяния»[97]. И уже среди дворян и помещиков ходили мысли: «У нас в России Павлушечек много, взять и поднять его на штыки»[98].

Поговаривали о некоей гадалке, которая будто бы предсказала императору Павлу скорую смерть, да и вспоминая о столь знаковом событии Павловской эпохи — о короновании императорским венцом и перезахоронении Петра III, можно сказать: Павел сам рыл себе могилу, ведь, попытавшись «оживить» своего отца, он вызывал на свет божий страшные события 1762 г., притягивая на себя судьбу свергнутого тогда царя. Он сам это почувствовал незадолго до смерти, воскликнув, как говорят: «Хотят повторить 1762 год…»[99]

События 1801 г. готовились историей долго и исподволь. Сперва действия Павла вызывали в обществе лишь насмешку — карикатуры, язвительные стишки, злобные анекдоты множились день ото дня. Ползли слухи, граничащие с преступлением против отечества и императорского величия: говорили, что Павел отравил мать свою Екатерину II и что будет он наказан за это. В декабре 1797 г. был раскрыт заговор офицеров из полков, квартировавших в Смоленске и около него, во главе которого стояли полковник А. М. Каховский и подполковник А. П. Ермолов. Очевидно, что за двумя-тремя десятками смоленских офицеров, выступавших против Павла-тирана, стояли весьма влиятельные особы, до которых следствию так и не удалось докопаться. Косвенно же это подтверждается мягким наказанием, которое получили заговорщики: все были сосланы на поселение, под надзор полиции, лишь А. Каховский посажен в крепость Динамюнде; и надо ли говорить, что с восшествием на престол Александра Павловича были тотчас же полностью очищены от всякой вины. Пик заговорщицкой активности приходился на лето 1797 г.

Тем же летом, когда императорская семья жила в Павловске, внезапно случились несколько тревожных происшествий, одно за другим. В нескольких полках была объявлена тревога, и дворец, по воспоминаниям императрицы Марии Федоровны, словно превратился в «место сбора войск»: «Офицеров отталкивали, сбивали с ног, два офицера и несколько солдат были ранены <…> Император вел себя прекрасно, похвалив войска, их усердие, их привязанность, очень тонко избежал вопроса о причине тревоги…»[100]. В декабре того же года непонятное происшествие повторилось уже в Петербурге: офицеры и солдаты сломя голову бежали во дворец, крича, что там беда. Причиной переполоха послужил звук охотничьего рожка. Атмосфера всеобщей кутерьмы и ожидание переворота усиливались и без того не слишком добрыми отношениями в императорском семействе: «Великий князь Александр ненавидит отца, великий князь Константин его боится; дочери, воспитанные матерью, смотрят на него с отвращением, и все это улыбается, и желало бы видеть его обращенным в прах»[101]. Супруга же Александра Павловича Елизавета Алексеевна, не смущаясь, пишет в письме к своей матери, маркграфине Баденской: «Я, как и многие, ручаюсь головой, что часть войск имеет что-то на уме… О! Если бы кто-нибудь стоял во главе их!»[102] Однако заговор конца 90-х гг. не имел успеха, как мы знаем из истории: круг Александра постепенно распадается (Адам Чарторыйский «сослан» послом на Сардинию, под страхом ареста ему запрещено появляться в Петербурге; наставник Александра Лагарп, глава правительства Швейцарии, преследуется русскими войсками), против малого двора начинается едва ли не полицейское преследование (по приказу императора переписку великой княгини Елизаветы перлюстрируют, сама она подвергается допросам). По воспоминаниям А. Чарторыйского, «именно с этой поры Павла стали преследовать тысячи подозрений: ему казалось, что его сыновья недостаточно ему преданы, что его жена желает царствовать вместо него <…> С этого времени началась для всех, кто был близок ко двору, жизнь, полная страха, вечной неуверенности»[103].

С 1797 г., с самой коронации, произошел ряд «малых переворотов» (Н. Я. Эйдельман), в ходе которых не единожды менялись лица, стоявшие во главе государства, поближе к императору. Исчезали одни, появлялись другие лица вкруг государя, а в среде персон, к императору враждебно настроенных, строились грандиозные планы его свержения. Во главе заговора, который окончился полной удачей в марте 1801 г., встали опальные Зубовы: фаворит умершей императрицы Платон, которого Павел, взошедши на царствование, буквально вышвырнул из дворца, его братья Валериан и Николай, наконец, их сестра Ольга Жеребцова (в девичестве Зубова), в особняке которой устраивались встречи заговорщиков и обсуждение планов цареубийства. Деньги заговорщикам поставляли англичане через посла лорда Витворта (ни один заговор послепетровской эпохи, допустившей в Россию множество иностранцев, не обходился без представителей той или иной державы!).

Среди прочих приближенных недальновидным императором был и ставленник Зубовых Петр Алексеевич фон дер Пален, бывший губернатор Риги. Его стремительный взлет к месту второго в державе человека начался с падения: он был «выключен из службы» за оказание гостеприимства опальному Платону Зубову, одному из главных врагов Павла (с Зубовыми его связывали давние и очень теплые отношения, те неоднократно оказывали Палену поддержку). Но Кутайсов, личный камердинер императора, сумел вернуть Палену доброе расположение Павла: должность военного губернатора Петербурга, затем чин генерала от кавалерии, наконец, графский титул — все эти блага посыпались на Палена в течение двух лет, и к 1801 г. он стал несомненным фаворитом императора, обладающим огромной властью. Этот ловкий человек, умевший выпутаться из любой сложной ситуации, и стал одной из главных фигур «цареубийственного» заговора, целью которого было, свергнув Павла, возвести на престол его сына Александра Павловича.

Дело это было трудное, поскольку Павел, хотя и ввел в армию муштру наподобие немецкой, а также неудобную форму с напудренными париками, был любимцем простых солдат, которые не только не несли наказаний, но и пользовались царскими милостями: еда, которой снабжались простые служивые, стала при Павле значительно лучше, поскольку он прекратил злоупотребления и воровство офицеров-снабженцев: «…довольствие всегда выдавалось точно и даже до срока. Полковники не могли более присваивать то, что принадлежало солдатам»[104]. С другой стороны, если во всем остальном положение солдат и не шибко улучшилось, зато они видели, что офицерам, от которых часто претерпевали издевательства и мучения, Павел Петрович жизнь ухудшил, и значительно. Поэтому, по сравнению с предыдущим заговором, где солдаты гвардейских полков были главной движущей силой, в начале XIX столетия солдаты и слыхом не слыхивали о покушении на царя-батюшку. Офицеры-гвардейцы, участвовавшие с легкой руки Палена в убийстве императора, молчали о своих планах, ведь если б солдаты, не дай бог, что прознали, Павел бы точно выжил. Дарья Дивен, гувернантка царских дочерей и близкая подруга императрицы Марии Федоровны, очень точно выразила эту мысль в своих «Записках», сказав: «Успей Павел спастись бегством и покажись он войскам, солдаты бы его сохранили и спасли»[105].

Заговорщики назначили свой главный удар на конец марта 1801 г., но, боясь, что о планах узнают в преданных императору частях, перенесли все на первую половину месяца. Пален даже не пытался подкупить гвардейцев, опираясь лишь на особо доверенных офицеров. Во-первых, было необходимо вернуть ко двору Зубовых; в этом Палену помог Иван Павлович Кутайсов, камердинер Павла, выросший при нем, еще великом князе. Платон Зубов посватался к его старшей дочери, Марии, чем подкупил и великого брадобрея, и его хозяина-императора (впрочем, одним сватовством, как говорят, дело не обошлось: возвращение братьев Зубовых к императорскому двору встало их сестрице в 200 тыс. червонцев!). Так, бывшие долгое время в опале братья-заговорщики, вовремя узнав о царском помиловании от 1 ноября 1800 г. всем «выбывшим из службы или исключенным, кроме тех, которые по сентенциям военного суда выбыли», написали императору Павлу слезные прошения вернуться «на верноподданническую службу государю, побуждаясь усердием и ревностью посвятить Ему все дни жизни и до последней капли крови своей»[106] (Платон Зубов) и были высочайшей милостью прощены…

Другим ценным приобретением Палена стал Леонтий Беннигсен, живший далеко от Петербурга и едва сводивший концы с концами. Если Пален и предполагал, что Зубовы в решающий миг убийства убоятся, тона Беннигсена, храброго и хладнокровного офицера «без особых сантиментов и предрассудков» (Н. Я. Эйдельман), он вполне мог рассчитывать. Вербовка продолжалась. Из воспоминаний современников известно, что генералы гвардейских полков устраивают сборища, в которые не всяк доступ имел. Офицеры Семеновского полка, подчинявшиеся наследнику престола Александру, сразу встали на его сторону; генерал П. А. Талызин, ставший в мае 1800 г. с подачи Н. Панина командиром преображенцев, преданных Павлу, завербовал на участие в заговоре 14 офицеров своего полка: «…дело шло к офицерско-генеральскому заговору…»[107]

Все чувствовали: в Петербурге что-то готовится. Показателем накаленной до предела обстановки в северной столице стали похороны Александра Васильевича Суворова (он умер в мае 1800 г.), находившегося в царской немилости: множество людей всех сословий, не убоявшись императорского гнева, пришли попрощаться со своим героем-полководцем. К началу 1801 г. стало невозможным скрывать все следы разветвленного заговора: сначала что-то заподозрил генерал-прокурор П. Х. Обольянинов и доложил императору, которого успокоил И. Кутайсов, уверяя, что все разговоры о планируемом убийстве — «просто коварный донос, пущенный кем-нибудь, чтобы выслужиться»[108]. Петербург начала марта 1801 г., по воспоминаниям современников событий, был невеселым, словно находился в неприятельской осаде: пришли вести об английском флоте под командованием адмирала Нельсона, шедшем во всеоружии к проливу Эресунн.

Поговаривали, что Павел собирается передать престол не Александру, испорченному бабушкой, а Николаю, третьему сыну, а то и вовсе племяннику Марии Федоровны, принцу Евгению Вюртембергскому, которого прочил в мужья своей старшей дочери, великой княжне Екатерине. Ежедневно из города, одетого в траур по случаю смерти герцогини Брауншвейгской, уезжало до 15 семей(!); ползли слухи о том, что император желает развестись с Марией Федоровной и вновь жениться то ли на Анне Петровне Гагариной, последней фаворитке, имя которой «стало девизом Государя» (В. Н. Головина), то ли на мадам Шевалье.

Все встало за наследником престола: требовалось его согласие. Первые встречи Н. П. Панина и П.А. фон дер Палена с великим князем Александром Павловичем состоялись еще в 1800 г. Полгода длились уговоры, прежде чем он дал свое окончательное согласие на убийство отца, представленное заговорщиками как действие, совершаемое в интересах России. Возможно, главным аргументом Палена стал подписанный Павлом указ о заключении императрицы Марии Федоровны в Смольный монастырь, о чем свидетельствует принц Евгений Вюртембергский. Так или иначе, но Александр не только знал о готовящемся свержении, но также и был его соучастником, хотя Пален, дабы оградить его от упреков и недовольства граждан, утверждал: наследник настаивал, чтобы его отцу сохранили жизнь, и вытребовал обещание этого у заговорщиков, которое, впрочем, сдержано не было. Даты цареубийства менялись: сначала планировалось убить Павла на Пасху, которая в том году была ранней (24 марта); затем ждали мартовских ид, чтобы последовать примеру убийц Юлия Цезаря…

Но внезапно срок события стал совершенно определенным: император заподозрил, возможно, по чьей-то указке, заговор. Обреченный Павел предчувствовал свою смерть. По воспоминаниям полковника Николая Саблукова, одного из немногих, кто остался верен ему до самого конца, однажды, за четыре или пять дней до гибели, Павел почувствовал, что ему не хватает воздуха, он задыхается; он обратился к сопровождавшим его с вопросам: «Разве они хотят задушить меня?»[109] За несколько дней до смерти, 8 марта, Павел обратился со своими подозрениями и даже с прямыми обвинениями к Палену, пришедшему к нему с докладом. Пален ловко выкрутился из неприятного разговора: «…я участвую в нем [заговоре] и должен сделать вид, что участвую ввиду моей должности, ибо как мог бы я узнать, что намерены они делать, если не притворюсь, что хочу способствовать их замыслам? Но не беспокойтесь — вам нечего бояться: я держу в руках все нити заговора, и скоро все станет вам известно…»[110]. И действительно, ситуация, по точнейшему замечанию Натана Яковлевича Эйдельмана, складывалась исключительная: «…в таком крупном государственном деле обо всем знает только один человек; от его интерпретации зависит и ход дел, и… представления потомков о случившемся». Все нити сходились к фон дер Палену, который «стравливал охотников и жертву», играя по-крупному[111]. О показательном разговоре с государем Пален тотчас же сообщил наследнику, настаивая на скорейшем исполнении намеченных действий; срок окончательно определился: 11 марта, когда во дворце должен был дежурить 3-й батальон семеновцев, в которых Александр был уверен более, нежели в прочих.

Павел ждал повторения 1762 г., когда мать его свергла его же отца. Он подозревал свою супругу в государственной измене и опасался насильственных действий с ее стороны, не думая даже о том, что опасность может подстерегать его и с других сторон. Возможно, его сознательно настраивали против Марии Федоровны, однако с точностью известно, что 9 марта он высказал бредовую идею забить накрепко дверь, соединяющую его комнаты с комнатами его супруги; два дня спустя, утром 11 марта, его настойчивое желание, диктуемое подозрительностью, было выполнено. Впрочем, по воспоминаниям графини Головиной, Павел ежевечерне в течение длительного времени запирал и тщательно заставлял дверь, ведшую в покои императрицы, чтобы та не вошла к нему внезапно.

В этот знаменательный день план, столь тщательно разработанный Паленом и прочими заговорщиками, осуществляется: верные императору люди сменены в карауле семеновцами наследника Александра; конногвардейцы Н. Саблукова обвинены в якобинстве и отосланы из дворца: в этом также виновен Пален, который на следующий день после убийства Павла признался полковнику Саблукову: «Я вас боялся больше, чем целого гарнизона <…> поэтому я и позаботился вас отослать»[112]. Все главные заговорщики живут неподалеку от Михайловского замка, любимой резиденции Павла, в строительство которой он вложил массу средств и сил и куда вместе с семьей и фавориткой переехал за 10 дней до своей смерти: «Стены были еще пропитаны такой сыростью, что с них всюду лила вода… Здание это прежде всего должно было послужить монарху убежищем в случае попытки осуществить государственный переворот. Канавы, подъемные мосты и целый лабиринт коридоров, в котором было трудно ориентироваться, по-видимому, делали всякое подобное предприятие невозможным. Впрочем, Павел верил, что он находится под непосредственным покровительством архангела Михаила, во имя которого были построены как церковь, так и самый замок»[113].

Весь последний день настроение императора колебалось от плохого к хорошему, от разносов к спокойствию и умиротворению. Ужиная вместе с семьей по традиции, он обратился к старшему сыну с вопросом о самочувствии (все мемуаристы вспоминают, что Александр в тот день был чрезмерно бледен, взволнован, даже испуган) и пожелал ему в ответ на чихание исполнения всех желаний. После ужина он отправился к себе; было замечено, что государь чем-то обеспокоен, однако он находил в себе силы шутить над предполагаемым заговором и собственной смертью: М. И. Кутузову он заметил, что забавно выглядит в зеркале, словно со свернутой шеей; князь С. М. Голицын задним числом вспоминал, как Павел ушел после ужина, ни с кем не прощаясь и бормоча себе под нос: «Чему быть, того не миновать…» К 11 часам вечера собираются в комнатах лейб-гвардейского корпуса участники заговора, все при полном параде, лентах и орденах, полученных когда-то из рук Павла I. Они, числом до 180 человек, пируют, пьют шампанское, которое подали по распоряжению Палена. К половине 12-го прибывают к пирующим предводители заговорщиков. Звучат тосты, в том числе и за здоровье нового императора — Александра I. Именем Александра Павловича император-тиран должен быть свергнут! Да, сам Александр не принимал активного участия в заговоре, но, как знать, возможно, цареубийства удалось бы избежать, если бы он был в ту ночь среди заговорщиков, убивших его отца?.. Важнейшим моментом этого последнего собрания бунтовщиков было решить, что же делать с Павлом: оставить ему жизнь или…? Пален на прямой вопрос офицеров отвечает известной поговоркой: «Когда готовят омлет, разбивают яйца». Сошлись на заключении в Шлиссельбургской крепости, знавшей и других именитых «постояльцев».

Ближе к полуночи заговорщики двумя колоннами отправились к Михайловскому замку. В «ударную» группу под руководством Л. Л. Беннигсена Пален включил братьев Зубовых и прочих из числа тех, кто ненавидел императора: он знал, что они не остановятся ни перед чем. В это время Михайловский замок уже спит; император у себя в спальне, в постели, вернувшись от княгини Анны Гагариной, занимавшей комнаты прямо под личными апартаментами государя. Капитан Александр Аргамаков, полковой адъютант императора, провел группу Беннигсена в неприступный Михайловский замок, прямо к комнатам Павла. Камердинер Павла отпер двери на голос Аргамакова: тот ежедневно в 6 часов поутру являлся к государю с докладом. Заговорщики ввалились всей толпой; камер-гу-сар Кириллов оказал им сопротивление, но упал, получив сильный удар шпагой по голове; другой бежал, пытаясь поднять тревогу. Стали искать его, но безуспешно; уже опасались, что император избежал своей участи, скрывшись из своих покоев по потайной лестнице (именно так поступил тот, кому он доверял больше остальных, — Иван Кутайсов). Беннигсен, по воспоминаниям одного из участников, «с сатанинским хладнокровием подошел к постели, пощупал ее рукою и сказал: гнездо теплое, птица недалеко»[114]. Он же обнаружил Павла стоящим у камина, за экраном: царя разбудили крики и топот, и он пытался спрятаться. На слова обратившихся к нему заговорщиков, державших шпаги обнаженными, об аресте он лишь отвечал: «Что я сделал?» Он едва владел собой, но отказался подписать акт об отречении в пользу Александра, предложенный ему Платоном Зубовым. Николай Зубов, будучи сильно пьян, вышел из терпения и сильно ударил императора сначала по руке, а затем в висок; последний удар, нанесенный тяжелым предметом (очевидцы расходятся во мнениях, что это было: тяжелая золотая табакерка, якобы принадлежавшая несчастному Павлу, эфес шпаги или рукоять пистолета), свалил императора на пол. Беннигсен и другие вспоминают, что в этот момент он [Беннигсен] вышел из спальни, чтобы не видеть, что разгоряченные вином заговорщики сделают с Павлом I; на поверженного государя накатила волна офицеров: «Многие заговорщики, сзади толкая друг друга, навалились на эту отвратительную группу, и таким образом император был удушен и задавлен…»[115] Когда граф Беннигсен, рассмотревши внимательнейшим образом картины, висевшие в комнатке перед спальней, вновь вошел, с императором уже было покончено… Императрице и великим князьям было сообщено, что Павел I скончался от апоплексического удара; так было объявлено и народу указом нового государя, Александра I. Александр был одним из первых, кто узнал страшные вести: молодой дворянин, горячий поклонник великого князя М. Полторацкий, вбежал к нему в комнаты и первым обратился к кумиру как к «императорскому величеству». Александр не спал, но сидел в кресле, одетый так, словно бы и не ложился в постель. Он совершенно отчаялся, бился в горестном плаче, но буквально за 10 минут Беннигсен и Пален привели нового властителя России в чувство, воззвав к его чувству ответственности: «Будет ребячиться! Идите царствовать, покажитесь гвардии»[116].

Действительно, гвардия волновалась: командиры призывали солдат присягать на верность новому императору, но «народ безмолвствует». Преображенцы, которых генерал Талызин привел к Михайловскому замку, шли защищать императора, не зная, что идут прикрывать гнусные планы заговорщиков. Конногвардейцы не верили, что император Павел действительно умер; лишь удостоверившись собственными глазами, присягнули Александру, хотя и считали: «Лучше покойного ему не быть…»[117]

Утром к телу императора допустили его супругу; она пыталась добиться этого целую долгую ночь, плакала и кричала, что Павел не умер, его убили… Утром 12 марта 1801 г. все были приведены к присяге. Вести о смерти Павла быстро разлетелись по Петербургу: закончилась тирания, настала вольница! Был подписан мир с Англией, отменен запрет на ввоз книг и на одежду в русском стиле. Событие, произошедшее в ночь с 11 на 12 марта 1801 г., еще во многом является отголоском бурного XVIII в., эпохи дворцовых переворотов, но оно стало также «действительным началом русского XIX века»[118] с его восстанием на Сенатской площади.

Глава 6

Заговор декабристов —

происки франкмасонов?

Масонство в России получило распространение сразу после открытия первых лож в Европе, и вплоть до начала XIX в. вольные каменщики всех толков и мастей пользовались в нашей стране большим влиянием. После того как масоны приняли активное участие в подготовке и свершении Великой революции во Франции, слово «масон» стало почти повсеместно синонимом слова «революционер». Возможно, связано это с духовными и религиозными поисками братьев, стремлениями найти нереволюционные, но все же методы реформирования общественного строя.

Все ордена, действовавшие в России, а их было великое множество, как явных, так и тайных, вели духовную работу среди братьев и не теряли ни малейшей возможности вмешаться в дела политические, государственного плана. В России быть масоном значило быть гражданином, радеющим за благо своего отечества; об этом совершенно ясно говорят «Законы Ордена Свободных Каменщиков»: «…чти и лобызай законную власть уделом земли, где ты обитаешь; твоя первая клятва принадлежит Богу, вторая — отечеству и Государю»[119].

Александр I Павлович, видевший в масонстве либеральную заразу, распространению которой сам поспособствовал в начале своего правления (известно, что в ответ на сообщение о революционной деятельности масонских лож он однажды ответил: «Я сам разделял и поддерживал эти иллюзии; не мне их карать!»[120]), постарался оградить Россию от тлетворного влияния революционных идей. В 1821 г. по его распоряжению были закрыты польские ложи, а летом 1822 г. были запрещены все российские тайные общества, в том числе и масонские. Причина — как обычно: «Не суйтесь не в свои дела»; на этот раз в формулировке— за занятия делами «сокровенно политическими». Указ императора гласил: «Все тайные общества, под каким бы наименованием они ни существовали, как-то масонских лож и другими, закрыть и учреждения их впредь не дозволять, а всех членов сих обществ обязать подписками, что они впредь ни под каким видом ни масонских, ни других тайных обществ, ни внутри империи, ни вне ее составлять не будут»[121].

На страже интересов царского дома стоял суровый Алексей Андреевич Аракчеев, гроза бунтовщиков, «бывший, как и при Павле I, грозным препятствием для дворцовых переворотов»[122]. Однако, едва началось следствие по делу о подрывной деятельности тайных обществ, обнаруженных повсюду, в том числе и в южных военных поселениях, где Александр, памятуя о смерти своего деда и отца и опасаясь переворота, сосредоточил верные короне войска, император скончался от простуды в Таганроге. Поговаривали, что с его смертью не все чисто; то ли отравили императора заговорщики, то ли с собой покончил. Были и те, кто верил, что Александр не умер, но ушел в старцы, устав от власти. И вновь начались проблемы с престолонаследием: Константин Павлович, второй сын Павла I, отказался от трона, да и прав на него не имел из-за мезальянса— «женился по любви», чего, как известно, ни один порядочный король себе позволить не может, на польской графине Грудзинской. Его вполне удовлетворял титул наместника Царства Польского в составе империи. Однако об отказе Константина мало кому было известно. Александр же, еще в августе 1823 г. составивший манифест об отречении брата Константина и о назначении брата Николая престолонаследником, повелел сей документ не оглашать до поры, а тайно хранить в Успенском соборе в Москве. Когда после смерти Александра в государстве началась неразбериха, члены Государственного Совета, где хранилась копия императорского манифеста, сделали довольно странный шаг: они вскрыли документ, но не предприняли никаких решительных действий, в то время как Николай, уже ставший de jure царем, но едва об этом догадывавшийся (в 1819 г. между императором Александром и великим князем Николаем состоялся полный недомолвок разговор, что брат Константин, который по старшинству должен был наследовать трон за Александром, желает сложить с себя титул наследника; при таких обстоятельствах власть после смерти Александра должна была перейти к Николаю как следующему по старшинству брату), присягал на верность брату Константину, находившемуся в Польше! Великий князь Константин затем упрекал в глупости Государственный Совет, «но, к сожалению, здесь была не глупость, а измена, темная масонская измена, определенное намерение создать сумятицу и замешательство и совершить кровавый государственный переворот»[123]. Иначе чем масонским заговором объяснить столь неразумное поведение высокопоставленных чиновников невозможно. Впрочем, в России до недавних пор все списывали на масонов и евреев… Как бы то ни было, но готовившие переворот русские якобинцы, которых потом окрестили «декабристами», использовали возникший в механизме престолонаследия сбой и выступили на Сенатской площади против самодержавия.

Либеральные идеи процветали в начале XIX в. среди молодых представителей российского дворянства, по большей части офицеров. Многие из тех, кто затем был обвинен по делу о декабрьском восстании на Сенатской площади, входили в члены масонских лож.

Идеи масонства через посредничество Великой французской революции видны в уставах различных тайных обществ, ведших подготовку этого восстания. Н. Бердяев утверждает: «Декабристы прошли через масонские ложи. Пестель был масоном. Н. Тургенев был масоном…»[124] Уже в начале правления Александра в его адрес началась ядовитая критика; молодой император, наскучивший обществу «смирением, бережливостью, снисходительностью»[125], сделался, как и некогда его отец, главной фигурой в сатирах и баснях. После войны, когда в обществе зародился и процветал миф о том, что Александр Благодатный, освободивший Россию и мир от Наполеона, отошел от правления, все дела оставив А. А. Аракчееву, чья репутация была премерзкой, положение стало критическим. Среди дворянской молодежи, «бунтующих бар» (Ф. Достоевский), назревали экстремистские настроения: «В гвардии сумасбродство и злословие дошли до того, что один генерал недавно нам сказал — иногда думается, что только не хватает главаря, чтобы начался мятеж. В прошлом месяце в гвардии открыто распевалась пародия на известный мотив… которая содержала в себе самые преступные выпады по адресу Его Величества лично, и на Его поездки и конгрессы…»[126]

Вскоре нашлись руководители, и заговорщики планировали не только свержение самодержавия, но и убийство всей царской семьи, а также установление — прежде перехода к республиканскому строю правления — диктатуры временного правительства, долженствовавшей обеспечить переход общества к жизни по принципам «свободы, равенства и братства». Но, как точно охарактеризовал декабристов А. Пушкин в «Евгении Онегине», «…все это были разговоры… безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов».

Некоторые из декабристов полагали: полковник Павел Пестель, «Брут и Марат в одном лице», глава Южного общества заговорщиков, себя мнит этим будущим диктатором: «У Пестеля не было любви к свободе, он неохотно допускал свободу печати и совсем не допускал никаких, даже открытых обществ. Им владела идея равенства, осуществляемого всемогущим и деспотическим государством»[127].

Смерть Александра избавила декабристов от необходимости совершать покушение, но предоставила прекрасный случай заявить о своих намерениях и планах. Николаю лишь 13 декабря было сообщено о существовании в армии тайных обществ, желающих свержения режима, и он обратился с речью к командирам воинских частей, расквартированных в Петербурге: «Вы знаете, господа, что не я искал короны; я не нашел в себе ни нужных талантов, ни опыта, чтобы нести этот тяжелый груз; но если Господь его на меня возложил, также как воля моих братьев и законы Государства, я сумею ее защитить и никто во всем свете не сможет ее у меня вырвать»[128].

План декабристов был таков: поднять на борьбу с самодержавием полки, присягнувшие на верность Константину, убить Николая, а затем заставить Сенат объявить об учреждении временного правительства с диктатором во главе, пока не будут избраны от всех сословий руководящие органы нового государства. План Николая был следующим: пролить как можно меньше крови и не дать заразе восстания распространиться далее Сенатской площади. Ему это вполне удалось.

Как заведено в России, простой солдат не пойдет против истинного царя. Офицеры-заговорщики поднимали своих подчиненных на выступление против Николая I обманом, говоря, что он отнял корону у брата Константина. Как потом писал С. Волконский, внук декабриста Сергея Григорьевича Волконского, «солдаты повиновались офицерам либо из побуждений слепой дисциплины, либо даже под туманом недоразумения: они кричали «Да здравствует Конституция», но многие думали, что «Конституция» есть женский род от слова «Константин» и что этим обозначается жена великого князя Константина Павловича…»[129]. Да и сами заговорщики растерялись; потом это принято стало объяснять чрезвычайностью, скоропостижностью ситуации, которая свалилась словно снег на голову. П. Пестеля нельзя обвинить в нерешительности и растерянности: он был арестован в Тульчине еще накануне восстания по доносу товарища. А о других очень точно сказал Николай I: «Вы страной хотели править, а даже взводом командовать не умеете…» Глава Северного общества князь С. П. Трубецкой не пришел на Сенатскую площадь, а явился к Николаю присягать на верность; также растеряны были Рылеев, Булатов и Якубович.

Последние оба имели прекрасный случай совершить убийство царя, но не отважились выстрелить. Очевидцы видели и Якубовича, подошедшего к царю Николаю; его трудно было не выделить из толпы: Якубович, герой кавказской войны, был ранен в голову и с тех пор носил черную повязку, хотя рана давно зажила…

С. Каховский, весьма экзальтированный молодой человек, бунтарь романтического склада, который накануне восстания предлагал себя в цареубийцы, стрелял в генерала М. А. Милорадовича, героя гражданской войны, который пытался вернуть взбунтовавшихся солдат и офицеров в казармы, дабы избежать кровопролития. Милорадович был смертельно ранен; умирая, сказал: «Я рад, что стрелял в меня не старый солдат…», а Каховский писал из камеры прошения о помиловании к Николаю: «Намерения мои были чисты, но в способах, я вижу, заблуждался…»[130]

Кюхельбекер выстрелил в великого князя Михаила Павловича; того от верной смерти спасли матросы, стоявшие подле заговорщика: они набросились на него и выбили пистолет, не дав тщательно прицелиться. Потом он бежал в Польшу, стараясь спастись от казни, но был схвачен на границе. По просьбе великого князя Михаила Николай I простил его и отправил на каторгу, но потом заменил наказание одиночным заключением в казематах Шлиссельбурга. На следствии только несколько заговорщиков продолжали держаться прежних взглядов; среди них и Иван Пущин, друг и лицейский товарищ Пушкина.

Мы привыкли смотреть на декабристов как на героев, защищавших страну от тирании самодержавия. Но давайте попробуем немного изменить ракурс, причем не ломать все, что накопилось со школьной скамьи, а просто применить прием аналогий. Аналогии — вещь опасная, особенно в отношении исторических событий, но все же. Отвлечемся от мысли о Николае, который получил затем прозвище «Палкин», а оценим действия военных офицеров с точки зрения обычной человеческой морали: они совершили преступление, нарушив присягу перед царем и командирами; они повели за собой на смерть ни в чем не повинных солдат. В глазах большинства современников они были преступниками; простой народ говорил, что и царя Александра заговорщики убили, который освободить крестьян хотел и землю им дать, и на Николая за то же нападали (как знать, быть может, именно из-за восстания на Сенатской площади освобождение российского крестьянства, которого так желал Александр I, отодвинулось и было совершено лишь его внуком, а не сыном?).

Декабристы слишком далеки были от народа и потому опасны, а их действия в лучшем случае преждевременны. Но приговор был слишком мягок для государственных преступников, бунтовщиков: пятерых заговорщиков казнили, заменив четвертование на повешение; прочим, также приговоренным к смерти, заменили казнь ссылкой на каторжные работы. Никто из родных и близких декабристов не был арестован, смещен с должностей, ущемлен в правах…

Однако вернемся к идее масонского заговора. Многие считали, что казнь пятерых главарей была лишь показательным действом, отвлекавшим внимание общественности от реальной силы, стоявшей за восстанием; великий князь Константин Павлович в письме к брату прямо назвал их застрельщиками. Так же посчитали и представители иноземных держав; они оценивали факт восстания в России с точки зрения собственных бед и, ничтоже сумняшеся, вписали его в симптомы революционной болезни, которой больна Европа. Тайной силой, стоявшей за казненными и помилованными декабристами, называли масонов. Согласно документам, в расследовании дела декабристов, в суде над ними принимали участие члены различных масонских лож (например, «иезуит М. М. Сперанский» (Н. Греч), член ордена с 1810 г.). Они вполне могли придержать опасные для дела Вольных Каменщиков факты. Да и, позволим себе процитировать столь часто упоминающуюся здесь работу Б. Башилова, «…из 121 осужденных 24, в том числе трое приговоренных… к четвертованию (Пестель, Рылеев и С. Муравьев-Апостол) были братья (т. е. масоны— Б.Б.)»[131].

Остается добавить лишь пару слов, чтобы протянуть от этой главы ниточки в будущее — и России, и нашего повествования. Декабристское восстание 1825 г., которое в манифесте от 13 июля 1826 г. Николай I назвал «своевольством мыслей, источником буйных страстей…порывом в мечтательные крайности», обязанным своим рождением «праздности ума, более вредной, чем праздность телесных сил», отечественным революционерам будущего дало отведать вкуса крови; подарило жажду крови, которую само получило в наследство от якобинского террора, уничтожившего цвет Франции, жажду крови во имя светлого будущего. Ею отныне живут все в России, кто стремится расправиться с существующим строем: петрашевцы и народовольцы, эсеры и большевики.

Александр II летом 1856 г. издал манифест о помиловании декабристов. Они вернулись из ссылки, и многие, кто был участником восстания на Сенатской площади, стали свидетелями реформ царя-освободителя. Молодежь, которая вечно бурлит идеями реформ и грандиозных свершений, не думая о последствиях, ждала их, своих героев, с распростертыми объятиями, но декабристы отказались совершенно от экстремистских идей нового поколения, переболев в Сибири, на каторге.

Глава 7

Революционеры против монархии

Александр II:

один на один с революционерами

После смерти императора Николая I трон унаследовал его первенец, Александр Николаевич. За 20 лет он был первым мальчиком, родившимся в семье Романовых, и на него возлагались огромные надежды всеми: родителями, царствующим дядей, воспитателями, обществом… Надежды и чаяния — то, что будет преследовать Александра Николаевича, ставшего императором Александром II, всю жизнь. Против непомерных, завышенных требований и надежд он будет бунтовать всю жизнь, закончившуюся трагическим финалом.

Когда он взошел на престол, то во всем образованном обществе возникли сомнения относительно того, сможет ли новый царь осуществить реформы и повернуть страну к процветанию и цивилизованности. Вместе с сомнениями возникали и надежды на то, что это возможно. Герцен, всегда выражавший свои мысли и надежды откровенно и прямо, писал императору вскоре после его воцарения: «Я готов ждать, стерпеться, говорить о другом, лишь бы у меня была живая надежда, что Вы что-нибудь сделаете для России…»[132].В воздухе носились радость и тревога, пахло грозой и новыми бурными временами. Все предвещало что-то великое и ужасное. Впрочем, весь трудный земной путь Александра II преследовали предзнаменования.

В 1837 г. цесаревич Александр Николаевич по обычаю династии Романовых был отправлен в поездку по владениям, т. е. по обширной России, чтобы увидеть страну, которой придется править. Его вояж был самым продолжительным из всех: он побывал в 30 губерниях. Цесаревич встречался не только с народом и официальными лицами, но и с декабристами, Герценом и ото всех передавал прошения отцу, императору Николаю I. Кстати, благодаря его ходатайству А. И. Герцен был переведен из Вятки во Владимир, поближе к Москве. Возвращался будущий император полным дум и впечатлений, а в столице его поджидало ужасное бедствие — пожар. Зарево от пожара было видно еще в Тосно. Цесаревич вернулся к руинам Зимнего дворца — нехорошее было знамение. Не менее зловещим казалось современникам и следующее происшествие, бывшее на коронации нового царя. Один из символов царской власти — «державу» — держал старый придворный П. Д. Горчаков. Из-за плохого здоровья и нервных переживаний он упал в обморок. Подушка выпала из слабых рук, и шар, украшенный бриллиантами и самоцветами, покатился по каменному полу. По рядам придворных прокатился вздох, но Александр спокойно произнес, указывая на Горчакова: «Не беда, что свалился. Главное, что стоял твердо на полях сражений». Александр II не верил предзнаменованиям, хотя все 25 лет своего царствования и жил в непрестанном ожидании смерти.

Выше уже говорилось, что в XIX в. на арене русской истории и политики появилась новая сила — общество. Политические заговоры и борьба за власть перестали быть привилегией некоторых представителей высшего общества и кругов, приближенных к ним; они стали уделом, а позже и профессией определенного слоя общества. Политика захватывала все более широкие слои населения. С XIX в. политические заговоры становятся не спонтанными мятежами, а продуманными актами неповиновения, сливающимися в широкомасштабную акцию. Первой и, пожалуй, самой нелепой жертвой этой тенденции стал Александр II, прозванный народом Освободителем.

Человеческая память, а тем паче история — вещь удивительная. Любой государственный деятель, предпринимая те или иные шаги, рассчитывает на понимание и благодарность современников и потомков. Но, как показывает жизнь, трудно добиться благодарности от современников и невозможно — от потомков. Человеческая память коротка, и кто теперь в России вспомнит, что император Александр II совершил исторический, гражданский, политический подвиг — отменил в России крепостное право, делавшее 23 млн человек рабами. Не все помнят дату этого события — 5 марта 1861 г., в России даже нет такой памятной даты… Для примера: Авраам Линкольн, отменивший рабство для негров в США, считается национальным героем и одним из лучших президентов, а уж русский император сделал для своего народа не меньше: отмена крепостного права помогла избежать гражданской войны и повсеместных бесчинств. Вдобавок к этому Александр освободил народы, проживающие на Балканах, от турецкого владычества, даровав им независимость и предотвратив геноцид. Царь-освободитель надеялся на благодарность своего народа и своих потомков, однако ему ли было не знать, что не все надежды сбываются. Удивительно, но именно его, так много сделавшего для народа и страны, революционеры назвали «красным зверем» и объявили на него охоту. Они считали, что царь должен был делать больше, что он остановился на полпути… Но об этом чуть позже.

Как ни парадоксально это утверждение, но Александр II своими реформами развязал оппозиции руки; отменяя крепостное право и предпринимая другие шаги, он рубил сук, на котором сидел. Аграрная реформа лишила самодержавие несущих элементов всей конструкции: она отменила жесткую иерархию сословий и пошатнула положение дворянства, бывшего, как известно, опорой русской монархии. Теперь самодержавная власть встретилась лицом к лицу с народом. Что делать в этой ситуации, не знала ни та, ни другая сторона, зато знали разночинцы — они задумали изменить существующий в стране строй. Император, конечно же, не знал этого да и не хотел знать. Ему приходилось лавировать между реформаторами и консерваторами, и появление какого-то иного лагеря в расчет не принималось, тем более что об организованном революционном движении в России можно говорить лишь начиная с 1870-х гг.

Главной целью Александра II было сохранение мира и стабильности в государстве, далеком и от того, и от другого. Всю полноту власти он сосредоточил в своих руках, чтобы иметь возможность управлять и сторонниками реформ, и их противниками. Во второй половине своего правления он расстался со всеми теми, кто подготовил реформы, что было воспринято как сворачивание преобразований. Царь шел на любые жертвы, чтобы сохранить свое главное детище и дать стране развиваться экономически, культурно и духовно. Однако радикальные круги восприняли это как слабость и безволие власти, а раз так, то такая власть должна быть свергнута, а ей на смену должна прийти новая. Теоретически благо других людей стоит любых жертв. Александру II это благо и спокойствие стоило жизни — не велика ли расплата за романтические заблуждения?

С начала 70-х гг. XIX в. Россию захлестнула волна революционного терроризма, или, как его величали сами революционеры, «красного» террора. Ревтеррор, открытый народниками в пику карательной деятельности властей против свободомыслия, был самой острой и больной проблемой Российской империи. Народники, совершившие неудачное покушение на императора Александра II, принялись уничтожать высшие полицейские и административные чины империи. На всю страну прогремел выстрел революционерки Веры Засулич в генерала Трепова, отдавшийся громовым раскатом в Европе.

К концу 1870-х гг. стало ясно даже самому императору, что его смерть будет насильственной и сделают это, несмотря на все действия полиции, революционеры-террористы. Как-то известная предсказательница нагадала Александру II тяжелую жизнь, наполненную тревогами и опасностями. Казалось бы, обычные слова. Однако затем, посмотрев на его ладонь, она рассказала, что он переживет шесть покушений на его жизнь, но седьмое станет для него смертельным. Если посчитать все попытки террористов убить царя, то бомба Рысакова, заставившая выйти самодержца из кареты, была шестым покушением, а Игнатий Гриневицкий метнул в него седьмой — смертельный — снаряд.

О том, что Александр II готовился к смерти, говорит тот факт, что осенью 1880 г. он написал завещание и подробно инструктировал цесаревича Александра Александровича о его действиях после смерти императора. Однако самые близкие люди, прежде всего вторая жена княгиня Долгорукова-Юрьевская, министр Лорис-Меликов, брат великий князь Константин Николаевич, убедили его в том, что от революционеров можно спастись. Спасение же заключается в принятии конституции, в ограничении власти монарха, что будет бескровной революцией. Но в России бескровных революций не бывает. Александр II прислушался к тому, что говорили его близкие, и 17 февраля подписал проект конституции. Естественно, что народовольцы этого не знали, впрочем, узнай об этом террористы, вряд ли бы это спасло жизнь императору. Он, как и древний Карфаген, должен был быть уничтожен… В конце февраля 1881 г. Александр радостно сказал жене: «Это сделано. Я подписал Манифест. В понедельник утром он появится в газетах и, надеюсь, произведет хорошее впечатление. По крайней мере, русский народ увидит, что я дал ему все, что возможно. И все это— благодаря тебе»[133]. Через три дня император был убит революционером-террористом И. Гриневицким, и ни общество, ни народ так и не узнали, что царь-освободитель в очередной раз хотел освободить их… Новый царь, его сын Александр III, положил конституцию в самый долгий ящик, а ключ от него выбросил.

История борьбы революционеров с правительством за власть начинается гораздо раньше рокового дня 1 марта. Точкой отсчета активного и организационного движения можно считать 1861 г., когда была создана партия «Земля и Воля», пекшаяся об интересах крестьянства. Не правда ли, символично, что первая по-настоящему экстремистская организация была создана после дарования долгожданной свободы крестьянам? О реальной подоплеке деятельности революционных партий стало известно спустя пять лет.

4 апреля 1866 г. на набережной Невы раздался выстрел, который можно сравнить с залпом «Авроры», — сигнал к началу революционного террора в России. В этот день революционеры совершили первую попытку цареубийства. Первым апостолом новой веры стал дворянин Саратовской губернии, бывший студент, исключенный из Казанского и Московского университетов, Дмитрий Каракозов. Он выстрелил в царя, когда тот после прогулки собирался поехать домой и садился в коляску. Монарха сопровождали племянник, герцог Николай Лейхтенбергский, и племянница, принцесса Баденская. Никто из монарших особ не пострадал. Александр II спросил у Каракозова о мотивах, заставивших его стрелять. Студент заявил, что считает аграрную реформу подлостью и обманом народа. Царь испытал сильнейшее потрясение: он искренне и справедливо полагал, что уничтожение крепостной зависимости заслужило ему благодарную память в сердцах людей. Оказалось, что это не так, что есть люди, считающие, что он обманул крестьян. С момента покушения Каракозова и до трагического финала 1881 г. пройдет 15 лет, и все это время император будет ждать смерти. Все его последующие действия вполне можно объяснить этим чувством, хотя удивительно, почему не были приняты серьезные меры по борьбе с революционными группировками. Ведь необходимо было менять саму власть, ее отношения с гражданами. У революционеров на этот счет имелись свои соображения.

В это время радикальное, непримиримое крыло революционеров выходит на первые роли. Ярким лидером этого крыла был С. Г. Нечаев, увековеченный Ф. М. Достоевским в романе «Бесы» под именем Петра Верховенского. Само название партии «Народная расправа» говорило о многом: нечаевцы были скоры на расправу. В ранг доблестей были записаны аморальность, беспринципность, шантаж. Деятели кружка не гнушались ничем, прикрывая свою бандитскую деятельность социалистическими идеями. Однако именно Нечаеву революционеры новой волны обязаны своим моральным обликом и кодексом поведения, который «предполагал беззаветную преданность делу социализма, отказ от семейных и дружеских уз, забвение принципов гуманизма, милосердия и т. п.»[134].

После громкого процесса над нечаевцами революционеры меняют тактику борьбы. Теперь главенствующей представляется идея о роли народа в революции, о необходимости пробуждения спящих масс и выведения их к свету истины. В 1874–1875 гг. наступает, пожалуй, самый идеалистический период революционной борьбы— знаменитое «хождение в народ». Сотни народников пошли в деревню, чтобы просвещать темную массу, помогать крестьянам в их труде, лечить, учить. Эта романтически возвышенная акция закончилась самым крупным политическим процессом Российской империи— «делом 193». 193 революционера оказались за решеткой, а потом были сосланы на каторгу. Кстати, в числе них была Е. К. Брешко-Брешковская, отбывшая положенный срок на каторге, благополучно вернувшаяся в Москву и организовавшая партию социалистов-революционеров. Именно ее называли «бабушкой русской революции». После провала народников начался качественно иной этап борьбы. Революционеры уверились, что мирными путями с правительством не договориться, поэтому был выбран путь вооруженной борьбы. Так революционеры превратились в террористов и бандитов.

В 1876 г. в России появляется новая профессия — революционер, не занимающийся ничем больше, кроме борьбы с правительством. Первой профессиональной организацией стала возрожденная «Земля и Воля», впоследствии распавшаяся на две партии — «Черный передел» и «Народная воля». Именно последняя посвятила всю свою деятельность цареубийству. «Народную волю» организовали 11 «политиков-террористов», революционеров со стажем: А. Михайлов, А. Желябов, А. Квятковский, Н. Морозов, М. Фроленко и др. Все они будут членами «Великого ИК» партии.

Убийство царя было их краеугольным камнем и камнем преткновения одновременно. Остановить заговорщиков-террористов не могло уже ничто — император Александр II был обречен. 26 августа 1879 г. партия приговорила его к смерти и выбрала исполнительный комитет, который должен был привести священный приговор в исполнение. Комитет насчитывал 45 членов и 12 агентов 2-й степени, практически приравненных к членам исполкома. О том, что делать после цареубийства, никто даже не думал: не было ни программы, ни какой-нибудь стоящей идеи. В убийстве монарха был весь смысл существования партии и этих людей.

В этом противостоянии Александр был обречен на поражение: он был один, а за народовольцами стояла мощная организация и негласная поддержка многих людей в стране.

Первое покушение было неудачным, но народовольцы решили привести приговор в исполнение во что бы то ни стало. Такая фанатичная одержимость, искреннее и огромное желание убить человека заставляют задуматься о нормальности психики революционеров, но в глазах своих соратников и простых обывателей они были борцами за правое дело, героями. Революционный террор становился все более беспощадным и неудержимым.

Второе покушение на царя планировалось очень тщательно, подготовка заняла два года, в течение которых Россия жила в страхе перед террористической угрозой. Здесь тоже не обошлось без страшных знамений. За две недели до трагического дня каждое утро на подоконнике своей спальни император находил растерзанных голубей. Начали узнавать, как и что, и оказалось, что на крыше Зимнего живет какая-то хищная птица. Тщетно пытались поймать ее. Затем поставили ловушку, в которую птица и попалась. Пытаясь освободиться, она взлетела, но вскоре рухнула на Дворцовую площадь. Это был гигантский коршун. Его чучело потом хранилось в Кунсткамере — такой он был большой. Это стало трагическим, последним предзнаменованием гибели императора.

Тем временем народовольцы хорошо подготовились к покушению. Все шло по графику, но внезапно карты «Народной воли» были спутаны: 27 февраля 1881 г. полиция арестовала лидера партии А. И. Желябова. Тогда они решили идти ва-банк, потому что вся организация оказалась под угрозой раскрытия. Более того, дело всей жизни было под угрозой. Исполком собрался на квартире у Веры Фигнер.

В отсутствие Андрея Желябова руководство организацией и террористическим актом взяла на себя С. Л. Перовская, бывшая его гражданской женой. Она сказала, что необходимо действовать метательными снарядами, которые изобрел «технический гений» организации — Н. И. Кибальчич. Снаряды пригодились бы на случай, если император не поедет по Малой Садовой, как предполагалось. Предложение было принято единогласно всеми присутствующими девятью членами исполкома. Перовская принялась распоряжаться цареубийством. На всем пути следования кареты императора, который должен был ехать в Зимний дворец через Екатерининский канал, были расставлены бомбометатели, каждый из которых хотел метнуть бомбу в царя. Расчет был прост: если кто-то промахнется, то другой закончит дело. Так и случилось.

1 марта 1881 г., днем, в 2 часа 10 минут, император Александр II вышел из дома своей кузины и сел в карету, чтобы ехать домой. Экипаж проехал Инженерную улицу, выехал на мост. Здесь в 2 часа 20 минут раздался первый взрыв — бомбу метнул Николай Рысаков. Александр II остался цел, но пожелал выйти из кареты и пойти к преступнику. Это была роковая ошибка (кстати, охрана государя была поставлена из рук вон плохо): через 10 минут второй взрыв, произведенный Игнатием Гриневицким, смертельно ранил Александра II. На этом месте теперь возвышается храм Спас на Крови, построенный на народные деньги. В 3 часа 55 минут несчастный император, освободивший крестьян от рабства, скончался в Зимнем дворце, как и подобает русскому царю.

Сразу же после свершившегося акта исполнительный комитет «Народной воли» выпустил прокламацию, в которой комментировалось цареубийство. Убийство императора объявлялось актом правосудия, народовольцы же — его вершителями, заступниками за весь народ. Они взяли на себя функции высшего суда и уверовали в то, что вершат высшую справедливость. «Два года усилий и тяжелых жертв увенчались успехом. Отныне вся Россия может убедиться, что настойчивое и упорное ведение борьбы способно сломить даже вековой деспотизм Романовых <…> Обращаемся к вновь воцарившемуся Александру III с напоминанием, что историческая справедливость существует и для него, как для всех», — стояло в прокламации[135]. Однако наследник престола не испугался этого обращения, у него на этот счет было свое мнение.

Революционеры добились своей цели: правительство было испугано и дезорганизовано, многие не знали, что делать. Всем казалось, что в России начнутся те же события, что и во Франции конца XVIII в. Об этом красноречиво свидетельствует тот факт, что в Москве из-за страха перед террористами два года подряд откладывалась коронация Александра III. Была у народовольцев и другая цель: они пытались поднять на борьбу широкие слои населения. Однако это им не удалось. Кроме некоторых хулиганских выходок, грабежа имений и немногочисленных радостных откликов на содеянное никаких действий не было. — Более того, народ бил студентов, разночинцев, помещиков, говоря, что они убили царя за то, что тот дал им свободу. Вопреки надеждам прогрессивной части общества народ любил царя-освободителя и скорбел о его кончине совершенно искренне. Когда по Петербургу разнеслась весть о гибели Александра II, к Зимнему дворцу стали стекаться толпы людей. Прощание было долгим, торжественным и скорбным. Идея террористов не была поддержана.

Для исполкома «Народной воли» было важно общественное мнение Европы, положительное отношение к их борьбе за рубежом, поэтому 8 марта 1881 г. исполком выпускает обращение к европейскому обществу. Убийство Александра II объявлялось необходимым этапом в «освободительной борьбе русского народа» за свои права и лучшее будущее, самодержец признавался главным врагом и единственной помехой на пути к счастью и процветанию русской нации. «Народное обнищание, голод, развращение народа примерами легкой наживы» — во всем этом был виноват царь как олицетворение природного и социального неравенства людей и лично Александр И. По иронии судьбы, чуть ли не лучший представитель династии стал ответчиком за все зверства и недостатки своих предков. И вот еще один то ли знак судьбы, то ли каприз истории: около гроба невинно убиенного царя Александра Николаевича Романова стоял его внук Николай, которому на тот момент было 12 лет. Ему суждено было стать последним русским императором, мученически убиенным и причисленным к лику святых, искупившим все грехи рода Романовых…

Как известно, любое действие вызывает противодействие. Полиция, пользуясь санкцией нового царя, открыла ответный террор, жестокий и беспощадный. «Народная воля» захлебнулась в собственной крови, ее попытка вырвать власть у самодержавия окончилась беспрецедентными полицейскими мерами. Первого террориста Н. Рысакова захватили еще на месте преступления и предъявили ему обвинение в убийстве императора. Второй террорист И. Гриневицкий, раненный взрывом, был отправлен в госпиталь. Он ненадолго пришел в сознание и на все вопросы жандармов отвечал: «Не знаю»; вскоре он умер. Его товарищ сначала тоже молчал на допросе, но на второй день заключения нервы его не выдержали, и он стал давать показания, позволившие жандармам произвести аресты исполкома народовольцев. Так, 3 марта полиция ворвалась на конспиративную квартиру на Тележной улице, где была арестована Г. М. Гельфман. Чтобы избежать ареста, Н. А. Саблин застрелился; в полицейскую засаду попал один из организаторов покушений А. Д. Михайлов. Одного за другим полиция арестовывала главных деятелей террористической партии: 10 марта на Невском проспекте арестовали С. Л. Перовскую, а 17 марта— Н. И. Кибальчича.

Народовольцев судили, и этот процесс был самым громким политическим процессом России XIX в. На скамье подсудимых оказались А. Желябов, С. Перовская, Н. Кибальчич, Г. Гельфман, Н. Рысаков, Т. Михайлов. И. Гриневицкого судили посмертно. Процесс велся за закрытыми дверями, в особом присутствии Сената с 26 марта 1881 г. В зал суда пускали по специальным приглашениям, но проходили туда и революционеры-народники, которые сделали из своих товарищей по борьбе идолов. Вся прогрессивная общественность Европы и США была на стороне революционеров, они обретали ореол великомучеников и пламенных борцов с самодержавием. Этому способствовала и хорошо продуманная речь А. Желябова, которая на долгое время стала пособием для начинающих революционеров. Но так же, как и их жертву, революционеров ничто не могло спасти: они были обречены на смерть. Народовольцев повесили 3 апреля 1881 г. на Семеновском плацу. Казнь членов «Великого ИК» прогремела по всему миру: началась революционная истерия, проводились банкеты и встречи по поводу их священного дела, хотя священного в нем было так мало…

В России революционное движение подавлялось безжалостно и беспощадно. За время правления нового императора Александра III против партии «Народная воля» было устроено 80 судебных процессов, на которых судилось 440 человек, было вынесено 89 смертных приговоров. Однако некоторых помиловали: 69 человек были отправлены на вечную и срочную каторгу. Почти все приговоренные умерли на каторге, но были и те, кто хотел разделить участь великих «товарищей»: 18 особо фанатичных юношей и девушек совершили суицид. Сотни членов партии были заключены в казематы Петропавловской, Шлиссельбургской и других крепостей и тюрем. По доносу предателя Меркулова была арестована последняя из членов ИК — Вера Фигнер. Правительству удалось обезглавить партию, а вместе с ней и все движение. Власть выиграла эту партию у своих оппонентов. Впрочем, многие историки считают, что эта победа стала залогом последующего, сокрушительного поражения, поскольку в идейном плане правительству нечего было противопоставить революционерам.

Революционная деятельность ушла под спуд и стала носить характер отдельных заговоров против Александра III. Из всей череды неудачных противостояний следует выделить одно, имевшее далеко идущие последствия для всей страны. Осенью 1884 г. в столице империи образовался кружок террористов, носивший название «Террористическая фракция партии «Народная воля»». Руководителями были А. И. Ульянов (старший брат В. И. Ульянова-Ленина) и П. Я. Шевырев. А. Ульянов считал, что Александра III необходимо казнить так же, как и его отца. Хотя немногие оставшиеся в живых старые народовольцы уже были против таких методов, группа начала готовиться к новому цареубийству.

Этот акт был не похож на предыдущее цареубийство. Там было желание совершить правосудие, здесь — совершить вендетту. Террористы решили устроить царю «второе 1 марта». Наверное, они не знали, что снаряд дважды в одну и ту же воронку не падает. Этот поступок был больше демонстративной выходкой нервного юноши, обиженного на всех, что он не был 1 марта 1881 г. в числе террористов. Для покушения был выбран весьма значимый день — 1 марта и опять воскресение, было выбрано почти то же место — центр Петербурга и Екатерининский канал (предполагалось, что император поедет почтить память отца на месте убийства), была та же схема — несколько террористов с метательными снарядами на протяжении следования царской кареты. Однако история не повторилась: второго цареубийства не свершилось. Снаряд, брошенный в Александра III, не причинил ему никакого вреда, только напугал охрану. Неудавшихся мстителей схватили тут же. Суд над ними был быстрым и беспрекословным: организаторов приговорили к повешению. Тогда-то младший брат и начал свою хитроумную комбинацию по свержению существующего строя и захвату власти. Здесь уже не было романтических идеалов и возвышенных чувств — только жажда власти и ничего более.

Девятый вал революционного террора

После кончины императора Александра II наступил новый этап революционного движения в России. «Народная воля» и ее ответвления представлялись уже неспособными организовывать борьбу, а русская социал-демократия еще только нарождалась. Как и раньше, революционеры ушли в подполье. Георгий Плеханов и Вера Засулич, состоявшие с Марксом и Энгельсом в переписке, выпустили в этом году перевод «Манифеста коммунистической партии», и с этого момента революционные кружки, распространявшие и изучавшие нелегальную литературу, возникали в России повсеместно. Особенно много их было в самых крупных городах: в середине 1880-х гг. в Петербурге каждое учебное заведение имело свой марксистский кружок (марксистский и революционный были тогда синонимами). Молодежь мечтала о лаврах первых народовольцев и о переустройстве России.

Однако история революционного террора как главного способа влияния на власть, а потом и захвата этой самой власти только начинается. Поначалу после смерти императора Александра III революционеры выжидали: они хотели понять, каким будет новый политический курс власти. Политика Николая II была слишком пассивной и выжидательной, что не устраивало даже самые консервативные круги, не говоря уже о либералах, в открытую помогавших радикальным революционерам и вступивших с ними в негласную коалицию. Революционеры-террористы были удобными союзниками: они делали всю черную работу, убирали чиновников и придворных, расшатывали устои общества, словом, расчищали путь к власти. Потом либералам можно было пойти по этой дороге, даже не очень замаравшись в крови невинных жертв. А таких жертв в истории революционного террора рубежа XIX–XX вв. было слишком много: согласно последним данным, от рук революционеров погибло более 10 000 человек, и лишь небольшая доля из них — высшие чины империи. Правительство в его малоуспешной борьбе с террористами не поддерживала ни одна партия: конечно же, в таких условиях нельзя было надеяться на победу правительственных сил. Многие люди из различных социально-политических лагерей сочувствовали или открыто помогали террористам. Было ясно, что монархия в России доживает свой век.

В конце XIX в. стали возникать партии неонароднического толка: национал-социалисты, социалисты-революционеры и пр. Ключевую роль в террористической борьбе с существующим режимом сыграла партия социалистов-революционеров, основанная в 1901 г. Под эгидой партии была создана специальная боевая организация, в задачи которой входило физическое уничтожение противников революции (читай — самих эсеров). Кстати, одной из основательниц этой партии была Е. К. Брешковская, дожившая, между прочим, до 90 лет. Эсеры возродили культ революционера-террориста, их сеть была более разветвленной и прочной. Именно эсеры и анархисты, отвечавшие в радикальном лагере за военную борьбу, создали в глазах общества романтико-героический образ революционера, борца за справедливость, бескомпромиссного, волевого, несгибаемого. Боевая организация эсеров, ставшая вскоре государством в государстве, не подчиняющаяся ЦК партии, объявила террор своей главной тактикой и стратегией, она была организатором всех удачных покушений на высших государственных деятелей, поэтому снискала себе авторитет и популярность в глазах молодежи, интеллигенции, либерально настроенных политиков. Интересен тот факт, что в боевой организации третью часть всех боевиков составляли женщины. Вдохновленные примерами Веры Засулич и Софьи Перовской, они мечтали о настоящем деле и служили делу революции с гораздо большим рвением, самоотверженностью и фанатизмом, чем мужчины. Стоит ли напоминать, что на вождя мировой революции совершила покушение член боевой организации эсеров Фанни Каплан.

Однако чем дальше двигалось колесо революции, тем меньше в нем было борцов за идею, справедливость и всеобщее счастье. Все эти идеи были лишь лозунгами, красивыми рекламными слоганами для неопытных юнцов, которых вербовали в свои ряды революционеры. Прикрываясь красивыми фразами, каждый решал свои проблемы: распространенная тогда практика экспроприации имущества и денег на нужды партии позволяла многим поправить свои дела или свести счеты с неугодными людьми. Борясь с существующим режимом, революционеры мечтали установить свой порядок, выгодный и удобный для себя. Идея стара, как мир, — борьба за власть. Только теперь она выплеснулась на площади, ярмарки, пришла в деревни и села: каждый немного поднаторевший в социалистической демагогии мог сделать карьеру профессионального революционера и пробраться к вершинам партийного аппарата, чтобы участвовать в переделе. Как далеко это было от возвышенных, благородных идеалов первых социалистов или тех же народников. Время исключительных личностей, рыцарей революции прошло. Наступало время массовости, которое ничего хорошего принести не могло. Когда в любое движение приходят массы, то исключительность становится помехой, ранние идеологические установки не работают, они опрощаются и опошляются: чтобы привлечь на свою сторону много народа, надо сделать идею банальной, понятной для всех. Чем вульгарнее, тем лучше — ее смогут понять большие массы. По этому пути, кстати, пошла партия большевиков, ведомая В. И. Ульяновым. Он предоставил распоряжаться спецэффектами другим, а сам упорно и методично шел к главной цели — захвату власти. Возвращаясь к закономерностям развития революционного движения, следует отметить, что, приобретая широту, оно утратило глубину. Те немногие идейные революционеры, стоявшие у истоков течения и ратовавшие за чистоту идеи, оставались в изоляции. Они должны были либо перестроиться, либо уйти. В этой связи опять же хочется вспомнить «бабушку русской революции». Она не приняла идею массовости революционного движения, не приняла она и Октябрьскую революцию 1917 г., организовав мятеж против большевиков, потому что та революция, которую совершили Ленин и компания, разительно отличалась от революции, о которой мечтали первые революционеры.

Итак, Россию начала XX в. захлестнула волна терроризма. Террор принимал различные формы и угрожающие размеры: никто в империи не мог чувствовать себя спокойно. Эсеры и особенно анархисты добирались не только до высокопоставленных лиц, но и до обычных граждан. Все, кто состоял на государевой службе, находились под угрозой смерти: боевикам не надо было никаких причин для убийства — достаточно было встретить человека в форме. Газеты того времени ежедневно печатали заметки о покушениях, убийствах, взрывах, грабежах, величаемых самими террористами экспроприациями или просто «эксами». Эсеры не гнушались не то что тысячами — десятками рублей, отобранных у честного торговца. Страна жила в постоянном страхе перед всемогущими террористами. Все, кто дерзнул восстать или сопротивляться, уничтожались. Власти были в растерянности и не могли ничего сделать. Еще бы: революционерам помогали и свои, и чужие, властям — никто. Один примечательный момент: у эсеров никогда не было проблем с кадрами, желающие быть террористами стояли в очередь. У полиции таких очередей не было. Кроме того, техническое оснащение боевиков превосходило возможности полиции и было на самом высшем уровне. После событий 1905 г. эсеры имели поддержку не только среди русских состоятельных людей, но и за границей, что им удавалось с блеском. Вот как об этом пишет исследовательница русского терроризма Анна Гейфман: «Далее, меценаты, желавшие поддержать российское революционное движение, предпочитали жертвовать большие суммы денег в пользу не мелких экстремистских группировок или отдельных террористов, а организованной политической партии. Постоянно пополняющаяся партийная казна позволяла эсерам не только содержать своих боевиков, но и широко закупать оружие и взрывчатые вещества для террористических акций. И, наконец, организация разветвленной партийной сети значительно облегчила задачу незаконного ввоза оружия и динамита в Россию из-за границы»[136]. Более того, мастерские по изготовлению бомб были в каждом городе, пособия по терроризму печатались в радикальных газетах и брошюрах, и смастерить самую простую бомбу из консервной банки мог любой школьник.

Революционная истерия, или массовый революционный психоз, достигла своего апогея во время первой русской революции. Казалось, что власть не выдержит. Да и как было выдержать, если образованные, умные, передовые люди того времени «признали этическую и общественную обязанность предоставлять боевикам кров, деньги и документы; некоторые даже предоставляли свои квартиры для хранения оружия и взрывных устройств. В либеральных кругах, куда входили университетские профессора, учителя, инженеры, журналисты, адвокаты, врачи, а также промышленники, директора банков и даже некоторые правительственные чиновники, помощь экстремистам стала признаком хорошего тона»[137]. Карательные органы были деморализованы, лишь отдельные служители порядка проявляли выдержку, мужество и бесстрашие, но их усилий было явно недостаточно для усмирения бандитизма. Чиновники были в отчаянии, решительных мер не было. Дошло до того, что многие полицейские, городовые, пожарные увольнялись, боясь за свою жизнь: их мундир был пропуском на тот свет. Террористы повергли страну в хаос и панику, власти доказали свою несостоятельность. По всей стране грабили и убивали, банки несли миллионные убытки. Очень скоро экспроприация денежных средств перекинулась и на частных граждан: иметь деньги было небезопасно. Все это привело к тому, что само отношение к террористическим актам изменилось: если в XIX в. каждый такой акт был чем-то из ряда вон выходящим, то после 1905 г. они стали повседневной реальностью. Налеты и убийства были столь привычным делом, что газеты открывали целые разделы, в которых шло простое перечисление политических убийств и актов экспроприации. Интересны показатели статистики: только за год, с октября 1905 г. по октябрь 1906 г., боевиками эсеров было убито и ранено 3 611 государственных чиновников, а к концу 1907 г. это число приблизилось к 4 500. В пиках жертв значатся также 2 180 убитых и 2 530 раненых частных лиц, поэтому общее число жертв только этих двух лет составляет 9 000 человек.

Всю эту вакханалию смог остановить один человек — министр внутренних дел П. А. Столыпин. Он решительно повел борьбу с революционерами. Его жесткая и бескомпромиссная позиция сделала его главным врагом революционеров. Центральный комитет эсеров объявил своей главной задачей устранение «поборника реакции», назначенного тогда еще и премьер-министром. Началось приготовление к покушению. Столыпин с семьей поселился в Зимнем дворце, находившемся под усиленной охраной жандармов. На встрече с царем премьер-министр плавал по Неве. Эсеры долго пытались подобраться к Столыпину, но так и не смогли — это был их очередной провал. К тому времени полиция уже научилась бороться с революционерами, поэтому действовала более слаженно. В отчаянии Савинков и Азеф (руководители боевой организации) ушли со своих постов, а их соратники самораспустились. Овеянная легендами террористическая организация перестала существовать. Но они не были единственными террористами: в каждой левой партии были свои боевики, поэтому терроризм продолжался. Правда, он терял былой размах, хотя убийства происходили плоть до 1916 г.

Место в организации заняли другие ответвления эсеров — максималисты и эсеро-анархисты. Максималисты очень легко относились и к своей, и к чужой жизни: их террористические акты не были направлены только на конкретное лицо, они всегда задевали десятки людей. В октябре 1906 г. в программе партии максималистов официально стоял пункт о массовом терроре: «Участники конференции проголосовали за проведение боевых акций не только против наиболее ненавистных представителей администрации, но и против целых учреждений, заявив: «Где не помогает устранение одного лица, там нужно устранение их десятками; где не помогают десятки — там нужны сотни»»[138]. Именно максималисты продолжили дело по устранению премьер-министра Столыпина.

12 августа 1906 г. боевиками партии эсеров-максималистов был совершен подрыв дачи Столыпина. По своей циничности этот теракт превосходил все остальные. Трое подрывников несли с собой портфели с бомбами в 256 кг. Они смогли войти в парадную дверь, но охрана не пустила их дальше. Тогда террористы бросили свой смертоносный груз на землю. Их самих, жандармов и других людей, находившихся поблизости, разорвало в клочья. Вся дача была разрушена, кроме кабинета Столыпина, в котором тот и находился. Были ранены его 14-летняя дочь и 4-летний сын, 27 человек было убито, 33 ранено. Премьер-министр не пострадал, но зато погибло много других невинных людей — такова была новая форма революционного террора. Иными словами, максималисты намеренно устраивали взрывы в таких местах, где находилось много людей, чтобы произвести своими действиями наибольший эффект. На Столыпина максималистами было произведено еще не одно покушение, но все же они добились своего: 1 сентября 1911 г. в Киеве террористу удалось смертельно ранить премьер-министра.

Такова вкратце история противостояния революционеров-террористов и правительства. Убийство убежденного противника революционеров и выдающегося государственного деятеля П. А. Столыпина поставило восклицательный знак в этих отношениях. Террористическая деятельность начала XX в. породила новый тип революционера — безжалостного экстремиста, бандита и террориста. Революционная мораль освободилась от всяческих нравственных запретов, что позволило самым умным людям того времени сравнить революционеров со сверхчеловеком Ницше, но не в положительном, а в отрицательном аспекте. Экстремистские установки позволили расшатать не только основы монархического строя, но и основы империи и общества.

Ни для кого уже не было новостью, что монархия доживает последние дни, кроме, пожалуй, самого царя. Широкомасштабная война за власть, развернутая социалистами, революционерами, радикалами, в конце концов привела к столь вожделенному падению самодержавного строя. Партия большевиков смогла завершить трехсотлетнее правление династии Романовых в их лучших традициях: незаконно, путем насильственного захвата власти. Последним Романовым вернулись деяния их предков, круг замкнулся, и в России всходила новая, красная заря.

Заключение

Как известно, 25 октября (7 ноября) 1917 г. в России произошел самый крупный по размаху и плачевный по результатам незаконный захват власти. Политический переворот, известный всем как Великая Октябрьская революция, поставил точку в 300-летнем правлении династии Романовых и тысячелетнем устройстве жизни, при котором власть сосредоточивалась в руках одного избранного (богами или людьми) человека. Такая власть была священна, и посягательства на нее были святотатством, жестоко наказывавшимся не только самим князем или царем, но и Богом. Большевики разбили этот стереотип.

Установившийся новый политический режим повел политику красного террора, еще более страшного, чем ревтеррор 1905–1916 гг. Многие бывшие боевики с охотой шли на службу в карательные органы молодого большевистского государства: старые боевые кадры организовывали на местах ЧК и ГПУ. Логичным следствием этой политики террора стало санкционированное Лениным, который до революции 1917 г. был сторонником организации боевых групп в партии большевиков, убийство царской семьи. Петр Ермаков, террорист времен первой русской революции, 16 июля 1918 г. расстрелял царицу, доктора Боткина и повара из собственного маузера.

Примеры таких зверств можно множить. Многие ученые — психологи, политологи, историки — и просто мыслящие люди задаются вопросом: почему власть всегда замешана на крови? Можно поставить вопрос иначе: почему к власти всегда идут путем насилия, подкупов, убийств? Гениальный немецкий философ XIX в. Фридрих Ницше объяснял это тем, что «жизнь не имеет иных ценностей, кроме степени власти — если мы предположим, что сама жизнь есть воля к власти»[139]. Иными словами, власть над другими людьми становится вечной и безусловной ценностью, не умирающей и не подвергаемой сомнению, как любовь, честность, добродетель, дружба и т. п. Если все остальные ценности по мере развития цивилизации теряли свою привлекательность в глазах людей, то стремление господствовать над другими становилось все более притягательным. Ради этого стоило идти на все. И если в древней истории бороться за власть дерзали только те, кто имел на это право по рождению, то впоследствии за власть боролись решительно все: чужеродцы, самозванцы, голытьба.

Основным стремлением человека, движущей силой и пружиной его существования Фридрих Ницше считал волю к власти. Осуществление этого стремления идет рука об руку с падением нравственности и забвением морали, поскольку они препятствуют воплощению этой идеи. Когда на кону стоит единоличная власть над другими, человек не гнушается ничем, поскольку Ставка в игре очень высока. История борьбы за власть в Российском государстве со всей очевидностью доказывает это положение, и об этом автору и хотелось рассказать в своей книге.

Список литературы

1. Анисимов Е. В. Елизавета Петровна. — М., 2005.

2. Анисимов Е. В. Иван VI Антонович. — М., 2008.

3. Башилов Б. Масоны и заговор декабристов // http://www.magister. msk.ru/llbrary/history/mason/bashil09.htm.

4. Безвременье и временщики: воспоминания об эпохе дворцовых переворотов (1720–1760 гг.). — Л., 1991.

5. Бердяев Н. А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века. — М., 1989.

6. Бойцов М. Л. Со шпагой и факелом. Дворцовые перевороты в России 1725–1825 гг. — М.: Современник, 1991.

7. Большая электронная энциклопедия Кирилла и Мефодия [Электронный ресурс].— М., 2005.

8. Буганов В. И. Пугачев. — М.: Молодая гвардия, 1984.

9. Бушков А. Л. Россия, которой не было. — М., СПб., 2000.

10. Валишевский К. Екатерина II: роман императрицы. — М.: СП «Квадрат», 1994.

11. Гейфман А. Революционный террор в России 1894–1917 гг. — М.: Крон-Пресс, 1997.

12. Гернет М. Н. История царской тюрьмы: В 5 т. Т. 1: 1762–1825 гг. — М.: Гос. изд-во юридической литературы, 1960.

13. Греч Н. И. Записки о моей жизни. — М.: Книга, 1990.

14. Дашкова Е. Р. Записки. Письма сестер— М. и К. Вильмот из России. — М.: Изд-во МГУ, 1987.

15. Екатерина II. О величии России. — М.: Эксмо, 2003.

16. Ключевский В. О. Курс русской истории. — М.: ACT, 2009.

17. Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. — М., 2008.

18. Ляшенко Л. М. Александр II, или История трех одиночеств. — М.: Молодая гвардия, 2003.

19. Мандариага И., де. Россия в эпоху Екатерины Великой. — М.: НЛО, 2002.

20. Мемуары князя Адама Чарторыйского и его переписка с императором col1_0— М., 1912.

21. «Народная воля» в документах и воспоминаниях. — М., 1930.

22. Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей. — М.: Культурная революция, 2005.

23. Павленко Н. И. Петр I. — М., 1976.

24. Панова Т. Средневековая Русь: яды как средство сведения счетов // Наука и жизнь. 2006. № 8.

25. Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л.: Наука, 1979.

26. Песков А. Павел I. — М.: Молодая гвардия, 2005.

27. Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. Петроград, 1917.

28. Полное собрание законов Российской империи. Т. VI. № 3893 // http:/ /www.pszri.ru.

29. Путь к трону: история дворцового переворота 28 июня 1762 г. — М.: Слово, 1997.

30. Соловьев С. М. История России с древнейших времен: в 29 т. — М.: Мысль, 1995.

31. Сухарева О. В. Кто был кто в России от Петра I до Павла I. — М.: Астрель-АСТ, 2005.

32. Томсинов В. Аракчеев. — М.: Молодая гвардия, 2003.

33. Флоря Б. Н. Иван Грозный. — М.: Молодая гвардия, 2009.

34. Цареубийство 11 марта 1801 г. — СПб., 1907.

35. Эйдельман Н. Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII — начало XIX вв. — СПб.: Санкт-Петербургский комитет Союза литераторов РСФСР, ЭТС «Экслибрис», 1992.

36. Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона: В 82 т. и 4 доп. т. — М.: Терра, 2001.

Примечания

1

Цит. по: Соловьев С. М. История России с древнейших времен: в 29 т. Т. 1. — М., 1995.

2

Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 1. Гл. 5.

3

Соловьев С. М. Там же.

4

Соловьев С. М. История России с древнейших времен…

5

Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 1. Гл. 6.

6

Соловьев С. М. История России с древнейших времен…

7

Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 1. Гл. 7.

8

Соловьев С. М. История России с древнейших времен…

9

Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 2. Гл. 1.

10

Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 2. Гл. 3.

11

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. Петроград, 1917.

12

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. Петроград, 1917.

13

Ключевский В. О. Курс русской истории. — М., 2009.

14

Панова Т. Средневековая Русь: яды как средство сведения счетов // Наука и жизнь. 2006. № 8.

15

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. — М., 2008.

16

Цит. по: Ключевский В. О. Курс русской истории. — М., 2009.

17

Цит. по: Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 6. Гл. 1.

18

Цит. по: Соловьев С. М. Там же.

19

Ключевский В. О. Курс русской истории. — М., 2009.

20

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. — Л., 1979.

21

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. — Л., 1979.

22

Там же.

23

Цит. по: Ключевский В. О. Курс русской истории. — М., 2009.

24

Цит. по: Бороздин А. К. Сильвестр // Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона: В 82 т. и 4 доп. т. — М., 2001.

25

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским…

26

Там же.

27

Ключевский В. О. Курс русской истории. — М., 2009.

28

Цит. по: Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. — Петроград, 1917.

29

Цит. по: Флоря Б. Н. Иван Грозный. — М., 2009.

30

Цит. по: Флоря Б. Н. Иван Грозный…

31

Там же.

32

Цит. по: Флоря Б. Н. Иван Грозный…

33

Цит. по: Флоря Б. Н. Иван Грозный…

34

Там же.

35

Цит. по: Большая электронная энциклопедия Кирилла и Мефодия [Электронный ресурс]. — М., 2005.

36

Соловьев С.М. История России с древнейших времен… Т. 7. Гл. 2.

37

Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 7. Гл. 4.

38

Там же.

39

Там же.

40

Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 8. Гл. 1.

41

Цит. по: Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 8. Гл. 2.

42

Цит. по: Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 8. Гл.

43

Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 8. Гл. 3.

44

Цит. по: Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 8. Гл. 7.

45

Цит. по: Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 8. Гл. 7.

46

Цит. по: Соловьев С. М. История России с древнейших времен… Т. 13.

47

Цит. по: Бушков А. А. Россия, которой не было. — М., СПб., 2000.

48

Там же.

49

Цит. по: Бушков А.А. Там же.

50

Шмурло Е. Ф. Падение царевны Софьи. Цит. по: Василенко Н. Софья // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. — СПб., 1890–1907.

51

Цит. по: Павленко Н. И. Петр I. — М., 1976.

52

Цит. по: Павленко Н. И. Петр I…

53

Цит. по: Павленко Н. И. Петр I…

54

Полное собрание законов Российской империи. Т. VI. № 3893 // http://www.pszri.ru.

55

Цит. по: Со шпагой и факелом. Дворцовые перевороты в России 1725–1825 гг. М., 1991.

56

Из записок Г.-Ф. фон Бассевича // Со шпагой и факелом. Дворцовые перевороты в России 1725–1825 гг. — М., 1991.

57

Из записок Б.-К. Миниха // Там же.

58

Письмо И. Лефорта Я. Флемингу от 30 января 1725 г. // Там же.

59

Письмо Г. Мардефельда Фридриху-Вильгельму I от 1 июля 1727 г. // Там же.

60

См.: Из записок К. Г. Манштейна // Со шпагой и факелом…

61

Письмо Лефорта И. Августу II // Там же.

62

«Кондиции» //Со шпагой и факелом. Дворцовые перевороты в России 1725–1825 гг. — М., 1991.

63

Из донесения де-Лирия // Там же.

64

Цит. по: Анисимов Е. В. Иван VI Антонович. — М., 2008.

65

Цит. по: Анисимов Е.В. Иван VI Антонович…

66

Там же.

67

Миних Э. Записки // Безвременье и временщики: воспоминания об эпохе дворцовых переворотов (1720–1760 гг.). — Л., 1991.

68

Цит. по: Анисимов Е. В. Иван VI Антонович…

69

Манштейн Х. Г. Записки //Со шпагой и факелом. Дворцовые перевороты в России 1725–1825 гг. — М., 1991.

70

Цит. по: Анисимов Е. В. Иван VI Антонович…

71

Цит. по: Анисимов Е. В. Иван VI Антонович…

72

Цит. по: Анисимов Е. В. Иван VI Антонович. — М., 2008.

73

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. — Петроград, 1917.

74

Цит. по: Платонов С. Ф. Полный курс…

75

Екатерина Вторая. Мемуары // Екатерина II. О величии России. — М., 2003.

76

Цит. по: Валишевский К. Екатерина II: роман императрицы. — М., 1994.

77

Екатерина Вторая. Мемуары…

78

Платонов С. Ф. Полный курс…

79

Цит. по: Валишевский К. Екатерина II…

80

Письмо барона Бретейля к Шуазелю от января 1762 г. Цит. по: Валишевский К. Екатерина II…

81

Екатерина Вторая. Мемуары…

82

Цит. по: Гернет М. Н. История царской тюрьмы. Т. 1. — М., 1960.

83

Приметы Пугачева, отмеченные в его документах. Цит. по: Буганов В. И. Пугачев. — М., 1984.

84

Валишевский К. Екатерина II…

85

Письмо к Сиверсу от января 1774 г. Цит. по: Гернет МЛ. История царской тюрьмы: В 5 тт. — М., 1960.

86

Из доклада Оренбургской следственной комиссии (май 1774 г.). Цит. по: Буганов В. И. Пугачев. — М., 1984.

87

Екатерина II. Мемуары…

88

Цит. по: Анисимов Е. В. Елизавета Петровна. — М., 2005.

89

Цит. по: Эйдельман Н. Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII — начало XIX вв. — СПб., 1992.

90

Цит. по: Песков А. Павел I. — М., 2005.

91

Цит. по: Эйдельман Н. Я. Грань веков…

92

Цит. по: Песков А. Павел I…

93

Сухарева О. В. Кто был кто в России от Петра I до Павла I. — М., 2005.

94

Цит. по: Валишевский К. Екатерина II…

95

Цит. по: Песков А. Павел I…

96

Цит. по: Песков А. Павел I…

97

Цит. по: Песков А. Павел I…

98

Там же.

99

Цит. по: Эйдельман Н. Я. Грань веков…

100

Цит. по: Эйдельман Н. Я. Грань веков…

101

Высказывание Ф. Ростопчина. Цит. по: Эйдельман Н. Л. Грань веков…

102

Цит. по: Эйдельман Н.Л. Грань веков…

103

Мемуары князя Адама Чарторыйского и его переписка с императором Александром I. Т. I. — М., 1912.

104

Цит. по: Эйдельман Н. Я. Грань веков…

105

Из записок княгини Ливен // Цареубийство 11 марта 1801 г. — СПб., 1907.

106

Прошение П. А. Зубова. Цит. по: Эйдельман Н. Я. Грань веков…

107

Эйдельман Н. Я. Грань веков…

108

Записки барона Гейкинга // Цареубийство 11 марта 1801 г.

109

Записки Н. А. Саблукова // Цареубийство 11 марта 1801 г. — СПб., 1907.

110

Из записок графа Ланжерона // Эйдельман Н. Я. Грань веков…

111

Эйдельман Н. Я. Грань веков…

112

Записки Н. А. Саблукова… // Цареубийство 11 марта 1801 г. — СПб., 1907.

113

Записки барона Гейкинга // Там же.

114

Цит. по: Эйдельман Н. Я. Грань веков…

115

Записки Веделя // Цареубийство 11 марта 1801 г. — СПб., 1907.

116

Слова фон дер Палена. Цит. по: Песков А. Павел I. — М., 2005.

117

Цит. по: Записки Н. А. Саблукова…

118

Эйдельман Н. Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII — начало XIX в. — СПб., 1992.

119

Законы Ордена Свободных Каменщиков. Цит. по: Большая электронная энциклопедия Кирилла и Мефодия [Электронный ресурс]. — М., 2005.

120

Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. — Петроград, 1917.

121

Цит. по: Башилов Б. Масоны и заговор декабристов // http:// www.magister.msk.ru/library/history/mason/bashil09.htm.

122

Богданович П. Н. Аракчеев. Граф и барон Российской империи. — Буэнос-Айрес, 1956. Цит. по: Башилов Б. Масоны и заговор декабристов…

123

Иванов В. От Петра I до наших дней… Цит. по: Башилов Б. Масоны и заговор декабристов…

124

Бердяев Н. А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века. — М., 1989.

125

Греч Н. И. Записки о моей жизни. — М., 1990.

126

Письмо французского посла графа Буальконта от 29 августа 1822 г. Цит. по: Башилов Б. Масоны и заговор декабристов…

127

Цейтлин М. Декабристы. Цит. по: Башилов Б. Масоны и заговор декабристов…

128

Цит. по: Башилов Б. Масоны и заговор декабристов…

129

Волконский С. О декабристах (по семейным воспоминаниям). Цит. по: Башилов Б. Масоны и заговор декабристов…

130

Цит. по: Башилов Б. Масоны и заговор декабристов…

131

Башилов Б. Масоны и заговор декабристов // http:// www. magister. msk. ru/library/history/mason/bashil 09. htm.

132

Ляшенко Л. М. Александр II, или История трех одиночеств. — М., 2003.

133

Ляшенко Л. М. Александр II, или История трех одиночеств…

134

Ляшенко Л. М. Александр II, или История трех одиночеств…

135

Прокламация по поводу убийства Александра II 1 марта 1881 г. // «Народная воля» в документах и воспоминаниях. — М., 1930.

136

Гейфман А. Революционный террор в России 1894–1917 гг. — М., 1997.

137

Гейфман А. Революционный террор в России…

138

Гейфман А. Революционный террор в России…

139

Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей. — М., 2005.

Content

Е. А. Разумовская
ЖАЖДА ВЛАСТИ
История заговоров
от Рюриковичей до Романовых

Введение

Раздел 1 БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ В ДИНАСТИИ РЮРИКОВИЧЕЙ

Глава 1 Политические интриги времен Киевской Руси (IX–XII вв.)

Владимир Красно Солнышко и его потомки

Потомки Ярослава Мудрого

Владимир Мономах

Глава 2 Русь под властью монголо-татар

Политические заговоры русских князей в период татаро-монгольского ига

Политические интриги в правление Василия III

Глава 3 Политические заговоры эпохи Ивана IV Грозного

Глава 4 Конец Рюриковичей и Смутное время

Конец династии Рюриковичей

Смутное время

Раздел II ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЗАГОВОРЫ ДИНАСТИИ РОМАНОВЫХ

Глава 1 Попытки свержения Романовых с престола до Петра I

Глава 2 Политические заговоры эпохи Петра I

Петр и «пакостники»

Царевич Алексей

Глава 3 Эпоха дворцовых переворотов

Екатерина I Алексеевна (1725–1727)

Петр II Алексеевич (1727–1730)

Анна I Иоанновна (1730–1740)

Иван VI Антонович (1740–1741) и его регенты

Елизавета I Петровна

Глава 4 Заговор против Петра III и правление Екатерины II

Глава 5 Павел I: «Бенгальский тигр с сентиментальными выходками» (А. И. Герцен)

Глава 6 Заговор декабристов — происки франкмасонов?

Глава 7 Революционеры против монархии

Александр II: один на один с революционерами

Девятый вал революционного террора

Заключение

Список литературы

Примечания