Вера Колочкова

Волосы Береники

И как собой ни рисковали,

Как ни страдали от врагов,

Богов людьми мы рисовали

И в людях

Видели

Богов!

Е. Евтушенко, «В церкви Кошуэты»

Маргарита Федоровна стояла перед зеркалом, разглядывала свое отражение с победным прищуром. Потом повернулась боком, откинула голову назад, чуть приподняла подол длинного платья и кокетливо шаркнула ножкой в черной лаковой лодочке на низком каблуке. Ника наблюдала за ней с удивленным восхищением, пока Маргарита Федоровна не спросила игриво:

— Ну как тебе мое новое платье? Отпад, правда?

— Отпад, Маргарита Федоровна. Полный и безоговорочный, — с готовностью подтвердила Ника, даже не пытаясь вплыть в интонацию предложенной свекровью самоиронии.

Какая самоирония, боже мой? Женщине глубоко за семьдесят перевалило, а она — как огурец. Пусть и соленый огурец, и даже, скорее всего, из прошлогоднего засола, но все равно твердо-хрустящий, шибающий в нос терпким духом смородинового листа и гвоздики. Такой огурчик любые вольности может себе позволить, и модное платье в пол, и шарканье ножкой, и даже восхищенное и совершенно искреннее одобрение своей невестки.

— Да, мне и самой нравится, — самодовольно подтвердила Маргарита Федоровна, оглаживая ладонью тонкий шелк на рукавах. — Все-таки новому платью все женские возрасты покорны, что ни говори. Мелочь, а приятно. Да, в нем и пойду, пожалуй. Цвет неяркий, благородно-фиолетовый, как раз в тему. Достойно и печально, да.

— А куда вы собрались? В театр, что ли?

— Да какой театр? На похороны я иду. Сейчас вместе с вами позавтракаю и поеду. Как ты думаешь, платье в машине не помнется?

— Вы… идете на похороны?!

— Ну да.

Ника озадаченно уставилась на свекровь, забыв налить кофе в свою чашку. Так и держала кофейник в руке.

Вот всегда так. Всегда она застает ее врасплох. Загадочная женщина, непредсказуемая. Нет, в хорошем смысле, конечно, без всякого злого подвоха и без единой претензии. Наоборот, Маргарита Федоровна добра, умна, тактична, но в то же время остра на язык, насмешлива. Удивительно, как это все в ней совмещается? А может, в этом и состоит секрет их взаимной симпатии, что само по себе является большой редкостью, если рассматривать их отношения через лупу «невестка-свекровь»?

— Эй, на шхуне! Сейчас кофе за борт выплеснешь. Очнись.

— Ой… — тут же встряхнулась Ника, наливая кофе в свою чашку. — Я и впрямь задумалась.

Маргарита Федоровна хмыкнула и уселась за стол, нежно приподняв шелковый подол, подвинула Нике свою чашку:

— И мне плесни, задумчивая моя. Только немного. Мне много нельзя, давление поднимется. А день сегодня трудный, сама понимаешь. Похороны все-таки. Кстати, как я выгляжу? Может, мне по пути в салон заехать, свой старый фейс немного подрихтовать?

— Ну, Маргарита Федоровна… вы, как всегда, меня в ступор вводите. Даже не знаю, что сказать.

— Хм, а что тебя так смутило, дорогая?

— Да ничего, в общем. Просто я полагала, что…

— Да знаю я, что ты полагала. Хочешь сказать, на похороны по-другому собираются? В другом платье, с другим лицом?

— Ну в общем… Да…

— Так это смотря к кому!

— А кто умер, Маргарита Федоровна?

— Однокашник мой, Ленька Береговой. Да ты слышала, наверное, вчера в «Новостях» передали.

— Это что, тот самый?!.

— Ну для тебя он, может, и тот самый. А для меня — просто Ленька. Ох, и веселый парняга в молодости был!.. Гитарист, бабник несусветный. Один бравый молодец на всю нашу девчачью институтскую группу. А умный какой! На лекции вообще не ходил. Как он объяснял: хватит с меня того, что я мужик и учусь в бабском педагогическом, зачем мне ваши занудные лекции? Зато экзамены сдавал на пятерки, а свою повышенную стипендию сразу пропивал, такой стол накрывал в общаге! У нас день стипендии так и называли — день имени Леньки Берегового. И ты хочешь, чтобы я к такому веселому парню с кислой миной прощаться пришла? И чтобы траур на себя напялила? Да он бы мне этого никогда не простил! Нет, с Ленькой так нельзя, светлая ему память. Хоть сердце и горе испытывает, а лицо все равно веселым должно быть, я знаю. Я, как никто, его знаю и понимаю.

— Вы с ним дружили, да?

— И дружила, и любила, и обижалась, и ненавидела. Все было, что полагается. У меня ведь с ним на втором курсе роман был… Такой роман, как в кино, с настоящими счастливыми терзаниями. Даже до свадьбы дело дошло. Но свадьба так и не состоялась, потому что я сама, дура, хвостом вильнула. Молодая была, вредная и глупая. Представляешь, была бы сейчас не Тульчина, а Береговая. И ты бы тоже с другой фамилией ходила. А что, звучит… Вероника Береговая…

— Ну что вы, меня вполне устраивает моя фамилия, Вероника Тульчина тоже неплохо звучит. Наверное, вся ваша институтская группа попрощаться придет?

— Да где там… Нас меньше половины осталось. В последние годы мои однокашницы мрут как мухи. Возраст такой, что ж поделаешь. Старость называется. Финал жизни.

— Ну по вам и не скажешь. Вон как вы лихо перед зеркалом гарцевали. В новом-то платье.

— Да, дорогая, так и есть. Ничего не поделаешь, я в такой возраст вошла, в котором чужие похороны — это единственный шанс показать новое платье. Да, после семидесяти приличные женщины собираются только на похоронах. Всему свое время, дорогая… Ты еще молода, ты не поймешь. Ты сейчас в другом женском времени живешь, тебе есть где показать новое платье, и слава богу. И пользуйся этим напропалую.

— Надо же… Никогда не задумывалась о временном отрезке для нового платья.

— Придет час — и задумаешься. Прошлое легко режется на части, как свежий пирог. Это в будущее нож не воткнешь и не разрежешь, а прошлое, оно ж как на ладони. Вот кусок вечеринок и свадеб, там свои фасоны платьев — легкомысленные. Следующий кусок пирога — время возрастных кризисов, разводов и разочарований. Потом опять всплеск запоздалого романтизма — в поисках новой пары. Потом юбилеи пошли… А после юбилеев уже похороны. Все те же лица практически, та же тусовка, что на свадьбах да юбилеях, только платья другие.

— Ой, не знаю, Маргарита Федоровна… Печально все это как-то.

— Да ладно! Чего печалиться-то? Все там будем, еще никого навсегда и навеки на земле не оставили! Я и на тот свет в новом платье отправлюсь, чтобы не повторяться. На том свете та же тусовка будет, сама понимаешь! Что ж я, в одном и том же платье-то?.. И здесь и там. И ты смотри, в старом платье не вздумай меня в гроб положить, поняла? Обязательно новое купи. Я потом нарисую тебе фасончик, ближе к обстоятельствам…

Ника закашлялась, поперхнувшись кофе. Маргарита Федоровна протянула костистый кулак, постучала ей по спине. Больно, будто молотком ударила. Ника хрипло вздохнула, замахала руками — не надо, мол, оставьте, сама справлюсь. И услышала за спиной насмешливый голос мужа:

— Правильно, мам, так ее, так, совсем невестка от рук отбилась. Учи ее уму-разуму!

Сева подошел, чмокнул мать в щеку, с улыбкой подмигнул Нике. Маргарита Федоровна не удержалась, продолжила игривый диалог:

— Да чего ее учить, только портить. Тут уж я без претензий к тебе, сынок. Хорошую ты себе жену оторвал, ни одного изъяна найти не могу. Вот уж семнадцать лет стараюсь, а не могу. Видать, хорошо прячет изъяны-то, зараза.

— Да, хитра стерва, — ласково потрепал Сева жену по затылку, и Ника невольно потянула голову за его рукой, как изнеженная добрым хозяином кошка.

— А Матвей где? Спит еще, что ли?

— Ну да, спит… Скажешь тоже… — удивленно глянула на мужа Ника, — будто ты своего сыночка не знаешь! Соскочил ни свет ни заря, тренировку себе устроил. Да глянь в окно, сам все увидишь. У них в футбольной школе сегодня экзамен какой-то… Он говорил, я не вникла. Никак не могу смириться с тем, что такое завидное упорство отдано всего лишь футболу.

— Ну это ты зря. Футбол — это, знаешь ли, по-мужски. Футбол — это…

Сева не договорил, повернулся к окну, стал наблюдать за сыном, выделывающим на газоне фокусы с футбольным мячом. Ника сунула ему в руку чашку с кофе, подвинула тарелку с блинчиками.

— Ну что, что футбол, Сева? И сам не знаешь, что сказать. Совсем свихнулись вы оба на этом футболе, что отец, что сын. Сева, ты слышишь, что я говорю?

— Вот, ага… Молодец… Давай, давай, получается… — тихо забормотал Сева, не обращая внимания на замечание жены. Скорее всего, он его и не слышал. Подавшись корпусом вперед, продолжал бормотать себе под нос: — Так, так… Молодец, сынок… Отлично…

— Ну все, завис папаша, — махнула рукой Маргарита Федоровна, тоже повернувшись к окну. — Я, между прочим, Нику в этом вопросе поддерживаю. Что это за увлечение такое у ребенка? Совершенно вредное увлечение, я считаю. Не дай бог, шею себе сломает. Лучше бы математикой увлекся или физикой. Учительница в гимназии говорила, у него способности к точным наукам.

— Одно другому не мешает, мам. Если способности есть, они никуда не денутся, — уверенно произнес Сева.

— Ну не скажи! Еще как денутся! Их же развивать надо, а ты этим футболом всю картину портишь. Потакаешь сыночку любимому! Вон, еще и ворота футбольные поставил, весь вид у газона испортил. Это же загородный дом, а не стадион, между прочим. Я не хочу жить на стадионе!

— Мам, не ворчи.

— А я что, ворчу? Я никогда не ворчу, сынок, я говорю чистую правду. Был приличный газон, а теперь нате вам — футбольное поле. Может, и впрямь из нашего уютного дома стадион с трибунами сделаем и зрителей позовем?

— У футбола нет зрителей, мам. У футбола болельщики.

— Тем хуже для футбола! Потому что нынче слово «болельщик» ассоциируется только с хулиганьем! И вообще… Когда я слышу по телевизору эти дурацкие сообщения, что какой-то там футбольный клуб хочет купить некоего игрока, мне всегда кажется, что речь идет не о футболе, а о жизни борделя. Ты ведь не хочешь, чтобы твоего сына покупали, правда?

— У тебя извращенное представление о футболе, мам.

— Ну какое уж есть! Нет, что ни говори, дорогой сынок Всеволод, а я возражала и буду возражать.

Дорогой сынок Всеволод маму уже не слышал. И жену не слышал, которая настойчиво предлагала ему попробовать блинчики. Вкуснейшие, между прочим. С ветчиной и сыром.

— Да не голову, а плечо надо было подставить! Сынок! А-а-а… Ну что же ты… — досадливо потянул руку к окну Сева, чуть не опрокинув на себя чашку с кофе.

— Боже мой, сколько эмоций. Ты же серьезный человек, Всеволод. Ника, скажи ему, — строго потребовала Маргарита Федоровна, повернувшись к невестке.

Ника улыбнулась, пожала плечами. Она-то знала, как развлекается свекровь, изображая из себя «строгую мамку». И давно научилась подхватывать эту шутовскую тональность, что называется, на лету.

— Сева, не надо нервничать с утра. Сегодня трудный рабочий день. Тебя ждут великие дела, Сева! — проговорила она весело.

Муж повернул голову, глянул так, что Ника тут же залилась тихим смехом, откинув назад голову. Маргарита Федоровна тоже рассмеялась, но более сдержанно, успев подмигнуть Нике.

— Пойду-ка я к сыну, скучно мне с вами… — тихо проговорил Сева, еще раз пробежав глазами по лицам жены и матери.

Они улыбнулись ему в ответ. Одинаково улыбнулись. Потому что услышали за этим «скучно» то, что должны были услышать: «Как же я вас люблю, мои женщины…»

— Иди, иди, — сердито махнула рукой Маргарита Федоровна. — С утра мяч по полю не погоняешь, весь день как оплеванный ходишь, я ж понимаю.

— Сев, а блинчик? — потянула ему вслед тарелку Ника. — Даже не попробовал.

Вскоре они уже вместе наблюдали, как резвятся на газоне отец с сыном. Сева стоял в воротах, Матвей с удовольствием забивал один мяч за другим, не жалея отцовского самолюбия.

Маргарита Федоровна вдруг произнесла, уже без тени иронии:

— И впрямь, Ника… Зря ты это допускаешь. Матвей слишком этой ерундой увлекся. Зря. И Сева ему зря потакает.

— Но что делать, если ему хочется?.. — пожала плечами Ника.

— Кому? Севе?

— Нет. Матвею. Вы же про Матвея говорите?

— Ну да… Про Матвея, конечно. Про Севины хотения что говорить, с ними все понятно. А вот на Матвея можно еще повлиять.

— Да как я на него повлияю, Маргарита Федоровна? Я ж говорю — что делать, если ему хочется?

— Ну хочется… Мало ли что хочется, он же ребенок. А ты мать, ты должна смотреть дальше. Мать определяет будущее сына.

— А отец что, не определяет?

— Ну отец… Не знаю я про отца. Я ведь одна Севу растила, совсем одна, даже без бабушек и дедушек, мне не на кого было ответственность за его будущее переложить. Конечно, когда без отца, это плохо, спорить не буду… Вон сколько у Севки осталось нереализованных детских фантазий, тоже ведь футболом бредил…

— Это не фантазии, Маргарита Федоровна. Это мужской мир. Нам не понять.

— Да где уж нам, глупым бабам! Да только я в свое время проявила материнский волюнтаризм и решила, что головой мужику работать как-то сподручнее, чем ногами. Что ноги? Ноги, ноги… Поскользнулся, упал, очнулся — гипс… И с приветом, карьера твоя закончена. А голова, знаешь… Это как-то надежнее… И ведь получился толк из Севки-то, а? Вон какой мужичище. А умище какой — складывать некуда. И все, что полагается в жизни, сделал: и дом построил, и дерево посадил, и сына родил…

Маргарита Федоровна замолчала, будто захлебнулась, робко взглянула на невестку. Короткая молния-неловкость вспыхнула разрядом на долю секунды и тут же погасла. Ника тоже молчала, покусывая губу. Глядела в окно на мужа и сына, прищурившись.

И откуда она взялась, эта молния-неловкость? Такое меж ними было небушко голубое, насмешливо-ласковое, и никакого предчувствия грозы. Да будь она неладна, эта неловкость! Что теперь делать-то с ней?

— Все хорошо, Ника. Все отлично, слышишь? Прекрати… — тихо, но твердо проговорила Маргарита Федоровна. — Мы все правильно с тобой решили. Ты посмотри на них, посмотри. Абсолютно счастливые люди, отец и сын. Все правильно, слышишь?

— Да, Маргарита Федоровна, я слышу.

— Ну вот и хорошо! Чего ты вдруг скуксилась?

— Не знаю, Маргарита Федоровна. Вдруг отчего-то сердце сжалось, как от дурного предчувствия.

— Прекрати. Никаких предчувствий знать не хочу! И все, и не будем больше об этом! Ни слова больше, поняла?

— Да, поняла.

— Вот и отлично. Ладно, я к себе поднимусь, мне еще пару звонков сделать нужно…

Маргарита Федоровна ушла, оставив Нику одну. Может, зря она это сделала. Может, если бы не ушла, удалось бы захлопнуть лазейку в тот памятный для обеих разговор… Такой давний, что теперь казалось, будто его и не было. И вообще ничего не было.

Много ли прошлому надо, чтобы разбередить память? Всего несколько минут, пока за окном резвятся муж и сын…

* * *

Никогда не знаешь, какое испытание придумала для тебя судьба. Ей, судьбе, все равно, в каком возрасте пребывает испытуемый, и по силам ли ему… Или ей. И что бежит она, к примеру, первого сентября в школу и знать не знает, что через десять минут придет конец ее пятнадцатилетней беззаботной жизни и наступит жизнь вполне взрослая, отягощенная драматическим счастьем, имя которому — любовь… А что? Джульетте, между прочим, тоже четырнадцати лет не было, когда она подверглась вполне взрослому испытанию. Чем же эта лучше, рыже-кудрявая конопатая пигалица по имени Ника?

И он тоже на Ромео был не похож. Никаких тебе смоляных итальянских кудрей, ни горящего взора, ни пылкого темперамента. Обычный на первый взгляд мальчуган. Белобрысый, худой и длинный, и голову держал заносчиво, как и следовало новичку. Мало ли, как в новой школе встретят.

А класс у них спокойный был, девчачий в основном. Каждый мальчик — на особом счету. Как новенького могли встретить? Конечно, хорошо встретили, с доброжелательным кокетливым любопытством. Томка на правах первой красавицы сама подошла, спросила вполне дружелюбно:

— Тебя как зовут, новенький?

— Антон.

— Ага. А чего такой скромный?

— Почему скромный? Нормальный я.

— Ну да… Я подошла, а ты глаза опустил и покраснел.

— Да ладно… Тебе показалось.

— Хорошо, пусть показалось. А чего не спрашиваешь, как меня зовут? Это даже неприлично, знаешь ли. Обидно. Девушка сама к тебе подошла, познакомиться хочет, а ты даже имени у нее не спросил.

— И как тебя зовут, обидчивая девушка?

— Тамарой меня зовут. А с кем ты хочешь сеть рядом? Уже присмотрел кого?

— Да мне все равно как-то.

— Ну если все равно… Тогда можешь сесть за одну парту с Никой, моей подругой. Считай, повезло тебе! И не смотри, что она рыжая, — это нормально, рыжий цвет волос на сегодняшний день в моду вошел. Некоторые специально красятся, а у Ники он свой, природный. И вообще, она у нас отличница, к тому же не вредная, всегда списывать дает.

— А чего сама с подругой за одну парту не садишься, если она такая рыжая и вся из себя распрекрасная?

— Да я бы с радостью, только мой парень обидится. Его Лёва зовут. Он тоже умный, умнее Ники в сто раз, так что я не внакладе, сам понимаешь.

— Чего ж не понять? Понимаю, конечно.

— А девушка-то у тебя есть, новенький? Или свободен пока?

— А зачем тебе это знать? У тебя ж умный Лёва есть.

— Ладно, не ревнуй. Поглядим потом, кто умнее. После школы все вместе гулять пойдем — я, Лёва, ты и Ника. Расскажешь, кто ты есть да откуда, каким ветром тебя занесло. Давай, садись к Нике… Слышишь, звонок прозвенел?

Томка игриво подтолкнула новенького, и он уселся рядом с Никой нехотя, по-прежнему сохраняя на лице выражение заносчивости: мол, не подумай чего, рыжая, не особо и хотелось рядом с тобой за одну парту садиться, так уж вышло.

Она и не думала. Она вообще ни о чем думать не могла. Сидела, опустив голову, и слушала, как стучит перепуганное сердце. Уговаривала себя не умирать.

Наверное, Джульетте в этом смысле жилось легче. Джульетта не была рыжей. А кирпичный румянец на фоне рыжих волос — это же катастрофа! Он из обычной девчонки в один миг может страшилище сотворить. Вот сейчас новенький повернет голову, приглядится… Да, это будет катастрофа. Конец жизни. И Томка тоже хороша, подруга, называется! Хотя она как лучше хотела, это понятно.

Где-то там, за пределами катастрофы, высокими нервными нотками звенел голос исторички Елены Александровны, по совместительству классной руководительницы. Из-за этого голоса историчка и получила свое законное прозвище — Истеричка. В самом деле, чего уж так нервничать-то? Как говорила Томка: никто в педагогический после школы не гнал, могла бы в другой какой институт податься, более приличный. Глядишь, и замуж бы выскочила.

У Томки, кстати, все разговоры были только об этом. Томка искренне полагала, что без удачного замужества женщины как таковой вообще не существует. Потому что настоящая женщина в принципе не должна заниматься всякой ерундой, то бишь суетиться с получением образования и добычей хлеба насущного, а должна быть при муже, при доме и при готовом мужнином богатстве, и хоть умри, но этими тремя составляющими себя обеспечь смолоду, а то потом поздно будет. Ника была с ней в корне не согласна, но помалкивала, потому что спорить с Томкой было себе дороже.

Когда прозвенел звонок, новенький повернулся к ней, спросил озабоченно:

— Я не понял… С тобой все в порядке? Может, не хочешь, чтобы я с тобой рядом сидел?

— Нет, почему… Сиди… — прошелестела она едва слышно, трогая себя за щеки.

— Я думал, злишься.

— С чего ты взял?

— Ну такая красная вся… Может, у тебя аллергия на первое сентября?

Ника рассмеялась в ответ, и стало легче. И Антон снисходительно улыбнулся, сняв с лица маску заносчивости.

— А эта училка всегда таким пыточным голосом разговаривает, да? — кивнул он в сторону Елены Александровны, вышагивающей к двери с классным журналом под мышкой.

— Всегда. Поэтому мы ее Истеричкой зовем.

— Хм… Историчка по прозвищу Истеричка. Здорово. А кто придумал?

— Лёва придумал. У него мать отделением в психиатрической клинике заведует. Говорит, как-то само собой такое прозвище навеяло.

— Смешно…

— Ага.

— А у тебя красивое имя — Ника. И веснушки классные. И волосы. Зря ты стесняешься, что они такие рыжие. Ведь стесняешься?

— Да, есть немного.

— Зря! У меня мать парикмахером всю жизнь работает и говорит, что рыжий цвет волос — это подарок. А у тебя они еще и вьются мелким бесом… Классно со стороны смотрится. Правда. Они сами вьются или ты их накручиваешь?

— Сами.

— Ну вот, видишь! Наоборот, гордиться надо, а ты стесняешься. Я думаю, это твоя подруга внушила тебе такой комплекс, чтобы ты ей конкуренцию не составляла.

— Томка? Да ну… Томка не такая. Она добрая вообще-то.

— Не знаю, может, и добрая. А только законы психологии одинаковы для всех — и для добрых, и для злых. Она тебе завидует и внушает мысль, чтобы ты свое место знала и не высовывалась.

— Психологией увлекаешься, да?

— Нет, что ты. Просто у меня глаз на ситуацию свежий. Пойдем после школы гулять? Город мне покажешь.

— Так мы и хотели после школы… Все вместе… И Томка с Лёвой тоже пойдут.

— Нет, лучше вдвоем. Я не люблю компаний, внимание теряется. Как последний урок закончится, смываемся сразу после звонка, не оглядываясь. Ага?

— Ладно, договорились.

Томка потом обиделась, конечно. Хотя это было уже не важно. Потому что с того самого дня Никина жизнь раскололась на две части — основную и факультативную, и основная часть была посвящена Антону. Может, он и не стремился занять эту часть всецело и основательно, но как получилось, так получилось. Просыпалась — и все мысли были о нем. И перед зеркалом торчала ради него, пытаясь уложить волосы так, чтобы ему нравилось. Даже позавтракать не успевала. Какой завтрак, боже мой, это ведь несовместимо, где-то оскорбительно даже! Ее Антон у школы ждет, а она должна овсянку по тарелке размазывать! Мама сердилась и удивлялась, конечно. Хотя мама с ее сердитым удивлением тоже осталась в той, факультативной, жизни.

А ведь мама уже болела тогда. Худела, таяла, как свечка. Пыталась бороться с быстротекущей онкологией, в больнице лежала, но, видать, сил не хватило… И от родной дочери поддержки не было. Потому что не верила дочь, что с мамой может случиться что-то плохое, потому что на фоне влюбленности все плохое теряет смысл, его будто совсем нет. И быть не может. Не имеет оно права на существование. Если бы она тогда опомнилась, если бы ума хватило увидеть, приглядеться, что-то сообразить! Или мама сама бы сказала, вернула ее с небес на землю. Ведь не сказала. Пожалела. Поняла. Простила. Зачем дочке первую любовь омрачать? А может, это ее судьба? Мальчик вроде хороший. Вежливый такой. И на Нику смотрит влюбленными добрыми глазами.

До самого выпускного они, влюбленные, так и проходили, взявшись за руки. Нет, вовсе не были их отношения платоническими, отнюдь… Да и не могло быть по-другому. Жизнь впереди виделась только совместная, и никак иначе. Любовь же. Институт закончат, потом поженятся. Все по плану, без торопливого сумасшествия. Это любовь пусть будет сумасшедшей, если так повезло и она случилась, а жизнь есть жизнь, и обед в ней должен быть по расписанию.

Они вместе так и рассуждали. И ужасно собой гордились — какие умные и взрослые, куда там. Нику не смутила реакция Антона, когда он узнал, что они с мамой живут на съемной квартире…

Да, так получилось, жили на съемной. Мама ушла от отца, когда Ника была еще маленькой. Как мама потом рассказывала, — не от отца, скорее, ушла, а от его мамы. Не сложились отношения со свекровью, не захотела та от себя сына оторвать. И невестку бывшую вслед прокляла, и внучку больше видеть не захотела. И такое бывает. Отец потом женился и снова развелся… Да и какой это отец? Так, одно название. Даже с днем рождения забывал поздравить. Ну да бог с ним. Сейчас живет сам по себе и никакая дочь Ника ему не нужна. Вообще никто не нужен, как выяснилось. Человек нашел свое счастье в полном и безоговорочном одиночестве, снял квартиру на окраине города и живет. И такое тоже случается.

— …И что, вы с матерью после развода так и живете в съемной квартире? И перспектив никаких нет? — удивлялся Антон.

— Какие перспективы, ты о чем? — весело отвечала Ника. — Разве не знаешь, что для одинокой женщины с ребенком это практически невозможно — квартиру купить?

— Да знаю, знаю. Моя мать, когда с отцом разводилась, с боями себе однокомнатную квартиру выцарапывала. Отец не соглашался на размен, квартира-то ему от родителей досталась. Но мать у меня настойчивая, своего не упустит. Если что задумает, прет напролом, как бульдозер. И правильно, я считаю. Иначе бы тоже сейчас в съемной квартире мыкались.

— Нет, моя мама не такая… — задумчиво качнула головой Ника. — Да мы и не мыкаемся, мы нормально живем. Правда, мама работает много… Я даже в институт на вечернее отделение хотела поступать, чтобы тоже работать, а вечерами учиться. Но потом передумала.

— Чего ж передумала?

— Хм… А кто тебе задание на экзамене по математике поможет решить? Пушкин, что ли?

— Ну да… Ты права. Что б я без тебя делал, рыжая.

— Да пропал бы на фиг!

— Конечно, пропал бы. Ты ж мое солнце, которое всегда светит — и ночью и днем. Дай, конопушки посчитаю, проведу инвентаризацию… Одна, вторая, третья… Вроде все на месте, слава богу.

Антон после школы решил поступать в политехнический институт, и у Ники сомнений не было с выбором. Конечно, она туда же. На тот же факультет. Пусть металлургический, и что? Все равно ведь на экзамене надо было Антону помочь, то есть решить его задания, потом успеть свои.

Все успела. Оба задания сделала. Напряжение в голове было такое, что впору надпись на лбу писать: «Не прикасайся, убьет!»

Когда увидели себя в списках принятых, — так радовались! Ника позвонила своей маме, Антон — своей. Никина мама приняла сообщение дочери довольно сдержанно, потому как не особо одобряла подобное самопожертвование, хотя и ради любви, хотя и для хорошего мальчика… Мама Антона, напротив, проявила излишне бурную радость, пригласила отметить это событие в кафе, и немедленно! Ради такого случая и с работы отпроситься можно!

В кафе она с умилением глядела на сына, смахивала из уголка глаза набежавшую слезу. Потом тихо пооткровенничала, когда Антон отлучился в туалет:

— Я так благодарна тебе, дорогая… Так благодарна! Антошка ведь не семи пядей во лбу, сама знаешь. Без тебя бы он ни за что в институт не поступил.

— Ну что вы, Людмила Сергеевна… Он очень умный… Просто всегда волнуется в самую ответственную минуту и не может ничего сообразить. Нет, он очень умный.

— Да ладно, знаю я, что говорю. Спасибо тебе, конечно. Я ведь и не мечтала, чтобы мой сынок высшее образование получил. А что делать? Жизнь — такая сложная штука. Все кручусь, кручусь… Не знаешь, как хлеба кусок добыть, уж не до жиру… А теперь и сама не верю! Мой Антоха — не абы как, а студент престижного политехнического! Я ж знаю, какой там контингент учится! Это ты его надоумила туда поступать?

— Нет, он сам этот институт выбрал. Правда, на металлургическом факультете самый низкий проходной балл был.

— Да это неважно… Сам выбрал, говоришь? Это ж надо!..

Людмила Сергеевна хмыкнула, потом глубоко задумалась, глядя куда-то мимо Ники. Потом усмехнулась, произнесла тихо, будто самой себе:

— А вообще он такой, да. Он сам себя в жизни продвинет, я знаю, хоть и не семи пядей во лбу. Есть в нем жилка особенная, знаешь, сволочинка-изюминка этакая. На чужом горбу в рай въедет.

— Ну что вы говорите, Людмила Сергеевна! Нет в нем никакой сволочинки. Антон добрый и честный, что вы.

— Ишь, защитница! — снова усмехнулась Людмила Сергеевна. — Смолоду все мы, бабы, такие, только бы мужика своего защитить да оправдать… Смотри не обожгись дальше-то. Хитрее надо с ними себя вести, понимаешь? Ой, хитрее.

— Я не обожгусь. И никакой хитрости мне не надо, потому что мы с Антоном любим друг друга.

— Да любите, что ж… И бог вам в помощь. А только все равно мужикам доверять нельзя, тем более если любишь. Они этим делом шибко пользуются, по себе знаю.

— У нас так не будет.

— Не будет, не будет. И ладно, коли так. Слушай, вот я все спросить у тебя хочу… Это правда, что у вас с мамкой своей квартиры нет? На съемной живете?

— Да, правда. А что?

— Да так, ничего… Оба, значит, с Антохой бессребреники. Рыбак рыбака видит издалека. Богатый к богатой тянется, а нищета к нищете. Ты уж не обижайся на меня, это я так, от обиды на судьбу говорю.

— Я не обижаюсь. И вы не переживайте, Людмила Сергеевна, у нас все со временем будет.

— Да откуда? С неба упадет?

— Мы… Мы заработаем. Да и вообще… Неважно это все.

— Эх, милая… Глупая ты еще. Думаешь, если любишь, так все остальное неважно. Ничего, жизнь научит, что к чему, дай срок. Ей, жизни-то, наплевать на вашу любовь, по большому счету.

Накаркала Людмила Сергеевна и про жизнь, и про «наплевать», и про любовь тоже накаркала. Перед зимней сессией мама у Ники в очередной раз угодила в больницу с болевым приступом, да так из нее и не вышла. Умерла на операционном столе. Врач сказал: затянула со сроками, надо было раньше под нож ложиться. Ника сидела, смотрела врачу в глаза и не верила. И потому не плакала. Просто молчала.

— Тебе кто-то может с похоронами помочь? Кто-то из родственников еще есть? — вздохнув, спросил врач.

— Есть… Бывший мамин муж, но ведь он не считается родственником?

— А он твой родной отец?

— Да, но… Это тоже как бы не считается.

— Понятно, можешь не продолжать. А еще кто?

— Мамина сестра из Владивостока. Но она вряд ли прилетит, это дорого.

— Да, дорого, — согласился врач. — А если поездом, то не успеет. А еще кто?

— Все, больше никого нет.

— Тогда давай вернемся к отцу. Может, стоит ему сообщить?

— Нет. Я даже телефона его не знаю. Да и не будет он с похоронами помогать, можно и не спрашивать.

— Тогда кто будет помогать?

— Парень мой будет помогать. Антон. Он… Он в любом случае меня поддержит…

— Парень — это хорошо. Но в таком деле, знаешь ли, нужна поддержка другого рода. Денег у тебя, конечно, тоже нет?

— Только то, что дома… До маминой зарплаты осталось. А у меня зарплаты нет, только стипендия, я на первом курсе учусь. А сколько денег надо?

— Много надо, милая. Ладно, придумаем что-нибудь. Я договорюсь с ребятами из морга, у них какие-то алгоритмы действий предусмотрены для таких случаев. Иди пока, документы собирай. Я вот тут написал на бумажке, что нужно… Если похоронные агенты будут звонить и домогаться, так и говори — денег нет. Ни копейки. Поняла?

— Да, поняла.

— Иди…

Маму похоронили кое-как. Отец не пришел, хотя Ника телефон его нашла, позвонила. Сказал, что не в городе сейчас находится, в командировке. Приедет — перезвонит. И первым отключился. Она не стала больше его беспокоить, бог с ним… Мамины подруги пришли, сотрудницы с работы. Еще соседи по лестничной клетке, пара пенсионеров. Деньги какие-то собрали, небольшие, но все-таки. Да, еще квартирная хозяйка зачем-то явилась. Вздыхала, глядела на Нику внимательно, будто примериваясь, когда ее из квартиры выгнать, сразу после поминок или подождать немного ради приличия. Потом ушла, так ничего и не сказав. Решила подождать, видно.

Ну и Антон, конечно… Антон все время был рядом, держал за руку.

Соседка, добрейшая Лидия Петровна, помогла убрать со стола после поминок. Спросила, обернувшись от мойки, наполненной грязными тарелками:

— Как дальше жить думаешь, Вероничка? С квартиры-то, я думаю, тебя погонят… Платить ведь надо… Знаю я твою квартирную хозяйку, давно в этом доме живу. Та еще стерва, до денег жадная, своего не упустит. И паренек твой молод еще, а то б женился, к нему бы переехала, поди…

— Нет, к нему нельзя. Они с мамой в однокомнатной квартире вдвоем ютятся, сами понимаете.

— Понимаю, понимаю… Но в тесноте, говорят, не в обиде. Ты поговори-ка с ним, как да что. Может, и впрямь женится.

— Нет, Лидия Петровна, я так не могу, что вы. Мы позже планировали пожениться, после института. Как же я… Да и мама его не согласится… Нет, я не могу.

— Да понимаю, можешь не объяснять. В таком деле разве можно самой навязываться? А с другой стороны — что делать-то дальше будешь, где жить станешь? Я могу тебя, конечно, у себя приютить, но ненадолго, ко мне сын с семьей скоро приедут.

— Спасибо, Лидия Петровна, я здесь останусь. Я на вечернее отделение переведусь, работать пойду. За квартиру сама буду платить.

— Ну-ну… Тоже выход. А с работой я тебе могу помочь. У моей подружки внучка работает в приличном месте, на фирме какой-то, платят там хорошо. Но внучка в декрет собирается, замену себе ищет.

— А что за работа? Может, я не справлюсь. Я ж не умею пока ничего.

— Так в том-то и дело, что работа самая простая, ума много не надо! Курьер она там, а в перерывах между беготней полы моет да столы протирает! Но зато две зарплаты платят, за курьера и за уборщицу. Ничего, жить можно. А какую работу еще найдешь? Сейчас вообще с работой трудно… Тем более ты вчерашняя школьница, сама говоришь, еще не научилась ничему. Нет, я бы долго не раздумывала на твоем месте…

— Ой, да я и не раздумываю! Наоборот, очень вам благодарна. Только мне бы сессию за первый семестр сдать да перевод на вечернее оформить… Успею, нет?

— Успеешь, конечно. Внучка-то у моей подруги аккурат через месяц в декрет пойдет. Так что… Да я оставлю тебе ее телефон, сама завтра и позвонишь, скажешь, что от меня. Только позвони обязательно, прямо с утра, иначе уплывет место, а другое пойди поищи. Лариской ее зовут, внучку-то. Она девка простая, общительная, все тебе объяснит.

— Спасибо вам, Лидия Петровна. Спасибо. Даже не знаю, как вас благодарить.

— Да ладно, тебе нынче не до благодарностей, я думаю. Вот устроишься на работу, потом и с благодарностями разберемся. Деньги-то у тебя есть на первое время?

— Да, немного осталось.

— Смотри. Если что, выручу. Конечно, я не богатейка, сама понимаешь, но сколько смогу. А парнишонок-то где твой? Убежал уже, что ли? Больно быстро, будто волной его смыло!

— Нет, он не убежал, просто ушел. У него мама болеет, попросила прийти пораньше.

— Что, не жалует тебя будущая свекровка?

— Почему? Я ж говорю — болеет.

— Ну-ну. А только учти, милая, мамки-то у парней нынче такие — все хотят своему сыночку богатую невесту. А ты, погляди-ко… Ни кола ни двора, и поучиться толком не вышло. Да еще и без материнского пригляда осталась. Какая из тебя невеста? Глазом зацепиться не за что.

— Зря вы так говорите, Лидия Петровна. У Антона мама не такая. Она добрая и умная. Она знает, что мы любим друг друга.

— Ну и хорошо, и хорошо. Рада буду, если ошиблась. Я ведь о тебе пекусь, Вероничка, сиротинушка ты моя, чтобы не шибко верила парнишонку-то. Поглядела я на него и честно тебе скажу: не шибко он мне понравился. С лица да с фактурки справненький, конечно, а глаза испуганные. Сидел за столом перекрученный весь, не чаял, как сбежать.

— Так ведь похороны, Лидия Петровна. Это он от сочувствия перекрученный.

— Ну ладно, тебе виднее. А я что вижу, то и говорю, не задумываясь, какой с меня спрос? Ладно. Тебе жить. Да и надоела тебе своей болтовней, наверное. Пойду я, Вероничка, устала сильно, спина болит. Уж ты дальше сама, посуды немного осталось… Перемоешь?

— Спасибо, Лидия Петровна. Спасибо вам за все.

— Да не благодари, бог с тобой. И не сердись на старуху, если что не так брякнула.

— Я не сержусь, что вы.

Соседка ушла, Ника осталась одна. Перемыла оставшуюся посуду, убрала в шкаф. Подошла к окну, стала глядеть, как метет по асфальту под фонарем декабрьская поземка. Потом заплакала тихо, обняв себя руками. Холодно на душе… И страшно… И до сознания еще не дошло, что мамы нет. И Антон ушел… Так быстро ушел, будто обрадовался поводу уйти. Еще и Лидия Петровна разбередила душу своими намеками. Ну какое ей дело, кто ушел, когда ушел? Что за болезненное любопытство к чужой жизни? Еще и слезы никак не остановишь, все бегут и бегут по щекам.

Однако плачь не плачь, а дальше жить надо. И силы экономить надо. И деньги тоже. Денег мало совсем осталось, можно сказать, ничего не осталось. И расклеиваться нельзя, надо собраться в кулак и сдать сессию, потом на вечернее отделение перевестись. Жалко, что Антону пришлось уйти… Как ей сейчас нужно, чтобы он был рядом! Чтобы подошел сзади, обнял за плечи, тихо прошептал на ухо: я с тобой, я рядом. Я всегда буду с тобой, ты же знаешь.

Может, позвонить ему? Хотя бы по телефону голос услышать?.. И эти самые слова: я всегда буду с тобой…

Трубку взяла Людмила Сергеевна, ответила слегка раздраженно:

— Да бог с тобой, он спит уже! Ты на часы-то смотрела? Ночь на дворе!

— Извините, Людмила Сергеевна.

— А чего хотела-то? Может, срочное что-то?

Ника вздохнула, снова чуть не расплакалась. Действительно, чего она хочет, что у нее за дело? Тем более — срочное? Когда не знаешь, как и чем жить дальше, когда горе не дает сделать лишний глоток воздуха — это срочное дело или нет? Наверное, не срочное… Просто — твое. И не надо ничего объяснять, если так.

Ничего не ответила, просто положила трубку. И опять расплакалась. Плакала, пока стелила постель, пока раздевалась. Под одеялом тоже плакала. Слышала, как завывает за окном декабрьский ветер. Такой же злой, как равнодушный вопрос Людмилы Сергеевны: «А чего хотела-то, может, срочное что?..»

Сессию Ника сдала кое-как, на тройки. Антон и того хуже — завалил два экзамена. Хотя она старалась ему помочь. Но как поможешь на устном экзамене, когда с преподавателем надо сидеть лицом к лицу? Вот если бы письменный был. Взяла бы его задание и решила, а так… Будто виноватой себя чувствовала, что помочь не смогла. Глупо, конечно. Неправильно. Хотя любой человек в горе чувствует себя глупо и неправильно, будто из-за него это горе случилось, и транслирует свое чувство вины куда ни попадя.

Антон, конечно, был рядом, но все время почему-то молчал. Видно, что ему было неловко пребывать в пространстве ее горя. Не знал, как утешить, что сказать. Будто стеснялся прежних эмоциональных порывов, которые были в той любви, еще беззаботной. Однажды она спросила в лоб:

— Антон… Ты меня разлюбил?

Он посмотрел с обидой, разбавленной удивлением:

— Ник… С ума сошла? Как я могу тебя разлюбить? Я всегда буду тебя любить, ты же знаешь.

— Тогда… Может, переедешь ко мне? Будем всегда вместе.

— Да я бы рад, но мать, боюсь, не одобрит. У нее свои понятия на этот счет, домостроевские, и ничего с этим не поделаешь. Я ведь, пока учусь, на ее шее сижу.

— Выходит, мы совсем с тобой видеться не будем? Днем я работать буду, вечером в институте торчать.

— Но ведь это не навсегда, Ник? И вообще… Главное, мы любим друг друга. Давай я буду встречать тебя после учебы каждый вечер? А потом домой провожать? Хочешь?

— Хочу.

— А на четвертом курсе мы поженимся. Или на пятом. И будем всегда вместе. Я так тебя люблю.

Поначалу он и впрямь встречал ее каждый вечер. Иногда и после работы встречал, провожал до института. Смотрел жалостливыми глазами, прижимал к себе, пока ехали в промерзшем автобусе. Спрашивал про работу.

А что было про нее спрашивать? Даже и рассказать нечего. Туда ходи, сюда не ходи, принеси то, отнеси это. В перерывах — резиновые перчатки на руки, ведро с водой и швабра, и вся офисная суета будто мимо клубится, ее и не замечает никто. Спроси, как зовут, — не вспомнят. Да, в общем, не больно-то и хотелось, чтобы помнили. Самое неприятное было то, что начальник выходных не любил и всех призывал к не обязательному, но умеренно оптимистическому трудоголизму. Если перепадало когда свободное воскресенье, — за счастье можно было считать. Но зарплату платил вовремя, и довольно приличную. Как говорится, и на том спасибо, что ж… Да и не только спасибо, а низкий поклон в ножки, потому что квартирная хозяйка ни одного дня без выплаченного за следующий месяц аванса не пережила бы, выставила за дверь без лишних объяснений.

А потом Антон встречать Нику перестал. Не вдруг, а как-то постепенно — через раз, через два… Отговаривался занятостью, в глаза не смотрел. Она чувствовала: случилось что-то. Приставала с тревожными расспросами. А он только обнимал да прижимал к себе сильно, и она слышала, как виновато и тревожно бьется его сердце. Однажды попросил грустно:

— Ник… Не ходи в институт, поедем к тебе, а? Я так скучаю.

В ту ночь он остался у нее. И они любили друг друга так, будто наутро должны были умереть, как Ромео и Джульетта. В какой-то момент Нике показалось, что глаза у Антона мокрые от слез.

— Ты… Ты чего? Ты плачешь?

— Нет… Нет. Я люблю тебя. Ты это всегда помни, ладно? Чтобы ни случилось.

— Да что такое должно случиться? Не пугай меня, Антон!

— Ничего, ничего… Но все равно помни: я тебя люблю, Ника. И всегда буду любить.

После той ночи он пропал. Не встречал больше. И домашний телефон не отвечал. Нике пришлось брать отгул на работе и ехать среди дня в институт. Бывшие однокашники вывалились из аудитории, глядели на нее удивленно:

— Антон? А ты разве не знаешь? Его неделю назад отчислили, он экзамены с зимней сессии пересдать не смог. Вернее, и не пытался даже. Сам в деканат принес заявление на отчисление, документы забрал. А вы что, расстались? Вроде любовь была. Жалко… Видели его тут с одной. Но говорят, не из нашего института, вообще неизвестно, кто она и откуда. Вся из себя такая… Фифа блондинистая.

Она улыбнулась и кивнула, будто в курсе была относительно той, которая «вся из себя такая» и «фифа блондинистая». Потом развернулась и пошла прочь. Сил не было слушать дальше. Сил не было поверить.

На улице остановилась — куда идти-то? И что делать? Надо ведь что-то делать?.. Правду узнать. В конце концов, она имела право.

На улице сиял майский день, отражаясь в лужах, оставшихся от недавно пролитого дождя. Чистая листва на деревьях была вызывающе юной и свежей, небо — голубым и прозрачным, и было ужасно неприлично нести свое изумленно несчастное лицо мимо такого праздника. Лицо, которое боится узнать правду.

Ноги сами принесли ее к дому Антона. Ника поднялась на третий этаж, решительно нажала на кнопку звонка…

Открыла Людмила Сергеевна. Волосы перетянуты косынкой, на щеках и под глазами огуречные круги прилеплены. Для освежения лица, стало быть. Стояли молча, глядели друг на друга. Потом Людмила Сергеевна отлепила от щеки один кружок, сунула в рот, задумчиво прожевала. А прожевав, отступила на шаг, тяжело вздохнула и мотнула головой — заходи, мол. Ника шагнула в прихожую, сняла туфли, сунулась было в комнату, но Людмила Сергеевна проговорила тихо, будто извиняясь:

— Да нет его дома. Одна я. Пойдем на кухню, чаю попьем.

— Спасибо, я не хочу…

— Ладно-ладно, не отказывайся, тебе обязательно чаю надо выпить, сладкого и крепкого. Погляди в зеркало, сама своей бледной зелени испугаешься. Тоже, нашла о ком переживать. Да у тебя знаешь сколько таких будет? Только глазом моргни. Ты ж красавица, у тебя голова светлая! А волосы! Да за такие волосы полжизни отдать можно! Я ж говорю — только глазом моргни.

— Я не хочу моргать глазом, Людмила Сергеевна. Мне больше никого не надо, я Антона люблю. Вы же знаете.

— Ну заладила, как попугай! Да что ты знаешь о любви-то, соплюха рыжая? Любовь — это не для нас, мы люди маленькие. Нам бы около любви сбоку пристроиться, чтобы хоть как-то эту жизнь за хвост ухватить… А он шибко скользкий, хвост-то. Просто так не ухватишь, пока чем-нибудь не попустишься. Или кем-нибудь. Ну что ты на меня так смотришь, будто я тебя ножом режу? Заходи, садись. Чаю сейчас налью, бутерброд сделаю. Тебе с колбасой или сыром? А может, борщеца? Хочешь? Я только сварила, не остыл еще.

— Нет. Я ничего не буду.

— Будешь. Не хватало еще, чтобы ты у меня тут в обморок грохнулась. Поешь сначала, потом поговорим. Новости у меня не очень для тебя веселые.

— Говорите, Людмила Сергеевна. Я вам обещаю, что в обморок не грохнусь.

— Что ж, ладно. Сама напросилась. А может, это и хорошо, что ты от меня узнаешь. Антошка-то, поди, забоится тебе сказать, совестно ему. Даже не знаю, как и начать, господи. Помогите, святые угодники, такой грех на душу беру.

— Говорите, Людмила Сергеевна. Говорите.

— А ты не командуй! Ладно, скажу… Женится он скоро, так уж получилось, прости ты его, Ника. Не хотел он, да я его на этот шаг подтолкнула. И меня тоже прости. Кто ж знал, что эта Маринка в него влюбится, прям голову потеряет. Она сама и предложила ему жениться, чтобы вместе отсюда уехать.

— Уехать? Куда уехать?

— Так в Германию! У нее папашка в Мюнхене свой бизнес имеет, видать, неплохо дела идут. Машинами подержанными торгует. Там они никому не нужны, а у нас — нарасхват. Богатые они, одним словом. И Маринка эта гордая вся из себя, через губу со мной разговаривает. А я терплю, что я могу сделать-то? Нет, могу, конечно, ты ж меня знаешь, я за словом в карман не полезу. Но терплю. Ради счастья Антошкиного терплю. А при других раскладах эта Маринка так бы летела фанерой над Парижем — ветер бы свистел в ушах! Я вот все удивляюсь, чего она в Германии себе мужа не нашла?.. Чего в моего Антошку вцепилась?.. Но раз уж такой оборот дело приняло, тут пан или пропал, сама понимаешь. Другой такой Маринки может и не быть. Это судьба, счастливый случай. И я сказала — иди… — вытянула Людмила Сергеевна указующую натруженную ладонь, — иди, сынок, и женись. И уезжай отсюда за лучшей долей, поживи другой жизнью, как люди живут. Иди, сынок…

Людмила Сергеевна поднялась со стула; снова вытянула руку вперед и стала похожа на памятник вождю пролетариата. Правда, «вождь» был в розовом халате и с огуречными кругами на лице. Ника смотрела на нее будто издалека, и собственный дрожащий голос услышала будто издалека, и вопрос тоже задала странноватый, совсем не в тему:

— А как же институт, Людмила Сергеевна? Он ведь институт бросил, вы знаете?

— Да ну его, этот институт!

— Но вы же мечтали… Чтобы высшее образование, чтобы диплом…

— А зачем ему диплом при таком раскладе, сама подумай! Ему тесть и без диплома хорошее местечко пригреет у себя в бизнесе. Подумаешь, диплом. Кому эта бумажка нужна, да еще в Германии! Соображаешь?

— Да… Да, конечно. Соображаю. Вернее, ничего уже не соображаю. Как же так, Людмила Сергеевна… Почему он мне не сказал?..

— Да не мог он, пойми. Пойми и не обижайся. Да, любовь у вас, ну и что с того? Любовь любовью, а жить-то надо. Иногда, знаешь, все вместе не получается. Вернее, чаще всего не получается. Надо смириться, что ж… Да и ты не теряйся, тоже обеспеченного себе найди, пока молодая! Эх, мне бы твои годы да нынешнюю мою сообразительность. Ни за что бы за Антохиного отца замуж не пошла. Бедность, она штука сволочная, она кого хошь по разным углам разведет и на любовь не посмотрит. Слушай меня, чего говорю, я плохого не посоветую, ты же мне как родная.

— Да. И потому вы сделали все, чтобы мы с Антоном не были вместе.

— Ой, господи… — с досадой всплеснула руками Людмила Сергеевна. — Ну что у тебя за характер настырный, а? Я про Фому, а ты опять про Ерёму. Да ты ж красавица, ты в зеркало-то на себя почаще гляди! И лицо, и фигурка, и волосы. Да такого красивого цвета волос ни у одной девки нет, а я знаю, что говорю! Тебя боженька особой меткой отметил, а ты… Вцепилась в Антоху — люблю да люблю. Ну что он тебе? Какой с него толк будет? Хочешь, как я, всю жизнь в безденежье мыкать? Глупые вы оба с Антохой, ей-богу… Молодые и глупые…

Людмила Сергеевна махнула рукой, с досадой принялась отлеплять со щек огуречные круги. По мере того как освобождалось лицо, все больше проступало на нем выражение решимости, жесткости даже. Наконец она произнесла, положив пухлые руки на стол и слегка побарабанив пальцами по столу:

— Значит, так, девонька. Я тебе все сказала, и ты меня услышала. Иди домой, не надо больше сюда приходить. И не ищи Антоху, не надо, не рви сердце ни ему, ни себе. Дома наплачься как следует и забудь. И живи дальше. Не ты первая — не ты последняя. Главное, помни, что все, что ни делается, все к лучшему. Поняла? Или еще раз повторить?

— Я поняла, не надо повторять. А когда… когда у него свадьба, Людмила Сергеевна?

— Свадьба там будет, в Мюнхене.

— А когда он улетает?

— На днях. Все, Ника, все. Ничего уже не изменишь. И не пытайся Антоху найти, его нет в городе. Маринка его в Питер увезла, романтики ей захотелось, видишь ли. Все уже решено, все идет своим чередом. И ты живи своим чередом.

Ника не помнила, как дошла до дома. Открыла дверь, шагнула в квартиру, закрыла за собой дверь на все замки и сползла по ней вниз, опустилась на корточки. Да, все шло своим чередом. Чередом, чередом.

Слово какое странное, будто молотом бьет в голове. Чере-доммм! Чере-домм! Узнать бы на самом деле, что это значит — чередом…

Это без Антона, что ли? А если у нее не получится? Если Антон везде в ней живет — в сердце, в душе, в голове, в каждой жилочке, в каждой клеточке? Если каждая мало-мальская мыслишка связана с его именем? Каким тогда, к черту, «чередом»?

И плакать не получалось, слез не было. Наверное, если бы можно было выплакать из себя Антона, тогда бы получилось жить дальше. А так… Может, ну ее к черту, эту жизнь? Встать, пойти на кухню, пошуровать в коробке с таблетками… После мамы много таблеток осталось. И снотворное там тоже было. Во сне легко умирать… Раз-два, и ты у мамы в объятиях, а в голове ни одной мысли нет, в которой бы Антон присутствовал. И нигде его нет, ни в жилочке, ни в клеточке.

Ника поднялась на ноги и, не снимая босоножек, прошла на кухню. Коробка с лекарствами была на своем месте — в кухонном шкафу. Ника достала ее, опрокинула содержимое на стол, принялась перебирать шуршащие в пальцах блистеры. Торопилась отчего-то. Наверное, боялась в последний момент передумать. И вздрогнула от звонка в дверь.

Кто это?

Надеждой обожгло горло: Антон? Передумал жениться на неизвестной Маринке, передумал ехать в Германию и торговать машинами вместе с папой невесты?

На ватных ногах Ника пошла в прихожую, открыла дверь. За дверью стояла Томка, смотрела на нее настороженно.

— Ник, ты чего? С тобой все в порядке? Я у тебя никогда такого лица не видела… Выглядишь как рыжая смерть с косой.

Ника молча повернулась, ушла на кухню. Томка хмыкнула, пожала плечами: простите, мол, шутка не удалась. Вошла в прихожую, захлопнула за собой дверь, поплелась вслед за Никой. Увидев рассыпанные по столу таблетки, отпрянула, затараторила испуганным шепотом:

— Ты… Ты чего это? С ума, что ли, сошла? Да что у тебя случилось, Ник? Говори, не молчи, я боюсь!

— Не бойся, Томка. Все идет своим чередом. Чередом, понимаешь? Антон женится и уезжает жить в Германию, а я вот… Я к маме хотела… Все своим чередом.

— Щас как дам по рыжей башке, так и будет тебе чередом! Совсем обалдела, что ли, дура несчастная? Да чтобы из-за какого-то Антохи! Да кто он такой вообще? Тоже мне, любовь с фигой в кармане!

— Почему же с фигой… Не с фигой…

— А тебе говорю — с фигой! Потому что у твоего Антона ничего за душой, кроме фиги, не имеется! Ну что ты к нему так прилепилась, а? Что тебе с него? Он же типичный нищеброд, типичнее некуда! Всю жизнь бы тебя килькой в томате угощал, а хлебом с маслом по празд-никам!

— Я люблю его, Томка. Я всю жизнь его любить буду. Я и на кильку согласна, и на хлеб. Тебе не понять, наверное.

— А вот это ты правильно сказала, мне точно не понять. И хорошо, иначе бы я от самой себя сдохла. Да чтобы я в какого-нибудь охламона за просто так влюбилась, ага! Да с чего ради? Нет, меня на романтику не возьмешь, я на жизнь трезво смотрю и тебе советую. Вместо того чтобы таблетки жрать, нашла бы Антохе замену повыше качеством, и все дела! Тебе свою жизнь надо устраивать, поняла? Вверх ползти надо, а не вниз, потому что у нищеброда и жена тоже получается нищебродка, а если повыше качеством, то совсем другой расклад выходит, поняла? Ой, дура ты, Ника, ну какая ты дура!.. Даже не ожидала от тебя, честное слово…

Томка говорила и торопливо собирала в коробку блистеры со стола. Потом попыталась выбросить коробку в мусорное ведро, но та никак не входила, и Томка высыпала все ее содержимое в свою объемную сумку, пробурчав себе под нос:

— Пойду потом, по дороге выброшу. А ты не сиди и не раскачивайся, как идиотка, а слушай меня. Ты хоть помнишь, что я тебе говорила?

— Да, помню. Ты говорила про нищеброда и нищебродку. И что я дура, ничего в этой жизни не понимаю. Я это уже слышала сегодня, Томка. Мне Людмила Сергеевна примерно это же самое говорила.

— Ну так и правильно. А что делать, моя дорогая? Ничего, переживешь душевную ампутацию, зато живой останешься. Глядишь, и дорога другая откроется, более прямая и комфортная. Я вот, к примеру, ступила уже на такую дорожку. Познакомилась тут с одним. У него папа какой-то важный функционер, в загранкомандировки ездит. Завтра на свидание пойду. А хочешь, вместе пойдем? Я попрошу, он друга прихватит.

— Нет, Томка. Никуда я не пойду. И вообще… Ты бы шла домой, а? Мне надо одной побыть.

— Ага! Я уйду, а ты опять сдуру наворотишь чего-нибудь. Из окна сиганешь, к примеру.

— Не сигану. Квартира на втором этаже. Правда, Томка, иди. Я так устала и ослабела, не соображаю ничего. Мне поспать надо, наверное.

— Вот она, человеческая неблагодарность во всей красе. Я тебя, можно сказать, от смерти спасла, а ты меня гонишь. Даже «спасибо» не сказала.

— Спасибо, Томка.

— Ладно, иди ложись. Я подожду, когда ты уснешь, потом уйду.

Ника послушно встала со стула, ушла в комнату. Бухнулась на диван, водрузила на голову подушку. Томка заглянула в комнату, сказала что-то. Не слышно уже было. И слышать не хотелось. Вообще ничего не хотелось… Ника проваливалась в темную дурную дремоту, и ей казалось, что из нее она уже никогда не выкарабкается обратно. А может, наоборот, она летела вверх так, что дух от страха захватывало? Страшная карусель, вот-вот разгонится и выбросит на повороте… И пусть… И хорошо, что выбросит…

Когда проснулась, за окном было, судя по всему, позднее утро. Ника подумала, что наверняка на работу проспала. Надо было вставать и начинать жить новой жизнью. То есть нужно было начинать новую жизнь в той самой яме, куда ее накануне выбросила страшная карусель. Жить без Антона. Без любви. Без надежд на счастье. Хотя почему без любви? Любовь-то как раз никуда не делась. Это ей еще предстоит — отрезать себя от любви. Ампутировать, как давеча сказала Томка. Потом ждать какое-то время, пока рана не заживет… А может, она никогда не заживет. Есть такие раны, которые никогда не заживают, как трофические язвы, и человек живет с ними, но на самом деле вовсе не живет, а мучается, и скрывает от людей свою болезнь, как умеет. Значит, она тоже будет жить и мучиться. И скрывать. И надеяться, что все-таки заживет когда-нибудь.

Потянулись долгие дни, похожие один на другой, как близнецы-доходяги. Утром на работу, вечером в институт. Позднее возвращение домой, чай с бутербродом, тусклая лампочка на кухне в пластиковом абажуре. Однажды мелькнула мысль — лампочку бы сменить, чтобы светила ярче… Мелькнула эта мысль и погасла за ненадобностью. И правда, зачем?

Потом Ника взяла академический отпуск, сдала летнюю сессию. На удивление хорошо сдала, на автопилоте, наверное. Или подсознание вело расклеенные мозги в нужную сторону. Даже четверкой по сопромату зачетку украсила, сама удивилась! И снова мелькнула мысль: пойти, что ли, с ребятами из группы в кафе, отметить?.. Зовут ведь… Но тоже — мысль мелькнула и погасла за ненадобностью: зачем?..

Постепенно Ника привыкла к своему новому состоянию. Освоилась. Рана болеть не перестала, но покрылась тонкой корочкой, за которой надо было следить, чтобы не повредилась. Нужно было учиться идти по жизни осторожно, без лишних душевных телодвижений. День прошел, и ладно. Следующий придет. Такой же. А корочка пусть подсыхает, время придет — и совсем отвалится, обнажив под собой багровый рубец. Да, рубец некрасивый, но жить можно… Зато не кровоточит и не болит по ночам…

Часто забегала Томка, звала куда-нибудь. У Томки целевая задача тоже как-то не шла к логическому завершению, терпела досадный сбой. Сынок важного функционера в самый ответственный момент вильнул скользким рыбьим хвостом, ушел из рук. Но Томка не отчаивалась, изо всех сил чистила перышки и присматривала следующего претендента. Обещали ей место секретарши в каком-то важном ведомстве, у большого начальника. Такого большого, что Томка говорила о нем с придыханием:

— У него, рассказывают, квартира такая, что целую роту солдат разместить можно! Вот бы посмотреть, а? Хоть одним глазком.

— А рота — это сколько человек, Том? — равнодушно спрашивала Ника только для того, чтобы поддержать разговор, но Томка включалась в него очень живо и со всей горячностью:

— Да откуда я знаю, много, наверное! Я ж тебе не про солдат и про роту говорю, а про квартиру! Это ж сколько комнат в ней должно быть, а?

— Так посчитай, делов-то. Узнай, сколько в роте солдат, подели на количество солдат в одной комнате.

— Да ну тебя, Ника! Я серьезно разговариваю, а ты дурачишься. Сейчас возьму и обижусь, поняла? Может, для меня нет ничего важнее этого вопроса на сегодняшний день!

— Какого вопроса? Как разместить роту солдат в большой квартире?

— Ника! Ты опять?.. Я и в самом деле обижусь.

— Ладно, Томка, не обижайся. Правда, прости меня, я больше не буду. Что там еще у твоего потенциального начальника в запасе имеется, какие богатства?

— Ой, да много чего… — снова вспыхивала живым интересом Томка. — Дача еще есть, наверняка тоже большая. И машина, Ника! И машина должна быть не из абы каких, я думаю! И даже не одна. Представляешь меня во всем этом, а? С ума можно сойти…

— Что-то я не до конца понимаю твоих покушений, Томка. Он что, не женат? Вдовец, что ли?

— Да откуда… Скажешь тоже. Такие экземпляры больше трех дней вдовцами не бывают. Женат, конечно, трое детей.

— А чего ты вдруг облизываться начала, если жена и трое детей?

— А того! Что я, свой козырь не имею права в нужный момент на стол выкинуть?

— Какой козырь?

— Молодость, вот какой! А еще красоту и настырность. Нет, Ника, я не прогадаю. Я приду и возьму то, что мне положено, вот увидишь.

— Кем это, интересно, положено?

— Да не знаю я кем! Положено, и все. Каждой бабе положено! Слышала, как по телевизору говорят? Вы этого достойны, и все дела! А чем я хуже? И я достойна.

Нику Томка ужасно забавляла. Даже сердиться на нее не получалось, так все звучало искренне. Вот такая она, Томка, что с нее возьмешь! Даже как-то легче на душе становилось… Наверное, Томка своей целевой сволочной задачей разбавляла напряженную Никину осторожность, и на какое-то время забывалось, что рану надо беречь.

Сева Тульчин пришел к ним на фирму оформить очередной заказ. Ника получала бумаги у секретаря Татьяны, чтобы развезти их по адресам клиентов. Лицо Севы ей было знакомо, но слегка и навскидку, он часто к начальнику приходил. Бывало, и сиживал у него часами с кофе и коньяком, вроде как приятели они были. На Нику не обращал внимания. А тут вдруг уставился ей в лицо, да так пристально…

— А что это у вас за рыжик такой появился, а, Тань? Новенькая, что ли?

— Это Ника, Сев. Она с февраля тут работает.

— Да? А почему я не видел?

— Так она курьер. Целый день по адресам мотается. Сейчас тоже уедет, видишь, сколько бумаг. Кстати, Сева, а чего ты пришел? Игоря нет на месте.

— А где он?

— На объект уехал. Надо было позвонить.

— Да, надо было позвонить. Не догадался. Рассеянный стал в последнее время. Но ничего, я исправлюсь. Зато я Нику вашу подвезу, куда ей надо с бумагами, если уж так получилось. Можно вас подвезти, Ника?

— Нет, что вы, не надо. Я сама.

— Она у нас немного замкнутая. Стесняется, — прокомментировала Никин отказ Татьяна. — Может, кофе сделать, Сев?

— Нет, Танюш, спасибо. Пойду я. Боюсь, вашу курьершу не догоню.

— Ну-ну. Можешь и не догнать, Ника девушка быстроногая, к тому же пугливая, как лань. Если догонишь, не обижай, ладно?

— Что ты, Танюш. Разве я способен обидеть девушку?

— Да, ты точно не способен. И не то что девушку, хоть кого не способен обидеть. Везет же некоторым быстроногим и застенчивым, а?

Он догнал Нику на крыльце офиса, долго уговаривал сесть к нему в машину. Ей было страшно неловко, но Сева настаивал. Старался быть веселым и галантным, но Ника вдруг увидела, какие у него грустные глаза. И вообще, он был такой… Большой, добрый и неуклюжий. Не как Пьер Безухов, но самую чуточку неуклюжий. Ему шло быть неуклюжим. Хотелось сделать для него что-нибудь хорошее, и не из жалости, а просто хотелось, и все. Есть такие люди, рядом с которыми очень комфортно, и плечи расправляются сами по себе, и губы тоже сами по себе растягиваются в улыбке. А еще от него вкусно пахло дорогим парфюмом. А еще он был дорого и с удобством одет и хорошо подстрижен. Хотя это было и неважно, потому что — какая разница, как одет и подстрижен человек, который просто предложил подвезти? И отказать было неудобно. Как откажешь Пьеру Безухову? Нет, неловко, нехорошо, неправильно. Она ж не какая-нибудь там… Надменная Элен Курагина. Она всего лишь Ника, курьер.

И потому она просто молча кивнула, уселась рядом на переднее сиденье, скукожилась от напряжения. В самом деле — неловко.

Долго ехали молча, но она видела, что Сева все время улыбается. И не утерпела, спросила с робким вызовом:

— Почему вы все время улыбаетесь? Я такая смешная, да?

— Нет. Просто я давно не улыбался, — серьезно ответил Сева, глянув на Нику мельком. — Да, чтобы вот так, совсем без причины. Удивительное состояние, когда хочется улыбаться без причины. А ты с кем живешь, Ника? Ничего, что я на ты?

— Ничего, нормально.

— Так с кем ты живешь, я не понял?

— В каком смысле — с кем? — сердито насторожилась она.

— Ну… С мужем, с родителями?..

— У меня никого нет. Я одна.

— Что, вообще одна? И никаких родственников?

— Есть тетка во Владивостоке, мамина сестра, но я ее не помню совсем. Я маленькая была, когда она приезжала. Больше никого нет.

— Да, негусто. Слушай, а поехали к нам обедать? Время-то как раз обеденное!

— Куда это — к вам?

— К нам домой. Мы с мамой вдвоем живем, и она каждый день готовит для меня обед. Говорит, это ее развлекает. И так она развлеклась на широкую ногу, что в традицию вошло, представляешь? Теперь хочешь не хочешь, а каждый день в определенное время бросай все дела и обедай. Но готовит она очень вкусно, это правда. Поехали, а?

Вопрос прозвучал с такой искренней интонацией, что Ника неожиданно для себя согласилась. И больше ни о чем не думала. Просто расслабилась и поплыла по волнам Севиной веселой доброжелательности, чувствуя, как отпускает ее натянутая внутри пружина.

— Ой… А как вы меня маме представите? Надо ведь как-то…

— Никой представлю. А что, у тебя еще одно имя в запасе есть?

— Нет.

— Кстати, Ника — это Вероника?

— Да.

— Очень красивое имя.

— У вас тоже красивое имя — Всеволод.

— А чего ты мне выкаешь? Давай на «ты». Я Сева, ты Ника, все просто и понятно. Договорились?

— Да, договорились. Только мне все равно трудно будет.

— Привыкнешь. Вот мы почти и приехали. Сейчас в арку въедем. Видишь балкончик на третьем этаже? Там женщина стоит, улыбается? Это моя мама. Ее зовут Маргарита Федоровна. Не бойся, она хоть и со странностями, но не кусается.

— Да я не боюсь.

— Вот и хорошо. Идем.

Маргарита Федоровна встретила ее и впрямь странно. Как только Ника появилась на пороге, всплеснула руками и произнесла низким протяжным голосом, почти басом:

— Господи боже мой, пр-э-э-э-лесть какая!..

Так и потянула эту «прэлесть», будто Ника была неодушевленным предметом и его можно разглядывать, сколько влезет, и даже потрогать кончиками пальцев рыжую прядь волос, упавшую на плечо.

— И где такую красоту нынче изготавливают, интересно? Неужели своя, природная?

— Своя… — робко подтвердила Ника, густо покраснев.

— Прэлесть!.. Ой, пр-э-э-лесть!..

— Мам, не смущай Нику. Давай будем обедать, у нас времени мало, — деловито распорядился Сева, с улыбкой глядя на мать.

— Время, дорогой мой сынок, субстанция вполне себе управляемая. Иногда его должно быть очень много, а иногда и доли секунды следует от себя гнать.

Мать и сын посмотрели друг на друга очень внимательно. Ника вдруг догадалась, что Маргарита Федоровна сказала сыну какую-то важную для них вещь, и Сева тоже ее понял, кивнул и улыбнулся грустно. Или будто согласился с чем. А в следующую секунду Маргарита Федоровна уже громко командовала, прихлопывая в ладоши:

— Сева, Ника, быстро в ванную! Моем руки, проходим в столовую! Стол накрыт, щи дымятся, дела подождут!

У них и в самом деле была столовая. Небольшая комнатка впритык с кухней. Стол под белой скатертью, красивая посуда. Щи в расписной фарфоровой супнице, тарелки на подтарельниках, салфетки крахмальными домиками. Правда, стол был накрыт на двоих, но Маргарита Федоровна подсуетилась ловко и быстро с третьим прибором — Ника не успела и за стол сесть.

И никакого напряжения от первого знакомства больше не было. А было вкусно, весело и душевно, и было такое чувство, будто жизнь совершает крутой поворот, и очень хороший поворот, и за ним откроется необыкновенный дивный пейзаж. И будет сиять солнце, и ветер будет приятно щекотать лицо.

Впрочем, так оно все и случилось. Ника и сама не заметила, как оказалась частой гостьей в этом доме. Не заметила, как втянулась в Севину веселую к ней доброжелательность, как потянулась навстречу их первому поцелую, который тоже был продолжением веселой доброжелательности. С Севой было очень комфортно, и Ника даже не пыталась анализировать это чувство. Комфортно, и все. Сева даже грустил комфортно, как ей казалось. Часто задумывался, уходил в себя, но это ее нисколько не раздражало.

— Работает много… — со вздохом объясняла странное поведение сына Маргарита Федоровна. — Уж очень ответственный. Пашет на своей фирме за всех, пользуются они Севкиной добротой и безотказностью. Прям убила бы, ей-богу.

Кто «они» и кого хотелось убить, Маргарита Федоровна не уточняла, а Ника и не спрашивала. Жила, словно получила отступные от своего несчастного расставания. Однажды Маргарита Федоровна спросила:

— Сколько тебе лет, Ника?

— Двадцать… А что?

— Да ничего, все нормально. Очень хорошая разница в десять лет. Тебе двадцать, Севке тридцать.

— Да с чего вы решили?..

— Я? Я решила? Нет, я ничего не решала, это жизнь за нас решает, моя милая.

— Что решает?

— А то. Жениться вам надо. Семью создавать. И тебе замуж самое время, и Севка в холостяках засиделся.

— Да я как-то не думала. Он и не предлагал.

— Ну и дурак, что не предлагал. Разве можно упустить такую рыжую прэлесть? Вот я его подтолкну. Я знаю, как это сделать, можешь мне довериться, я мамаша деликатная, все обстряпаю по высшему разряду.

— Вы меня совсем смутили, Маргарита Федоровна.

— А ты и смущаться умеешь? Ну это ты зря. Бросай это дело или привыкай на первых порах, потому что смущать я умею, этого у меня не отнимешь, что есть, то есть. Зато со мной не соскучишься в семейной жизни, это уж я тебе гарантирую. Да, прэлесть моя, скучать я тебе не дам, это точно.

Через три месяца Ника с Севой расписались. Отметили это событие в узком кругу — пышной свадьбы, как выяснилось, никому не хотелось. Ника рассчиталась с квартирной хозяйкой, собрала вещи и переехала к мужу в дом. И жизнь-таки за крутым поворотом ее не обманула — все, обещанное ею, сбылось. И солнце светило, и ветер приятно щекотал лицо. И другие всякие изменения произошли — тоже приятные.

Сева настоял на том, чтобы она ушла с работы и восстановилась на дневном отделении в институте. Маргарита Федоровна, примерив на себя статус свекрови, не изменила к ней своего отношения, скорее, наоборот, стала более деликатна и дружелюбна. Даже ее привычная ирония не портила атмосферы совместного в одной квартире проживания, а вносила свою веселую изюминку.

Ника совсем оттаяла, повеселела. Ходила в институт, жила студенческой жизнью, часто приглашала сокурсников к себе домой. Так и говорила: приходите ко мне домой. Она и впрямь в полной мере ощутила, каково это, когда есть свой дом. И Маргарита Федоровна встречала студентов хлебосольно, особенно тех, кто жил в общежитии. Сидела с ними, улыбалась, прикрыв глаза и слушая, как музыку, ту самую «прекрасную чушь», о которой душевно спел известный в то время музыкант. Ника смотрела на нее и думала про себя: удивительная женщина, непредсказуемая. Остра на язык, но никого не обидела. Некрасива, но до ужаса обаятельна. Иногда открыто проявляет свою властность, но сопротивляться этой властности совсем не хочется. Прэлесть, а не женщина, одним словом. Даже специальность свою превратила в талантливую игру.

Маргарита Федоровна числилась известным в определенных кругах специалистом-логопедом, принимала маленьких пациентов на дому. Брала только самых трудных, а всякие легко исправимые детские «фефекты» речи ее мало интересовали. Как она сама объясняла: с «фыфками» и «сысками» вместо нормальных «шишек» и детсадовские логопеды могут справиться. Но если у ребеночка были совсем плохи дела… Тут уж она в его «фефекты» вгрызалась по-настоящему, шла до победного конца. С любовью и дружбой к маленькому пациенту, с искренней заинтересованностью в результате, а не абы как время провести да законное вознаграждение оттяпать. Сева рассказывал, что некоторые из той ребятни, с бывшими «фефектами», так в друзьях и остались, звонят и в гости заходят… А Маргарита Федоровна с удовольствием с ними общается, потому как латентная благодарность слаще самого большого вознаграждения. Да и что такое — вознаграждение? Получил, истратил, и нет его. А латентную благодарность можно смаковать и смаковать по кусочкам долгое время, карму себе подправлять. В общем, повезло со свекровью, что тут скажешь…

Томка по-своему оценила все достоинства Никиного скороспелого замужества, сказав только одну фразу: мол, пошла замуж по несчастью, а вышла по любви. Ника смеялась в ответ: да, Томка, так и есть.

Любила ли она Севу? Любила, наверное, но по-другому. Да Сева и не спрашивал о любви, и она сама не задавалась ответным вопросом, любит ее муж или нет. Само собой, любит, а как же иначе, если живут вместе. Вместе ложатся спать, вместе просыпаются. Сева работает много, устает. Его часто не бывает дома вечерами, и выходные может посвятить работе. Работа, работа… Вся жизнь — работа. Иногда Нике казалось, что Сева ее вообще не замечает. Забывает, что у него есть молодая жена.

— Ник… А как у вас это самое?.. Ну… В постели-то?.. — интересовалась с любопытством Томка.

— Нормально, Томк. Нормально.

— Ну это не ответ. Что значит — нормально? Ты давай в подробностях.

— Отстань, а?

— Лучше или хуже, чем с Антохой?

— Томка, я прошу тебя. Я тебя умоляю — никогда больше, слышишь? Никогда не произноси больше это имя.

— Значит, все еще любишь. Понятно. Если бы не любила, то не бледнела бы так от злости.

— Томка!

— Ладно, не буду, не буду…

— Расскажи лучше, как у тебя дела. Что твой начальник, соблазняется на тебя или держится еще за женатое положение?

— Не понимаю иронии в голосе, Ника. У меня вполне серьезные на него планы, ты же знаешь. Только не поддается ни фига. Но я все равно его добью, уже ради принципа. Слушай, а пусть Маргарита Федоровна мне погадает! Попроси ее, а?

— Не знаю… Она редко на картах гадает.

— Зато всегда и все правильно говорит. В самую точку!

— Так и иди, и сама попроси.

Маргарита Федоровна была в курсе Томкиных устремлений и относилась к ним, как всегда, с веселой иронией. Но Томка, видимо, ее иронию не очень хорошо распознавала, принимала за чистую монету.

— Я бы на твоем месте, Томочка, внесла категорические изменения в свой экстерьер… — медленно говорила Маргарита Федоровна, раскладывая на столе карты. — Весьма и весьма категорические.

— Это какие же? Подскажите?

— Ну я бы тебе посоветовала, к примеру, хоть какие-то признаки интеллекта положить на лицо вместо избытка тонального крема. Очки, например. Девушка в очках всегда смотрится интеллектуалкой. А еще бессонницы бы немного добавила, с нужной присказкой: ах, мол, всю ночь Хемингуэя читала. На Хемингуэя хоть кто западет, моя дорогая. А в очки можно простые стеклышки вставить. А еще не забывать нежно щуриться и поправлять очки пальчиком на переносице. Такие вот изменения в экстерьер я тебе и советую внести, моя дорогая. И карты об этом говорят.

Томка не обижалась, только слегка поджимала губы и впрямь прищуривалась. Видать, ловила в нужное место упавшие зерна. На войне как на войне, все пригодится. Враг будет разбит, победа будет за нами. Так и получилось у Томки в конце концов. Увела-таки семейного начальника от троих детей. В самое хлебное время увела, только в стране народившееся, когда начальник в силу вошел и начал большим бизнесом заниматься, используя наработанные связи. А бизнесменам так и положено, чтобы с наращиванием денежного благополучия старую жену сменить на новую и молодую, и ничего с этим правилом не поделаешь, редко кому удавалось его обойти. Жена начальника гордая оказалась, молча уступила Томке место. Дети приняли сторону матери, с новой отцовской женой даже знакомиться не захотели. Да Томка не особо и огорчалась этому обстоятельству, Томка победу праздновала.

— Да я ему свеженького ребеночка рожу, подумаешь, делов-то! Не вижу проблемы.

— Да уж, свеженького, — отвечала на это Ника, с неодобрением глядя на Томку. — Скажешь тоже. Все-таки сволочь ты, Томка. Трое детей… Не боишься, что судьба накажет за такие дела?

— Да они уж большие, Ник!

— И что? Это их горя не умаляет.

— Да ладно… Я тоже, между прочим, не на помойке себя нашла и тоже счастья хочу.

— Ну и будь счастлива, если можешь. Я б не смогла.

— Что-то не нравишься ты мне, подруга. Я ж давно тебе говорила, что своего не упущу! Вот и не упустила! И что я слышу теперь вместо законных поздравлений? Что судьба накажет? Нет, не понимаю я тебя.

— Ладно. Живи как знаешь. Будь счастлива, рожай богатому мужу свеженького ребеночка.

— И рожу. Кстати, а сама-то чего медлишь? Рожай давай. Тем более институт скоро закончишь. Чего не рожаешь-то? Не хочешь, что ли?

— Хочу. Но не получается пока.

— А… Ну не переживай. Если будешь стараться, то все получится. Помнишь, как ты с Антохой все боялась не вовремя залететь? Кстати, что о нем слышно-то?

— Ничего не слышно. И не надо. Я не хочу.

— Хочу не хочу. Врешь ты все, Ника. Хочешь, еще как хочешь.

— Нет!

— Ну нет так нет. На нет и суда нет. А если да, так и жди суда. Во как сказанула, ага?

Да, сказанула Томка. Как в воду смотрела. Если да, так и жди суда. Точнее — кары небесной за семейный комфорт, в который забрела по несчастью, а получилось по любви. А главное, все произошло так неожиданно…

В тот день им дипломы вручали, в торжественной обстановке. Потом вся институтская группа вывалилась на улицу, соображая на ходу, в какое место пойти обмыть это событие. Сбились в институтском дворике в кучку, галдели, дурачились, потом двинулись в сторону ближайшего кафе. Вдруг Ника услышала за спиной:

— Ника… Ника, постой…

Она застыла как соляной столб. Можно было не оборачиваться, потому что и так было ясно, кто ее окликнул. Только у Антона был такой голос, нервный и ломкий, она бы не спутала его ни с каким другим.

Кто-то из однокашников тронул ее за плечо, кто-то заботливо глянул в лицо — что с тобой? Она вяло махнула рукой — идите, мол, я догоню. Но уже знала, что никого не догонит. Чувствовала, как сзади подходит Антон. А когда он положил руки ей на плечи, чтобы развернуть к себе, сглотнула волнение и даже попыталась улыбнуться. Пусть, пусть он увидит ее улыбающейся. Потому что у нее все хорошо. И даже произнесла довольно непринужденно:

— Ой, привет!.. Какими судьбами? Не ожидала тебя увидеть.

— А я ожидал. Тебя. Я знал, что ты сегодня диплом получаешь. Пойдем, мне надо тебе сказать.

— Куда пойдем?

— Да все равно куда. Поедем ко мне домой.

— К тебе? А что твоя мама скажет? Вот уж она обрадуется, увидев меня!

— Мама на даче. Я ей дачу купил, она сейчас там живет.

— Ух ты, молодец какой. Дачу маме купил. И как это тебе удалось-то, интересно?

— Ник, перестань… О чем мы сейчас говорим, смешно, правда. Пойдем. Мне так много надо тебе сказать.

— Я замужем, Антон.

— Я знаю. Я тоже женат. И что? Разве что-то от этого изменилось?

— Все, все изменилось.

— Не обманывай себя, Ник. Ничего не изменилось. Я по-прежнему люблю тебя, а ты меня. Да что говорить, ты же сама все понимаешь. Пойдем, я всего на неделю вырвался. Наврал, что мать заболела. Пойдем, Ник…

И она пошла за ним, как привороженная. Ни одной мысли в голове не было. Никаких извинений и объяснений не хотелось.

Скорей бы, иначе умереть можно. Такси. Знакомый двор. Дверь подъезда захлопнулась. Первый этаж. Второй, третий. Звякнули ключи в дрожащей ладони Антона. Замок поддался легко… Все, все! Больше нет ничего на свете! И никого нет, кроме них двоих! И слова «потом» тоже нет! Потом — будь что будет…

«Потом» наступило очень быстро, будто и не было за плечами недели. Что — неделя? Всего семь дней. За неделю никто ничего не поймет, не заподозрит. «Почему так поздно вернулась, Ника? Случилось что? Нет, Сева, все в порядке. Подруга заболела, надо было помочь…»

А Маргарита Федоровна даже и этого не спросила. Глядела на нее так, будто рентгеном просвечивала, усмехалась. Но не злорадно, а себе на уме усмехалась. Так, как она умеет. Нике было неловко и стыдно, и приходилось отводить глаза. Одним только себя и успокаивала: неделя прошла — и всё, и всё. И больше ничего не будет. Никогда. Что такое — неделя? Всего семь дней, как семь смертных грехов. Она украла из жизни всего неделю. Самой стыдно, да. Казните, закидайте камнями, виновата. Но что делать, если так вышло?

Через месяц Ника поняла, что беременна. И пришла в ужас. Выходило, что не только неделю она украла. И непонятно было, что ей со своим интересным положением делать. И дальше врать, что ли? Доброму Севе врать? Маргарите Федоровне?! Нет, нет. Это просто невозможно. И посоветоваться не с кем. Разве с Томкой?..

— Ну делов-то! Я думала, и впрямь какое горе случилось, — легко махнула рукой прилетевшая на ее зов Томка. — Не признавайся, да и все. Рожай. Что тут еще обсуждать?

— Я так не могу, Томка.

— Да они никогда не узнают — ни Сева, ни свекровка твоя!

— Да, не узнают. Но я буду знать. Как я буду жить с этим? Нет, я не могу.

— Ой, не усложняй, а? Любишь ты все преувеличивать. Да окажись я на твоем месте, ни минуты бы не раздумывала. Знаешь, как мне нужен ребеночек, чтобы в новом статусе закрепиться?

— Так роди.

— Ага, легко сказать. Не получается у меня. И налево сходить не получается, моего мужа в этих делах не обманешь, он все сто раз проверит и перепроверит. А тебе, можно сказать, свезло. Кто тебя в обмане заподозрит? Никому и в голову не придет. Рожай, ни о чем не думай.

— Не могу. Нет, я все расскажу, во всем признаюсь. Сначала Маргарите Федоровне, потом Севе.

— Ну признаешься, и дальше что? Кому от этого лучше будет? Тебе? В любом случае лучше не будет. О себе надо думать в данном случае, только о себе. Вот учу тебя, учу… А ты одно талдычишь.

— Я не смогу с этим обманом жить, Томка.

— Ну и дура. Такая дура, каких свет не видывал.

— Да, Томка, ты права, я дура. Но не могу, не могу…

Она долго не решалась начать трудный разговор с Маргаритой Федоровной. Извелась, похудела, да еще и ранний токсикоз напал, выворачивал организм наизнанку. Маргарита Федоровна, видя ее страдания, спросила сама:

— Ты беременна, Ника?

— Да… Да. Я беременна, Маргарита Федоровна.

— Нет, я не понимаю. Почему такой голос трагический? Ты что, не рада?

— Я не от Севы беременна. Рассказывать ничего не буду, да это вам и неважно. Простите, так получилось. Я Севе сегодня скажу. Я знаю, он не простит, но я скажу.

— Не вздумай.

— Что?!

— Что слышала. Не вздумай ему ничего говорить. Поняла? Рожай!

— Но, Маргарита Федоровна?!.

— И никаких «но». Будешь рожать, я сказала!

И лицо у нее было такое, что Ника даже втянула голову в плечи и отпрянула, повторив испуганно:

— Что вы говорите, Маргарита Федоровна?.. Я ж объясняю…

— А не надо мне ничего объяснять. Это я тебе сейчас объясню, моя дорогая. Дело в том, что у Севы не может быть детей. Не может, понимаешь? Он в детстве свинкой с осложнением переболел, и мне врач сказал. Но Сева об этом не знает, поняла? Я от него скрыла. Так что — рожай.

— Я не могу.

— Можешь. Сделай его счастливым, Ника.

— Но это же нечестно, Маргарита Федоровна! Это… Это подло, в конце концов.

— Подло? Нет, дорогая, ты не права. Я люблю своего сына и хочу, чтобы он был счастлив. Пусть даже таким способом. И не смотри на меня своими глазищами! Сама будешь матерью, тогда поймешь.

— Но как же?.. Мы-то с вами будем об этом знать… Как же мы-то?

— Да нормально. Мы с тобой будем сообщницами, вместе перед богом на скамью подсудимых сядем. Нет, не так… Я возьму на себя половину твоего греха. Вместе ведь легче его нести? Ничего, Ника, прорвемся.

— Какая же вы, Маргарита Федоровна… Вот всего ожидала от этого разговора, только не этого!

— А я вся такая непредсказуемая, такая противоречивая вся. Ты разве этого не поняла еще, моя рыжая прэлесть? Ладно, давай замнем. И все, больше ни слова о настоящей правде. Нет ее, понимаешь? Есть только радость от того, что ты, моя дорогая, беременна. Хочешь, я тебе морковного сока сделаю? И творожка со сметанкой? А то на тебя смотреть страшно — такая испуганная.

— Нет, не хочу… Вообще есть ничего не могу.

— Надо, Ника. А хочу не хочу… Про это забудь пока.

— Я даже не знаю, что вам ответить, Маргарита Федоровна. Растерялась как-то.

— А ты не теряйся, мы ж все решили.

— Значит, вы предлагаете ложь во спасение?..

— Фу, Ника. Терпеть не могу этих пошлых расхожих выражений. Как штамп в любовном романе — фу!

— Но ведь все равно — ложь.

— Да, ложь. Конечно, ложь сама по себе мерзкая штука, но любовь делает ее правдой. Она в конце концов побеждает ее, понимаешь? Перерабатывает с годами в полноценную и счастливую правду. И все, и хватит об этом, чего переливать из пустого в порожнее? Скажи лучше… кто еще о твоей секретной беременности знает?

— Томка знает… Я с ней советовалась. Мне страшно было с вами заговорить.

— Ну нашла с кем советоваться. Да, если Томка знает, это плохо, конечно. Придется ее от дома отвадить.

— Как это — отвадить? Поссориться, что ли?

— Ну это уж не твоя забота. Это я возьму на себя. В конце концов, могу я себе позволить хоть иногда воспользоваться классикой отношений и проявить свекровкину зловредность?

— А… как вы ее проявите?

— Да не знаю еще. Подумаю. Например, скажу твоей подруге, что уводить мужа и отца из семьи — это некомильфо. И что двери нашего дома перед ней закрыты. По-моему, она должна оскорбиться, как думаешь?

— Думаю, да. Она и на меня обидится тоже. Я знаю.

— Вот и хорошо. Томка — не велика потеря. Пусть она своей жизнью живет. Тем более ведь на самом деле — некомильфо.

Томка и впрямь обиделась, исчезла из Никиной жизни. Да и не до Томки ей потом было. Токсикоз так сильно разыгрался, что пришлось в больницу лечь. И роды были трудные.

Сева всю беременность суетился над ней, как безумная клуша, сиял счастливыми глазами. Когда рожала, караулил под окнами роддома, чуть не выл от тревоги и страха. Потом, когда маленького Матвея домой привезли, совсем обезумел от счастья. Маргарите Федоровне даже пришлось осадить его немного:

— Знаешь что, сынок дорогой? Я понимаю, конечно, как ты счастлив, но пора бы и честь знать, то есть задуматься о добыче хлеба насущного для семьи.

— Что ты имеешь в виду, мам? Я и так вроде.

— Да, вот именно, вроде. А надо не вроде, надо по-настоящему. Ну вот что ты к чужой фирме, к чужому делу прилип, а? Пашешь за всех, а они прибыль получают. Давно пора свое дело организовать. Ты же готовый предприниматель… Этот, как его?.. Слово забыла…

— Я металлотрейдер, мам.

— Да, он самый и есть! Ты же в этом деле собаку съел.

— Так я и сам думал. То есть и без твоих бесценных советов давно уже все решил, мам. Да, буду создавать свое дело. Просто я не думал, что именно сейчас…

— А когда? Именно сейчас и давай. И вместе с Никой. Зря она, что ли, красный диплом получила? Да еще аккурат в той области, в которой ты работаешь? Пусть кормит Матвея до года, а потом — вперед. Муж да жена — одна сатана, и в совместном бизнесе тоже. А я с Матвеем буду сидеть. Бабка я или кто? Давайте, давайте. Пора уже достойные деньги зарабатывать и загородным домом обзаводиться, нам с Матвеем свежий воздух нужен!

Так все и пошло — с легкой руки Маргариты Федоровны. Они с Севой действительно оказались «одной сатаной», то есть понимали друг друга с полуслова. Поначалу совместный бизнес не очень клеился, но у кого и что получается поначалу, когда суммарных налогов больше, чем самого дохода? Да и сам доход уходил на развитие предприятия. Трудно быть предпринимателем-металлотрейдером, это бизнес особенный, непубличный. Надо вместе сидеть и соображать, как одному клиенту выстроить логистику по доставке перфорированного листа, а другому отгрузить шлифованный лист с отсрочкой или ждать полной оплаты. Клиент ведь детские горки делает, а городские власти с ним не рассчитались. Или как правильно составить складскую программу на следующий месяц… Да всяких трудностей было — не перечесть. Потом ничего, втянулись, увлеклись. Все стало получаться, первые достойные сделки пошли, первые деньги образовались. Дом начали строить…

Хороший дом получился. И бизнес шел неплохо. И Матвей вырос крепким здоровым мальчиком.

* * *

Ника вздрогнула от голоса Маргариты Федоровны — та спускалась со второго этажа:

— Все сидишь, на мужиков своих любуешься? Ну-ну. Хорошие мужики, качественные. Ишь, заигрались, будто и торопиться им некуда. Пора идти разгонять, по-моему. Большого мужика дела ждут, а маленького тренер в спортивной школе.

Ника смотрела на свекровь и улыбалась. Не могла окончательно вынырнуть из давнего, вдруг нахлынувшего.

— Ладно, чего я тут с вами?.. Мне ехать пора, — деловито глянула на часы Маргарита Федоровна. — Сейчас такси подойдет, пойду к воротам. До вечера, Ника.

— А зачем такси? Сева бы вас отвез.

— Да ну! Что я, сама не в состоянии добраться, куда мне надо? Ладно, все, я ушла.

Ника видела в окно, как Маргарита Федоровна бодро зашагала по дорожке к воротам, как обернулась к Севе, выразительно постучав красным ногтем по циферблату часов. Да, и в самом деле, заигрались отец и сын, пора и честь знать. Тем более Матвей и не завтракал еще. Надо успеть впихнуть в него хотя бы пару блинчиков.

Сева и Матвей ворвались в столовую запыхавшиеся, краснощекие. Сева проговорил на ходу:

— Я быстро в душ. А ты давай, Матвей, собирайся, иначе везде опоздаем. У меня тоже сегодня встреча с клиентом.

— Сейчас, пап, я быстро. — Матвей ринулся наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

— Матвей! А завтракать! — окликнула сына Ника.

— Да я быстро, мам. Я успею.

Сева вскоре вернулся, уже одетый, свежий и причесанный. Сел за стол, попросил деловито:

— Налей-ка мне еще кофейку.

— Так остыл уже. Давай новый сварю?

— Нет, не надо. Знаешь, какой самый вкусный на свете кофе?

— Какой?

— Который пьешь утром, в своем доме и в компании с любимой женой. Пусть он будет холодный, неважно.

— Ух ты!.. Хорошо сказал. Спасибо.

— За что?

— За любимую жену.

— А ты что, разве сомневалась? Неужели я позволил тебе в этом сомневаться? Когда я успел маху дать?

— Успел, выходит. Потому что работать надо меньше, а дома бывать больше.

— О как заговорила. Уж тебе ли не знать про мою работу. Я понимаю, если б ты всегда была той самой домохозяйкой, которую хлебом не корми, а дай поворчать на тему свободного от работы времени. Но ведь ты у меня жена-многостаночница, Фигаро здесь, Фигаро там!

— Я потому и многостаночница, мой дорогой, что у меня есть ежедневный выбор. Захочу — буду активной бизнес-леди, захочу — буду домохозяйкой.

— Ага, понял. Тебя на рабочее настроение свобода выбора вдохновляет. Кстати, о рабочем настроении. Ты сегодня кем будешь? Домохозяйкой или активной бизнес-леди?

— Сегодня? Домохозяйкой, пожалуй. Что-то на меня в последнее время жуткая лень напала.

— А когда изволишь на фирме появиться? У нас ведь проблема, ты знаешь. Надо с Ларисой что-то решать. Я думал, ты сама с ней поговоришь. У меня рука не поднимается приказ об увольнении подписывать. А надо…

— Да не надо ничего решать, Сева! Лариса — отличный главный бухгалтер, дело свое знает. Пусть работает.

— Да, но характер у нее… Весь коллектив перебудоражила. Хамит, ни с кем не уживается. Ей дело говоришь, а она волком смотрит! Мне иногда кажется, еще немного, и она кого-нибудь укусит.

— Тебе кажется, Сева. Ты просто ее не понимаешь, вот и все.

— А я ее понимать должен?

— А ты как думал? И понимать должен, и принимать такой, какая она есть.

— Да ничего я такого не должен! Чего ради? Мне нормальная рабочая атмосфера в коллективе нужна, а не ясельная группа с капризными детишками.

— Между прочим, если ребенок капризный, это значит, он умеет своего добиваться. А Лариса как раз из таких. Да, характер у нее неуживчивый, зато дело свое хорошо знает.

— Но она мне хамит на каждом шагу! А я этого терпеть не могу. Не хамить же ей в ответ. Тем более она какая ни есть, а женщина. Да я вообще способностью к хамству не обладаю, ты же знаешь!

— А ты не горячись, Сева. Ты отнесись к человеку спокойно. Да, она груба, она может ответить очень жестко, но по-другому она просто не умеет. Типаж такой, понимаешь? Природа. Штучное исполнение. Она ж не виновата.

— Так у всех природа… У всех штучное исполнение. Но это не значит, что можно позволять себе вольности на каждом шагу. Сдерживаться надо, уметь себя в руки взять.

— А против природы не попрешь, Сев. Ну, сдержится она пару раз, не выпустит наружу свой темперамент, накопит внутри… А потом такое выдаст, что никому мало не покажется. Нет, нельзя ей себя сдерживать. А что делать, такой человек.

— Ой, ладно, не буду в этот спор ввязываться. Знаю, что он ничем не закончится, к общей истине мы не придем. Нет, я иногда совсем тебя не понимаю, Ника… Что за пристрастие вечно всех оправдывать. Тебя послушать, так все на природу можно списать! Если человек хамит, значит, по природе такой, и ничего с этим не сделаешь, принимай его и понимай. А если я не хочу ни принимать, ни понимать? Имею право?

— Имеешь, Сева, имеешь. Но природу человеческую ты этим не переделаешь. Природа в принципе не создает плохих людей, и тем более нет ни у кого права их распределять по оценочно-комфортному признаку.

— Ладно, сдаюсь. Иначе мы просто погрязнем в твоей философии. Да, Лев Николаевич тебя бы точно одобрил, да…

— Какой Лев Николаевич?

— Какой, какой! Толстой Лев Николаевич! Ты ведь и от меня сейчас требуешь непротивления злу насилием! И с этим тоже… С новеньким менеджером. Тоже уволить его не дала! Хотя следовало бы! Такого клиента из-за него чуть не потеряли!

— Но мальчик только после института, не знает еще ничего…

— Хороша постановка вопроса — после института не знает ничего! А зачем тогда пять лет в институт ходил? Сама-то слышишь, о чем говоришь?

— Я слышу, Сева. И знаю, чему нынче в институтах учат. То есть, по сути, ничему и не учат. Он ведь даже не знал, как платежное поручение выглядит. И о программе учета только понаслышке имел представление.

— Ну так и я о том же!

— Зато он способный мальчик, я сама его всему научу. Из него толк будет, я знаю. Он же не виноват, что в институтах нынче не учеба, а профанация типа «отвяжись». Он хороший, Сев.

— Ага. Типаж — природа, штучное исполнение. Понятно. Можешь не продолжать.

— Я очень рада, что тебе понятно.

— Да ну тебя…

— А вы что, ссоритесь, родители? — прозвучал за их спинами голос Матвея.

Они и не слышали, как сын подошел. Увлеклись. Глянули на него удивленно.

— Ты когда-нибудь слышал, чтобы мы ссорились? — спросил Сева, глядя с улыбкой на Матвея.

— Нет, не слышал. Но вы так громко спорили.

— Спорить — это одно. А ссориться — это другое. Мы с мамой часто спорим — это да. Зато никогда не ссоримся. Усвоил?

— Вполне. Да я просто так спросил, пап. А еще я спросить хотел… Что мне бабушке на день рождения подарить? Может, мне ее на футбол сводить, а? Денег на билеты дадите?

— Ну насчет футбола я очень сомневаюсь, конечно, — насмешливо протянула Ника, глядя на Севу.

— Хм… а почему нет? — не поддержал ее Сева. — Вдруг ей понравится? Она у нас дама темпераментная, заразится футбольным азартом, начнет свистеть и ногами топать. А если еще банку пивка ей подсунуть, немецкого, холодненького. Да не одну.

— Сев, не увлекайся, — быстро метнула Ника свой взгляд с лица сына на лицо мужа. — Не учи ребенка плохому. И не надо с ним говорить в таком тоне о бабушке.

— Да ладно… — глянул Матвей на мать снисходительно, — чего ты, в самом деле?.. Во-первых, я умею понимать папин юмор. Во-вторых, бабушка бы такой юмор правильно заценила. В-третьих, я уже не ребенок, мам! Мне тринадцать лет, между прочим.

— Ешь, не ребенок. Папе давно пора по делам ехать. А подарок для бабушки потом обсудим.

— Кстати, ты не займешься этим вопросом? — повернулся к ней Сева. — Если уж ты сегодня домохозяйка. По-моему, самое домохозяйское дело и есть — по магазинам шастать.

— Ладно, займусь… А что купить-то в подарок бабушке? Хоть примерно?

— Не знаю. Тебе виднее.

— Ничего себе… Ты же сын! Ты должен знать.

— Да ну… Она давно уже перелюбила меня на тебя. Вот и давайте меж собой с подарками разбирайтесь, девочки. А мне что? Мне некогда.

— Хм… Как папа смешно сказал — перелюбила! — глянул на Нику Матвей, округлив глаза. — Это как, мам? Это хорошо или плохо?

— Это замечательно, Матвей, — ответил сыну за Нику Сева. — Это, знаешь, такой особенный случай, возможный только в отдельно взятой семье. Игра природы, штучное исполнение обычно типичных взаимоотношений.

— А я не хочу, чтобы мама меня на кого-нибудь перелюбила…

— Если не хочешь, значит, не перелюбит.

— А ты хотел?

— А меня и не спрашивали… — рассмеялся Сева, озабоченно взглянув на часы. — Но если честно, я не очень сопротивлялся. Ладно, хватит болтать. Давай, ешь свои блинчики и погнали. Я и правда везде опаздываю.

Оставшись одна, Ника медленно вышла на крыльцо, потянулась, высоко задрав голову. Небо было чистым и ясным, день опять обещал быть жарким.

Вообще, странная погода для конца августа — тихо, безветренно, солнце шпарит почем зря. Непривычно как-то. В конце августа полагается приятная прохлада, начинающийся листопад, запахи вкусной грибной земли после ночного дождя и легкие паутинки в хрустальном воздухе. И где это все? Куда делось? Природа передумала жить по своему циклу? И радости нет никакой от затянувшейся на весь август жары, так же, к примеру, как от зажившегося в доме гостя — вроде неплохой человек и никому не мешает особо, но скорей бы уехал.

А может, август и ни при чем? Будет осень, не денется никуда — подумаешь, днем позже, днем раньше. Просто настроение такое — неустойчивое. И на душе тревожно, кошки скребут. Нет, с кошками-то как раз все понятно, сама себе память разворошила, никто не заставлял. И давнее чувство вины нашло лазейку, выползло на свет божий, потребовало внутреннего с ним диалога. Любит оно подпитываться мучительным внутренним диалогом, хлебом не корми. Прикрикнуть на него, что ли? Кулаком погрозить? Все ведь давно переговорено. Как тогда Маргарита Федоровна ей сказала? «Ложь сама по себе мерзкая штука, но любовь делает ее правдой»? Да, любовь побеждает ложь, перерабатывает с годами. Вот и молчи, треклятое чувство вины, нельзя меня привлекать к ответственности за давностью лет. Амнистия мне вышла, понятно? И вообще, пора ехать за подарком любимой свекрови.

Ника решительно повернулась, вошла в дом. Через полчаса она уже выезжала за ворота, соображая на ходу, в какое место податься. Вспомнила вдруг, что на въезде в город открылся большой претенциозный торговый центр, и отзывы о нем вроде хорошие. Вот и отлично, и замечательно. Можно не тащиться в душный центр города, не торчать в пробках. Лишь бы там парковка была приличная.

Все сложилось довольно удачно. В здании торгового центра было малолюдно и прохладно, и музыка в магазинчиках-бутиках играла тихая и достойная, и не попалось ни одной нахально-навязчивой продавщицы. Научились, наконец, не навязываться.

В подарок Ника присмотрела старинный серебряный перстень с темным гранатом — свекровь любила такие вещи. Говорила, что серебро мудрее золота хотя бы потому, что не бахвалится и в цене уступает ему дорогу. Бахвальство выскакивает вперед, суетится и бьет себя в грудь, истощая душевное равновесие, а мудрость не хлопочет, но смотрит со стороны, исполненная достоинства. Вот бы еще серьги в комплект подобрать… Чтобы достоинства было больше.

Ника хотела посоветоваться с Севой, но телефон у него все время был занят. Что ж, можно и подождать, когда освободится, в кафе посидеть. Интересно, а кофе у них какой? Судя по запаху — вполне приличный.

И кофе не подвел, и пирожное с вкраплениями свежих фруктов тоже понравилось. И диванчики в маленьком кафе вполне комфортные, можно даже откинуть голову на высокую спинку, закрыть глаза… Посидеть, послушать приятную расслабляющую музыку. Не перекус, а настоящая медитация получилась.

Но внутри опять шевельнулось что-то. Будто сигнал тревоги: открой глаза…

Открыла. И что? И ничего. Пустое кафе, бармен за стойкой застыл угодливым изваянием в ожидании очередного посетителя. Официантка тщательно протирает соседний стол влажной салфеткой. Откуда тревога взялась? Вот же странные ощущения, с утра покою не дают…

Ника снова закрыла глаза и вздрогнула, поняв, откуда пришла тревога. Официантка! Так сильно на Томку похожа… Но ведь ерунда, откуда здесь Томке взяться? И вообще, чего вдруг о Томке вспомнила? Сколько лет прошло. С той памятной, тщательно спланированной Маргаритой Федоровной «обиды» они и не виделись, разошлись по своим дорогам.

Прищурилась, разглядывая официантку. А чего разглядывать, если та спиной к ней стоит? Нет, не Томка… Томка бы себя до такого безобразия не довела. Спина квадратная, талия отсутствует. Стрижка дешевая. Да чтобы Томка… Да никогда… Но откуда взялось это щемящее в груди знание, неприятное узнавание? Неужели и впрямь?..

Вот официантка протерла стол, повернулась. И в упор глянула на Нику исподлобья. И так и ожгло внутри — Томка! Да, это она! Да не может быть!.. Помяни с утра лихо, а оно уже тут как тут. И прямо к ее столу направляется…

— Привет, Ника. Узнала меня, да? Я думала, не узнаешь.

Томка так же усердно принялась протирать и ее стол, мельком глянув на бармена. Ника, сглотнув удивление, проговорила тихо:

— Да, я с трудом… Том, это правда ты? Так изменилась, и не узнаешь… А что ты здесь делаешь, Том?

— Не видишь, что ли? Работаю.

— Здесь?! Ты здесь работаешь официанткой?

Томка отпрянула, глянула почти с ненавистью. Хотя, скорее, это было затравленное отчаяние, сверкнувшее через накопленную слезу. Нике стало ужасно неловко за свой вопрос, и она засуетилась с вежливой жалостью:

— Да ты садись, Томка, садись. Давай поговорим. Ты прости меня, что я так некрасиво удивилась. Садись!

— Нет. Нельзя мне, я ж на работе. Но если хочешь поговорить… Через час моя смена закончится, я спущусь на этаж ниже, в другое кафе. Подождешь меня там?

— Конечно! Конечно, подожду! Времени у меня навалом! — торопливо закивала Ника.

— Ну все… Там и поговорим.

Томка отошла от стола, на ходу аккуратно складывая салфетку, исчезла за барной стойкой. «Наверное, у них там подсобное помещение…» — рассеянно подумала Ника, допивая остывший кофе.

Времени хватило, чтобы дозвониться до Севы и обсудить с ним приглянувшийся подарок для Маргариты Федоровны. Хотя и обсуждать ничего не пришлось. Как всегда, Сева одобрил покупку авансом, сказав, что жена у него большая умница и вкус у нее отменный. Перстень великолепно смотрелся в бархатном нутре дизайнерской коробочки. Маргарита Федоровна останется довольна.

Томка ждала Нику в кафе этажом ниже, за столиком в дальнем углу. Смотрела исподлобья, молчала. Потом усмехнулась нервно:

— Не сразу меня узнала, говоришь? Что, так сильно изменилась?

— Нет, что ты… Ну не то чтобы…

— Ладно, не трепещи жалостью, сама знаю, что на быдловатую бабу стала похожа. Я и сама себя ту, прежнюю, довольную и холеную, уже и не припомню. Так что все нормально, не суетись. Ты есть будешь? Тут чебуреки неплохие делают.

— Нет, я не хочу.

— А что, чебуреки тебе нынче не по статусу?

— Нет, почему? Ты же помнишь, я никогда не была привередлива. Просто сейчас не голодна.

— Да ладно… Говорю же, не суетись. Вижу, что не по статусу. И вижу, что правильной едой заправляешься, тесто с мясом не ешь, за здоровьем следишь. Вон кожа какая… Ни единой морщинки… А личного диетолога в штате не держишь, нет?

— Том… Если тебе неприятно меня видеть, я могу уйти.

— Ладно, не обижайся. Я ж не со зла, я от обиды на жизнь. Очень круто она со мной обошлась, жизнь-то. А ты и впрямь ничего выглядишь. Видно, что хорошо живешь. Худенькая, подтянутая, ухоженная. И платьице из дорогого магазина, и цацки достойные. Что, Сева твой старается, добычу в зубах приносит?

— Мы вместе с ним стараемся, Том. Работаем много. Ничего просто так не дается.

— Да, это ты хорошо сказала, верно. Ничего просто так не дается, за все надо платить. Вот я, к примеру, заплатила уже. Сполна. Так заплатила, что жить не хочется. Иногда думаю — а может, вообще окончательный расчет произвести, и дело с концом.

— Ну Том! Что ты говоришь, прекрати. Расскажи лучше, что у тебя случилось. Может, я смогу чем помочь?

— Да чем ты мне можешь помочь? Господи… Ты ж моего мужа умершего не воскресишь…

— Он умер? Давно?

— Два года назад. Скоропостижно скончался. Вроде и на здоровье не жаловался, и вдруг бац! — инфаркт… «Скорая» до больницы не успела довезти. Похоронили с помпой, я ревела белугой. Да если б я знала, что он со мной так… Ни слезинки бы не пролила.

— А как он с тобой? Что случилось-то?

— Да ничего особенного, в общем и целом. Просто эта сволочь… Прости меня, господи, что я так о покойном… Просто он успел завещание настрочить, а я об этом даже не знала. Жила себе, порхала, как бабочка — ни сном ни духом… Он клялся в любви, а я уши распустила и верила. Но, как оказалось, любовь любовью, а все остальное — извини-подвинься. Он же все, что у него было, в завещании детям отписал, гад. Видите ли, муки совести все эти годы ему покоя не давали.

— А дети с ним общались, да?

— В том-то и дело, что нет! Отвернулись, прокляли, знать не хотели. Он тоже со временем успокоился, мне казалось, принял все, как есть, смирился. Я и расслабилась, как дура. А что, мало примеров таких, что ли? У отца — своя жизнь, у детей — своя. А он, видать, и не успокоился вовсе. Я и знать не знала про это завещание. Представляешь, все им отписал! Все, до последней копейки!

— А вы что, не были официально расписаны?

— Почему? Были… За два года до его смерти расписались. Как мне адвокат сказал, совместного имущества за два года не успели нажить, все нажитое — до брака. Так что дети имеют полное право претендовать, тем более в завещании все расписано. Нет, я пыталась трепыхаться, конечно… А толку? Только еще больше их разозлила. Накинулись на меня, как стервятники. Знаешь, они даже с какой-то нескрываемой радостью из дома меня вышвыривали… Видать, всегда о мести мечтали, гады. И мамаша их тоже приперлась, чтобы посмотреть на этот процесс да сатисфакцию поиметь. И стояла, смотрела… Удивительно, что в ладоши не хлопала — браво, мол, деточки, так ей и надо, пинка ей под зад еще дайте, чтобы с лестницы скатилась! А деточки и рады были мамаше угодить, и так старались меня унизить, и этак. Нет, ну как он мог так со мной поступить, как? Ведь я ж пылинки с него сдувала.

— Прости его, Томка. Вина перед детьми — тяжелая вещь, его тоже понять надо. Прости, тебе легче станет.

— Простить?! Такое — простить? Да о чем ты говоришь вообще! Фу, даже слышать этого не могу! Ты побудь в моей шкуре хотя бы один день, потом говори… Прости, ага… Он что, не знал, как со мной его дети поступят?

— Он умирать наверняка не собирался, Том. А завещание… Наверное, просто так написал. Чтобы свою отцовскую совесть утешить. Наверное, ему так легче жить было.

— Да мне какое дело, что он там утешить хотел! Обо мне он подумал? У меня даже угла своего нет, квартиру-то мамину мы с братом продали и деньги поделили. Я свою долю профукала туда-сюда… Вот и получилось, что из дома меня выгнали, а идти мне некуда.

— А к брату?

— Не смеши, к брату. Там двушка мало-мальская, в ней брат с женой, да двое детей, да теща… Тем более брат на меня обижен. Он думал, что я мамину квартиру делить не буду, ему отдам. Я и хотела, да с женой его не сошлась, ух, вредная баба попалась! Просто лопалась от зависти к моей жизни. А тут я вдруг на пороге у них нарисуюсь: здравствуйте, я ваша родственница, я буду у вас жить. Счастье вам привалило. Радуйтесь.

— А где ты живешь, Томка? Ведь живешь где-то?

— Живу, куда ж я денусь. Продала все, что успела с собой прихватить, — шубу соболиную, цацки, еще кое-чего, купила комнату в коммуналке, самую дешевую. Та еще дыра эта коммуналка, я тебе доложу. Такое и в страшном сне не привидится. Живу как в аду: на сковороде жарюсь. Ныряю в свою комнату поздно вечером, утром пораньше стараюсь уйти. Вот в кафе в две смены работаю… Деньги смешные, конечно, зато хоть рожи соседские не вижу. А иначе хоть в петлю лезь, правда. Наверное, этим и кончится когда-нибудь.

— Не надо, Томка, не говори так…

— А как надо говорить, если это правда? Ну не могу, не могу я к этой жизни привыкнуть, хоть убей! Иногда проснусь ночью и в первую секунду не могу сообразить, где я… Потом вдруг осознаю, и уже дышать не получается. Невозможно к этому привыкнуть, Ника, поверь мне. Это из бедной жизни в богатую легко шагнуть, а когда обратно… Как с белого корабля в ледяную воду нырнуть. Барахтаешься, замерзаешь и знаешь, что никто тебе спасательный круг не кинет. Наоборот, будут смотреть с верхней палубы и развлекаться, то есть наблюдать с любопытством, когда ты на дно пойдешь. Так зачем, скажите на милость, я должна кого-то развлекать?

— Это ты про детей своего мужа сейчас говоришь?

— Да про всех… И про тебя тоже. Сидишь, наверное, и думаешь — как, мол, у меня все хорошо с моим Севой. Тоже развлекаешься.

— Ничего я такого не думаю, Томка. И уж тем более не развлекаюсь.

— А о чем думаешь?

— О том, как тебе помочь.

— Жалко меня, да?

— Да, жалко. Очень жалко. Извини, если моя жалость тебя обижает.

— Да что ты… Я уж не помню, когда и кто меня жалел. И на том спасибо, Ника. Поговорила с тобой, и легче стало. Ладно, пойду. Я всего на полчаса отпросилась.

— Ты ж говорила, у тебя смена закончилась!

— Одна закончилась, вторая началась. Я ж говорю, в две смены работаю, чтобы в свою адову сковородку к ночи уже прийти. Соседушки дорогие до ночи перепьются, наскандалятся и спать заваливаются, тут я и пробираюсь к себе, как мышка. Хотя не всегда везет, иногда и ночью фейерверки бывают. Вчера, например, Сема-синяк в мою дверь ломился, ломился… Кто-то с верхнего этажа полицию вызвал, а то бы… Я и не знала, что так бывает, раньше только в кино такое видела.

— Томк… А что, если ты у нас поживешь, а?

— Где это — у вас? В квартире, что ли? С ума сошла?

— Да в какой квартире!.. Мы давно ее продали, мы за городом живем.

— Ух ты… Дом купили?

— Сами построили. Но неважно. У нас на участке гостевой домик есть, вполне приличный. Прихожая, кухня, две спальни. Ты вполне можешь там с комфортом устроиться, Томка. И на работу удобно добираться, я сейчас по трассе всего пятнадцать минут ехала до этого торгового центра. От нас автобус ходит.

— Ник… Ты это серьезно сейчас? Не издеваешься?

— Том, ну ты что?.. Ты плакать собралась, что ли? Прекрати.

— Ой, погоди… Погоди, Ника, дай в себя прийти.

Томка прижала ладони к мокрому лицу и замолчала на какое-то время. Сидела, тряслась, как в лихорадке, и Ника озабоченно дотронулась рукой до ее плеча:

— С тобой все в порядке, Том?

— Да… Если можно так сказать… — сдавленно произнесла Томка и отняла ладони от лица, глянула на Нику влажными от слез глазами. Потом произнесла осторожно, будто боялась, что Ника рассмеется ей в лицо: — Ты правда не издева-ешься, да?

— Том, ну хватит… С чего ради я стану над тобой издеваться, скажешь тоже! Ну хочешь, прямо сейчас поедем? Или тебе надо свои вещи из дома забрать?

— Да какие у меня вещи?..

— Тогда поедем?

— Ой… Ой, погоди, дай отдышаться! Прямо под дых мне дала, опомниться не могу.

— Не реви, Том… Ну что ты… Все будет хорошо, все образуется, вот увидишь. Ты выспишься на свежем воздухе, отдохнешь… Ну что, едем? Сможешь отпроситься на сегодня?

— Да, конечно… Спасибо тебе, Ника. Ты даже сама не понимаешь, что значит для меня твое предложение… Как спасательный круг утопающему.

— Ну, не преувеличивай. Иди, отпрашивайся, я тебя в машине на стоянке подожду. И давай номерами телефонов обменяемся, чтобы не потеряться.

* * *

— Ты что, с ума сошла? Я удивляюсь тебе, честное слово! Как так можно, совсем соображать перестала? — сердито покрутила пальцем у виска Маргарита Федоровна, досадливо глядя на Нику. — Зачем ты ее сюда притащила, спрашивается?

— Ей жить негде, Маргарита Федоровна. Она моя подруга, я должна ей помочь, — вяло оправдывалась Ника, удивляясь искреннему недовольству свекрови.

Пожалуй, Маргарита Федоровна за все совместно прожитые годы впервые проявила такое агрессивное недовольство, и это немного обескураживало, и Ника не совсем понимала, в какой тональности отвечать. То ли и дальше оправдываться, то ли огрызнуться слегка. Ни того ни другого не хотелось, в общем. Хотелось прежней легкости и взаимного понимания с полуслова. Но тем не менее Маргарита Федоровна распалялась все больше:

— Подруга, говоришь? Да какая она тебе подруга? Вспомнила баба, як девкой была. Вы уже сто лет не общаетесь! И хорошо, что не общаетесь. Ты ж не можешь не помнить, как и почему мы тогда договаривались ее от дома отвадить. Или забыла уже? Да как ты могла, Ника?

— Я помню, Маргарита Федоровна, — твердо произнесла Ника, отведя глаза в сторону, — я все прекрасно помню. И тем не менее — я не могла оставить человека в беде.

— А если б ты ее не увидела в том кафе? И ничего, и жила бы себе дальше, не зная ни о каких Томкиных несчастьях! Тем более она сама в них виновата. Права я была тогда относительно Томкиного поведения и закрытых дверей нашего дома… Ой права…

— Я не знаю, правы или нет, Маргарита Федоровна. Не берусь судить. Но одно я знаю точно: нельзя пройти мимо своего друга, пусть и бывшего, если можешь хоть чем-то ему помочь. И прошу вас, не надо больше со мной говорить в таком тоне, я теряюсь, и мне трудно.

— Да погоди обижаться-то. Что ты, — не дала ей договорить Маргарита Федоровна. — Ты ж понимаешь, я не к тому… Я не о том хотела сказать.

— Да все я понимаю и все помню. Но как получилось, так получилось. Бывают моменты, когда душа отказывается проявлять разумную осторожность. Да если бы вы увидели, как она плакала… И услышали, что она рассказывала о нынешней своей жизни.

— Но ведь помочь можно по-другому как-то, необязательно в дом тащить! Можно было просто денег дать, например… А вдруг твоя Томка все-таки сболтнет лишнего, что тогда, а?

— Да ну… Ничего она не сболтнет. Столько лет прошло, что вы. Да Томка и сама забыла… Вон у нее сколько всего произошло.

— В том-то и дело, что у нее произошло, а у тебя нет. Ее корабль потерпел крушение, а твой летит вперед на всех парусах. Ты знаешь, откуда берутся истоки женской зависти? Они берутся из наблюдения и сравнений. Томка будет ежедневно, ежечасно и ежесекундно наблюдать за твоей жизнью, проецировать ее на свою, неудавшуюся… Сначала маленькая капля зависти набухнет, потом в лужицу превратится, а дальше, глядишь, в озерцо… Это все незаметно происходит, моя дорогая, и процесс этот неуправляемый. По ходу дела и все детали со дна озерца всплывут, чтобы воспользоваться ими в нужный момент… Зависть всегда произрастает из первоначальной благодарности, вот в чем дело! Это не я придумала, это подлый закон жизни.

— Да нет… Вы преувеличиваете опасность, Маргарита Федоровна. Томка вовсе не такая, что вы.

— Все такие, Ника. Все. Я тебя уверяю. Зависть рождается в каждой женской душе, униженной обстоятельствами. Она ведь не спрашивает разрешения, быть ей или не быть, она ведет себя так, как ей надо. Никому еще не удалось приручить зависть и заставить плясать под свою дудку.

— Нет, Томка никогда не была завистливой, я же помню. Да, она всегда мечтала заполучить обеспеченного мужа, но никогда не оглядывалась на других, сама по себе действовала. Может, не совсем корректно и даже нагло действовала, но у нее была своя философия. Нет, она не завистливая, я знаю. Она очень добрая.

— Кто? Томка добрая? Да не смеши! Ты ее идеализируешь, Ника. Да ты всех кругом идеализируешь, все у тебя добрые и ни в чем не виноватые, все белые и пушистые.

— Я не могла мимо пройти, не могла, Маргарита Федоровна, ну как вы не понимаете… Томка такая несчастная передо мной сидела…

— А ты, значит, решила сделать ее счастливой, да?

— Нет, я решила помочь.

— Ника, Ника. Ну когда ты уже поумнеешь, а? Ну пусть Томка добрая, пусть не такая. Но нельзя помочь всем добрым и «не таким»! Нельзя помочь всем несчастливым и ни в чем не виноватым, не в твоих это силах. И помочь не поможешь, и себе навредишь, вот что обидно. И вообще, научись не придумывать себе людей, Ника. А то иногда, знаешь, через край. Ты же не девочка-фантазерка, ты серьезная женщина, бизнесвумен и мать семейства. Это же смешно, в конце концов.

— Но я и в самом деле считаю, что плохих людей нет! Потому что нельзя оценивать человека по шкале хороший-плохой!

— Да только так и можно оценивать. Хотя бы для себя. Для себя, понимаешь? Каким этот человек будет для тебя — хорошим или плохим. И не обманываться, чтобы самой себе не навредить. А ты… А, да что говорить… Разве тебя можно в чем-то переубедить?.. Тоже, наивная Береника нашлась.

Маргарита Федоровна махнула рукой, медленно поднесла ко рту чашку с чаем. Ника переспросила автоматически:

— Что за Береника, Маргарита Федоровна? Я не знаю.

— Да была такая жена у одного из древних египетских царей, Береникой звали.

— А что, это имя является эквивалентом женской наивности?

Маргарита Федоровна усмехнулась, глянула на Нику с прищуром, заговорила в своей обычной веселой и слегка ироничной манере:

— Нет, отчего же эквивалентом… Наоборот… Просто она тоже вся из себя такая была, людям верила. И коса у нее была шикарная, все древние египетские бабы ей завидовали. Так вот… Когда у нее муж-царь с победой с войны пришел, эта дурочка на радостях и отрезала себе косу, да в храме Афродиты повесила, пусть, мол, люди видят, как она мужа уважает. Утром приходят жрецы в храм, а косы нет, украл ночью кто-то. Знамо дело, кто, одна из завистниц и украла, но ведь народу это преступление под таким соусом не подашь… Вот жрецы вместе с Береникой и придумали сказочку, что будто бы волосы Береники ночью на небо улетели и превратились в созвездие, и всегда будут людям напоминать о доброте и самопожертвовании Береники. А что, люди поверили. Это ж куда как привлекательнее — созвездием обозвать то, что ночью банально сперли. Та самая завистница себе шикарный парик сделала, а народ в небо до сих пор пялится и вздыхает: вон оно, созвездие, «Волосы Береники» называется. Кстати, нынче это созвездие чаще всего называют не волосы Береники, а волосы Вероники.

— Это вы сейчас про что, Маргарита Федо-ровна?

— А про то, что глупая ты, Ника. У всякой доброты есть обратная сторона — глупость. Только не вздумай на меня обижаться, ты ж знаешь, как я тебя люблю, Береника ты моя разнесчастная.

— Я тоже вас очень люблю, Маргарита Федоровна. Но все равно считаю, что нельзя отказать человеку, если…

— Ладно, знаю я твои песни. Хватит на сегодня, устала я, отдыхать пойду. Будет утро, будут новые песни. Очень на это надеюсь.

— Да те же самые и будут, Маргарита Федоровна.

— И зря! Зря ты меня не слушаешь! Взяла и привела в дом лихо… Неизвестно еще, что оно за собой притянет, ой неизвестно…

* * *

А ведь притянуло. Маргарита Федоровна как в воду глядела. Хотя лихо притянулось вовсе не из той воды, в которую нужно глядеть… И не притянулось, а само пришло, ровно через две недели после того памятного разговора. Вернее, позвонило среди бела дня.

У Ники дрогнуло сердце, когда на дисплее высветился незнакомый номер. Хотя мало ли кто мог звонить, номер телефона имел статус рабочего и общедоступного. Потенциальный клиент, например. Если так после каждого звонка вздрагивать, от сердца ничего не останется. И тем не менее…

— Здравствуй, Ника. Это я. Узнала?

Еще бы она не узнала. Столько лет прошло, а голос ничуть не изменился. И так же на нее по-действовал ошеломляюще, будто душа вскрикнула на самой отчаянной ноте и затихла.

— Здравствуй, Антон. Откуда ты взялся?

— Странный вопрос… Будто я умер и с того света тебе звоню. Я не умер, Ника, я жив и здоров и очень по тебе скучаю. И всегда скучал. И помнил. Да ты и сама знаешь.

— Ничего я такого не знаю и знать не желаю, Антон. И вообще, откуда у тебя мой номер телефона?

— Тоже странный вопрос, Ника. Ты не забыла, что мы в одном классе учились? Нетрудно было сделать пару звонков одноклассникам, чтобы узнать твой номер.

— Понятно… Ты надолго приехал?

— Надолго, Ника, надолго. Давай встретимся, я все тебе расскажу.

— Нет! Нет, я не могу.

— Почему?

— Не могу, и все! И вообще, зря ты позвонил.

— Но мне очень нужно поговорить с тобой. Просто поговорить, Ника. Я же не прошу ничего особенного.

— Нет… О чем нам с тобой говорить, сам подумай? Тем более я и впрямь не могу, совсем нет времени.

— Ты боишься? Скажи, ты боишься, да?

— Ничего я не боюсь. Просто не надо нам с тобой встречаться и разговаривать не надо.

— Почему?

— Не надо, и все… И хватит, Антон, что мы по одному и тому же кругу?.. Все, я отключаюсь, извини.

— Все-таки ты боишься, Ника. Иначе пришла бы.

— Я не приду.

— А я все равно буду ждать тебя на нашем месте. Ты ведь помнишь про наше место? Конечно, помнишь, я знаю, можешь не отвечать. Значит, завтра в три.

— Я не приду, Антон!

— Я буду ждать. Завтра в три, запомнила? Все, до встречи.

Телефон вежливо тренькнул, давая сигнал отбоя. Ника долго еще смотрела на пустой дисплей, пытаясь прийти в себя и понять, что же произошло. Хотя чего там понимать? И без того все ясно. Произошла ужасная вещь — она потеряла душевный покой, эту великую ценность, с которой комфортно жила последние годы. Счастливо жила. Без проблем. И успела привыкнуть, и даже решила, что так будет всегда. Не надо было привыкать-то. Надо было вокруг душевного покоя забор городить, неприступную крепость строить, охранников с оружием по периметру выставлять. Может, и не потеряла бы тогда. А теперь — чего ж? Теперь, как в пресловутой пословице: что имеем — не храним.

А может, не потеряла? Может, ну его, этот звонок? И «наше место», и «завтра в три» — ну его к лешему? Не было никакого звонка. Надо попробовать жить дальше по принципу «ну его»…

Да только не получилось «по принципу». Да и не надеялась она особо. И саксофон внутри никакими средствами не задушишь и не убьешь, так надрывается, что всю душу наизнанку выворачивает.

— Ника, что с тобой? Ты вирус от Ларисы не подхватила часом? — испуганно проговорил Сева, заглянув к ней в кабинет. — Говорил я этой Ларисе — отлежись дома, не надо умирать с отчетом на амбразуре, не достойна налоговая инспекция таких жертв…

— Да брось, никакого вируса я не подхватила. Немного устала, и все.

— Ну да, немного устала! Ты глянь на себя в зеркало, глаза больные совсем! Давай-ка езжай домой. Точно, наверное, вирус подхватила.

— Да, я поеду, пожалуй. Все равно не соображаю ничего.

— Сама доедешь?

— Да, конечно.

— Приедешь и сразу в постель, поняла? Я маме позвоню, она Матвея из школы встретит.

— Да.

Дома Ника послушно легла в постель, накрылась с головой одеялом. За окном уютно шуршал сентябрьский дождь, свежий воздух гулял по спальне… На какой-то миг душа обманулась, и стало хорошо… И даже тревога внутри затихла, и сердце стало биться ровно, спокойно. А потом опять началось…

Вместо тоскливого саксофона в душе зазвучала песня, грустная и надрывная… И откуда взялась, никто не просил…

Тихо, саваном белым,

Вьюга, дом мой укрой.

Где-то ты засыпаешь,

Где-то, но не со мной.

Где-то там, вдалеке!

Никогда ты не поймешь!

Где-то там, не со мной!

Так и не узнаешь ты!

Ну вот что, что не узнаешь? Как жить без любви? Да что она такое, эта любовь? Обман и предательство? Нет, не-е-е-т… Любовь — это другое. Это забота, это уважение, это ребенок, это милейшая Маргарита Федоровна, это общий счастливый дом. Да, счастливый, черт побери! И не надо в этой любви никаких страданий и песен, а надо дело делать, и жить, и радоваться. Слышишь, ты, душа неразумная? Ну что ты опять мне поешь?!.

Слышишь, как замерзаю…

Снова я без тебя…

Ника отбросила одеяло, села на постели — невозможно больше эту муку терпеть. Надо отвлечься как-то.

Ага, внизу голоса зазвучали… Маргарита Федоровна что-то говорит Матвею, он ей со смехом отвечает. Хорошо им, весело. А она сейчас возьмет и спустится к ним с кислым лицом, с пресловутой «Вьюгой» внутри… Нет, лучше не надо. Лучше обратно лечь, одеялом укрыться. Может, удастся заснуть.

Так и промаялась Ника до вечера в непонятной дремоте. Слышала, как заглянул в спальню Сева, тихо постоял на пороге, потом так же тихо закрыл дверь. Потом уснула все-таки, а когда открыла глаза, поняла, что еще раннее утро и Сева посапывает на своей половине кровати. Ника долго смотрела на его лицо, даже во сне доброе.

Сева. Любимый. Прости меня, пожалуйста. Прости за саксофон, за «Вьюгу». Ну ничего не могу с ними поделать, сами звучат и поют… Но я тебе обещаю, я соберусь с силами, с разумом, я справлюсь.

Утро выдалось чудесным, солнечно-золотым, будто и не было вчерашнего дождливого дня. Завтракали на веранде, и запах кофе смешивался с запахом сырой земли и влажных опавших листьев. Сева поглядывал на Нику осторожно, наконец, решился спросить:

— Ну как ты? Лучше тебе?

— Да, лучше. Все нормально, Сев.

— Ну, не знаю, как уж там нормально. Ты так стонала во сне. Я думал, у тебя температура высокая.

— Все хорошо, я с тобой на фирму поеду. Работы много, да и отчетные сроки никто не отменял, между прочим.

— Да какой отчет, какие сроки, успокойся. И без тебя Лариса все сделает.

— Неудобно, Сев.

— Неудобно больной работать, а остальное все удобно. И не возражай, пожалуйста. Побудь дома, отлежись. А Ларисе даже полезно за тебя поработать, как мама говорит, карма свежее будет.

— Почему — за меня? И почему — полезно?

— Ну как… Ты же у нас мать-защитница, не дала мне эту хамку Ларису уволить. Вот пусть она тебя и благодарит, хотя бы таким способом. Кстати, она в последнее время спокойнее себя вести стала, ты заметила?

— Ну так… Я ж говорю, ее просто понять надо. И принять… Ты ж ее понял и принял такой, какая она есть, правда?

— Ну…почти. С большими оговорками.

— Оговорки можно опустить, а главное у тебя получилось. Молодец. Я тобой горжусь.

— Я страшно рад за себя, за тебя и за Ларису. И вообще, ты из меня веревки вьешь.

— Да ладно, веревки… Тебя совьешь, как же. Может, мне все-таки поехать, Сев? Неудобно, отчет все-таки.

— Я же сказал — отлежись. И все, и хватит, больше этот вопрос не обсуждается.

— Что я слышу? Откуда в наш дом такого сердитого дяденьку принесло?

Они вместе обернулись на голос появившейся за их спинами Маргариты Федоровны, вместе рассмеялись. Сева проговорил виновато:

— Да вот, мам, Ника расклеилась. Я ей: дома отлежись, а она на работу рвется.

— Рвется, говоришь? Тогда плохо дело, сынок. Плохо, когда расклеенная женщина на работу рвется. Что-то, значит, не в порядке у нее.

Ника и Сева переглянулись, снова зашлись тихим смехом, забыв про кофе. Маргарита Федоровна села за стол, принялась аккуратно намазывать масло на хлеб, не обращая внимания на их смех. Впрочем, по всему было видно, что она ужасно собой довольна — это же прекрасно, в конце концов, когда люди с утра смеются…

— А Матвей где? Вы его разбудили?

— Да, мам, сейчас придет. Нам уже ехать пора.

— Опять ребенок в спешке завтракать будет. Надо раньше его будить. Говорю вам, говорю…

— Ничего, успеет.

— Я с вами поеду, вы не возражаете? У меня в городе кое-какие дела образовались. А Ника пусть дома остается, денек поваляется. Слышишь, Ника? И никаких на сегодня рабочих порывов, поняла? Мужа надо хоть иногда слушаться.

— Хорошо, Маргарита Федоровна. Слушаюсь. Буду валяться, и никаких рабочих порывов.

— Вот и молодец. И умница.

Через полчаса дом опустел. Ника убрала со стола, поднялась в спальню, снова легла в постель, нашарила на тумбочке пульт от телевизора. Нажала на кнопку включения, и на экране возникло лицо певца, и голос его выплеснулся на крике, на болевом надрыве, как серная кислота в лицо:

Где-то ты засыпаешь!

Где-то, но не со мной!

О боже. Это насмешка над ней, что ли? Так же нельзя… И надо было именно в этот момент кнопку пульта нажать! Да чтоб вас всех…

Ника переключила канал, попыталась увлечься очередным ток-шоу. Вот бы и мыслями так же переключиться.

Да, забавно иногда у телевизионщиков получается, но как-то одинаково, словно под копирку. Сейчас на каждом уважающем себя канале имелись такие шоу, когда стилисты и дизайнеры лихо приплясывали перед пухлой прыщавой девицей с немытыми волосами, пытаясь убедить ее в том, что для обретения полноценного женского счастья она должна поверить в себя. А по пути обретения веры в себя еще и заняться рекламой весьма недешевого модного магазина, а также стоматологической клиники, а также нового салонного оборудования по всяческому омоложению женской плоти. Много чего требовалось рекламировать, и потому прыщавая и пухлая должна была стараться, отрабатывать гонорар. Зато после этого выходила с ток-шоу худой, ухоженной и модно одетой. И с новыми зубами, если повезет. Не зря же на кастингах билась, чтобы на шоу попасть, лишних пять килограммов наедала и голову перед съемками неделю не мыла.

Ника поморщилась, выключила телевизор. Противно смотреть и злобствовать, будто телевизионщики виноваты в ее, Никиных, проблемах. Еще и по героине шоу прошлась досадными мыслями. Героиня-то в чем провинилась? Ну пусть себе получит новое лицо, новые зубы и новую грудь, и пусть радуется. Не нравится — не смотри, чего злиться-то? Или опять «Вьюгу» хочешь? Тогда сиди и слушай себя.

Нет, ни в коем случае. Не надо слушать себя. И никакой «Вьюги» не надо.

Ника встала с постели, прошлась туда-сюда по спальне. Глянула в окно, увидела Томку, разлегшуюся в гамаке возле гостевого домика. Пойти, что ли, с Томкой за жизнь почирикать? Отвлечь себя от маеты.

Газонная трава была усыпана еще не просох-шими на солнце желтыми березовыми листьями, ноги быстро промокли в домашних шлепанцах, но это не раздражало Нику, наоборот, ей хотелось скинуть шлепанцы и пройтись по листьям босиком. Томка увидела ее издали, перекатилась в гамаке на бок, подперла голову рукой. Кого-то в этой позе Томка сильно напоминала… Вот так же полные ноги согнуты в коленях… И пузо слегка отвисло… Данаю, вот кого! Не Томка, а чистая Даная, — ни дать ни взять. Такое же откровение во всей позе. И лицо довольное, расслабленное.

Вообще, Томка удивительно быстро и легко адаптировалась в новых обстоятельствах. А может, ей и не надо было адаптироваться, может, подсознательно вернула себе давешнюю беззаботную жизнь… Как дорогое кольцо с бриллиантом. Сначала потеряла, потом нашла, всего и делов-то. По крайней мере, так со стороны смотрелось. Жила себе в домике, вальяжно разгуливала по участку, по лесу, незаметно паслась около плиты и холодильника, когда на кухне никого не было. Сколько раз Ника приглашала ее обедать или ужинать за общим столом — ни в какую не соглашалась. Не лезла Томка в глаза. Не хотела. Жила себе и жила, как сытая кошка.

— Привет… — подняла глаза Томка, сощурившись на солнце. — Я и не знала, что ты дома. Разве тебе на работу не надо?

— А тебе? — ответила вопросом на вопрос Ника.

— Не, мне не надо, меня уволили.

— Уволили? Почему?

— Не знаю. Никаких объяснений не дали, да я и не настаивала особо. А чего ты спрашиваешь? Боишься, что я тебя объем?

Томка, не ожидая ее реакции, сама вскинулась в гамаке, села, вытянула вперед руку:

— Да шучу я, шучу… Я знаю, что ты не жадная. Да и еды у вас много, не пропадать же добру. Слушай, Ника, а давай с тобой шампанского выпьем, а?

— Шампанского? Утром? С ума, что ли, сошла?

— Да я понимаю, что шампанское по утрам пьют или аристократы, или дегенераты. Пусть я буду дегенераткой, ладно? А ты, уж так и быть, аристократкой. Мне очень, очень хочется, Ник! Я уж забыла, какое оно на вкус… Ты ведь все равно на работу не поехала! Давай, а?

Томка глянула просительно, состроив на лице скорбную мину и даже чуть всхлипнув, как маленькая капризная девочка. Ника рассмеялась грустно, махнула рукой:

— Ладно, пойдем… Только бутылку открывать сама будешь, я не умею.

— Ну это не самое трудное в жизни занятие — бутылку открыть. Это я на раз-два. — Томка тяжело выбралась из гамака, чуть не свалившись на газон, и, тихо чертыхнувшись, договорила: — Главное в этом деле, чтобы пробка в глаз не прилетела…

— В чей? В мой?

— В твой, конечно. Что я, дура, самой себе в глаз открывать.

Ника разом осушила свой бокал, чем несказанно удивила Томку. Шампанское быстро ударило в голову и, как показалось, развеяло все Никины давешние мучения вкупе с надрывными песнями и грустными саксофонными мелодиями. А после второго бокала стало совсем легко. Душа освободилась, воспарила в приятной неге, и захотелось поговорить.

— Ой, Томка, ты даже не представляешь, кто мне вчера позвонил! Никогда не догадаешься.

— Кто? Ну скажи, кто?

— Антон.

— Иди ты! Вспомнил, надо же. Столько лет прошло! А чего хотел от тебя?

— Сказал, надо поговорить. То есть встретиться и поговорить. Я сначала растерялась и запаниковала, а сейчас поняла: какая это все ерунда, Томка. Все же давным-давно прошло, все кончилось, быльем поросло. Сама не пойму — чего я так испугалась?

— А правда, чего ты испугалась? Ну позвонил… Ну и что?

— Так я ж тебе объясняю, он хочет встретиться. А я запаниковала сразу. А теперь понимаю, какая это ерунда.

— Ну да, ну да… Только я все равно не поняла: ты пойдешь с ним встречаться-то?

— Нет. Нет, конечно.

— Ну и дура…

— Том, ты что говоришь?

— Да ничего. Я бы, к примеру, обязательно пошла. Нет, а что такого? Надо изменять мужикам, чтобы потом не было мучительно больно и стыдно, поняла? Вот я, например… Какого лешего я своему мужу верность хранила? Вот скажи, зачем эта верность мне сейчас нужна? Что я ее, маслом на хлеб намажу? Да если б я знала, что он так со мной поступит… Да я бы…

— Томка, не заводись.

— А кто заводится-то, кто заводится? Я ж дело говорю. Иди, Ника, пока зовут. Потому что еще пяток лет пройдет, и звать перестанут.

— Нет, Томка, ни за что не пойду.

— Ну и дура.

— Ага… И давай за это выпьем! Впервые в жизни пью шампанское с утра. Сейчас эту бутылку допьем и вторую откроем!

— Ну разошлась! Мне-то ничего не будет, я баба крепкая, а ты, смотри, сомлеешь со второй бутылки-то. Много ли тебе надо, пигалице худосочной?

— Да я уже того… Сомлела почти. Ночью плохо спала, знаешь… Я полежу тут на диванчике, ладно? А ты пей шампанское, Томка… Ты же хотела…

Ника улеглась на диван, поджав под себя ноги и положив под голову одну из подушек. Засыпая, пробормотала едва слышно:

— Какая все это ерунда, правда?

Томка вылила себе остатки шампанского, подняла бокал за тонкую ножку, посмотрела, как бегут вверх мелкие пузырьки. Медленно выпила, усмехнулась грустно. Потом встала, нашла плед, заботливо укрыла спящую Нику, проговорив жалостливо:

— Надо же, бедолага. Все еще Антоху любит, надо же.

Постояла еще немного, повздыхала и вышла на цыпочках из гостиной.

Ника проснулась в половине третьего, будто чья-то невидимая рука толкнула ее в плечо. Дико оглядевшись, подскочила с дивана, понеслась вверх по лестнице в спальню, схватила первое из одежды, что попалось под руку.

Через десять минут она уже мчалась на машине в сторону города, поглядывая на часы, — успеть бы…

* * *

Та самая скамейка в парке — их с Антоном место — была пуста. Ника остановилась невдалеке, смотрела на нее, запыхавшись. Ушел, значит…

— Здравствуй, Ника. Я бы все равно тебя дождался, ты же знаешь. Так что зря торопилась.

Ника вздрогнула, обернулась. Антон стоял сзади, улыбался так весело и беззаботно, будто они расстались вчера. Не навсегда расстались, а на несколько часов, чтобы прожить их в суете повседневных дел. Тем более он ничуть не изменился — такой же сухой и подтянутый, и глаза так же светятся синевой в обрамлении темных ресниц, и светлые волосы не потеряли нежный пшеничный оттенок. Правда, в лице появилось что-то грустное и возрастное — кожа слегка огрубела на когда-то гладких щеках, обозначились неглубокие борозды от крыльев носа к уголкам губ, отяжелел подбородок.

— Привет. И вовсе я не торопилась, Антон. Я просто хотела сказать, чтобы ты… Чтобы никогда мне больше не звонил. Не надо, я не хочу. Пожалуйста, не беспокой меня больше. Не мешай жить, а?

Прозвучало это как нижайшая просьба. Антон удивленно поднял брови, глянул Нике в глаза, произнес тихо:

— Как я тебе мешаю, Ника, что ты? Тем более — жить. Это я без тебя жить так и не научился, как ни старался все эти годы.

— Ладно, Антон, хватит. Не надо. Ты поговорить хотел, вот и говори. А про это… Не надо, пожалуйста.

— Ну не здесь же мы будем говорить. Пойдем в кафе, тут недалеко, в двух шагах. У тебя вид загнанный, надо посидеть и отдохнуть, съесть чего-нибудь. Устаешь, да? Идем…

— Ничуть я не устаю, — сердито пожала Ника плечами, идя за ним.

В кафе было по-домашнему уютно, пахло хорошо прожаренным мясом с острыми спе-циями. Тихо играла музыка, нежная и немного грустная. Сели за столик, Антон протянул Нике меню:

— Тебе надо обязательно поесть, ты очень бледная.

— Да нормальная я, такая, как обычно. — Она отодвинула от себя меню. — У женщин меняется цвет лица с возрастом, это природная особенность, и с этим ничего не поделаешь.

— Ну не греши на себя, какой возраст? Выглядишь замечательно, ничуть не изменилась. Но поесть все равно надо, выбери себе что-нибудь, пожалуйста.

— Я не хочу. Я буду пить минеральную воду без газа, тем более у меня времени совсем нет. А ты можешь обедать, пожалуйста.

— Торопишься, да?

— Ужасно тороплюсь.

— К мужу?

— Да, к мужу. А что?

— Нет, ничего. Ты как с ним вообще живешь?

— Вопрос некорректный, но я отвечу, чтобы ты больше не спрашивал. Отлично живу. Не жалуюсь. Всем бы так жить, как я живу.

— А я тебе не верю, Ника. Слишком эмоционально звучит, чтобы быть правдой. Я тебя знаю, Ника, и потому не верю.

— Это твое дело, Антон. Можешь верить, можешь не верить… Разве это меняет хоть что-нибудь?

— Конечно, меняет. Наверное, живешь ты хорошо, я не спорю, но любишь не его, а меня.

— Да не будь так самоуверен! Да, я тебя любила, но столько лет прошло. Все это было давно и неправда.

— Не горячись, Ника. Ты любишь меня, а я люблю тебя. И ничего с этим поделать нельзя, потому что это правда. Кстати, рядом со своим мужем ты вовсе не выглядишь счастливой, у тебя глаз не горит.

— Да откуда ты знаешь?

— А я видел. Наблюдал. Со стороны всегда лучше видно.

— Вот даже как?.. Наблюдал. Следил за нами, что ли?

— Я не за вами следил. Я за сыном… Я издали хотел посмотреть. Такой отличный пацан. Он ведь мой сын, Ника?

— Нет, он не твой сын.

— Он мой сын. Я знаю. Ты ведь его Матвеем назвала?

— И что?

— Ну как же… Помнишь, как мы мечтали когда-то? Если у нас родится сын, назовем его Матвеем. А если родится девочка, — Машей.

— И только поэтому ты решил, что он твой сын?

— Не надо так, Ника. Меня насмешливым тоном не обманешь. Можно обмануть того, кто не любит, а я тебя люблю. Он мой сын, я знаю.

— Нет, Антон.

— Он похож на меня, это же очевидно. Он и должен быть похож на меня, потому что ты меня любишь.

— Я люблю Севу, своего мужа.

— Ник… Ну что мы, будто в прятки играем? Зачем? Тем более мы оба знаем правду. Но если тебе нравится жить с закрытыми глазами, что ж… Я могу сотый раз повторить: я люблю тебя, а ты любишь меня. Ведь любишь? Ну чего молчишь? Хотя я знаю, почему ты молчишь. Ты не можешь сказать мне «нет». Вместо одного конкретного «нет» ты испуганно повторяешь, как мантру: я мужа люблю, я мужа люблю.

— Да, я мужа люблю.

— И меня любишь, и его? Но так не бывает, Ника.

— Да откуда ты знаешь, как бывает?!

— Знаю. Потому что я более честен, чем ты. Я тебя люблю. Одну тебя. Жену не люблю, а тебя люблю. И не понимаю теперь, как так вышло, что мы не вместе.

— Ну это уже не ко мне вопрос!

— Конечно, не к тебе. Я сам буду решать свой вопрос, и ошибку свою буду исправлять сам. Пришло время нам обоим исправлять свои ошибки, Ника!

— Да нечего мне исправлять, Антон! Говорю тебе — я Севу люблю! Правда люблю.

— Да уж, узнаю прежнюю Нику. Ты не любишь, ты просто жалеешь его, и все. Тебе всегда было трудно кого-то обидеть, причинить кому-то боль. Но ведь это неправильно, нельзя так жить, это всего лишь привычка к жалости. А любовь… Любовь — это совсем другое. Любовь — это ты и я. Решай, Ника. Нет, я не говорю, что прямо сейчас, я понимаю, как тебе нужно помучиться, ты же не можешь себя не помучить. Сколько тебе нужно времени, чтобы решить? Хотя… Сколько бы ни было, какая разница. Все равно мы должны быть вместе. И знай, что я весь твой, Ника. Окончательно и бесповоротно. Один твой звонок, и…

— Ну все, хватит. Я не могу больше это слушать, — решительно подскочила со стула Ника. — Не будет никакого звонка, Антон. И ты мне больше не звони. Пожалуйста, очень тебя прошу.

Она повернулась, пошла между столиками к выходу, стараясь идти быстро, но быстро не получалось, ноги сильно дрожали. Вернее, она их совсем не чувствовала и боялась, что вот-вот упадет. И сердце гудело болью.

Антон догнал ее на аллее, недалеко от той самой скамейки. «Их» скамейки, памятной. Развернул, прижал к себе, и Ника слышала, как сильно колотится его сердце. Наверное, тоже гудело болью. Она подняла голову и задохнулась от его жадных губ, и не понимала уже ничего…

Они долго целовались, не обращая внимания на редких прохожих. Потом Антон жарко прошептал ей в ухо:

— Идем… Я снял номер в гостинице. Тут рядом, только улицу перейти…

* * *

Интересно, сколько нужно времени человеку, чтобы съесть себя изнутри заживо? И мало того, что съесть, еще и суметь распилить себя на две половины, одна из которых насквозь трачена чувством вины, а другая неприлично счастливая? Впрочем, не бывает счастья приличного или неприличного, это величина всегда абсолютная, черт бы ее побрал. Щекотливое чувство, неуправляемое, приходит и уходит само по себе, и разрешения не спрашивает, и отказов не принимает. Плохо тебе, грешному, стыдно и неловко, а все равно — терпи свое счастье.

Ника терпела уже пятую неделю. И надо было что-то делать с этим счастьем, решать что-то. И Антон категорически настаивал… Хотя на словах и не торопил, но она во всем чувствовала его настойчивость — в голосе, когда они говорили по телефону, в прикосновениях и жадных объятиях, в грустной улыбке торопливого прощания до следующей встречи…

Самое обидное было в том, что решения никакого не было. И быть не могло. Даже подумать было страшно о том, что надо предпринимать какие-то шаги, начинать объяснение с Севой. И жить вот так, расчлененной на две половины, тоже было невозможно. Одна половина прочно и уверенно любила Севу, другая половина, не отдавая себе отчета, плавала в старой любви, которая оказалась вовсе и не старой, а наоборот, будто недавно народившейся. Наверное, всякая оборванная и с болью похороненная любовь, если уж возникает из небытия, то просто так не отпустит и возьмет свое, хочешь ты этого или не хочешь…

— Антон, не смотри на меня так. Не надо, пожалуйста.

Ника закуталась в простыню, села на постели, пристроив под спину подушку.

— А как я на тебя смотрю? Всего лишь с любовью… — улыбнулся Антон. — Я даже и не спрашиваю ничего.

— Вот и не спрашивай. И не надо.

— Да, я понимаю. Я буду ждать столько, сколько надо, Ника. Но все равно тебе придется принять решение. Ошибки надо исправлять, ты же понимаешь.

— Чьи ошибки? Мои?

— Да какая разница.

— Большая разница, Антон.

— Ник… Мы что, ссоримся? Отношения выясняем? Оно нам надо, а? Ник, я тебе клянусь, что никогда не буду выяснять с тобой отношений. Я буду любить тебя, и все, и ничего больше. Любить, любить, любить. Мы будем жить вместе, долго и счастливо. Когда ты решишь.

— Не надо, Антон. Давай лучше о чем-нибудь другом поговорим, а?

— Что, трусишь?

— Не то слово.

— А я не могу ни о чем другом говорить. Даже думать не могу.

— И все-таки. Расскажи, например, как ты жил без меня, а? Ведь жил как-то?

— Да плохо я жил, Ник.

— А как плохо?

Антон подтянул под спину подушку, сел рядом с Никой, потер ладонями лицо. Потом повторил тихо:

— Очень плохо, Ник. Я жил, как мальчик на побегушках. Как сирота, которого из милости взяли в дом. Нет, напрямую ничего такого не говорилось, но все время… Как бы это сказать… Витало в воздухе. Там тесть всем заправляет, он хозяин положения. И нрав у него довольно крутой, если мягко сказать. Никто ему даже словом возразить не смеет, все приказа слушаются. Представляешь, как можно жить бок о бок с таким тираном? Каково это — полностью от него зависеть? Я предлагал Марине уйти и жить самостоятельно, но она с детства привыкла к отцовской властности, ее все устраивало.

— Значит, твою жену зовут Мариной?

— Да.

— Она тебя очень любит?

— Но мы же сейчас не об этом говорим, Ник. Ты спросила, как я жил, и я тебе рассказываю.

— Да, извини, пожалуйста. Продолжай.

— Да чего там продолжать… Все и без того ясно. Тесть на меня давил, унижал, а я, как идиот, плясал под его дудку. Ох, как я себя проклинал, если бы ты знала! Не знаю, что на меня нашло, зачем женился. Таким идиотом себя потом чувствовал. Думал, убегаю от нищеты, а на самом деле убежал от самого себя.

— Убегаешь от нищеты? Ты хочешь сказать, что женился на Марине по расчету?

— Да, каюсь, именно по расчету женился. И тебя предал, каюсь. За это меня жизнь и наказала. Нельзя жить без любви, я потом понял, ох как понял, через себя все свои дурацкие расчеты по капельке пропустил. Однажды утром встал, и одна только мысль в голове: все, не могу больше. Надоела эта немецкая муштра, тесть этот со своим вечным недовольством. И я принял решение — надо бежать. И назад не оглядываться. Бежать, бежать от них сломя голову! Хотел один уехать, но разве от них сбежишь? Марина от меня — ни на шаг. Даже с отцом поссорилась. Он ее не пускал, но она все равно со мной уехала. Не понимаю зачем. Почему она за меня так цепляется? Еще и упрекает все время, что родить не может. Потому, видишь ли, не может, что я ее не люблю. А может, это правда, не знаю. Наверное, дети только от любви рождаются.

— Ну, если бы это было так.

— Но ведь у нас с тобой так?

— Давай не будем об этом, Антон.

— Хорошо, как скажешь. А Марина очень хочет ребенка, и плевать ей, что я ее не люблю. Хотя она догадывается, чем все кончится, наверняка догадывается. И мамаша ее тоже подзуживает. Мы с матерью Марины сейчас живем, с первой женой тестя, он ей большую квартиру оставил, когда в Германию с молодой женой сбежал. Я у своей матери хотел остановиться — так нет, скандал закатила. Ты мой муж, и ты должен жить со мной, все! Еще и матери досталось походя. Так и живу, как на вулкане. Чуть что — у Марины истерика, у тещи гипертонический криз на фоне стресса. Так надоело все, не могу больше! Придешь домой, а на тебя сначала жена свое недовольство выльет, потом теща. Требуют от меня чего-то, сами не знают чего. Разве можно вытребовать любовь, если ее нет? И ты не подумай про меня ничего плохого, Ник… Я знаю, что это последнее для мужика дело, — на жену в такой ситуации жаловаться, но ты меня поймешь, я знаю. И не осудишь. Да, вот такой я, весь перед тобой… Как на духу. Какой есть, такой есть.

— А тебе ее не жалко, Антон?

— Кого?

— Марину.

— Жалко, конечно. Она ведь понимает, что я все равно уйду. Иногда себя вообще последней сволочью чувствую. А с другой стороны — ничего плохого с ней не случится, я думаю, переживет. К отцу уедет, забудет со временем, начнет новую жизнь. И я тоже начну. Буду исправлять свои ошибки. Я буду очень стараться, Ника. Мы вместе будем стараться.

— Антон! Я еще ничего не решила.

— Но ведь когда-то… Я подожду… Да и какая разница — когда? Я уже и маме про нас все сказал.

— Людмиле Сергеевне? И что она?

— Да ничего, в общем. Вздохнула да проворчала, как всегда: что, мол, с вами, с влюбленными, делать. Сколько веревочке ни виться…

— А она что, все время на даче живет?

— Да. Как-нибудь съездим к ней. Да ты ее и не узнаешь, наверное. Так вжилась в дачную деревенскую жизнь, даже говорок местный появился. Так что мы с тобой можем какое-то время в ее квартире пожить, а потом придумаем что-нибудь. Правда, она маленькая для троих, помнишь? Однокомнатная, повернуться негде. У Матвея своего пространства не будет.

— Антон, ты опять!

— Да, извини. Понимаю. Такое решение принять очень трудно.

Потом, когда Ника ехала в сумерках домой, эта фраза почему-то не выходила у нее из головы: «такое решение принять очень трудно». И даже не сама фраза не выходила из головы, а интонация покорного сочувствия, которая была в голосе у Антона. Покорного и в то же время уверенного в том, что она, Ника, примет единственно правильное решение.

Но какое, какое тут может быть решение? Вообще, в принципе? Да нет никакого решения, хоть разорвись на две половины!

Хорошо хоть Маргарита Федоровна никаких вопросов не задавала. А она женщина проницательная, от нее своего беспокойства не скроешь. Смотрела и молчала грустно… Наверное, все время ждала, когда невестка сама разоткровенничается. Но разве можно самой — о таком?..

Сева же, наоборот, с вопросами не церемонится. С тревожными, любящими и сочувствующими:

— Что с тобой в последнее время происходит, Ника? Будто сама не своя. Не заболела часом? Наверное, обследоваться надо? Хочешь, я вместе с тобой по врачам пойду?

— Да все со мной в порядке, Сев. Устала, наверное, вот и все.

— Давай в отпуск съездим.

— Так были же недавно.

— И что? Мы на море были, а сейчас давай что-нибудь экстремальное придумаем! В Европу хочешь?

— Европа, по-твоему, и есть что-нибудь экстремальное?

— Ладно, в Европу не едем. Давай придумаем что-нибудь другое. А давай в Гималаи, а? «Отпустите меня в Гималаи!..» — лихо затянул он, подражая голосу популярной певицы и отчаянно перевирая мотив. — «Отпустите меня насовсем…»

— Да ну… Не хочу в Гималаи.

— Да, я тоже туда не хочу. Где мы еще не были? Погоди, я придумал, как мы поступим. Подойдем к карте, закроем глаза… Куда пальчиком тыкнешь, туда и поедем.

— Перестань, пожалуйста. Не хочу я никуда тыкать. Нет, правда, все нормально со мной.

— Не ври. Я же вижу. Слушай… А ты, мать моя, не беременная ли часом?

Ника вздрогнула, глянула на него дико. И тут же краем сознания начала производить в голове нехитрые женские расчеты, кляня себя за легкомысленную девчачью неосмотрительность. Вот до чего дошла, остатки разума потеряла.

— Что, в точку попал, да? — со скрытой торжествующей настороженностью спросил Сева.

— Да в какую точку… Нет, конечно. И все, Сев, отстань от меня, пожалуйста. Я спать хочу, устала.

На другой день прямо с утра она напросилась к Танюше, знакомому гинекологу. Танюша быстро осмотрела ее, произнесла деловито:

— Нет, не беременна. Уж не знаю, обрадовала тебя или огорчила. Ты как хотела-то?

— Я не хотела, Танюш.

— А чего? Возьми да захоти… Я б на твоем месте рожала бы да рожала, пока не надоест. Таких отцов, как твой Сева, еще поискать! Это мой Пашка — поганец, а не отец. Как развелись, о Даше и не вспоминает. Звонит раз в полгода, бубукает в трубку виноватым голосом: «Я тебя люблю, я тебя помню». Бу-бу-бу… Бу-бу-бу… А чтобы девчонке одежду на зиму купить или свозить куда — это нет, это извини-подвинься. Для этого мы себе новеньких деточек народим, а старые копеечными алиментами обойдутся.

Танюша помолчала, потом вздохнула и махнула рукой, будто оправдываясь:

— Да ты не слушай меня, это я от зависти разошлась, на тебя глядя. Такая ты счастливая, Ника! А я… Как заведу свою песню… Не слушай меня, не слушай. Если залетишь, — рожай и не думай. Поняла?

— Да, Танюш, поняла. Спасибо.

— И возрастных дел не бойся — какой у тебя еще возраст? Сейчас вон и в полтинник рожают, если сильно приспичит. И запомни мой совет: надо пользоваться таким Севой как благом. Эх, нам бы с Дашкой такого Севу!.. Видать, не всем полагается. Не заслужили мы, провинились чем-то. А ты в рубашке родилась и в детстве головой к богу спала. Так что имей в виду.

— Спасибо, Танюш. Пойду я. Дел много сегодня.

— Иди-иди, счастливица. Севе привет передавай.

— Передам…

Странно, но после разговора с Танюшей на душе легче стало, будто что-то сдвинулось с места или забрезжил свет в конце тоннеля. Действительно, какое тут может быть решение? Да никакого не может быть! Вот оно, на поверхности. А все остальное — бред и блажь, тени из прошлого. Теплый и сладкий туман, вгоняющий в забытье, в расслабление. Давно пора проснуться и навсегда расстаться с прошлым. И любить Севу. Одного только Севу. Любить без всякого забытья и расслабления, как любила все эти годы. Ведь любила же. Вот он сидит в кресле, такой родной и привычный… Книжку читает…

— Сев! Слышишь меня? Сев!

— Что, родная?

— Я тебя люблю, Сев…

— Да что ты! Надо же, новость какая, а я и не знал!

— Сев, ну я же серьезно… А ты меня любишь?

— А то ты не знаешь, рыжая! Вот сейчас как намотаю волосы на кулак да как покажу…

— Что, прямо сейчас покажешь? Может, в спальню пойдем?

— Нет, моя милая, мы с вами не пойдем сейчас в спальню, потому что… Потому что… Мы с тобой побежим сейчас в спальню, понятно?

Потом Ника долго смотрела на него, спящего. Проводила мизинцем по лбу, по переносице, и Сева смешно отфыркивался во сне, и она хихикала про себя тихонько. Потом встала, подошла голышом к окну, распахнула настежь.

Ночь тихо шелестела уходящим листопадом, гуляла ветром. И Нике в открытое окно бросила пригоршню ветра — ядреного, пахучего, влажного. Она поежилась, обхватила себя руками, засмеялась тихо.

Вот оно, счастье. Называется — душевный покой. А еще счастье — это знание, что не надо принимать никакого решения. Да что это на нее нашло, в самом деле, чем она так мучилась последние дни? Подумаешь, проснулась внутри обиженная когда-то любовь! Да и любовь ли?.. Скорее, неутоленная мечта о любви, глупая, девчачья. Все, все… Завтра же надо сказать Антону, что все кончилось. Он обидится, наверное. Но это уже неважно. Когда-то и она так же обиделась… Получается, расквитались. Хотя она вовсе не хотела сводить счеты, так получилось. И хватит об этом!

А вот с самой собой как счеты свести? Согрешила, не устояла перед искушением! А могла бы устоять, между прочим!

Что ж, виновата. Но с виноватостью — это потом… Она сама себе придумает наказание. Главное на сегодняшний день — до конца истребить в себе грешную любовь, уничтожить и выбросить, как ненужный файл. По крайней мере, надо очень постараться. А сейчас — спать. Заснуть счастливой, проснуться счастливой. Решение принято — можно спать.

* * *

Антон сидел за столиком кафе, слушал ее молча, лишь изредка сжимая губы и мотая головой, как взнузданный конь. Наконец лицо его приняло выражение смирения, хотя из глаз все еще выплескивались остатки горестного разочарования. Но и смирение было обманчивым, Ника это чувствовала, и потому в который уже раз принялась объяснять очевидное:

— Что было, то прошло, Антон, ты пойми… Мы люди взрослые, и это смешно, в конце концов, цепляться за юношескую любовь. Нельзя возвращаться назад, это неправильно…

— А что правильно? Что правильно, Ника? Не дать человеку возможность исправить свои ошибки — это правильно? Я любил тебя всегда и сейчас люблю. И ты меня любишь, я знаю!

— Это не любовь, Антон. Это память о нашей юношеской любви. Но юность прошла, нет ее. И все, и кончим на этом наше объяснение! Все, Антон, все…

— Ты хочешь сказать, что мы больше не будем встречаться?

— Нет, не будем.

— Никогда?

— Никогда. Это наша последняя встреча, наш последний разговор. Сейчас допьем свой кофе и разойдемся в разные стороны. И не звони мне больше, пожалуйста, я все равно не отвечу.

— Ник… Я не узнаю тебя. Ты никогда не была такой жестокой.

— Жестокой? Да брось. Не стоит рисовать обычный адюльтер такими яркими красками.

— Адюльтер? Я для тебя — адюльтер?

— Ну назови иначе, какая разница.

— Погоди… Я понял тебя, кажется. Ты специально стараешься опошлить то, что между нами было и есть. Просто тебе так легче сбежать, Ника. Да, я теперь понимаю.

— Пусть будет так, Антон.

— И все-таки ты жестокая.

— Нет, я не жестокая. Я виноватая. Я женщина, изменившая мужу. Но это уже моя проблема, как ты сам понимаешь.

— Тебе действительно так легче, да? Себя оправдать легче? Мол, чего требовать от адюльтера? А как же моя любовь, с ней-то что делать?

— Я не знаю, Антон. Решение этого вопроса ни на кого переложить нельзя, каждый сам как-то справляется. Знаешь, мне в свое время тоже очень хотелось у тебя спросить: что с любовью-то делать? Как жить дальше? Но ничего, жила как-то.

— Выходит, отомстить мне решила?

— Ой, давай без пафоса, ладно? Если и дальше пойдем по этому кругу, зайдем в тупик. Давай лучше разом оборвем все и расстанемся на хорошей ноте.

— На хорошей ноте? Разве это возможно?

— А отчего нет? Зачем нам плохие ноты на память?

— Что ж. Может, ты и права. Ладно. Пусть будет хорошая нота. И помни, что я всегда буду тебя любить, всегда. Я однолюб по природе, и ты у меня единственная.

— Всего тебе доброго, Антон. Будь счастлив. Извини, мне пора идти.

— Опять бежишь? И не хочешь мне оставить пару хороших нот на память?

— Но мне действительно пора. Прости, Антон. Я пойду.

— Погоди! Погоди… Хорошо, ты сейчас уйдешь. И пусть навсегда уйдешь. Я на все согласен, Ника, но, пожалуйста… У меня к тебе будет последняя просьба.

— Какая просьба, Антон?

— Покажи мне сына! Это и есть моя последняя просьба. И не говори сейчас, что он не мой сын. Хотя бы этого не говори, Ника.

— Но… Но ты же видел его, сам говорил.

— Да, видел. Издалека. Но я хочу вблизи на него посмотреть, глаза в глаза… Может, никогда больше не придется. Ника, пожалуйста, очень прошу… Всего один раз… Я даже объяснить не могу, как мне это важно…

В глазах Антона было столько мольбы, что сердце у Ники дрогнуло. В конце концов, она не вправе была отказать ему в такой малости — один раз глянуть на сына. Большего он и не просит.

— Хорошо, Антон, будь по-твоему. Приходи завтра в пять часов в кафе «Пингвин», это на Сиреневом бульваре, знаешь?

— Да, знаю, конечно.

— Придешь, займешь столик в углу у окна. Мы с Матвеем подойдем, как бы случайно, попросимся к тебе за столик. Там в это время всегда много народу, просто яблоку негде упасть, и все столики обычно бывают заняты, так что наша просьба будет выглядеть вполне естественно.

— А можно мне с ним заговорить? Ну просто так, на отвлеченные темы?

— Если только на отвлеченные.

— Конечно, я тебе обещаю. Я буду просто дядькой из кафе, которому было скучно сидеть одному и захотелось поболтать с кем-нибудь. Потом вы уйдете, и все… А я останусь.

— Хорошо, Антон. Так и договоримся.

— До завтра, Ника.

На следующий день она привела Матвея в кафе, с трудом уговорив пропустить тренировку. Сказала, что очень хочет клубничного мороженого, того самого, что в «Пингвине» дают. Просто умирает без мороженого. И вообще, материнским капризам иногда потакать надо и относиться к ним снисходительно. Матвей глянул на нее с удивлением, подумал немного и, тяжко вздохнув, согласился.

Антон сидел на том самом месте — за столиком у окна. Даже издалека было видно, как он напряжен. И все столы кругом были заняты, как по заказу.

— Мам! Вон места свободные… — потянул Нику за локоть Матвей. — Видишь, дядька один сидит?

В какой-то момент она испугалась, будто внутри звонко лопнула струна. Даже дыхание перехватило: не повернуть ли обратно? Говорят, надо всегда прислушиваться к тому, что происходит у тебя внутри.

Не прислушалась. Подошла к столику, где сидел Антон, спросила не своим голосом:

— Вы не будете против, если мы за ваш столик сядем?

— Конечно, конечно! — засуетился Антон, делая слишком широкий жест рукой и улыбаясь тоже слишком широко для обыденной ситуации. — Конечно, садитесь. Буду рад соседству. Можем даже познакомиться и поболтать немного. Вы не против, надеюсь?

— О чем? О погоде? — вежливо спросил Матвей.

— Да хоть и о погоде! — тут же подхватил Антон. — Джентльмены всегда говорят о погоде!

— А вы джентльмен?

— Ну как тебе сказать. Вообще-то не совсем, но иногда приходится, что ж поделаешь.

Да, актер из Антона оказался никудышный. Хотя, наверное, грешно было его в бесталанности упрекать — в данный момент. Слава богу, что Матвей не обратил никакого внимания на его излишнюю суетливость, и на том спасибо.

А в общем, все получилось так, как обещал Антон. Подумаешь, скучно дядьке сидеть одному, захотелось поболтать немного. Ни о чем. О том о сем. О футболе, например. Все мужчины любят говорить о футболе. Да и Матвей завелся эмоционально — на любимого конька сел.

А потом они ушли. А дядька остался. Ника, выходя из кафе, оглянулась, — Антон с грустью смотрел им вслед. Впрочем, в его взгляде было еще что-то, кроме грусти. Это «что-то» было похоже на маленькое торжество, но она уже не придала значения этому странному нюансу. Да и мало ли, что показалось.

* * *

Севин голос в трубке звучал непривычно сухо, даже несколько раздраженно:

— Ника, нам надо поговорить. Ты где?

— У себя в кабинете… А что случилось? Я пока не могу, у меня юрист, нам надо с договором разобраться.

— Зайди ко мне, Ника. Это срочно. С договором потом.

— Хорошо, иду.

Юрист Володя глянул на нее поверх очков, побарабанил пальцами по столу, выражая тем самым свою досаду, проговорил тихо:

— Надо бы сегодня завизировать, Вероника Андреевна. Без вашей визы Всеволод Григорьевич не подпишет, а там сроки не терпят.

— Я понимаю, Володя. Давай через полчаса, а? Видишь, меня Всеволод Григорьевич к себе вызывает. Полчаса договор потерпит?

Володя кивнул, едва заметно дернув уголком рта, что могло означать только одно: устроили, мол, семейные разборки не вовремя, а мне потом отвечай.

В принципе, Володя был прав. А с другой стороны — впервые такое случилось, чтобы Сева был так раздражен. Когда-то они на берегу договорились, что на работе — никаких эмоций. Вошли с утра в офис — отношения сугубо деловые и конструктивные. Да и вообще не свойственно было Севе такое раздражение.

— Заходи, Ника. Дверь за собой закрой. Садись, — сухо приказал Сева, откинувшись на спинку кресла и глядя куда-то в сторону.

Ника тихо опустилась на стул, глянула мужу в лицо. Плохое было лицо, желто-серое, непроницаемое и в то же время немного растерянное. Такое лицо бывает у человека, только что узнавшего о себе крайне неприятную и обидную вещь.

— Что случилось, Сева? — осторожно спросила она.

И догадалась вдруг — да, случилось. Неприятная вещь случилась, мерзкая даже. А с другой стороны, эта вещь была всего-навсего правдой, которую неизвестный правдоискатель выволок на свет божий. Вон она, та самая правда, в конверте, у Севы под рукой.

— Посмотри, — протянул ей Сева через стол конверт. — Что это такое, а?

В конверте были фотографии. Много фотографий. Вот они с Антоном сидят в кафе, он держит ее за руку. Вот они идут, обнявшись, по улице. Вот садятся в ее машину. А вот уже целуются — ее голова запрокинута, пальцы Антона красиво оплели затылок, утонули в рыжих волосах. Нике даже подумалось отстраненно: красивый кадр, как в кино. Вот заходят в подъезд дома, где живет мать Антона.

Пока она перебирала фотографии, Сева смотрел на свои руки, сжатые в замок. Наверное, ждал объяснений. Или эмоций каких-то. Может, хотел, чтобы она разрыдалась, нервно начала рвать эти фотографии. А может, как-то по-другому прореагировала. Ну хоть что-нибудь! Только бы не молчала.

— Тебе нечего мне сказать, да, Ника? — прервал он тяжелое молчание.

— Нечего, Сев. Правда нечего.

— И даже легенды нет?

— Какой легенды?

— Ну я не знаю. Например, случайно в кафе одноклассника встретила. Или институтского товарища.

— Да, именно так. Да, он мой одноклассник, это правда. И даже когда-то в институте вместе учились. Недолго, до первой зимней сессии.

— И дальше что?

Ника пожала плечами, сложила все фотографии аккуратной стопкой, сунула обратно в конверт. Надо было отвечать на Севин вопрос, но как на него ответишь? Что дальше? Если бы знать, что дальше. Это уж теперь ему решать, что дальше.

— Ладно, понятно все с тобой, — тоскливо произнес Сева, даже слишком тоскливо, с ноткой обреченности. — Знаешь, я тебя даже как-то понимаю. Я и сам не знаю, как бы повел себя на твоем месте. Да и на своем-то — не знаю. Наверное, надо скандал закатить, да? Или… Что еще полагается в таких случаях? На дверь указать? Самому уйти, хлопнув дверью?

— Не знаю. Наверное, мне надо плакать и просить у тебя прощения. Я не знаю, Сев. Как-то это все…

— Противно, да?

— Да, именно так. Противно. Да, я совершила ужасное свинство по отношению к тебе, но я… Я…

— Что — ты? Договаривай.

— Я поняла, что люблю тебя. Только тебя.

— Глупо звучит, Ника, согласись. Ты решила таким способом проверить, любишь ты меня или нет? Хотя, как легенда, звучит вполне убедительно. Но все равно — глупо.

— Да, согласна. Глупо звучит. Можно, я лучше пойду, Сев? У меня там Володя с договором. Давай дома поговорим?

— Да, мне тоже пора ехать. У меня встреча назначена. К сожалению, дела не отменишь, нашим партнерам неинтересны семейные разборки. И, если честно, я очень хочу сейчас уехать, мне трудно с тобой разговаривать. Не готов я к такому событию оказался, не ожидал. С мыслями собраться надо. Или напиться, на крайний случай.

— Не надо… Ты ж за рулем.

— Я в курсе. Спасибо за проявленную заботу. Ладно, разбежимся по делам. Иди занимайся договором.

Ника плохо помнила, как провела остаток дня. Все время казалось, что мелькают перед глазами снимки, которые остались лежать в Севином кабинете, аккуратно сложенные в конверт. Выходит, кто-то следил за ними? Фотографировал издали? Но кто и зачем?

Впрочем, никакими расследованиями заниматься ей не хотелось. Какая разница, кто это сделал и зачем. Главное, цель достигнута, неверная жена выведена на чистую воду. А нюансы душевных переживаний неверной жены никого не волнуют, да и что они есть такое — нюансы? Главное, правда восторжествовала. Вор должен сидеть в тюрьме, и точка.

Домой Ника потом ехала, как на голгофу. Страшно болела голова, и очень хотелось упасть в постель, но Маргарита Федоровна вышла ее встретить, сообщила с улыбкой:

— Матвей сегодня по литературе пятерку получил, представляешь? И сам удивляется, как это его угораздило. Не зря я ему все лето Лермонтова насаждала! Помнишь, как отрывок из «Мцыри» наизусть учили? «Старик, я слышал много раз, что ты меня от смерти спас…» И что ты думаешь? Наш Матвей так его прочитал, что учительница чуть не прослезилась. Никогда не подозревала в Матвее актерских способностей. Хотя, не дай бог… Этого счастья нам еще не хватало, правда?

— Да, Маргарита Федоровна. Наверное. Давайте об этом потом. А сейчас можно я в спальню поднимусь?

— Боже мой, Ника… Что у тебя с лицом? Что случилось, говори! Что-то с Севой, да?

— Да все с ним в порядке, Маргарита Федоровна. В том смысле, что жив и здоров.

— А если не в смысле? Вы что, поссорились? Что случилось, говори.

— Не спрашивайте меня, ладно? Голова очень болит… Лечь хочу… Если не лягу, в обморок упаду.

— Ладно, иди, ложись. Хочешь, я тебе чаю сделаю?

— Нет, спасибо.

— А Сева где? Когда он приедет?

— Не знаю. Ничего не знаю.

— Я ему сейчас позвоню…

— Он телефон отключил, Маргарита Федоровна.

— Да, плохо дело. Значит, сильно поссорились.

— Ну если можно так это все назвать. Хотя никакой ссоры не было, это я во всем виновата. Потом вам все расскажу, ладно? Не могу пока.

До самой ночи Ника лежала в спальне, свернувшись калачиком. Смотрела, как сумерки заползают в окно. В то самое окно, которое неделю назад было символом обретения новой счастливой жизни и у которого было так хорошо стоять, вдыхая свежие осенние запахи. Теперь даже запахов не было. Вместо запахов — осознание безысходности. Была счастливая жизнь и кончилась. Сама виновата, что ж… А она еще радовалась, дурочка, что покончила-таки со своей раздвоенностью, что выбрала Севу! А теперь, выходит, ему выбирать, простить ее или нет. Наверное, все правильно, и так и должно быть по законам высшей справедливости. Неверную жену прощать нельзя.

Сева приехал ночью. Вернее, его привезли. Напился в баре до бесчувствия вместе со школьным другом Мишей, кто-то сердобольный вызвал такси. Ника хотела помочь ему добраться до постели, но он отстранил ее почти брезгливо, неверной походкой добрался до дивана в гостиной.

— Хорош, нечего сказать, — услышала Ника сонный голос Маргариты Федоровны, спускающейся вниз по лестнице. — Никогда его таким не видела.

— Я тоже его таким не видела, Маргарита Федоровна, — уныло подтвердила Ника, стаскивая с мужа ботинки.

— Это какому ж несчастью надо случиться, чтобы до такой степени наклюкаться, а? Может, прояснишь ситуацию, Ника?

— Потом проясню, Маргарита Федоровна. Сейчас не время. Идите спать, ночь на дворе.

— Одна справишься? Его ж раздеть надо…

— Я справлюсь.

— Ну давай трудись, жена новоявленного алкоголика. У тебя неплохо получается, между прочим. Я бы даже сказала, тебе идет этот страдальческий образ.

Ника грустно усмехнулась — что за женщина, а? Даже в этой плачевной ситуации пытается шутить. Впрочем, Маргарите Федоровне и невдомек, насколько плачевна ситуация. Если бы знала, не шутила бы, наверное.

Ника заботливо подсунула под голову Севе подушку, укрыла пледом. Он пробурчал что-то во сне, даже показалось, коротко всхлипнул, потом довольно внятно произнес: Ника, Ника. Наверное, в своем пьяном сне ее видел. Прощался, наверное. Хотя во сне люди не прощаются, они там счастливыми бывают. Чаще прощаются наяву.

Ника поднялась в спальню, села на край кровати, уронила лицо в ладони. Поплакать бы, но не получалось почему-то. Внутри было гулко и пусто, и шевелилось чувство вины, похожее на скользкую холодную рыбину. Вот рыбина снова дернулась, изогнулась, ударила хвостом по сердцу. Больно. Очень больно. И странно. Раньше никакой рыбины внутри не ощущалось. Наверное, чувство вины начинает болеть, когда его на свет выволокут? А когда прячется в темноте, почти не ощущается.

Ника долго так сидела, потом встала, подошла к окну, потянула на себя створку. Ночь была тихой, ни дождинки, ни ветерка, будто тоже обиделась и не желала общаться с предательницей. Будто говорила: я, мол, для тебя так старалась. Шорохами старалась, осенними паутинками, вкусными запахами. А ты…

Ника обняла себя за плечи — холодно. Единственное ощущение, которое смогла ей подарить эта ночь. Что ж, и на том спасибо. По крайней мере, с этим ощущением легко справиться, достаточно лечь под одеяло, укрыться с головой и свернуться калачиком. И вообще, надо хоть немного поспать, потому что будет утро, и надо будет жить дальше. Дальнейшую жизнь ведь никто не отменял, какая бы она ни была.

Когда утром спустилась вниз, Сева уже сидел на веранде, пил минеральную воду. Вид у него был помятый, глаза страдальческие и больные.

— Я сейчас кофе сварю. Что будешь на завтрак? Омлет сделать? — спросила Ника.

Сева посмотрел так, будто она сказала что-то неприличное. Потом сморщился, застонал, потер ладонью затылок.

— Не надо про еду, прошу тебя. Плохо мне, голова раскалывается. Ужас, как противно.

— Это называется похмелье, Сева. Выпей, тебе лучше будет.

— Да знаю я… Не хочу просто… Вот никогда не понимал этого сомнительного удовольствия — напиваться до потери сознания. Это ж надо уметь, черт побери!

— Да, не всем дано.

Сева снова посмотрел на нее с холодным удивлением, поморщился. Потом проговорил тихо:

— Матвея отвезешь в школу, ладно? Я не могу. Похоже, ближайшие час-полтора мне из этого состояния не выйти. Слабаком я перед выпивкой оказался. И вообще… На всех фронтах проиграл.

— Сева… — Ника шагнула к нему, протянув руку и чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Не говори так, Сева, пожалуйста.

— Ладно, все, проехали. Не надо никаких слов, — вскинул он перед собой ладонь, будто защищаясь. — Я сейчас наверх поднимусь, чтобы Матвея своей рожей не пугать. Посплю еще немного, а ты его в школу отвези.

— А на работу как? Тебе сегодня обязательно на работе надо быть.

— Сказал же, через час-полтора приду в норму.

— Хорошо. Иди, Матвей уже встал, наверное. Сейчас к завтраку спустится.

На первый урок они с Матвеем чуть не опоздали, застряли в пробке на въезде в город. Ника нервничала, смотрела на часы. Голова слегка кружилась после бессонной ночи, глаза не хотели смотреть на мир.

— Мам, ты чего такая сегодня? — беззаботно спросил Матвей, оттянув наушник плеера. — Из-за того, что в школу опаздываем, что ли?

— Ну да.

— Ой, брось! У нас первым уроком физика, я вообще могу пропустить.

— Это почему?

— Потому что я и в учебнике могу все сам прочитать. Мне достаточно, я способный. А все это разжевывание ни к чему, потеря времени. Я мог бы вообще в школу только на одни контрольные да на экзамены ходить, а остальным временем самостоятельно распоряжаться. Вот было бы классно, правда, мам?

— Ага, самостоятельный ты наш. Знаешь, как это называется?

— Как?

— Сам себя не похвалишь…

— Так я же не придумываю, мам, и не хвалюсь. Физичка сама говорила, что я самый способный в классе.

— Что, прямо тебе говорила?

— Не, лично мне не говорила. Да она и не должна, потому что это непедагогично. Зато завучу, Валентине Борисовне, говорила, я случайно услышал. Они по лестнице поднимались, а я внизу стоял.

— И что они еще говорили?

— Ну так… Ерунду всякую. Мам, ты меня прямо до школьного крыльца, ладно? Может, успею еще. На физику мне не очень охота, но просто не люблю опаздывать. Опаздывают только несобранные и неуверенные в себе, а я собранный и уверенный. Как папа. И не говори, что я хвалюсь.

У крыльца Матвей выскочил из машины, помчался весело, перепрыгивая через две ступени. В дверях обернулся, махнул Нике рукой. Она улыбнулась, махнула ему в ответ. Хотела было тронуться с места, но увидела вдруг, как из школьных дверей вывалилась та самая завуч Валентина Борисовна и подняла руку зазывно, увидев ее в машине. Значит, поздно смываться, придется общаться… Материнские обязанности никто не отменял, тем более школьные святые обязанности.

— Вероника Андреевна, доброе утро, дорогая! Какая удача, что я вас встретила! — подойдя к машине, с одышкой проговорила Валентина Борисовна. — Вы меня до вокзала не подбросите случаем? Если вам не трудно, конечно. У меня дочка с внуком приезжают, хочу встретить. Как раз и окно образовалось, мой урок забрали под сочинение.

— Не вопрос, Валентина Борисовна. Конечно, подброшу. Садитесь.

Пригласила довольно бодро, но про себя чертыхнулась: тащиться на вокзал, на другой конец города! По утренним пробкам! Но и отказать нельзя. Хочешь не хочешь, а вези.

Валентина Борисовна кое-как устроилась на переднем сиденье, поставила на колени сумочку, повторила, как заклинание:

— Какая удача, что я вас встретила. Теперь точно к поезду не опоздаю. И поговорим, кстати! Я давно хотела поговорить о вашем сыне, Вероника Андреевна.

— А что такое? У Матвея не все в порядке с учебой?

— Да нет, наоборот, все хорошо. Матвей очень способный мальчик. Вот об этом я и хотела с вами поговорить. Не знаю, имею ли я право давать вам советы, но все-таки. Вы поверьте, Вероника Андреевна, я из самых лучших побуждений хочу.

— Я внимательно слушаю вас, Валентина Борисовна.

— Обещаете, что не будете обижаться?

— Обещаю.

— Ну что ж… Дело в том, что, как мне кажется, вы направляете Матвея не по тому пути. Это его увлечение футболом… Это же в корне неправильно, дорогая моя Вероника Андреевна! И я вам больше скажу! Я ужасно, ужасно удивлена, что вы поощряете и потакаете. Такая прекрасная, благополучная семья, такие умные родители, все дороги перед мальчиком открыты. И вдруг — футбол! Ну что такое, а? Не понимаю.

— Ну стоит ли так огорчаться, Валентина Борисовна? Ничего страшного я тут не вижу. Постоянные тренировки и хорошая физическая форма еще ни одному мужчине не помешали, согласитесь.

— Да, но не в таких же количествах. Ведь мальчик сразу после занятий бежит в эту футбольную школу, огромное количество времени там проводит. А мог это время на более высокие цели употребить. Он же такой способный! Жалко же!

— Ну почему пропадает, Валентина Борисовна? Ничего и никуда не пропадает.

— Да вы не обижайтесь, я же от сердца хочу вам совет дать! Вы мне глубоко симпатичны, Вероника Андреевна, и потому я осмелилась, так сказать. И семья у вас такая чудесная. Сейчас ведь это большая редкость, чтобы ребенок в полном семейном комфорте рос, уж я-то знаю, что говорю. Чем больше проблем в семье, тем больше проблем у ребенка в социуме, это известная истина. А у вас… А вы… Сразу же видно, какая у вас чудесная семья. И результат налицо — прекрасный умный ребенок.

— Благодарю вас, Валентина Борисовна.

— Да за что?

— За комплимент.

— А это вовсе не комплимент! Я всего лишь констатирую факт, что вы! И очень переживаю за Матвея, потому что знаю, какая зараза этот футбол! У меня ведь зять тоже из футболистов, знаете ли. Из бывших. В свое время увлекся, образования толком не получил, потом травма, скамейка запасных, депрессии, гоняли из клуба в клуб, рангом ниже и ниже… И все закончилось очень плохо, еле-еле мы его с дочерью из этого безобразия вытащили. Так что я знаю, о чем говорю.

— Спасибо, Валентина Борисовна. Я приму ваш совет к сведению, обещаю.

— И мужу скажите. А то ведь знаете, как мужчины к сыновьям трепетно относятся. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало! Иногда своих сыновей так любят, что… Залюбливают до потери сознания.

— Да, и мужу скажу. Уверяю вас, что в нашей семье до потери сознания дело не дойдет.

— Ну и хорошо. Я знала, что вы так среагируете. Я же от чистого сердца!

— Мы приехали, Валентина Борисовна. Вы к поезду не опоздаете?

— Ой, спасибо, дорогая моя… Да, побегу… Так вы меня выручили, так выручили!

— Всего доброго, Валентина Борисовна.

— И вам… И вам…

Ника еще какое-то время продолжала держать лицо в «приятности общения», будто вежливая улыбка намертво приклеилась к губам. Потом опомнилась, глянула на часы. Ого! Целых сорок минут — псу под хвост… Теперь, пока до работы доедешь, еще час пройдет, если не больше. Сева быстрее приедет, наверное.

Севиной машины на стоянке возле офиса не было. Но секретарша Марина, не успев поздороваться, огорошила ее вопросом:

— Вероника Андреевна, я ничего не понимаю… Может, вы что-то объясните? Совещание у Всеволода Григорьевича сегодня отменяется, да? Все звонят, спрашивают.

— Почему отменяется? Всеволод Григорьевич скоро приедет.

— Так он был уже!

— Как — был? Когда?

— Минут десять назад. Я ему отдала почту, он посмотрел и сразу уехал.

— Почту? Какую почту?

— Ну два журнала, счета какие-то. Потом конверт еще был, толстенький такой. Мне показалось, там какие-то фотографии.

— Какие фотографии?

— Не знаю… Я видела, что он вскрыл его и вроде бы перебирал в руках фотографии. А потом сразу уехал. И ничего не сказал. Так мне отменять совещание или нет, Вероника Андреевна?

— Погоди, Марина… Кто принес этот конверт, не помнишь?

— Помню. Парень какой-то в синей бейсболке. Сказал, что он посыльный. Просил передать конверт Всеволоду Григорьевичу Тульчину лично в руки. А что такое? Не надо было передавать?

Лицо Марины становилось все более заинтересованным, глаза горели нездоровым любопытством, хотя девушка и старалась быть вежливо-отстраненной и деловитой, как и полагается вышколенному секретарю.

— Все нормально, Марина. Разберемся. А совещание я сама проведу, ничего отменять не надо.

— Хорошо, Вероника Андреевна. А после совещания у Всеволода Григорьевича встреча с клиентом. Он уже звонил. Я не знала, что говорить.

— И встречу я сама проведу. Перезвони ему и скажи, что ничего не отменяется.

— Хорошо.

До обеда Сева так и не появился в офисе. И на звонки не отвечал. После обеда Ника дозвонилась до Маргариты Федоровны, и та выдала ей подробную информацию:

— Да дома твой муженек, дома… Злой как собака. Я сунулась было с вопросами, но поняла, что не стоит злить его еще больше. Вон, вижу в окно: сидит.

— Где сидит?

— В беседке. Слушает блюз опадающих листьев. А еще смотрит, как твоя подружка по участку шатается. Чего она шатается, а? Туда-сюда подолом метет, туда-сюда.

— Она ж никому не мешает, Маргарита Федоровна, пусть шатается.

— Мне мешает. Глаза мозолит. И вообще, не нравится она мне. На какой срок она намерена оккупировать наш гостевой домик? Или решила там навеки поселиться?

— Ей жить негде… Я ж вам объясняла уже.

— Ладно, тебя все равно не переспоришь, добрая ты наша самаритянка. Лучше объясни, какая черная кошка между тобой и Севой пробежала? А то я ничего не знаю, и мне тревожно. Ты мне обещала все прояснить.

— Потом, Маргарита Федоровна, потом.

— Ну потом так потом. Ты бы приехала, Ника. Что-то мне мой сынок совсем не нравится, никогда его таким не видела. Сидит, в одну точку смотрит и не шевелится. Приезжай, а?

— Да, я приеду. Сейчас все основные дела закончу и приеду.

— Давай. А я пойду, посплю немного, ночью совсем не спала.

— Отдыхайте, Маргарита Федоровна. Я скоро.

Но скоро не получилось. Ника поехала домой, только когда часы показывали глубоко послеобеденное время. И удивилась, когда у ворот усадьбы увидела такси с открытым багажником. Сердце дернулось неприятно — Сева?..

Но из ворот вышла Томка с двумя баулами в руках, деловито передала их таксисту, и он так же деловито начал укладывать сумки в багажник.

Ника вышла из машины, окликнула:

— Том…Ты куда собралась?

— Домой, куда… — не поднимая на нее глаз, вяло проговорила Томка, ныряя на переднее сиденье такси. — Домой, Ника, домой. По месту законной прописки. Хоть и никудышная у меня законная прописка, но какая уж есть.

— Да что случилось, Том?

— Ничего не случилось, все нормально.

— Тогда почему уезжаешь?

— Потому. Хочу и уезжаю.

— И все-таки. Тебя кто-то обидел, да? Сева? Или Маргарита Федоровна?

— Да никто меня не обидел. Отстань! — почти на истерике проговорила Томка, захлопывая дверь машины.

Лицо у Томки было хоть и злое, но очень растерянное. И на щеках, и на шее выступили красные пятна. И водителя она поторопила так, будто сорвала на нем злую досаду:

— Ну ты, тормоз несчастный! Чего стоим, кого ждем? Едем уже или нет?

Машина резко сорвалась с места, Томка даже не оглянулась напоследок. Ника пожала плечами, постояла еще немного, прислушиваясь к наступившей тишине. Почему-то было страшно идти в дом. Явно там что-то произошло, не зря же Томка уехала. Не то что вежливого «спасибо», даже обычного «до свидания» не сказала.

Но в доме было тихо. И Севы нигде не было. Вышла на участок, заглянула в гараж… И машины на месте нет, значит, уехал куда-то. Вернулась в дом, поднялась на второй этаж, тихо постучала к Маргарите Федоровне. Не услышав ответа, слегка приоткрыла дверь. Свекровь спала, сложив сухие ладошки под щекой и уютно укрывшись пледом. Странно, странно… Кто тогда Томку обидел, из дома изгнал? Что тут вообще произошло, пока ее не было? И где Сева? Куда он мог поехать?

Ника спустилась в гостиную, села на диван, снова прислушалась к тишине. Плохая была тишина, неуютная. Такая тишина бывает летом перед грозой — природа замирает на несколько минут в тревожном ожидании и осознании того, что буря уже неминуема и вот-вот на небе вспыхнет первый разряд молнии. Да, еще несколько секунд.

Молния на небе не вспыхнула, конечно, зато на крыльце раздались шаги. Тяжелые шаги. Севины. Хлопнула входная дверь. Ника подняла на мужа глаза…

Он был очень бледным, опухшие веки тяжело прикрывали глаза в красных прожилках сосудов. И голос был хриплым, будто больным:

— Хорошо, что приехала. Поговорить надо. Нет, не поговорить, о чем тут еще говорить? Я у тебя спросить хочу. А ты отвечай, только правду. Правду, Ника. Пожалуйста.

— Хорошо, хорошо. Ты сядь, Сева. Ты едва на ногах стоишь. Сядь…

— Ты думаешь, я опять напился? Нет, я не пьян. Если бы я был пьян, мне было бы легче. Скажи… Это правда, Ника? Это он — отец Матвея, да? Это правда?

Сева потянул из кармана джинсов пачку фотографий, но рука не слушалась, и они веером рассыпались по ковру. Одна из них спланировала поблизости, и Ника наклонилась, подняла…

Да, на фотографии они были втроем, в кафе «Пингвин». Она, Матвей и Антон. Она сидела боком, выражения лица не видно, зато лица Матвея и Антона хорошо сняты. Матвей тянет ко рту ложку с мороженым, Антон смотрит на него, говорит что-то через улыбку. Со стороны можно подумать — семья. Мать, отец и сын. Тем более отец и сын так похожи. Просто одно лицо. Да, очень похожи.

— Он отец Матвея? Это правда, Ника? — донесся до нее Севин голос. — Ну что ты молчишь? Говори. Это правда, что она сейчас сказала, да?

— Кто она, Сева? О ком ты говоришь?

— Да Томка твоя! Она мне сказала, что ты… И этот… А я — без вариантов, да? Это правда, что я не могу иметь детей? Правда? И почему я об этом узнаю от какой-то посторонней женщины, бывшей твоей подруги?

Сева почти кричал, склонившись над ней и сжав кулаки. Лицо его из бледно-зеленого стало почти багровым, глаза горели желтой больной яростью.

— Сева… Сева, послушай меня, пожалуйста! Не кричи, ладно? Сядь, пожалуйста, ты задохнешься сейчас!

— Ты мне ответь, я прошу… Правда? Только не ври, я же могу прямо сейчас в клинику съездить и все узнать. Я уже и поехал… С полдороги вернулся, решил у тебя сначала спросить. Правда? Ты Матвея родила от этого, который на фотографии? От одноклассника, да? И давно вы так меня по молекулам раскладываете? Ты все время с ним встречалась, и Матвея к нему?.. И Матвей тоже… Зачем? Зачем, Ника? Объясни мне, зачем? И за что ты так со мной, а?

— Сева, у тебя истерика. Давай поговорим, когда ты успокоишься, хорошо? Я тебе все объясню. Я тебе все расскажу. Постарайся взять себя в руки, я никогда тебя таким не видела.

— Конечно, не видела! Я ведь всегда был для тебя удобным, да? Только я одного не пойму: зачем весь этот обман, зачем?.. Я не пойму, Ника! Объясни мне, дураку, пока я совсем не сошел с ума! Объясни, наконец!

— А ну, хватит орать! — неожиданно прилетел сверху голос Маргариты Федоровны. — Немедленно прекрати истерику, хватит ее терзать, она ни в чем не виновата! Я сама тебе сейчас все объясню!

Сева вдруг обмяк, будто проснулся после кошмарного сна, провел тыльной стороной ладони по мокрому лицу, сделал шаг назад, тяжело опустился в кресло. Маргарита Федоровна спустилась с лестницы, прошла сначала на кухню и вскоре вернулась со стаканом воды в руках.

— На, выпей. Возьми себя в руки, сын. Так нельзя. Так и до инфаркта себя довести можно.

Сева сделал пару глотков, отставил стакан в сторону, глянул на мать недовольно:

— Давай мы сами разберемся, ладно? Иди к себе.

— Да никуда я не пойду. Потому что я тебе должна объяснить: Ника ни в чем не виновата.

— А кто виноват? — отстраненно спросил Сева, задрав голову и глядя поверх головы Маргариты Федоровны. — Я виноват? Или ты виновата, может?

— Да, ты прав. Это я виновата. Это я так решила, понятно? Я знала, что у тебя не может быть детей, и я это скрыла от тебя. Решила, что не надо тебе об этом знать. Самолюбие твое пожалела. А когда Ника забеременела, это я уговорила ее.

— Мам, ты что?! Молчи, мам, не надо… Ничего больше не говори, прошу тебя!

— Прости, сынок. Наверное, я плохая мать и поступила неправильно, но я хотела как лучше, пойми. Да, это я Нику уговорила, когда она, будучи беременной, хотела тебе во всем признаться. Она все порывалась рассказать тебе правду и в измене своей покаяться, и покаялась бы обязательно, но я не дала. Прости, но я была не уверена в твоем решении, Сева. Тогда у тебя был трудный момент… Ну ты помнишь… Ведь помнишь, что происходило тогда в твоей жизни?

— Да какое это имеет отношение?!.

— Прямое это имеет отношение, Сева. И потому я сочла, что хорошая неправда будет лучше плохой правды. Я Нику убедила, упросила. Она ни в чем не виновата, сынок. Я во всем виновата. Прости.

Сева смотрел на мать с ужасом, уперев руки в подлокотники и вдавливая себя в спинку кресла. Казалось, совсем не дышал. Наконец, тихо проговорил на сиплом выдохе:

— Мама, как же ты?.. Как ты могла, мама?.. По какому праву…

— По материнскому праву, сынок. Есть такое право, знаешь ли. Дурное оно, конечно, право, но ты уж прости, что я им воспользовалась. Захотела, чтобы ты испытал радость отцовства, поэтому солгала и Нику солгать заставила. Потому что очень люблю тебя, сынок.

— Это не любовь, мама, нет. Это предательство, а не любовь.

— Ты не прав, сынок. Любовь и предательство всегда идут об руку, это как две стороны единого целого. Разве ты меньше стал любить Матвея, узнав, что он тебе не кровный сын?

— При чем тут Матвей? Не надо, мам. Это совсем другое. Как ты могла, мама?.. Я видеть тебя не хочу. Никого больше видеть не хочу. Все, я ухожу.

— Что ж, иди. Я понимаю, каково тебе сейчас, да. Надо побыть одному. Иди.

Сева тяжело выбрался из кресла, шагнул к лестнице на второй этаж. На нижней ступеньке остановился, проговорил почти равнодушно:

— Ника, собери мои вещи, когда я уйду. Потом я пришлю за ними водителя.

— Хорошо, — эхом откликнулась Ника, глядя прямо перед собой.

Потом они сидели в гостиной вдвоем с Маргаритой Федоровной, молча ждали. Сева вскоре спустился вниз, умытый и причесанный, задумчиво охлопал себя по карманам… Было в этой задумчивости совсем отстраненное что-то, будто уходил из дома чужой человек, случайный гость.

Они так же молчали, когда за ним захлопнулась дверь. Молчали, когда услышали, как зашуршали по гравию колеса отъезжающей машины. Наконец, Ника тяжело всхлипнула, уронила лицо в ладони. Маргарита Федоровна вздохнула, глядя на нее, произнесла с досадой:

— Ну чего теперь-то реветь?.. Теперь уж без толку. Говорила я тебе: зачем Томку в дом привела? Она все ему и выложила как на духу, зараза.

— Зачем?! Зачем она это сделала? Я ж ее пожалела всем сердцем, помочь решила, а она, — сквозь рыдания проговорила Ника.

— Ну да, а как ты еще можешь? Конечно, всем сердцем! Больше никак! Каждое дерьмо готова раскрасить радужными красками, а потом удивляешься — надо же, какая неблагодарность. Скажи еще, Томка не виновата, Томкина природа так устроена, по-другому она не могла! Давай, спой свою коронную песню, чего уж. Самое время сейчас для сказок из созвездия Береники.

— Не надо, Маргарита Федоровна. Мне и без того плохо.

— А мне что, думаешь, легче? И мне тяжело. Может, гораздо тяжелее, чем тебе. Даже не знаю, как дальше с этим жить. Я ж теперь не мать, я ехидна-предательница. Дожила на старости лет. Выпить надо, вот что. Тебе плеснуть? Чего будешь, виски или коньяк?

— Нет, ничего не хочу.

— А я выпью немного, убегу от инфаркта. Или инсульта, один хрен. Сосуды надо расширить, совсем в бантики завязались, наверное. Коньячный запах я терпеть не могу, а виски — это то, что мне сейчас нужно.

— Завидую я вашей выдержке, Маргарита Федоровна… — сквозь слезы усмехнулась Ника, глядя, как свекровь наливает из бутылки в стакан пахучую коричневую жидкость.

— Да какая там выдержка. Видишь, как руки дрожат? И хватит реветь, имей совесть. Я же не реву! Будем считать, я пью за то, чтобы все мы могли когда-нибудь из этой истории выбраться. И выберемся, я думаю. Выберемся.

— Ну это вряд ли… — покачала головой Ника, утирая ладонями щеки.

— Да выберемся, не паникуй! Две бабы-преступницы — это уже банда, считай. Отстреляемся как-нибудь. И хватит реветь, все! Хватит!

— Да я уже не реву.

— Вот и молодец. Иди, умойся хорошенько и поезжай за Матвеем в школу. Я бы и сама прокатилась, да виски хватанула лишку, силы не рассчитала. Много ли мне надо, старухе? Уже и голова куда-то поехала, щас спою… Какие-нибудь старинные куплеты… А вот, вспомнила: «И я была девушкой юной, сама не припомню когда! Я дочь молодого драгуна… И этим родством я горда…»

И в который раз Ника удивилась выдержке этой женщины. Вроде и щеки от алкоголя и напряжения стали кирпично-красными, и в глазах горькая растерянность, но все равно шутить пытается. Неуклюже, но пытается. Если бы плакала, было бы хуже… Да и не известно еще, кто из них, из двух преступниц, больше заслужил эти слезы.

— Да, вот что еще, Ника! Матвею ничего не говори, не надо. Веселой с ним будь, как всегда. Скажем, что Сева в срочную командировку уехал.

* * *

Как ни странно, следующую ночь Ника спала крепко. Снился Антон — молчаливый, сочувствующий, будто наблюдающий за ней со стороны. Будто говорил своим сторонним присутствием: я здесь, Ника. Я никуда не ушел, я с тобой. Ты можешь меня в любое время окликнуть. Но его присутствие там, во сне, ее нисколько не радовало, наоборот, хотелось рассердиться, затопать ногами, прогнать с глаз долой. И проснулась — рассерженная, села на кровати, закрыв ладонями глаза.

Не хотели глаза смотреть на мир. Не хотели видеть, что другая половина кровати пуста. И злость на Антона не уходила — и без того все плохо, еще и он.

Понятно, что сама виновата, и сердиться надо на себя. Но если вспомнить давешние свои терзания, все эти «люблю — не могу», «решила — не решила», «быть или не быть»… Ведь были они, терзания-то! Почему же сейчас, когда дорога сама поворачивает в одну сторону, вовсе по этой дороге идти не хочется? И наоборот, очень хочется вернуться на старую дорогу, и чтобы никакого Антона никогда в ее жизни не было. Вот уж воистину — что имеем, не храним! А потерявши — плачем. И проклинаем новые дороги, которые сами, получается, стелются под ноги.

Да, поплакать с утра очень хотелось, но времени на такое удовольствие совсем не оставалось. Надо было вставать, заниматься привычными утренними делами, везти Матвея в школу.

К завтраку Маргарита Федоровна не появилась. Ника, озаботившись, заглянула к ней в спальню, спросила тихо:

— Маргарита Федоровна, доброе утро… Как вы? Все в порядке?

— В относительном, дорогая, в относительном. Почти не спала, голова раскалывается. Похмельный синдром для моего возраста — вещь тяжело переносимая. Но к обеду, думаю, оклемаюсь.

— А Сева вам не звонил?

— Нет. Да и не станет он звонить, это понятно. Я сама пыталась, но он телефон отключил. А тебе не звонил?

— Нет…

— Ну это тоже понятно, можно было и не спрашивать. А я, грешная мать, всю ночь только и делала, что пеплом старую голову посыпала. Все рассуждала сама с собой да сомневалась да перед Севой в мыслях оправдывалась. Внутренний диалог — ужасная вещь. Попадешь в него — уже и не выберешься.

— А куда он мог поехать, не знаете?

— Отчего ж? Знаю. Я до Паши Леонова дозвонилась, друг у него есть школьный, помнишь?

— Конечно, помню. Он что, у него ночевал?

— У него. Паша бобылем живет с тех пор, как с женой развелся, ну и принял нашего Севу, конечно же, с распростертыми объятиями. Представляю, какую себе мужики ночь пьяных откровений устроили.

— Паша развелся? А я не знала. У него такая милая жена была.

— Ну да, милая. Он тоже ее на измене поймал. Не стерпел, развелся. Хоть и любил безумно.

Ника на мгновение напряглась, услышав это суровое «тоже». Но в следующую секунду приняла его в себя, смирившись. Нет, а чего она хотела? Конечно, тоже. Конечно, Маргарита Федоровна права.

— Ладно, я пойду. Выздоравливайте.

— Обиделась, что ли? Не обижайся, ты же меня знаешь. Я никогда не миндальничаю и все вещи называю своими именами. И знаешь, я еще хотела спросить… Этот твой… Который нынешний любовник… Он — тот самый и есть, да? Он — отец Матвея?

— Нет. Отец Матвея — Сева. Я привыкла к этой мысли, я с ней жила все эти годы. Сева его из роддома на руки взял, он его растил, он его любил. И сейчас так же любит. И не разлюбит никогда. Я в этом уверена, Маргарита Федоровна. И не потому, что мне так удобно, а… Я так чувствую, пусть это и неправильно, и даже подло… Я сердцем так чувствую. И по-другому у меня уже не получится. Даже самой странно, что еще недавно я мучилась выбором между Севой и биологическим отцом Матвея. А я ведь мучилась, честно вам признаюсь, уж простите.

— Да не оправдывайся, что ты! — испуганно махнула ладонью Маргарита Федоровна. — Я ж тебе не судья, я всего лишь соучастница преступления. А перед соучастниками не оправдываются, потому что руки одной веревочкой связаны. И вообще, ты все правильно говоришь. Вот и держись этой версии до конца, не отходи в сторону.

— Да я и не думала отходить.

— Ну кто тебя знает. Может, у тебя таки проснется великая любовь к этому. Который биологический отец. Ведь была любовь-то, правда?

— Я тоже думала, что это любовь. А оказалось… Оказалось, что я Севу люблю. Ужасно глупо все получилось. И я глупая, да?

— Все молодые бабы глупые, этого у них не отнимешь. Надо до старости дожить, чтобы потом оглянуться назад и сказать: какая же я была глупая! Но тут уж ничего не поделаешь, это закон природы. Если бы молодость знала, если бы старость могла. Слушай, а ты пыталась хоть что-то Севе сказать в свое оправдание, а? Ну что любишь его, что поняла свою ошибку?

— Нет. Вы же видели, какой он вчера был. Я и слова не могла сказать. Да он бы и не поверил ни одному моему слову.

— А ты все равно скажи. То есть расскажи ему все, как было, от начала и до конца. Он же умный, он поймет. Ну не сразу, конечно. Сразу таких вещей никто не принимает и не понимает. Зато попытка оправдаться запоминается и засчитывается.

— Как я ему расскажу? Он же телефон отключил.

— Позвони Паше, пусть он ему трубку даст. И скажи. Пусть не верит, а ты все равно скажи. Пусть слушать не будет, а ты еще раз перезвони. Будь назойливой, это тоже идет в зачет, пусть и подсознательный.

— Вы думаете?

— Я уверена. В любом случае — нельзя опускать руки.

— Хорошо, я позвоню Паше. Потом… Сейчас отвезу Матвея в школу и позвоню.

— Давай.

— Завтрак вам принести?

— Нет, я позже сама спущусь. Езжайте, а то опоздаете!

Звонить Паше не пришлось — Сева сам ей позвонил, когда отвезла сына в школу и вернулась домой. От удивления Ника чуть не выронила телефон из рук, произнесла осторожно:

— Да, Сева, слушаю.

— Да, слушай. Слушай внимательно.

Ника напряглась, будто не узнавала голос мужа. Он был твердым, как гранитная скала, и холодно-равнодушным, будто Сева разговаривал с ужасно неприятным ему человеком, с которым вовсе не хочется разговаривать, а надо. И правила хорошего тона соблюсти надо, то есть не демонстрировать так уж явно своей неприязни.

— …Тебе сегодня обязательно надо быть на работе, Ника, дел слишком много. Сегодня надо в банк идти, продлять договор на овердрафт. И зарплатные ведомости надо подписать, люди не должны страдать от наших… Наших семейных драм. Так что собирайся и приезжай, работать надо.

— А ты? Ты приедешь?

— Приеду, но ненадолго. Все дела тебе передам, чтобы ты в курсе была.

— А потом?

— А потом я уеду.

— Куда? Могу я узнать?

— Отчего ж нет? Можешь, конечно. В Озерский филиал уеду, проблемы там буду разруливать. Хотя — какие проблемы, нет там никаких проблем. Просто я сбегаю, так пока будем считать. Хочу взять тайм-аут, иначе дышать не смогу. Отдышусь немного и обратно приеду. И тогда уже начнем по адвокатам бегать, разводом заниматься, пилить совместно нажитое имущество. По справедливости, согласно букве закона. Мое — это мое, твое — это твое.

Сева говорил короткими фразами, хоть и вежливыми, но нервными, хлесткими, как удар плетью. От каждого удара сердце у Ники сжималось болью и очень хотелось расплакаться.

Не расплакалась и не заголосила, загнала внутрь себя это желание. Наверное, зря. Наверное, права была Маргарита Федоровна, когда советовала ей давеча, что поговорить надо. Сказать, что любит. Пусть бы он не поверил. Но все равно нужно было сказать.

— Не надо ничего делить, Сева. Я ни на что не претендую, — произнесла она вместо этого.

— И я не претендую. А раз мы оба не претендуем, значит, будем пилить. Тебе о сыне беспокоиться надо, мне о маме. У каждого свои заботы и свои святые обязанности, их вместе с разводом не отменишь.

— Матвей и твой сын тоже, он любит тебя.

— Я тоже его люблю, ты же знаешь, как я его люблю. Но мне от этого не легче. Наоборот, еще больнее. Такое чувство, будто с меня скальп сняли и все мозги наружу вытянули.

— Прости меня, Сева. Прости. Я просто не отдавала себе отчета, я… Я как в тумане была. Позволь мне все тебе объяснить, дай мне время! Поверь мне, пожалуйста! Я даже не понимала, как сильно тебя люблю!

— Ой, все… Не продолжай, пожалуйста. Иначе совсем уж бездарный спектакль получается. Или ты сама себя не слышишь?

— Слышу. Но я тебя все равно люблю. Это не спектакль, это правда.

— Ладно, не будем тратить время, собирайся и приезжай. Я тебе дела передам и после обеда уеду. Может, и раньше уеду, не знаю, насколько меня хватит, без скальпа и без мозгов.

— Тебе обязательно ехать в Озерск? Мы ведь можем как-то распределить время, чтобы на фирме не встречаться, если тебе так тяжело меня видеть.

— Нет, не можем. Я еду, я так решил. Тем более занятие для меня в Озерске нашлось: директор филиала давно в отпуск просится, вот я его и заменю. Давай собирайся и приезжай. Жду.

— Да, я приеду. Я готова уже. Через полчаса буду.

Все дрожало внутри, пока ехала в офис. Руки на руле дрожали, горло дрожало от непролитых слез, сердце дрожало от боли. А когда увидела Севу в его кабинете, даже отшатнулась немного назад.

Он был на себя не похож: бледный, со свежим порезом на щеке после утреннего бритья, в чужой рубашке. Наверное, Паша поделился своей, поддержал друга. Сева привык с утра надевать свежую рубашку. Все было в нем прежнее, Севино, и в то же время за столом сидел другой человек. Чужой. Незнакомый. Не Сева. Казалось, даже пространство около стола клубилось враждебное — не подходи близко, убьет.

— Садись. Я тут составил тебе памятку, когда и что. Кому позвонить, куда съездить, с кем встретиться. Документы все найдешь в папках. В компьютере тоже все есть. В общем, разберешься, я думаю. Ученого учить — только портить. Да, не забудь напомнить Володе, чтобы с документами на тендер не опоздал… И деньги за новый сайт надо разработчикам перечислить, он уже готов почти. Вот и все вроде бы…

— Я могу тебе позвонить, если что-то пойдет не так?

— Нет.

— Почему?

— Я не могу слышать твой голос. Вернее, не хочу, чтобы хоть что-то напоминало о тебе. Я хочу побыть один, совсем один, можешь ты это понять или нет?

— Да… Конечно…

— Ну вот и отлично. И не пытайся звонить, я телефон отключу. Садись, приступай к новым обязанностям. Отныне ты здесь полноправная хозяйка. А меня нет… Все…

Ника уже ничего не могла ответить, только кивнула. Сева встал из-за стола, молча пошел к двери, аккуратно прикрыл ее за собой. Было слышно, как он стоит в приемной, дает последние указания секретарше Марине. Потом наступила тишина…

Марина заглянула к Нике через пять минут, хотела спросить что-то, но осеклась:

— Ой… Вы плачете, Вероника Андреевна? Извините… Я не вовремя…

— Ничего, Марина. Я не плачу, просто в глаз что-то попало. У тебя влажной салфетки нет?

— Есть… Сейчас принесу.

Когда Марина притащила салфетки, Ника была почти в форме. Нельзя плакать и распускаться, потому что… Потому что нельзя, и все. Надо работать. Надо за все отвечать, потому что отныне она здесь хозяйка. Отныне она несет ответственность за всех и вся. И Сева прав — сотрудники не должны страдать. Фирма должна работать и приносить доход. Ничего личного, просто бизнес.

— Может, вам чаю сделать, Вероника Андреевна? Или кофе?

— Да, кофе сделай. И покрепче. Со сливками и сахаром. И с печеньем. А еще лучше — с булочкой. В твоем хозяйстве найдется какая-нибудь вкусная калорийная булочка?

— Да… Конечно… А чего это вы? Раньше и кофе без сахара пили.

— А теперь не пью. Теперь мне силы нужны. Еще вопросы есть?

— Нет…

— Тогда давай работать.

— А надолго Всеволод Григорьевич уехал? Это я к тому — если будут по телефону спрашивать…

— Если будут спрашивать, соединяй со мной.

— А…

— Все, Марина, все. И позови мне Володю с документами по тендеру. Но сначала кофе. Со сливками, сахаром и сдобной плюшкой. Работаем, Марина, работаем!

Наверное, это совсем неплохо, когда у человека много работы. Время летит незаметно, хотя и неловко бывает, как в невесомости, и организму справляться тяжело. Особенно, когда приходится засиживаться в офисе допоздна. И посоветоваться не с кем. И позвонить нельзя тому, с кем очень хочется посоветоваться. И душа изнывает от чувства вины. И знаешь, что нельзя на этом чувстве вины зависать, потому что совсем сойдешь с рельсов и скатишься в депрессию. А депрессия — это уже не работа, это уже черт знает что.

И дома тоже плохо. Тихо, уныло, тоскливо. И не знаешь, как отбиться от надоедливых вопросов Матвея:

— Мам… А папа скоро из командировки вернется?

— Не знаю, сынок. Скоро, наверное.

— Как это — ты не знаешь? Он что, тебе не сказал?

— Ну понимаешь, сынок… Там, в Озерском филиале, большие проблемы. Ему и позвонить-то некогда.

— Да ну, мам! Он же всегда звонит, даже когда совсем нет времени. Вы что, с папой поссорились, да?

— Нет… С чего ты взял?

— А почему у него телефон все время отключен? Я сколько раз ему позвонить пытался, и все зря. Что такое, мам?

— Не знаю. Телефон сломался, наверное. Или он его потерял.

— Ну что ты ерунду придумываешь, мам? Он что, новый телефон купить не может? Обманываешь меня, как маленького. Хочешь, чтобы я обиделся, да?

— Ну что ты, Мотечка. Я совсем этого не хочу.

— Не называй меня Мотечкой. Сколько раз просил! Меня Матвеем зовут, а не Мотечкой. Договаривались же. Вот папа, к примеру, ни разу не назвал меня Мотечкой.

— Прости, я забыла. Больше не буду. А ты уроки сделал, кстати?

— Сделал. Давно уже. А ты не заговаривай мне зубы уроками. Ты ведь так и не ответила ни на один мой вопрос. Это нечестно, мам.

— Ой… Отстань, а? Я так устала сегодня, голова ужасно болит.

— Нет, я вообще уже ничего не понимаю, — по-взрослому развел руки в стороны Матвей. — Папа куда-то уехал, совсем не звонит. А может, с ним что-то случилось? А вам с бабушкой хоть бы хны, ходите по дому, как царевны-несмеяны замороженные. Чуть что — сразу голова болит. Нет, я не понимаю, что происходит, честное слово!

Ну что надо было ему отвечать? Выдавать правду-матку, что стоит за этим «хоть бы хны»? И что они с бабушкой вовсе не царевны замороженные, а соучастницы преступления, осознавшие свою подлую вину и раскаявшиеся?

Плохо, плохо было в доме. Даже Маргарита Федоровна больше не шутила, а пила корвалол. Везде чувствовался этот запах, никуда от него было не скрыться. Запах болезни, запах душевного переживания и стойкой бессонницы. И взгляд у Маргариты Федоровны был тоскливо растерянный. И вопросы она задавала Нике те же самые.

— Что, и сегодня не позвонил, Ника?

— Нет, Маргарита Федоровна, не позвонил.

— И мне не звонил. Уже вторая неделя пошла, между прочим.

— Пусть. Ему так легче, Маргарита Федоровна. Пусть.

— Да, я согласна. Лучше его не трогать сейчас. Тем более все равно мы ничего не можем, он телефон отключил. Одно слава богу, что все с ним в порядке, жив и здоров, делами занимается.

— Откуда вы знаете? — спросила Ника.

— Так я ж не стерпела, позвонила администратору озерской гостиницы, где он всегда останавливается. Женщина вполне приличная, вежливая, словоохотливая. Не волнуйтесь, говорит, мамаша, все с вашим сыном в порядке, утром рано уходит, вечером приходит. И ночует один, никого к себе не приводил. Представляешь, так и сказала. Словоохотливая женщина…

— А что она еще сказала?

— Ну что еще… Я уж не помню точно. Да, еще сказала, что в Севином номере все время свет ночами горит и телевизор включен. Якобы он футбол смотрит, это она по звукам из телевизора определила. А еще она добавила: пусть, мол, смотрит свой футбол на здоровье, не стоит волноваться, мамаша. Пусть лучше футбол будет, чем баба. Вот я и думаю — права она или нет? Кто его знает, чего оно лучше в данном конкретном случае, а?

— Не знаю, Маргарита Федоровна. Правда не знаю.

— Вот и я не знаю. Что ж, будем ждать, как оно дальше пойдет. Пока посидим с тобой на скамье подсудимых. Стало быть, заслужили.

Ночью Нике опять приснился Антон. И опять глядел так, будто издалека наблюдал за ее жизнью. И недовольство у нее во сне было тем же самым — уйди, не смотри. И даже бросила ему с досадой во сне:

— Видишь, что в моей жизни происходит? Что мы с тобой наделали. Зачем, ради чего?..

— Ради любви, Ника. Все ради любви.

— Любви?! Да откуда ты знаешь, какая она, любовь?

— А ты знаешь, выходит?

— Да, я знаю. Теперь точно знаю. И потому уйди, пожалуйста. Я Севу люблю.

— Он тебя никогда не простит.

— Я знаю. Пусть не простит. Все равно я его люблю.

— А меня? Ведь ты и меня любила?

— Да, любила когда-то. Давно. А потом… Потом я просто ошиблась.

— В любви не бывает ошибок, Ника. Ты просто запуталась, а не ошиблась. И ты знай: я жду тебя. Мы вместе распутаем все наши ошибки, время пришло.

— Нет, нет, уйди. Уйди, я не хочу с тобой разговаривать. Не снись мне больше, все, все.

Проснулась Ника в холодном поту, села на постели. Глянула на часы — уже утро, пора вставать. Подумала: надо будильник отключить… Чего он звонит так долго?

Потом поняла — это вовсе не будильник, это телефон надрывается. Глянула на дисплей — номер незнакомый высветился.

— Да, слушаю. Почему вы молчите? Кто это?

— Это я, Антон… Доброе утро, Ника. Хотя, скорее всего, не очень и доброе.

— У тебя что-то случилось, Антон?

— Не у меня, а у тебя. Я должен тебе рассказать. Вернее, объяснить и предупредить… Это срочное дело, Ника. Очень срочное. Ты можешь сегодня со мной встретиться? Это в твоих интересах и не займет много времени. Я просто обязан тебе рассказать.

* * *

Антон ждал ее в кафе — сидел за столиком на двоих, грустно рассматривая свои ладони. Посетителей в утреннее время было немного, но Ника все равно огляделась с опаской, не прячется ли где за другим столиком услужливый папарацци. Потом опомнилась — чего уж теперь-то.

— У меня мало времени, Антон, — произнесла деловито, садясь за стол. — Давай очень коротко, ладно? Буквально в двух словах?

— Я постараюсь тебя не задерживать, Ника. Просто мне очень трудно начать. Поверь, я и сам не знаю, как это произошло и зачем ей все это понадобилось. Мне ужасно стыдно, Ника. Правда.

— Для начала объясни, что произошло. Я не умею разговаривать загадками.

Антон вздохнул, коротко глянул на нее, потом с трудом произнес:

— Марина, моя жена, нас выследила. Нет, если б я знал… У меня совсем голову снесло от наших с тобой встреч, ничего не видел, не понимал. Да и не хотел понимать. Я был уверен, что моя жизнь меняется, что мы будем вместе, наконец. А она решила по-своему. Нет, это подло, конечно, то, что она сделала. Но ее можно понять. Хотела таким образом удержать меня около себя.

— Значит, это она отправила фотографии моему мужу?

— Да, она. Поверь, я сам в шоке.

— Что ж, понятно. Хотя… Чего уж теперь-то. Теперь эта информация мне без надобности, Антон. Ничего в моей жизни она не изменит, все самое плохое уже произошло. Только непонятно — зачем ей все это понадобилось? Ей очень хотелось мне напакостить?

— Прости ее, Ника. Я думаю, ей тоже нелегко все это далось.

— Да ладно… За что мне ее прощать? Это мне у нее прощения просить надо, если по большому счету. Представляю, каково ей было за нами ходить с фотоаппаратом, прятаться в кустах. Только я не понимаю логики в ее действиях, если честно. Чего она хотела этим добиться? Что мой муж увидит на фотографиях свою жену-изменницу, надерет ей зад ремнем, посадит на цепь и не выпустит больше из дома? И тебе не с кем будет встречаться и не с кем изменять?

— Не знаю. Может, именно этого она и хотела.

— Глупо как-то. А фотографии с Матвеем зачем сделала?

— Как — с Матвеем? Где? Когда?

— Когда я его в кафе «Пингвин» приводила. К тебе. Ты очень просил.

— Да, я все помню, конечно. Разве я мог забыть?

— А чего тогда спрашиваешь?

— Да растерялся просто… Я эти фотографии, которые с Матвеем, и не видел. Где мы с тобой — эти да, эти я случайно увидел у нее в ноутбуке, и переписку в почте потом прочитал, когда она курьера заказывала, чтобы доставили пакет по адресу. А с Матвеем… Эти нет, не видел… Значит, она их тоже твоему мужу передала?

— Да. Именно так. Вопрос: зачем?.. Тут я вообще ничего не понимаю. Ты что, говорил с ней о Матвее?

— Нет, что ты! Как я мог?.. Для нее вопрос ребенка вообще больной. Да если бы она узнала…

— Ладно, Антон, не хочу больше об этом. Тяжело мне эти детективные головоломки разгадывать. Да и ни к чему теперь. Пойду, очень дел много.

— Ника, погоди! Погоди… Ты мне только скажи, Ника… Что твой муж? Ну то есть…

— Ты хочешь спросить, как он отреагировал, увидев такие чудесные фотографии? Да нормально отреагировал, как всякий уважающий себя мужик. Встал и ушел, и слушать моих оправданий не захотел. Да и какие у меня могут быть оправдания, сам понимаешь.

— Он что, разводиться решил?

— Ну это уже наши с ним дела, Антон. Я ни с кем их обсуждать не собираюсь.

— Значит, развод. Мне очень жаль, Ника, что так получилось, прости. А с другой стороны…

— Антон, прекрати! Хватит!

— Но послушай меня…

— Что, что ты хочешь сказать? Мне, мол, очень жаль, но, с другой стороны, все хорошо, прекрасная маркиза, да? Это ты хочешь сказать?

— Да, именно это я хочу сказать, Ника! — вдруг очень сердито, в тон ей, заговорил Антон. — Именно это! Потому что я честен с тобой и говорю то, что чувствую. Если уж так все получилось, то почему нет? Я люблю тебя, ты любишь меня… Почему нет? Я не говорю, что прямо сейчас, но… Должны же и мы когда-то быть вместе.

— А маленькую поправку в твою пламенную речь можно внести? Я не люблю тебя, Антон. Я только сейчас поняла, как сильно люблю своего мужа.

— Ну это уже мазохизм и чувство вины в тебе говорит, не более того. И это пройдет, Ника. Со временем. Ты главное запомни сейчас: мое предложение остается в силе. Можешь позвонить в любое время — я весь твой. Примчусь по первому зову, как Сивка-Бурка. И думаю, что ты обязательно позвонишь. Нет, я просто уверен.

— А Марину куда денем, Антон? Страдать заставим? Она ведь любит тебя, если способна на такие поступки. Кстати, меня все-таки не оставляет мысль: зачем она это сделала? Ну что наши с тобой фотографии отправила, это еще как-то можно объяснить, а вот те, которые Севе на другой день вручили. Уже с Матвеем… Зачем? Тем более, как ты утверждаешь, она ничего не знает про Матвея?

— Я не знаю, Ника. Правда не знаю… — искренне вздохнув, ответил Антон. — Мне иногда кажется, что она вообще не отдает отчета в своих поступках. Бывает, молчит целыми днями, а потом будто опомнится и дикие истерики закатывает. Я так от всего этого устал, Ника! Если б ты знала, как я устал… А давай уедем куда-нибудь, а? Всего на несколько дней? Не будем ни о чем рассуждать и спорить, просто чтобы в себя прийти. Давай куда-нибудь к морю, а? Ты, я и Матвей.

— Да о чем ты говоришь, Антон? Ты сам-то себя слышишь?

— Я себя слышу, конечно. А вот ты никак не можешь меня услышать. Ну же, Ника, расслабься, ты очень напряжена от всей этой ситуации, а еще тебе надо перестать все так уж драматизировать. В конце концов, Матвей мой сын, и я имею полное право.

— Как ты сказал? Право? Ты имеешь право?

— А разве нет?

— Опомнись, Антон! О каком праве ты говоришь? Ты же не думал о сыне все эти годы, правда? Не думал, как он живет, как растет, как взрослеет. Как учится, чем увлекается. Зато Сева о нем все время думал! Да ты хоть знаешь, как Сева его любит? Вот и представь, каково ему сейчас, а? Отцовство ведь не отменишь так просто, какими-то фотографиями. Это ж как по сердцу ножом. Еще и Томка вдруг ни с того ни с сего полезла… Зачем, с какой такой подлой целью… До сих пор ничего не понимаю!

— Какая Томка? Ты о чем?

— Томка Воронова, наша дорогая одноклассница. Ей жить негде было, я пригласила ее погостить… Да все это неважно, в общем.

— Да, Ника, я понимаю. И про Севу твоего все понимаю, хреново ему сейчас, наверное. Понимаю, но только знать ничего не хочу. Правда у каждого своя, и за счастье каждый по-своему борется. Но одно я знаю точно: я люблю тебя и хочу жить вместе с тобой и со своим сыном. Решай, Ника.

— Да что решать?.. Я давно уже все решила.

— А ты не торопись с ответом, не торопись.

— Все, Антон, поговорили, и хватит. Мне пора идти, — решительно поднялась Ника из-за стола. — Надеюсь, мы больше не встретимся. Удачи.

— И все равно — подумай! — крикнул он ей в спину. — Я буду тебе звонить.

— Не надо, я не отвечу, — обернулась она на ходу. — А твой номер занесу сейчас в черный список.

— Да у меня много номеров, не проблема… — услышала она напоследок, выходя из кафе.

— Подумаешь, напугал… — пробормотала себе под нос, усмехнувшись.

На улице начинался дождь, и надо было поторопиться дойти до машины, чтобы не промокнуть. И на работу надо было ехать очень быстро, до встречи с клиентом оставалось пятнадцать минут.

Уже подъезжая к офису, Ника подумала: зря она к Антону в кафе потащилась. И свои семейные дела тоже зря обсуждала. Будто снова Севу предала.

Хорошо, что день закрутил заботами и делами, отогнал неприятные мысли. К вечеру Ника так устала, что уже и забыла про Антона, про их разговор. И номер его телефона тоже забыла занести в черный список.

В офисе она опять засиделась допоздна, не могла допустить в делах даже маленькой незавершенности. Очень старалась, выкладывалась, как могла. Хотелось потом Севе дать подробный отчет. Чтобы он был доволен. Глупо, конечно, думать об этом сейчас, да и о каком довольстве может идти речь? Все равно ж кому-то придется уйти с фирмы после развода, получив законные учредительские отступные. Ужасно жалко будет уходить — кому бы то ни было. Это ж их детище, вместе все с нуля начинали.

От грустных мыслей Нику отвлек звонок мобильного. Глянула на дисплей — Антон… Что ж, понятно. Настырный, да. Обещал звонить и звонит.

— Ну что, что еще? — недовольно проговорила Ника.

Молчание. Теперь, значит, молча о себе напомнить решил. Что за детские игры?

— Я все тебе сказала, Антон. Не звони больше, пожалуйста. Ты меня слышишь? Не звони больше!

— Простите, но это не Антон. Вы Вероника, я правильно поняла?

Женский голос был довольно спокойным и приятным, но звучал слегка настороженно и очень глухо. Так звучит голос, когда телефон прикрывают ладонью. Скорее всего, женщина боялась, что ее могут услышать.

— Да… Правильно… — растерянно подтвердила Ника. — А вы кто?

— А я Марина, жена Антона. Я с его телефона звоню, пока он в ванной. И у меня мало времени на разговор. Я полагаю, вас не удивляет тот факт, что у Антона есть жена?

— Нет, не удивляет. И что вы хотите, Марина?

— Встретиться с вами хочу. Поговорить надо. Завтра в три, в кафе «Смальта» на Елисеевской, где фонтан. Придете?

— А зачем? Что вам от меня нужно, Марина?

— Нужно, если зову… Так придете?

— Нет, не приду. Я очень занята, работы много. Тем более — о чем нам говорить? Я прекрасно понимаю то чувство, которое вы ко мне испытываете. Хотите рассказать мне, какая я плохая? Но все, что могли, вы уже сделали… Вам этого мало?

— Я ничего плохого вам не сделала, Вероника.

— Да? Ваш поступок называется — ничего плохого не сделала?

— Да, именно так. И пусть вам не покажется странным — именно об этом я и хочу поговорить.

— То есть о том, что вы ничего плохого мне не сделали? Странная логика… Вы в этом уверены?

— Да. Уверена. Мне хочется, чтобы вы знали всю правду. И потому найдите время, пожалуйста. Я вам очень много интересного расскажу. Все, не могу больше говорить. Завтра в три, Вероника. В кафе «Смальта».

Ника пожала плечами и подумала со злостью: ни за что не пойду! Делать мне больше нечего? Только на разговоры ходить. Хватит разговоров, и без того все ясно, где правда, где неправда.

Ника поморщилась. Ей хотелось тут же забыть о неприятном разговоре, но вдруг сама собой возникла в голове яркая картинка — как эта Марина держит в руке телефон Антона, торопливо вычисляя ее номер. Интересно, под каким именем Антон ее в телефонную память записал? Семен Семеныч? Или Иван Гаврилыч? Нет, лучше Николай Николаич, так ближе к ее имени будет.

А картинка сама собой начала рисоваться дальше, уже и не остановишь. Ага, вот Марина нашла-таки в телефоне Николая Николаича. Вычислила, молодец. И в точку попала. Теперь надо успеть, пока Антон в душе плещется. Мало времени осталось, выйдет сейчас, вдруг поймает на месте преступления. Ах, не могу больше говорить, простите! Ах, приходите, пожалуйста, в кафе «Смальта», завтра в три!

Наверное, эта Марина очень красивая, как рекламная брюнетка с длинными гладкими волосами и ухоженной смуглой кожей. И думает, что стоит ей ее только позвать, и она побежит в кафе на Елисеевской, где фонтан? Да делать ей больше нечего, ага…

* * *

Утро началось с неприятностей. Во-первых, опоздали с Матвеем в школу, попали в пробку на въезде в город. Во-вторых, когда Ника шла к офису, оставив машину на стоянке, какой-то придурок лихо проехал по луже невдалеке от нее, обдав грязными брызгами. Ника взвизгнула, отскочив в сторону, — нарочно он, что ли? Единственная лужица в зоне видимости, да и не лужица, а немного грязной воды в асфальтовой выемке — и вся на ней оказалась! На светло-сером рабочем костюме! Даже плащ не накинула, от стоянки до офиса два шага.

Пока разглядывала себя в зеркале, пытаясь определить, как будут выглядеть на тонкой ткани мокрые пятна, когда высохнут, в кабинет ворвалась главный бухгалтер Лариса, плюхнулась на стул, испуганно распахнула глаза:

— Кажется, у нас грядут большие проблемы, Вероника Андреевна! Вот-вот у банка, где у нас все счета, лицензию отберут!

— С чего ты взяла? Тебе что, из Центробанка на личную почту предупреждение пришло?

— Да какое предупреждение. Не до шуток сейчас, Вероника Андреевна! Вы хоть представляете себе, что это будет? У нас там все счета, по которым сделки проходят… И если их заморозят… Ой, мама дорогая… Я не представляю, как мы будем работать!

— Тихо, не паникуй. Ты больше саму себя пугаешь. И впрямь, с чего ты взяла, что у них лицензию отберут?

— Так слухами земля полнится! Мне вчера знакомая звонила, а у нее тоже знакомая есть, и у этой знакомой муж в системе Центробанка работает.

— Понятно. Значит, оповещение прошло по системе ОБС.

— Не поняла… По какой системе?

— По очень надежной системе. Не слышала про такую? Называется: «одна баба сказала».

— Вероника Андреевна, это не шутки, это правда. Дыма без огня не бывает. Надо что-то делать, Вероника Андреевна!

— Я ж тебе говорю — не паникуй для начала. Давай спокойно все обсудим, проанализируем. И вообще, чего это я вдруг стала Вероникой Андреевной? Вчера мы вроде на «ты» были. И третьего дня. Может, я пропустила чего и мы обратный брудершафт сделали? Так вроде не пьянствовали ни вчера, ни третьего дня…

— Ой, да это я от волнения в ступор вошла, ничего не соображаю. Да и какая разница — на «вы», на «ты»… Дело-то и впрямь серьезное, Вероника! А ну как счета заморозят и мы вовремя не сможем рассчитаться за шлифованный лист? Знаете, какие в договор поставщики санкции забабахали? И ведь в арбитражном суде не посчитаются с тем, что у банка проблемы были.

— Ларис, ну хватит, а? Твоя эмоциональность когда-нибудь сыграет с тобой злую шутку. Наверное, уже весь коллектив на уши с утра поставила, да? На всех выплеснулась или еще остались живые душеньки?

— Да уж, я такая. Здесь ты права, Вероника. Спокойствия и выдержки мне не хватает. Вот у тебя бы мне поучиться, правда! Всегда хотела быть такой, как ты. Сидишь, улыбаешься, как принцесса Диана, вся такая невозмутимая… Завидно даже.

— А было бы лучше, если бы я бегала по кабинету и волосы на себе рвала?

— Нет, не лучше. Хотя кто его знает, что лучше. Говорят, эмоцию в себе держать тоже вредно. Но что делать — тебе по статусу не положено ее из себя выбрасывать.

— Да я и не хочу… Хоть и вредно, все равно не хочу. Вернее, не могу. Наверное, у меня темперамент другой. Да, другой… А жаль… Это мне иногда очень мешает в жизни. Но что-то мы не в тему философствуем, отошли от первоначального посыла. Мы ж о том говорили, чтобы ты не паниковала заранее, ведь так?

— Ладно, будем считать, что ты меня образумила. С этой минуты я буду спокойна.

— Вот и замечательно. Я за тебя рада.

— Так что будем делать-то, Вероника? Оставим все как есть или перестрахуемся, в другой банк все средства переведем? Многие фирмы уже с этой процедурой засуетились, между прочим. Да и знакомая моя, та, что вчера звонила… Ты не права, она вовсе не из тех, которые «одна баба сказала». Ей доверять можно, зря панику не поднимет. Давай все-таки перестрахуемся, а?

— Не знаю, Ларис… Мы столько лет с этим банком работали. А теперь бежим, как крысы с тонущего корабля.

— Да при чем тут корабль и крысы! Даже если и крысы… Что, крысам собственная шкура не дорога? Это ж бизнес, тут подобные выражения не проходят! Решай, Вероника! Здесь медлить и сомневаться нельзя!

— Я решу, Ларис. Обязательно решу. Только ведь, чтобы счета в другом банке открыть, личная подпись руководителя нужна…

— Так позвони Всеволоду Григорьевичу, пусть срочно приедет!

— Я не могу ему позвонить, Лариса.

— Как это?

— Можно, я не буду ничего объяснять?

— Да ради бога… Конечно… А только мне и объяснять не надо, чего ж… Я и так все понимаю.

— Что ты понимаешь?

— Да нелады у вас, вот что. Когда это такое было, чтобы Всеволод Григорьевич уехал в командировку и ни разу оттуда на фирму не позвонил? А тут будто в воду канул. Вы что, разводиться надумали, что ли?

— Лариса…

— Да понимаю я, что не в свое дело лезу. И все же, Вероника… Знаешь, как я за вас переживаю? Такая пара отличная, с полуслова друг друга понимали, с полувзгляда. Жалко же, черт побери! И вас жалко, и фирму жалко.

— Фирма будет работать, как прежде. Не переживай. Просто кто-то из нас уйдет, и все.

— А кто?

— Не знаю. Не решали еще.

— А может, вам как-то это… Помириться как-то, а? Ты уж прости мое наглое любопытство, все же спрошу. Кто из вас двоих накосячил-то?

— Я накосячила, Ларис.

— Ну вот! Я ж говорю, уже легче!

— Что — легче?

— Да помириться легче!

— Это почему же?

— Да потому, что женщине такие дела легче даются! Она гнуться умеет, плакать умеет, в глаза заглядывать. А мужик, он же не гнется, он как дуб под грозой. Стоит, на грозу злится, но согнуться под ветром не может, не пристало ему, как же. А потом молния посильнее ударит, и бах! — сломался. И нету дуба. А жалко, хороший был дуб, красивый и крепкий.

— У тебя что, личный опыт в таких делах имеется?

— А как же. Я со своим мужем тоже накосячила и вместо того, чтобы прощения просить, к маме уехала. Получилось, что время упустила. Потом одумалась, обратно приехала, а место уже занято, так-то вот.

— Получается, ты дубом была?

— Ну да… Вовремя не прогнулась. Теперь жалею, но уж ничего назад не воротишь. Вот и тебе советую: если накосячила, то сумей и прогнуться. А что? Съездила бы к своему, в ноги упала, то да сё. Усмирила бы свою гордыню.

— Да какая гордыня, Ларис, что ты?.. Я бы не поехала, я бы пешком пошла. Да только не хочет он меня видеть, вот в чем дело. И правильно делает.

— Здорово, видать, накосячила-то.

— Не то слово. И все, Лариса, хватит об этом, больше ничего не скажу.

— Ладно, поняла… Значит, будем действовать в трудной ситуации сами, без участия Всеволода Григорьевича. Думаю, справимся. Я так понимаю, нельзя тебе сейчас еще и с делами фирмы накосячить, наоборот, на высоте надо быть. А там, глядишь, и наладится все у вас…

— Да. Спасибо за понимание, Лариса.

— Да я что… Я всегда тебя поддержу. Я ж знаю, что ты тоже за меня перед Всеволодом Григорьевичем заступаешься. Добрая ты, Вероника. А таких всегда используют и обманывают. И прощают таких с трудом, уж не знаю почему. Вот наглых почему-то легче прощают. Почему, интересно?

— Ладно, Ларис, иди к себе… Начинай готовить документы, чтобы открыть счета в другом банке. А мне к партнерам надо ехать, у нас проблемы с поставками. Еще и пиджак весь в пятнах, черт… Из лужи сейчас обрызгали…

— А ты его сними, под ним же блузка.

— Так она без рукавов!

— И что? Очень даже сексуально. Руки у тебя красивые, пусть смотрят. И шея, и грудь… Вообще ты себя не ценишь, мне кажется. А в последнее время так и совсем нос повесила. Бороться за свое счастье надо, Вероника, бороться! Не жалеть себя, не обвинять лишний раз, не идти добровольно на скамью подсудимых. Ну накосячила, и что. Со всяким бывает. Накосячила — потом раскаялась, прощения попросила, и все дела.

— Лариса, тебя опять понесло. Иди уже, ра-ботай.

— Иду. А ты подумай над тем, что я сказала. Села бы утречком в субботу в машину да махнула к Всеволоду Григорьевичу в Озерск! Все, все, ухожу, ухожу, не злись…

Ника проводила Ларису взглядом, грустно улыбнулась. Хороший совет, конечно, — сесть в машину и поехать в Озерск. Называется — чужую беду руками разведу. Если бы можно было так просто сесть и поехать. Вот же эта Лариса, а? Вывела-таки из хрупкого равновесия, а еще весь трудный день впереди!

Впрочем, день пошел своим чередом, время полетело — не остановишь. Про давешний разговор с женой Антона Ника и не вспомнила, но после обеда вдруг толкнулось что-то внутри… Беспокойство какое-то. Глянула на часы — половина третьего. Идти, не идти на встречу? Может, не поддаваться беспокойству? А с другой стороны — не зря же оно появилось?.. Говорят, в таких случаях всегда надо действовать по принципу — лучше сделать, чем не сделать. Ладно, черт с ним…

Схватила плащ, выскочила за дверь, на ходу скомандовала секретарше:

— Меня в течение часа не будет. Если что-то срочное — звони на мобильный.

В кафе на Елисеевской она была ровно в три. Пока ехала, нашла еще одно объяснение своего поспешного решения — очень уж хотелось посмотреть на эту Марину. Потом вдруг спохватилась — а как она узнает ее? Не станет же Антону звонить и спрашивать, как твоя жена выглядит? Мол, она мне встречу назначила, а я ее узнать не могу?

Вошла в зал, огляделась растерянно. Время было послеобеденное, народу немного. В углу парочка сидела, голова к голове. Чуть поодаль семейство обедало. У окна — блондинка с грустным лицом, довольно миловидным. Вот блондинка улыбнулась, махнула ей рукой.

Выходит, ничего не совпало. Никакая она не рекламная брюнетка с длинными гладкими волосами. Взгляд вовсе не хищный. Нормальный взгляд, спокойный, слегка любопытный. И даже на истеричку она не похожа.

— Вы Ника? — спросила блондинка, когда Ника подошла к столу. — Я не ошиблась, правда?

— Нет, не ошиблись. А вы, стало быть, Марина?

— Ну, вот и познакомились, Ника. Я сразу вас узнала, по школьной фотографии. Кстати, вы мало изменились. Выглядите такой же романтичной, как в юности. И даже прическа та же — рыжие кудри вразлет. Вам очень идет, кстати. А с другой стороны — очень жаль, что вы с возрастом не изменились.

— Жаль? Это отчего же? — спросила Ника, садясь напротив Марины.

— Жаль, потому что излишний возрастной романтизм играет с женщинами злую шутку. В юности это красиво, а в зрелости глаз режет.

— Хм… А откуда вы знаете про мой романтизм? Только по внешности его наличие определили?

— Да я вообще о вас очень много знаю. Нет, Антон мне о вас не рассказывал, не думайте. Но у него ведь мама еще есть, дорогая свекровь Людмила Сергеевна. Она женщина простая, любит порой вздохнуть с большим сожалением — вот Ника, мол, другая была. Уж как она Антона любила, как любила. Уж она бы с ним не ругалась. Ну и дальше идут причитания с воспоминаниями по обычной схеме.

— Вы сюда пришли пожаловаться на свекровь, Марина? Тогда извините, но у меня мало времени.

— Да вы не сердитесь, Ника. И не смотрите на меня так настороженно. Не бойтесь, я вас не укушу. Я вообще девушка миролюбивая. Закажете что-нибудь?

— Да я и не боюсь… — тихо проговорила Ника, раскрывая книжку меню. — Я тоже вполне миролюбивая девушка. Никаких проблем, Марина. Тем более это вы настаивали на встрече, не я. Ведь так?

— Да, так. Мне очень нужно объяснить вам кое-что. По-моему, вы запутались немного и неправильно воспринимаете отношение к вам Антона.

— А вы что-то знаете о моих восприятиях как таковых?

— О как таковых в целом судить не берусь, конечно. Но отношение к вам Антона смогу разложить по полочкам, это не займет много времени. Хотите?

— Марина, вы меня не поняли, извините. Я пришла сюда не за тем, чтобы рассуждать об отношении ко мне Антона, тем более не хочу раскладывать его по полочкам. И вообще, отношение ко мне Антона как таковое меня больше не интересует.

— Так я об интересе как раз и хочу поговорить. Об интересе Антона то есть. С вашим интересом уже все понятно, в общем и целом. Антон вам больше не нужен, это чувствуется. Но вот относительно Антона…

— Погодите, Марина… — улыбнувшись, вежливо перебила ее Ника. — Мне кажется, что мы не о том говорим, не получается у нас с вами разговора. Вы по телефону сказали, что хотите сказать что-то важное, ведь так?

— Ну да…

— И что именно? Если нет ничего конкретного, я лучше пойду, у меня дел много.

— Хорошо, я вас поняла. Будет вам конкретика, потерпите немного. Но можно, я издалека начну? Чтобы картина яснее сложилась?

— Можно. Только не очень издалека. Я вынуждена повторить: у меня мало времени.

— Экая вы… Шибко деловая, Ника. Что ж, Антон сделал на вас правильную ставку, надо признать.

— В каком смысле?

— Да в самом прямом. Он ведь всегда все рассчитывает и взвешивает с выгодой для себя и всегда боится, что неверный расчет выбросит его на обочину жизни. А на обочине он жить не хочет, нет. Про счастливую любовь в шалаше — эта присказка не для него. Мухи в одной комнате, а котлеты в другой, так уж наша жизнь устроена, ничего не поделаешь. Он ведь и в самом деле вас очень любил, Ника… Я думаю, что все эти годы любил, и сейчас любит. Если он вам об этом говорит, знайте, что это правда.

— Хм… И вы так легко можете об этом рассуждать? Вам не больно и не обидно?

— Отчего же? И больно было, и обидно. Я тогда молодая была, умела отгонять от себя обиду и боль. Главное ведь, что сама люблю, и это обстоятельство казалось мне важным и вполне достаточным. Я думала, что смогу заплатить за ответную любовь. Нет, не так… Думала, что смогу ее выкупить хорошей и сытой жизнью. Что сначала он будет испытывать благодарность, а потом эта благодарность перерастет в любовь. Глупая я была, правда? Никогда благодарность в любовь не перерастает, теперь я это понимаю, да уж поздно. Да, глупая я была.

— Не знаю, Марина. Все мы в юности бываем немного глупыми и самонадеянными.

— Точно. Даже слишком самонадеянными. Впрочем, поначалу все шло хорошо, Антона все устраивало. Он быстро освоился в удовольствиях сытой благополучной жизни, у него к ней особый талант, знаете ли. Можно сказать, он в этом смысле гурман, очень уж любит пробовать все материальные блага на вкус. И даже повадки особенные появились — лениво-гурманские. Будто он для такой жизни родился. Мой отец часто над ним подсмеивался, говорил: «Из грязи, мол, да в князи. Чем грязнее грязь, тем князее князь». Антон даже не обижался, а может, просто виду не подавал. Гурманские привычки были дороже обиды. Да, так все и было, пока у отца неприятности не начались. Вот тогда наше материальное счастье и рухнуло в одночасье.

— А что за неприятности?

— Да обычные неприятности, которые в Европе подстерегают всех русских бизнесменов. Не любят они налоги платить, понимаете? Все время ходы-выходы ищут, чтобы не платить, так уж наш человек устроен. Но я отвлеклась, простите. В общем, налоговая служба наехала на отца так, что ему стал грозить реальный тюремный срок с полной потерей бизнеса и всего нажитого имущества. И пришлось отцу срочно покинуть страну, теперь он скрывается где-то. Мы и сами не знаем где. Может, в Азии, может, в Южной Америке. И нам тоже пришлось уезжать очень срочно. И ни с чем. Счета все закрыли, имущество арестовано. Его потом с молотка за долги пустят. Вот и получилось, что вчера все было, а сегодня нет ничего. Даже на билеты в Россию с трудом денег наскребли. И здесь нас никто не ждет, надо начинать жизнь с чистого листа. Хорошо еще, мама нас у себя приютила. Недавно я дорогое ожерелье продала, свадебный подарок отца. Жалко было до слез… А дальше что делать — неизвестно. Можете себе представить, в каком наш Антоша оказался отчаянном положении?

— Представляю, что ж. Только не понимаю — я тут при чем? Зачем вы мне все это рассказываете?

— Да ладно, Ника. Вы же неглупая женщина, все вы прекрасно понимаете.

— Нет. Ничего я не понимаю, простите.

— Ну тогда не хотите понять… Потому что вам это ужасно неприятно, да? Впрочем, как хотите. Мое дело вас предупредить, а дальше уже сами соображайте. Антон делает на вас ставку — это вам хоть понятно? И при этом не чувствует себя ни подлецом, ни предателем, у него же оправдание есть — он вас любит. Да, это правда, он вас любит. И вы женщина небедная. И муж у вас человек порядочный, после развода вас материально не обездолит. Антоша все давно и скрупулезно просчитал, в этом вы можете не сомневаться. Новая жена с приданым — это как шампунь и кондиционер — два в одном флаконе. Очень выгодно и удобно. Да, да, не смотрите на меня так, Ника! Он делает на вас ставку.

— Хм. Очень интересно вы все по полочкам разложили, Марина. Вы именно поэтому прислали моему мужу фотографии, да? Чтобы помочь Антону делать ставку на меня? Надо же, какая вы заботливая!

— Господи, Ника… Да вы так ничего и не поняли, похоже? Никаких фотографий я не посылала, это все сделал сам Антон. Нанял предварительно фотографа, он вас везде снимал. Я видела фотографии в его ноутбуке. Сначала разозлилась, а потом мне все ясно стало: а чего я могла еще ожидать? За все когда-то надо платить. Я у вас когда-то Антона отняла, теперь вы у меня его отнимаете. Да я и не против, если он вам нужен. Берите. Хотите спросить, зачем я вам все это говорю? Да все очень просто. Иногда хочется какого-то справедливого равновесия, чтобы другая сторона тоже видела ситуацию, какая она есть.

— Я так понимаю, вы Антона больше не любите?

— Отчего же? Люблю. Любовь ведь не зависит от равновесия, она или есть, или нет. Я люблю его, он любит вас. Но я знаю о нем больше, чем вы. Я знаю, с кем живу. Вернее, жила.

— Успокойтесь, Марина, ваша любовь останется с вами. Я не люблю Антона.

— Да неужели? Судя по вашему выражению лица на фотографиях, я бы этого не утверждала. Вы сами-то себя видели? Не обманывайте себя, Ника.

— Я себя не обманываю, Марина. И мне стыдно об этом вспоминать. Потому что я сама свою счастливую жизнь разрушила. И сейчас мне еще больше стыдно. Если все это правда, что вы рассказали… Слушайте, а почему я вам должна верить, а? Законный вопрос, вы не находите?

— Что ж, не верьте. Это уже ваше дело. Нет, я понимаю, конечно, как вам досадно и неприятно, но все это правда, Ника. И я посчитала своим долгом честно вас предупредить. Тем более мне уже все равно, и я знаю, что рано или поздно Антон меня бросит. Я к этому готова. Не к вам уйдет, так к другой, более перспективной. Правда, в этом случае коэффициент полезного действия будет не тот. Во флаконе может оказаться один шампунь, без кондиционера. А кстати, забыла спросить! Кто такая Тома?

— Кто? Тома? — вздрогнула и напряглась Ника. — А почему вы спросили?

— Да Антон звонил несколько раз какой-то Томе, я видела исходящие вызовы в его телефоне. И она ему тоже звонила… И разговаривали они подолгу. Вы ее знаете, да?

— Тома — это наша с Антоном одноклассница. Она сейчас живет у меня… — задумчиво произнесла Ника, глядя в сторону.

— А, тогда понятно, — кивнула Марина. — Я бы на вашем месте поостереглась.

Продолжения фразы Ника уже не расслышала — заверещал мобильный в сумке. Ника нащупала его пальцами, вытащила и отозвалась в первую секунду машинально, потом распрямила спину, заговорила быстро:

— Да ты что? Все-таки есть большой риск? Ну что же, ты права, Лариса, надо действовать срочно. Да, я все поняла. Да, через двадцать минут буду. А пока ты вот что сделай, Ларис…

Дневные заботы требовали возврата в деловую жизнь, и потому Ника торопливо поднялась со стула и состроила на лице извиняющуюся гримасу для Марины — спасибо, мол, за внимание и потраченное на меня время, но я ужасно спешу…

Марина тоже улыбнулась на прощание. Вполне миролюбиво и немного грустно. Обернулась, долго смотрела Нике вслед… Потом прижала пальцы к уголкам глаз, прикрывая ладонями дрожащие губы — всего на несколько секунд. Нельзя было плакать — не время и не место. Жить надо, а не плакать. Как получалось, так и жить, в случившейся бедности, нелюбви и предательстве. Жизнь хитра и коварна, но ведь в любых обстоятельствах можно позволить себе чуточку благородства? Пусть, пусть эта женщина по имени Вероника знает, где правда, где ложь. Может, хоть она не обманется?

* * *

Ника возвращалась к себе в офис, думая примерно о том же: работать надо, а не изводить себя полученной информацией. Потому что можно с ума сойти, если все, что сказала Марина, — правда. Что Антон сам, своими руками устроил ей этот кошмар. Неужели действительно — правда?

Она несколько раз пыталась кликнуть его номер — абонент был недоступен. И на другой день пыталась, и на третий… Потом бросила это занятие, уже и неважно стало. Досада ушла, гнев остыл. Да и что теперь изменишь, если даже выяснится, что это правда?.. Ничего не изменишь. Сама виновата, что ж. Как та стрекоза из басни Крылова — все бы пела, это дело. Ах, любовь, ах, белая вьюга, дом мой укрой! Напелась, выходит? Теперь пойди попляши. Как бы сказала Маргарита Федоровна: придумала наивная Береника созвездие из волос, чтобы прикрыть банальную кражу.

Еще и Матвей измучил вопросами. Каждый день — один и тот же диалог, слово в слово.

— Мам, папа не звонил?

— Нет.

— А почему?

— Я тебе уже говорила — он занят.

— А когда он из командировки вернется?

— Я не знаю, Матвей.

— Да как ты не знаешь! Все ты знаешь, только мне ничего не говоришь! Я что, маленький, да? Маленький? Почему от меня надо что-то скрывать?

— Матвей… Я тебе еще раз повторяю: папа в командировке в Озерске. Больше ничего не могу сказать.

— Ну ладно, пусть в Озерске. Тогда давай к нему сами поедем в выходной. Он рад будет, вот увидишь! Он тоже скучает, я знаю! Поедем, мам?

— Нет, сынок, никуда мы с тобой не поедем.

— Почему?

— Потому. Во-первых, в субботу я буду работать, очень много проблем. А во-вторых… Во-вторых, папе надо побыть одному. Бывают в жизни моменты, когда человеку просто необходимо побыть одному, когда ему ни с кем общаться не хочется, понимаешь?

— Понимаю. Значит, вы все-таки поссорились и разъехались в разные стороны. Но ведь это вы между собой поссорились, и ссорьтесь на здоровье, сколько хотите. Я-то здесь при чем? Почему папа на мои звонки не отвечает? Почему мне ни разу не позвонил? Почему? Почему?

Ника не знала, что ему ответить, сидела с опущенной головой. Нет, можно было что-то придумать, но иссякли внутренние ресурсы для лживой фантазии. Хорошо бы Маргариту Федоровну на помощь призвать, но не хотелось лишний раз ее беспокоить, и без того ходила по дому грустной, задумчивой тенью. Свое переживание в себе носила — материнское.

— Мам, но вы же не разведетесь, да? — тем временем продолжал свой допрос Матвей, не понимая его жестокости в силу присущего переходному возрасту эгоизма, — вы же не такие, как все, правда? У нас в школе у большинства пацанов и девчонок родители в разводе, а я как-то не думал об этом никогда. Не боялся, что и меня может коснуться. Я тебя очень прошу, мам, пожалуйста. Не разводитесь, а? Если папа тебя чем обидел, ты ему прости. Это же так просто, мам. А если ты его обидела, то первая прощения попроси. Ты же умная, правда?

В голосе сына было столько отчаяния и мольбы, что Ника едва сдерживала слезы. Если бы сказала хоть слово — точно бы расплакалась. Да и что она могла сказать? Я вовсе не умная, сынок? Я самая глупая женщина на свете? Женщина, посмевшая оглянуться на свою обиженную любовь? Только глупая женщина оглядывается и делает ошибки, а умная — никогда?

— Мам, ну чего ты молчишь? Мам?.. Я даже не знаю, что тебе еще сказать, как попросить. Ну хочешь, я футбольную школу брошу? Хочешь? Все для тебя, пожалуйста. Только папу верни.

А вот это уже был удар ниже пояса — к счастью, Матвей этого не понимал. Ребенок приносит на жертвенный алтарь самое дорогое, что у него есть. Каково это слушать матери, и без того утопающей в чувстве вины? Слушать и молчать — сказать-то в ответ нечего. Не объяснять же парню, что даже такая жертва окажется бесполезной.

Говорят, человека вовремя спасает инстинкт самосохранения, срабатывает в организме нужный тумблер, и собственное чувство вины, достигшее предельного значения, будто бы способно переродиться в ответное обвинение. Наверное, с Никой в этот момент именно это и случилось — вдруг вспомнила со злостью про Томку, да так, что задохнулась от нахлынувшей ярости, — как, как Томка посмела? За что? За проявленную к ней доброту и участие? Да как она могла вообще подойти к Севе со своей подлой информацией про Матвея! Кто ее просил! Зачем?!

И память тут же услужливо подсунула самый конец разговора с Мариной. Да, Марина спросила про Томку… Кто, мол, такая Томка? Антон ей звонил, сама видела в исходящих в его телефоне. И она ему тоже звонила.

У Ники даже ладони зачесались от злости — так захотелось немедленно все узнать. Хотя и без того было ясно, кто Томку на такое злодейство подвигнул. Но все равно: надо найти Томку. И посмотреть ей в глаза. И спросить — зачем? А главное — за что, Томка, за что?

— Мам, что с тобой? Тебе плохо? Ты бледная была, а потом такая красная стала… — услышала Ника озабоченный голос сына. И ринулась к нему, обняла за шею, прошептала горячо на ухо:

— Я очень, очень люблю тебя, сынок. И папа тебя любит и всегда будет любить, что бы с нами ни случилось, что бы ни произошло. Ты же знаешь, какой у нас папа, самый добрый, самый умный, самый лучший на свете. А футбольную школу бросать не надо, что ты. А сейчас иди спать, ладно? Надо обязательно выспаться, у тебя же завтра контрольная по математике, а потом еще тренировка. Не думай о плохом, сынок, ладно? Я тебя очень прошу.

— Хорошо, мам, я пойду спать. И я тебя тоже очень люблю. Прости, если задаю много вопросов. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сынок.

Матвей ушел, а она начала обдумывать план действий. В голове было горячо от злости, и не сиделось на месте, и пришлось выйти на воздух, чтобы остудиться немного. Ах, злость, какая ты мерзкая штука! Как сотрясаешь все тело, бегаешь внутри ледяными мурашками. Никогда и ни к кому ничего подобного не испытывала. Ну, Томка, держись.

К утру злость немного утихла, но желание найти Томку не исчезло. Вопрос был в том — как ее найти. Ника с удивлением обнаружила, что даже не знает «замужней» Томкиной фамилии. Вернее, не помнит. Очень давно это было, когда меж ними обсуждались матримониальные Томкины покушения, еще в той жизни.

Пробовала ей позвонить, но не получилось. Как тогда ее можно найти? Надо обязательно это сделать, иначе так и придется носить в себе эту нетерпеливую злость!

И вдруг вспомнила — кафе! Она увидела Томку в кафе в торговом центре! Она там работала, значит, и анкетные данные свои оставляла. И наверняка домашний адрес. Надо заехать в торговый центр, тем более это по пути! И много времени не займет!

Бармен в кафе выслушал просьбу Ники с вежливым, но осторожным удивлением:

— Да, я помню Тамару, конечно. Хотя помочь ничем не могу, извините. У нас были не столь близкие отношения, чтобы я знал ее домашний адрес.

— Да я понимаю… — кивнула Ника, — но ведь наверняка, кроме вас, кто-то знает.

— Вряд ли. Простите, но я вам ничем не могу помочь, к сожалению.

— А анкетные данные? У вас ведь берут ваши официальные паспортные данные при устройстве на работу? И прописку наверняка требуют? Где тут у вас отдел кадров?

— Насколько я знаю, у нас нет отдела кадров. Хозяйка сама все кадровые дела ведет и сама по ним отчитывается, куда надо.

— А как мне найти хозяйку? Она здесь бывает?

— Бывает, но редко. И я не уверен, что она выложит все данные первому встречному, это конфиденциальная информация, вы же понимаете. Только если из уголовного розыска придут. Вы, надеюсь, не из уголовного розыска?

— Нет…

— Ну вот видите. Так что извините, ничем не могу помочь. Может быть, кофе? Или выпьете чего-нибудь? У нас большой выбор коктейлей…

— Нет, я ничего не хочу. Но послушайте, неужели никак нельзя решить мою проблему? Понимаете, Тамара мне очень нужна, а я даже фамилии ее не помню.

Парень глянул на нее очень внимательно и, как показалось Нике, едва заметно пожал плечами. Что-то хотел сказать, но тут же и осекся с досадой. И тут до нее дошло — господи, все же очень просто! Человек денег за информацию хочет, и все дела! Как она раньше не догадалась?

Открыв сумочку, Ника вытащила бумажник, задумалась на секунду. Почему-то пришла в голову неуместная мысль: «Как в кино». Да, киношные герои всегда платят за нужную информацию. Интересно, сколько? Никогда не обращала внимания, какими купюрами они заманчиво шелестят перед носом потенциального информатора. А впрочем, какая разница?.. Пятьдесят долларов наверняка хватит. А если не хватит, можно и добавить.

Бармен оживился, увидев в ее руке бумажник, и одновременно напрягся, как гончая, которую держат за поводок. Ника воровато передвинула по столу купюру, и бармен тут же накрыл ее ладонью, проговорил быстро:

— Одну минуту, я сейчас.

И ушел куда-то. И тут же вернулся, но не один, а с какой-то женщиной. Глаза у нее были хоть и любопытные, но довольно испуганные.

— Это вы Тамару разыскиваете, что ли?

— Да, я. Мне бы ее адрес узнать.

— А вы кто ей будете?

Бармен поморщился, проговорил женщине недовольно:

— Какая тебе разница, кем она Тамаре приходится? Ты ведь знаешь адрес, говори. — И, повернувшись к Нике, пояснил торопливо: — Это Надежда, официантка. Она не местная, из Молдавии приехала, в паре с Тамарой работала. Она знает адрес.

— Да не знаю я адреса, что вы! — тихо проговорила женщина, прижав руки к груди. — Я только один раз у нее была. Мне ночевать негде было, Тамара к себе позвала.

— Так если была, значит, знаешь? — допытывался бармен, начиная раздражаться.

— Нет… Вернее, знаю, но я ни названия улицы, ни номера дома, ни номера квартиры не запомнила. Мы с Тамарой долго на автобусе ехали, потом по улице шли. Поздно вечером, темно уже было. Да и не квартира у Тамары вовсе, а маленькая комнатка. Я на полу спала, а утром сразу ушла.

— Визуально объяснить сможете? — с надеждой спросила Ника.

— Как? — испуганно распахнула глаза женщина.

— Ну, по внешним признакам… На какой автобусной остановке сошли, что рядом с домом было, может, магазин какой?..

— Мы на конечной остановке сошли. Помню, там с одной стороны лес был, а перед этим проехали по мосту через реку. На берегу, помню, огни были, музыка играла.

— Это Первомайский парк, должно быть, — сделал свое предположение бармен. Там выход есть на набережную, и недалеко от парка автобусное кольцо, точно. Это маршрут сорок девятого автобуса должен быть.

— А когда мы из автобуса вышли, то сначала по улице шли с частными домами. А потом свернули и на другую вышли, там дома были старые, двухэтажные. По-моему, мы в третий дом по счету зашли. Да, точно, третий. Зеленый такой, с облупившейся штукатуркой. А может, не зеленый, темно было. Дверь в квартиру на первом этаже, справа. Потом темный такой коридор… Мимо общей кухни… Мы тихо шли, на цыпочках, так Тамара велела, чтобы из общей кухни нас не увидели. Потом всю ночь, помню, кто-то шумел за дверью.

— Спасибо, Надежда. Вы очень хорошо все вспомнили, теперь я обязательно Тамару найду, — с благодарностью прижала руки к груди Ника. И тут же полезла в бумажник, достала еще одну пятидесятидолларовую купюру, протянула женщине. — Вот, возьмите, пожалуйста. Спасибо.

Надежда с опаской глянула на бармена, будто спрашивала: могу я взять, или по штату не полагается?.. Бармен ничего не сказал, только равнодушно пожал плечами. К стойке бара тем временем подошел посетитель, и парень с вежливой улыбкой приступил к своим обязанностям.

— Берите, Надежда, берите. — Ника сунула деньги женщине. — Вам не лишние, я думаю.

— Да что вы, конечно, не лишние. У меня дома трое детей остались, мал мала меньше. А тут пока заработаешь да за жилье половину отдашь. Спасибо вам большое. Тамаре от меня привет передавайте, скажите, что я помню ее доброту. Она ведь очень добрая женщина, меня ночевать к себе позвала, выручила. Жизнь такая трудная, все жмет и жмет, и не знаешь порой, куда приткнуться, а встретишь доброго человека, и уже легче.

— Да. Тамара очень добрая. Просто исключительно добрая, — вздохнула Ника, вставая с высокого стула. — Удачи вам, Надежда. А про жизнь, знаете, как говорят? Пожмет-пожмет да отпустит. Так что постарайтесь не унывать, все образуется.

— Спасибо вам на добром слове. И вам всего хорошего, вы тоже добрая, как Тамара.

— Ну да, ну да. Мы обе ужасно добрые, мы с Тамарой ходим парой.

Дом, где жила Томка, Ника нашла быстро. Он действительно был грязно-зеленым, с облупившейся штукатуркой. И дверь в квартиру была открыта настежь — заходи — не хочу. Даже мимо общей кухни Ника пошла на цыпочках, вспомнив рассказ Надежды. Увидела краем глаза здорового детину в майке-тельняшке. И вроде он к ней спиной сидел, но услышал-таки ее шаги.

— Эй, ты кто? А ну стоять! — проговорил детина почти задушевно и выглянул в коридор. — Кто такая будешь? Воровка, что ли?

— Кто воровка? Я воровка? — испуганно повернулась к нему Ника, распахнув глаза.

— Так никого поблизости больше нет.

— И потому вы решили, что я воровка?

— Ну да. Вон как ты крадешься умеючи. Даже половица не скрипнет. Как ты вошла-то? Ключи, что ли, есть?

— Так там дверь открыта была, — все еще ничего не соображая от растерянности, махнула в глубь коридора Ника.

— А, понятно. Это Колян дверь не закрыл. Я ему денег на бутылку дал, вот он и побежал на радостях в лавку. Скоро прибудет уже, видать. Посидишь с нами, красавица? Уважишь? Ишь, рыженькая какая. Глазастая.

Ника еще больше растерялась, не зная, какие надо подобрать правильные слова, чтобы отказаться от предложения. Надо как-то дипломатично выйти из ситуации, мирным способом, потому что неизвестно еще, что у этого детины на уме.

— Да ладно, не дергайся. Вижу, что не уважишь, — сам прекратил ее терзания мужчина. — Не нашего поля ты ягода, залетная птица. Да и одета, как заграничная фря. Так только бабы из телевизора одеваются. А те, которые обитают в наших пенатах, таких одежек не носят. Ты не из телевизора будешь случаем?

— Нет, я не из телевизора.

— А ты к кому пришла-то? Заблудилась, что ли?

— Нет, я не заблудилась. Я к Томе пришла.

— А, к Томке. Ну пойдем, я тебя провожу.

— Не надо, я сама. Вы только подскажите, какая по счету дверь?

— Да я провожу, ничего. Иначе будешь стучать, а Томка и не откроет. Она такая, зараза, не любит никого в хату пускать. Барыня, блин. Выпендривается, будто из телевизора. Ты к ней всей душой, а ей плевать.

Детина остановился перед обитой дерматином дверью, постучал кулаком по косяку, проговорив довольно громко:

— Томка, открой, слышь? Не бойся, трезвый я.

— А ну пошел отсюда! — тут же послышался из-за двери надрывный голос Томки. — Только стукни еще, падла, я тут же наряд вызову, понял? Мало тебе было прошлого раза?

— Че обзываешься-то, дура? — обиженно протянул мужчина, разведя мощные руки в стороны. — Я ж не просто так стучу, я к тебе человека привел. Открывай давай!

— Какого еще человека? Отойди от двери, считаю до трех! Потом на себя пеняй, понял?

— Том, это я, — поспешила обозначить себя Ника, испуганно подавшись к двери. — Открой, Том. Это я, Ника.

Какое-то время за дверью была тишина, потом стало слышно, как зашуршал в замочной скважине ключ. Детина отступил на шаг в сторону, глянул на Нику с насмешливым интересом, проговорил тихо:

— Ишь ты, имечко-то какое… Ника… Я ж говорю — фря, не нашего поля ягода. Ни фига себе, какие у Томки подружки водятся!

Дверь чуть приоткрылась, явив Нике испуганные Томкины глаза.

— И правда ты, что ли? Надо же. Ну заходи, если пришла. Да быстрее, тут по-другому нельзя! Иначе эта падла проникнет, потом не вытолкаешь! И впрямь надо будет полицию вызывать.

Ника ящерицей нырнула из коридора в комнату, Томка торопливо захлопнула за ней дверь. Голос детины протянул из коридора обиженно:

— Да на фиг ты сдалась, проникать к тебе. Больно надо. Я ей человека привел, а она… Хоть бы спасибо сказала. Отблагодарила как-то… Невежливая ты, Томка, вот что я тебе скажу. Люди к тебе лицом, а ты к ним задницей! Вежливее с людьми надо быть, Томка.

— Иди-иди отсюда, вежливый! — зло бросила из-за двери Томка. — Я по вторникам не подаю, ты же знаешь.

— Ага, дождешься от тебя, как же. Зимой снегу не выпросишь, — прозвучал уже издалека обиженный голос детины.

— Ушел, кажется… — вздохнула Томка, отходя от двери. — Так и живу, каждый день, как на вулкане. Видела?

— Да, видела.

— Ну вот и хорошо, что видела. Теперь будешь иметь яркое представление о моей жизни. Зачем пришла-то? На мою жизнь поглядеть да за свою порадоваться? Ну смотри, что ж…

— Я не за этим пришла, Том.

— А зачем?

— Ты же знаешь зачем. И знаешь, что я у тебя спросить хочу.

— А… Ну, спрашивай. Проходи, садись, куда не побрезгуешь. Можешь на тахту, можешь на стул. Больше ничего предложить не могу. Сама видишь, не Версаль. Кстати, а как ты меня нашла-то?

— Мне Надежда, официантка из кафе, рассказала, где тебя можно найти.

— Вот падла, а. Сдала, значит, меня. Я ее ночевать пустила, а она… Вот и делай после этого добро людям. Кругом одни сволочи и предатели, никому верить нельзя.

— Да, тут ты права, Том, даже и спорить не буду. Сначала ты делаешь человеку добро, а потом он тебя предает. Наверное, предательство является законным продолжением добра, как думаешь, а? Или как еще говорят? Не делай добра, не получишь зла?

— Да ладно, не распинайся шибко-то, все я про себя понимаю. Да, предала я тебя, но, думаешь, мне от этого легче, что ли?

— А если не легче? Тогда зачем, Том? Вот объясни мне, глупой, — зачем?

— Зачем, зачем… А затем! Не трави мне душу, она у меня и так вся насквозь отравленная. До такой степени отравленная, что даже и прощения просить не буду, поняла? Не вылечит меня твое прощение, оно мне сейчас, как мертвому припарка. Не буду, поняла?

— Да мне и не надо, Том. Тем более за прощением не приходят, с просьбой о прощении сами идут. Ты мне только ответь на один вопрос. Это тебя Антон попросил, чтобы ты Севе про Матвея сказала, да? Это правда, Том? Он что, денег тебе обещал?

— Да не в деньгах дело, Ника.

— Значит, все-таки Антон?

— Ну да, да… Он меня на автобусной остановке увидел, там, недалеко от вашего дома. Я еще спросила — как ты здесь очутился?.. Нику, что ли, выслеживаешь? А потом… как-то слово за слово, телефонами обменялись. Он мне после позвонил, попросил момент выбрать, чтобы к Севе подойти и все рассказать. Я сначала не хотела, но он очень просил. Говорил, что так надо, мол. Что ты никогда сама не решишься. Что любит тебя очень.

— Значит, ты о моем счастье пеклась, да? Не за деньги продала мою тайну?

— Да какие там деньги?.. Он мне и не отдал ту сумму, о которой договаривались.

— Значит, все-таки за деньги?

— Да я ж тебе объясняю — какие там деньги! Сунул в руки совсем немного, сказал, что пока аванс, а остальное — потом. Но я думаю, что и потом не отдаст. Откуда у него? Мужика, который не при деньгах, невооруженным глазом видно, уж я-то в этом толк понимаю. Кроме жадного блеска в глазах, ничего за душой больше нет.

— Том… Но как ты могла, а? Я тебя в дом пустила, я тебе доверяла. А ты? Как ты могла, Том? Понимаешь, я мучаюсь этим вопросом, я понять хочу.

— Да ладно, понять она хочет! Не можешь ты понять, даже и не старайся, где тебе? А если очень уж хочешь, то давай, поживи вот тут. Посмотри на эти пьяные рожи, изведись на нервный психоз, когда они к тебе ночью ломиться начнут. А, да что говорить… Все равно не поймешь! Понять она хочет, надо же.

Томка зло всхлипнула, так же зло провела руками по лицу, будто скинула с него слезы. Не дав Нике заговорить, продолжила почти истерически:

— Ну что, что ты от меня хочешь, а? Я ведь рассказывала тебе свою историю, как со мной подло обошлись, помнишь? И что мне теперь, кому обвинения предъявлять? У кого спрашивать — за что, за что?

— Но ведь я не виновата в твоих бедах, Том! Наоборот, я помочь тебе пыталась!

— Да чем, чем помочь? Тем, что я должна была ежедневно любоваться на твою счастливую рожу? Думаешь, это так легко и никаких горьких ощущений не вызывает? Да-да, не смотри на меня так! Да, мне хотелось, чтобы у тебя все стало в одночасье плохо! Дурацкое желание, завистливое, зато вполне человеческое.

— М-м-м… — задумчиво протянула Ника, горько усмехнувшись. — Вполне человеческое желание, понятно. Из серии: пусть у соседа корова сдохнет.

— Да, совершенно верно. Только тебе, моя дорогая, глубинный смысл этого желания все равно не понять. Когда у меня было все хорошо, я тоже его не понимала, только потом, со временем, поняла. Да, это действительно так и есть: пусть корова у соседа сдохнет. Потому что когда на твою несчастную жизнь чужая неприятность накладывается, это… Это и правда очень вкусно, причем вкусно независимо от тебя, а главное, никак эту вкусность в себе не подавишь, она контролю не поддается. Просто сидит внутри, и все тут. Будто ел сухую булку, а потом вдруг на нее масла намазали да еще черной икры добавили толстым слоем.

— Постой, Томка, я уже ничего не понимаю. Ты так обыденно об этом рассуждаешь, будто тебе и не стыдно вовсе. Будто это нормально, будто так и должно быть у всех.

— А у всех так и есть, Ника. Все несчастливые и жизнью обманутые втайне хотят, чтобы у других было хреново и коровы целыми стадами дохли. Никто и никогда в этом не признается, но это так. Если ты это поймешь, то простишь меня, а если нет — не судьба, значит. Ну так что, простишь?

— Нет, Томка. Не могу. Вернее, в данный момент не могу. В данный момент у меня рука чешется — очень уж хочется тебя ударить.

— Так и ударь, не сдерживай порывов. Ударь, Никуша, не стесняйся! Может, мне легче станет. Ты думаешь, я не измучилась от собственного предательства, что ли?

— Измучилась, говоришь? А как же хлеб с маслом и с черной икрой?

— Да что — хлеб?.. Съел его — и нету. А подлость — это не хлеб, она навсегда в душе остается. Прости меня, Ника, а? Ну дура я, ну такая вот я. Теперь и сама мучаюсь, да уж ничего назад не воротишь.

Томка вдруг заплакала громко, навзрыд, прикрыв ладонями лицо и раскачиваясь из стороны в сторону. Ника вздохнула, глядя на нее, потом встала со стула, шагнула к двери. Никакой жалости к Томке внутри не шевельнулось, наоборот, очень захотелось выйти на свежий воздух. И чем скорее, тем лучше.

На кухне уже разгоралось коммунальное веселье — видимо, Колян благополучно вернулся из магазина. Входная дверь снова была открыта — опять же спасибо торопливому Коляну. Машина у подъезда была целой, не поцарапанной — тоже своего рода удача. Надо было возвращаться в офис, приступать к делам. Но сначала ответить на телефонный звонок…

Звонила Маргарита Федоровна, сообщила с испугом:

— Ника, Матвей пропал. Сейчас из школы звонили, сказали, просидел два урока и пропал. Я не знаю, что делать.

— А телефон? Вы ему звонили?

— Телефон Матвей в школе оставил. В коридоре, на подоконнике.

— Странно… Может, забыл? А в футбольную школу звонили? Может, он там?

— Да, звонила. И туда он не приходил. Ника, я с ума сойду! Надо что-то делать, Ника!

— Успокойтесь, Маргарита Федоровна. Все будет хорошо. Я сейчас в школу поеду и все выясню. Я вам позвоню позже.

Хорошо, что в эту пору не было в городе пробок, — Ника до школы доехала быстро. Ворвалась в кабинет к завучу Валентине Борисовне, плюхнулась на стул, едва отдышалась:

— Куда он мог уйти, Валентина Борисовна? Может, он не один ушел? Ребята все на месте?

— Да все на месте, конечно, — засуетилась Валентина Борисовна, наливая Нике в стакан воды и подвигая его по столу. — А главное, он никому ничего не сказал, мы уже всех ребят опросили. Даже не знаю, что делать, Вероника Андреевна. Может, не стоит пока волноваться? Матвей же не первоклассник, в конце концов. Сам дорогу домой найдет.

— Да, но… Он бы предупредил меня, если что. Он же знал, что из школы домой позвонят.

— Да, у нас в школе такие порядки, мы несем ответственность за детей. У нас хорошая частная школа, и мы всегда… Успокойтесь, моя дорогая, ну что вы так нервничаете, честное слово? Вон как руки дрожат. Хотите, я валерьянки вам накапаю?

— Нет. Какой валерьянки?.. А может, в полицию позвонить, а, Валентина Борисовна?

— А толку? Не возьмут они заявление, Вероника Андреевна, я вас уверяю. Еще скажут что-нибудь обидное в ваш адрес, мол, сумасшедшая мамаша подняла панику, подумаешь, ребенок из школы сбежал. Скажут, мол, загулял с девчонкой. Знаю я, имела честь вести подобные разговоры, не один год в школе работаю.

— Но что мне тогда делать? Что?

— Не знаю, моя дорогая. Поезжайте домой. По-моему, бабушка Матвея очень волнуется. Пожилой человек, мало ли что может случиться? Лучше быть рядом, по-моему.

— Да, вы правы. Да, я лучше домой.

До дома Ника не доехала. Позвонила Маргарита Федоровна и сообщила возбужденным от радости голосом:

— Ника, все выяснилось! Оказывается, наш мальчик замыслил побег! Я записку у него в комнате нашла!

— Побег? Почему побег? Зачем? Куда? — спросила Ника, съезжая на обочину.

— А догадайся с трех раз куда! Ну? Если гора не идет к Магомету, то?..

— О господи!.. Неужели к Севе в Озерск?

— Правильно, молодец. Соображать пока можешь, и то хорошо. Так и написал в записке — не теряйте меня, уехал к папе. Давай, дуй на вокзал, я посмотрела расписание, поезд в том направлении через полчаса отходит. Ты где сейчас? Успеешь?

— Успею, Маргарита Федоровна. Нет, но как он решил!.. Никому ничего не сказал.

— А ты его не ругай. Сдержись как-нибудь. По-моему, это настоящий мужской поступок, ты не находишь? Пока мы маемся, пока выжидали чего-то… А пацан решил — пацан сделал. Молодец. Уважаю.

— Но вы же понимаете, что нельзя его сейчас к Севе пускать.

— Ну если нельзя, так и мчись на вокзал, снимай с поезда. Хотя я бы еще поспорила по этому поводу. Но, может, ты и права, не знаю. Как выяснилось, мои судьбоносные волюнтаристские решения себя не оправдали.

— Ну почему же, Маргарита Федоровна. Они очень даже себя оправдали. Мы потом об этом поговорим, хорошо? А сейчас мне надо успеть на вокзал.

Ника увидела сына на перроне и остановилась, чтобы передохнуть. Бежала от привокзальной площади так, что силы оставили враз, и сердце застряло в горле, и спина была мокрой от напряжения. Вдыхала пахнущий мазутом воздух, глядела на сына со стороны. Какой он собранный весь, решительный. Вот глянул на часы, сердито свел брови — в чем дело, мол, почему поезд не подают?..

А вот и поезд медленно вполз на перрон. Пора было Нике идти, обнаруживать свое присутствие.

Матвей растерялся, когда увидел ее, медленно шагающую ему навстречу. Вздохнул, произнес грустно:

— Я так и знал. Еще ведь не хотел записку оставлять. Думал, бабушка начнет волноваться, а ей нельзя. Надо было ей позвонить уже из поезда.

— А мне, значит, можно волноваться, сынок? Я ж чуть с ума не сошла!

— Я бы тебе тоже потом позвонил… Уже из Озерска.

— Но поезд туда поздно вечером приходит! И телефон ты в школе оставил.

— И что? Вечером бы и позвонил, от папы.

— И где бы ты его искал — один, в чужом городе, поздним вечером?

— Мам, я что, маленький? Я же знаю, что он в гостинице живет. Наверняка в Озерске всего одна приличная гостиница на весь город. Может, все-таки отпустишь меня, а? Вон, поезд уже стоит.

— Нет, сынок. Поедем домой. По дороге поговорим.

— Да говорили уже сто раз. Ну почему, почему? Ты даже объяснить толком не можешь, что происходит! У папы завелась другая женщина, да? Там, в Озерске?

— Хм… Смешно ты сказал — завелась… Будто про собаку.

— Да ничуть не смешно. Мне Сашка Потапов рассказывал, что у его отца так и получилось — взяла и завелась женщина в другом городе, куда он в командировку ездил. И Сашка с мамой ничего об этом не знали. А потом бац! — и отец к ней навсегда уехал. Теперь Сашке только по телефону звонит, даже в гости к себе не приглашает. А ты говоришь — смешно. Нисколько не смешно, когда говорят про чужую женщину, что она завелась. И даже правильно, что как про собаку.

— Нет, сынок. У нашего папы женщина не завелась, я думаю.

— Тогда почему?

— Я пока не могу ничего тебе объяснить, сынок. Я и сама пока ничего не знаю.

— Что ты не знаешь?

— Не знаю, как мы дальше будем жить.

— А я бы к папе съездил и все узнал. Уж мне-то он сказал бы.

— Не надо пока с папой ни о чем говорить. Ему сейчас не до разговоров. И вообще, всему свое время, сынок. Пойдем в машину, чего мы тут стоим, а?

— Ладно, пойдем.

Они молча прошли к машине, Матвей уселся на заднее сиденье, надулся, глядя в окно. А когда выехали за город, Ника услышала, как он тихо бубнит себе под нос:

— Я бы папу уговорил, чтобы не разводился. Я как лучше хотел. А если разведетесь, будете меня пополам пилить, что ли? Я ж знаю, как папа меня любит, он вообще без меня не может. И наверняка он захочет, чтобы я с ним жил.

— Я все равно не слышу твоего ворчания, сынок. Давай дома поговорим.

— Ой! Я же забыл тебе рассказать, мама! — вдруг звонко проговорил Матвей, подавшись корпусом вперед. — Помнишь того дядьку, который с нами за столиком в кафе сидел? Ну в «Пингвине», помнишь? Еще свободных столиков не было, и он нам разрешил сесть за свой столик?

— Да… Помню… И что? — осторожно спросила Ника, задержав дыхание.

— Мам, я вчера его видел, он около нашего дома ошивался, представляешь? У меня мяч улетел за забор, я выскочил его забрать… А дядька у наших ворот стоит, меня по имени позвал. Мам, он точно ненормальный! Подошел ко мне, улыбается и говорит — я твой отец, Матвей… Может, маньяк, ты как думаешь?

— Наверное… А ты, сынок? Что ты ему ответил?

— А что я должен был ему ответить? Объяснять, что он ошибся? Что у меня, слава богу, свой собственный отец имеется? Я схватил мяч да убежал. Мало ли что у него на уме, если он ненормальный.

— А почему ты мне вчера об этом не рассказал, сынок?

— Да забыл, мам! Тем более ты вчера поздно приехала. Да и вообще, чего я тебя буду каким-то дядькой-маньяком напрягать?

— Ну да… Еще маньяков нам не хватало. В следующий раз, если встретишь, вообще ни в какие разговоры не вступай, а если приставать будет, мне звони, я полицию вызову.

— Да ладно, сам знаю. Все время ты меня за маленького держишь, ей-богу. А я давно вырос и сам за себя постоять могу. И даже тебя смогу защитить, если что!

— Спасибо, сынок. Как приятно слышать такие слова. Защитника себе вырастила.

— Не подлизывайся, мам. Все равно ты зря меня к папе не отпустила. Обиделся я.

— Не обижайся, Мотечка. Пожалуйста.

— А за Мотечку вдвойне обиделся! Сколько раз тебе объяснять, что я не Мотечка, а Матвей? Тоже, придумали мне имя!

Матвей снова отвернулся к окну, демонстрируя таким образом свою обиду. Ника вздохнула, перевела дух. Злость на Антона была такой сильной, что хотелось тут же кликнуть его номер отчитать его хорошенько. Но вряд ли бы что-то получилось. Телефон у Антона наверняка отключен.

Чтобы как-то успокоить себя, Ника включила радио, и в машину полилась знакомая мелодия, будто в насмешку:

Тихо, саваном белым,

Вьюга, дом мой укрой.

Где-то ты засыпаешь.

Где-то, но не со мной.

Ника быстро выключила радио — да чтоб тебя. Что за издевательство, в самом деле? Она вздохнула и решила ехать до дома в тишине…

* * *

Маргарита Федоровна встречала их на крыльце дома. Стояла в позе Надюхи из фильма «Любовь и голуби», уперев сухие кулаки в бока, что само по себе было уже смешно — никоим образом рафинированная горожанка Маргарита Федоровна на крепкую деревенскую Надюху не походила.

— И где ты такого красивого мальчугана отыскала, Ника? Такого юношу бледного со взором горящим, а? Ой, гляди-ка, даже в глаза не смотрит, голову опустил… Двойку получил, наверное?..

— Ну хватит, ба! Нисколько не смешно, — резко вскинул голову Матвей, махнул сердито рукой. — Тем более я тебе записку оставил, думал, ты меня поймешь и поддержишь. А ты панику подняла! Зачем, спрашивается? Эх ты, ба…

— Это не я панику подняла, это в школе тебя потеряли. А записка в твоей комнате была! Ты думаешь, я весь день только и делаю, что в комнату твою шастаю? Да если б из школы не позвонили, я б туда и не зашла. И вообще, что я перед тобой оправдываюсь, дорогой внучек? Главное, ты учти на будущее — если замыслил побег, то надо продумывать все от начала и до конца. И чтобы без всяких дурных последствий было. А то пока я разбиралась со своим потенциальным кондратием, знаешь…

— С каким кондратием? — одновременно спросили Ника и Матвей, поднимаясь на крыльцо.

— Да с тем самым, с каким! Который приходит в одночасье и стучит молотком по темечку, награждая инсультом или инфарктом! Вы молодые, потому с ним не знакомы пока, вот и радуйтесь. А меня он после каждого стресса подстерегает, только и ждет, в какую секунду молоток достать да к темечку приноровиться. Ладно, чего рты открыли? Пойдемте в дом…

— Извини, ба… Я как-то не подумал про твоего кондратия, — проговорил Матвей и виновато поплелся за ней в дом. — Я ж как лучше хотел. Думал, ты мой поступок одобришь. А ты как мама. Тебе тоже до папы никакого дела нет.

— Ну так уж и нет.

— Конечно! Ведете себя, будто ничего не происходит. Будто все как всегда. Папа не звонит, а вам и дела нет! А может, с ним что-то плохое случилось, а мы не знаем? Вы думаете, что он не звонит, потому что на что-то обиделся, а на самом деле просто не может позвонить! И даже не волнуетесь нисколько!

— Да все в порядке с твоим папой, успокойся, — отводя глаза, тихо ответила внуку Маргарита Федоровна. — Работает много, наверное. Скажи лучше — ты есть хочешь? Я мясо в духовке запекла. С черносливом, как ты любишь. Так вкусно получилось, я пробовала. Пойдем, а?

— Ба! Не дуй мне в зуб, ладно?

— Хм… Это что за выражение такое — «не дуй в зуб»? Впервые слышу.

— А это у нас в классе один пацан учится, он из Эстонии приехал. И там, если человек несет откровенную пургу… Ну то есть пытается кого-то отвлечь или обмануть… Ему говорят: не дуй в зуб, и сразу все становится ясно. И обманщику, и тому, кого хотят обмануть.

— Хорошо, надо будет запомнить. Теперь я буду гнать пургу по-эстонски. Так я не поняла, ты есть будешь или нет?

Ника сидела в кресле, прикрыв глаза, и думала про себя: так бы и слушала этот бесконечный диалог Матвея с Маргаритой Федоровной, и наслаждалась этой музыкой. Жалко, если она в скором времени закончится. Да и вообще вся счастливая жизнь в общем доме закончится. Наверное, уже закончилась. Скоро приедет Сева и начнет бракоразводный процесс. И надо будет Матвею объяснять что-то. Может, удастся придумать удобоваримое вранье, договорившись заранее с Севой?.. Только что придумать? Характерами не сошлись? Решили какое-то время пожить отдельно? Как в таких случаях «дуют в зуб», чтобы устроило и обманщика, и того, кого хотят обмануть?

Ее грустные мысли прервал телефонный звонок, и ответила машинально, не глянув на дисплей:

— Да, слушаю.

— Ника, это я, Антон. Прости, уезжал к маме, она заболела, а телефон дома забыл. Сегодня приехал, обнаружил кучу непринятых от тебя вызовов. У тебя что-то случилось, да? Может, мне прямо сейчас к тебе подъехать? Ты же знаешь, я всегда готов, я весь твой.

Она слушала голос Антона и никак не могла прийти в себя — гнев и давешняя пережитая злость бились внутри, требовали немедленного выхода. Но не при Маргарите же Федоровне. И не при Матвее.

— Погоди, я сейчас. Одну минуту. Будь на связи, пожалуйста.

Зажав телефон в ладони, она бросилась вон из дома, чувствуя, как удивленно смотрят ей в спину сын и свекровь. Выскочила на участок, быстро пошла по газону, стараясь уйти подальше от дома. Потом поднесла к уху телефон, заговорила отрывисто:

— Как ты посмел, Антон? Как ты посмел взять и разрушить мою жизнь? За что, скажи? Ты меня чуть не убил своим предательством тогда, в юности. Теперь ты снова меня убиваешь! Чего ты хочешь от меня, а? Да ты же хуже маньяка себя ведешь, хуже самого жестокого террориста. Понимаешь ты это или нет?

— Ника, успокойся, дай мне сказать. Послушай, Ника… — пытался прервать ее гневную речь Антон, но Ника его не слушала, наоборот, распалялась все больше:

— Только не говори, что ты ни в чем не виноват, Антон! Ты уговорил Томку, чтобы она рассказала Севе про Матвея, я знаю! Ты не мог не понимать, что Сева мне этого не простит. И зачем ты подкараулил Матвея возле дома, зачем? Кто тебя просил лезть со своим биологическим отцовством?

— Он мне не поверил, Ника.

— И очень хорошо, что не поверил. И замечательно. Но зачем, для чего ты это сделал? Скажешь, это не террор, да?

— Нет, не террор, Ника. Это всего лишь правда. Я — отец Матвея. Я хочу быть ему отцом. И я уже говорил тебе: ошибки надо исправлять. И да, это я уговорил Томку все рассказать твоему мужу. Потому что сама бы ты никогда этого не сделала. Ты бы просто испугалась.

— Но это мое дело, понимаешь? Я сама себе определяю зону комфорта! При чем здесь ты, Антон?

— При том, Ника. Мы с тобой не чужие люди, мы отвечаем друг за друга. Иногда надо действовать очень решительно, как в медицине, понимаешь? Надо вскрыть пациенту брюшную полость, чтобы спасти ему жизнь.

— Ах, так ты, стало быть, таким образом спасал мою жизнь?

— Я спасал нашу любовь, Ника.

— Да неужели? А если я тебе сейчас правду скажу, Антон? Что ты не любовь спасал, а свое пошатнувшееся благосостояние? Тебе ведь в браке с Мариной больше ничего не светит, правда?

— С чего ты взяла? Я просто не люблю ее и никогда не любил.

— Я разговаривала с Мариной, Антон. Она мне все рассказала.

— Ты разговаривала с Мариной? Зачем? И как?.. Как ты ее нашла?

— А ты не ожидал от меня такой прыти, да? Думал, я сижу и ем потихоньку все то, что ты мне подсовываешь, и смиряюсь с мыслью, что звезды сами соединяют наши пути в одну точку? Да, ты хорошо все просчитал, Антон. Сева очень порядочный человек, он бы поделил со мной бизнес, он бы отдал при разводе мне дом… Ты решил, что все просчитал правильно, да?

— Ника, ты сейчас какой-то бред несешь, честное слово… Зачем ты пошла к Марине, зачем?..

— Да успокойся, я не искала с ней встречи. Она сама меня нашла и все рассказала. И знаешь, что меня больше всего удивило, когда я поговорила с Мариной? Оказывается, она все равно любит тебя. Знает о тебе все, понимает про тебя все и любит. А я тебя ненавижу, Антон. Да — да, ненавижу. Ты разрушил мою жизнь… Я понимаю, что сама виновата, но от этого мне не легче. Пожалуйста, очень тебя прошу, никогда больше не попадайся на моем пути. И к Матвею не подходи на пушечный выстрел, понял?

— Он мой сын, Ника. Ты не можешь мне отказать. Я имею право.

— Да ладно, Антон, хватит играть в страдающего папашу! Матвей тебе вовсе не нужен, я знаю. Он ведь ничем не сможет поправить твое шаткое материальное положение, так что…

— А ты жестокая, Ника. Я не знал, что ты такая жестокая. Видимо, я любил другую Нику.

— Что ж, так и будем считать. И кончим на этом. Прощай, Антон. Ничего доброго тебе желать не буду, как это обычно желают при расставании, просто повторюсь на всякий случай: никогда не попадайся на моем пути.

Он еще что-то пытался ей сказать, но Ника нажала «отбой». Какое-то время она стояла, сжимая телефон в руке. Даже появилось желание швырнуть его от себя подальше, но вовремя одумалась, тряхнула головой, отгоняя гневные эмоции. Все, хватит. Остыть надо. И забыть, кто такой Антон.

Порывом ветра принесло из леса влажные осенние запахи, и Ника вдохнула всей грудью, ощутив, как уходит гнев. Хорошо сейчас в лесу, наверное! Раньше они об эту пору часто ходили в лес, бродили меж деревьев, наслаждаясь выпавшими беззаботными часами отдыха. Сева брал еще и корзинку для грибов, и ужасно радовался, когда находил какой-нибудь крепенький подосиновик или семейство рыжих опят на пеньке. Звал ее — Ника, Ника, посмотри, что за чудо! Она отмахивалась — да ну… В лесу, мол, надо вверх смотреть, на желтые кроны деревьев, на летящие по ветру листья, чтобы ощутить всю прелесть этой поры. А грибы — это что? Всего лишь еда, проза жизни. Собрал, кинул на сковородку, съел, насытил желудок. А любование осенней красотой душу питает.

Ника вздохнула, улыбнулась грустно. Подняла голову, стала глядеть, как покачиваются на ветру верхушки сосен в лесу. Да, чудесное место они выбрали для строительства дома, хоть и дороговато по тем временам было — только-только начали бизнес… Вспомнила, как приезжали сюда, на пустой еще участок, и мечтали, какой у них будет дом. И спорили, конечно. Сева, например, хотел все деревья вырубить, чтобы вокруг дома лужайка была и кустики-цветочки всякие, и дорожки ровные, как на картинке. А она хотела оставить все как есть, первозданное. Чтобы деревья, чтобы трава и чтобы забор минимальный. Хотела сохранить ощущение лесного пространства, ветра, пения птиц по утрам. Сошлись, как всегда, на компромиссном решении: пусть будет газон и дорожки, но деревья все-таки на участке оставили. А вдоль бетонного забора посадили рябину с калиной, черемуху да сирень. Куда ж без забора-то? Как-никак, частное владение отгородить надо от постороннего глаза.

А потом строительство началось, нервное, затратное по деньгам и свободному времени, и приходилось мотаться туда-сюда, и про отпуск на море забыть, и про всякие другие радости. Но зато дом получился такой красивый, крепенький и добротный — живи, как говорится, да радуйся. Они и радовались, и обживали его с большим удовольствием. А Маргарита Федоровна только посмеивалась, глядя на них, — что, мол, я говорила? Семейный дом — это большое дело. У хорошей семьи и дом должен быть хороший. А как иначе?

Да, иначе никак. Хорошая семья, муж да жена, одна сатана. Дом за городом построен, общий бизнес идет в гору. Сын растет крепким и умным мальчишкой. И муж любит. И даже не устает говорить о своей любви. Как тогда, в лесу, когда они гуляли меж деревьев и заспорили о чем-то. Кажется, о пустяке. О рыжих опятах, о летящих по ветру листьях, о материальном и духовном… Нашли о чем спорить, надо же.

— Ты у меня вообще девушка романтичная, за то и люблю.

Сева присел на корточки, аккуратно срезая грибы. Она кокетливо повела плечом, усмехнулась:

— Только за романтичность и любишь, да?

— Нет, почему же. Не только. Ты у меня умная, ты мой равноценный партнер по бизнесу. А это уже, знаешь, дорогого стоит. А еще ты полюбила мою маму и разрешила ей тебя полюбить. Согласись, это тоже не у всех женщин получается, даже у самых любимых. А еще ты мне сына родила… По-моему, это мужское счастье даже не обсуждается, правда?

— Да. Правда.

Она и сама с годами привыкла к этой «правде». А как было не привыкнуть, глядя, как Сева носится со своим отцовством и с каким обожанием глядит на внука Маргарита Федоровна? Ну ворохнется иногда в груди знание о настоящей правде, пройдется скользкой ящеркой по сердцу, а потом ничего, потом отпустит. Жизнь как жизнь, и спасибо, что так получилось.

Если б она тогда знала, что это вовсе «не спасибо, что так получилось», а что это и есть настоящее счастье! Если бы не мешал это понимать запрятанный в памяти файл по имени «обманутая любовь»!

Видимо, ничего нельзя в себе прятать, вот в чем дело. Надо безжалостно чистить архив памяти, выбрасывать ненужные файлы. Или хотя бы стараться это делать изо всех сил. Все-таки жаль, что человек — не компьютер и для его памяти не предусмотрен курсор, легко двигающийся к значку удаления. Правда жаль.

Зашуршал по траве мелкий дождь, и Ника вынырнула из своих грустных мыслей, зябко повела плечами. Пора было возвращаться домой, к своим проблемам. Хотя проблемы и решены вроде бы. По крайней мере, на сегодняшний день. Может, и на фирму можно сегодня не ехать? Если не звонят, значит, все идет как надо…

Маргарита Федоровна сидела в столовой за столом, пила чай. Глянула на Нику удивленно:

— Ты чего на улице застряла? Выскочила, не оделась, холодно же.

— Ничего, я не замерзла.

— Звонок нехороший был, да? Я видела, как ты руками размахивала. И лицо у тебя было такое… яростное. Никогда у тебя такого лица не видела. Может, случилось что?

— Нет, ничего не случилось. И, надеюсь, больше никогда не случится.

— Понятно… Тебе чаю налить?

— Сидите, я сама. А где Матвей?

— К себе ушел, раны зализывать. Попранное мужское самолюбие — вещь серьезная.

— Да ну. Какое там самолюбие, не преувеличивайте. То есть оно присутствует, конечно, но не до такой степени, чтобы чувствовать себя попранным. Он же маленький еще!

— Не скажи. Возраст у мальчишки как раз опасный для таких стрессов. И ведь не знаешь, как объяснить, почему к отцу поехать сейчас нельзя.

— Да, он уже замучил меня вопросами: почему да почему? — с грустью подтвердила Ника, согревая ладони о чашку с чаем. — А я не знаю, как ему объяснять, что ему объяснять.

— Да ничего не надо объяснять. Скажи твердо — это наши с папой дела, и все. Ребенок не должен лезть в отношения родителей.

— Да он не про отношения спрашивает. Он решил, что мы поссорились, и во что бы то ни стало вознамерился нас помирить.

— Что ж, хороший порыв. Мне бы тоже хотелось вас помирить. Может, мы в другой раз вместе с Матвеем из дома сбежим? А что, насушим сухарей, обуемся в ботинки на толстой подошве, посохи возьмем и вперед… И даже записки тебе не оставим! Представляешь меня с мешком с провизией за плечами и в толстых ботинках? И с посохом?

— Какая вы стойкая женщина, Маргарита Федоровна!.. У вас еще силы остались, чтобы шутить.

— Да какие силы?.. Нет у меня никаких сил. Так, балагурю по старой привычке.

Маргарита Федоровна подперла сухим кулаком подбородок, стала смотреть в окно, за которым шел дождь. Ника, глядя на ее профиль, проговорила грустно:

— Вы сейчас на Анну Ахматову похожи.

— Это как на той знаменитой фотографии в профиль, где она с челкой и горбинкой на носу?

— Ну да!

— Не, она там еще молодая… А я уже старая. Я, скорее, на Рину Зеленую похожа, которая черепахой в сказке про Буратино была, помнишь? Как там она пела… «Я сама была такою треста лет тому назад»? Вот и я такой была, как Ахаматова на фотографии, триста лет тому назад.

— Да не наговаривайте на себя, Маргарита Федоровна. Вы у нас еще о-го-го какая, правда. Всем бы так выглядеть в вашем возрасте.

— Вот за что я тебя люблю, Никуша. Что ты всегда врешь с абсолютно искренними глазами. Так и тянет поверить, правда!

— Так они потому искренние, что я не вру.

— Да все врут. Все и всегда. Только одно вранье злое, а другое вранье искреннее, то есть продиктованное благими намерениями. Когда человек врет искренне, но и сам считает свое вранье чистой правдой. Вот ты сейчас, например. Хотела меня ободрить, комплимент сказала. И мне приятно, не скрою. Иногда без вранья никак не обойдешься, мы уж с тобой рассуждали на эту тему. Давно… Помнишь?

Они замолчали, одновременно опустив глаза. Дождь монотонно стучал по стеклу, будто просился войти, чтобы хоть чем-то нарушить их грустное молчание. Наконец, Ника подняла глаза, проговорила тихо:

— Наверное, надо было Севе правду сказать тогда?.. Вы как думаете?

— Нет, не надо было.

— Вы все еще в этом уверены, даже наблюдая, что сейчас происходит?

— Да, уверена.

— Но почему?! А вдруг он не сможет вас простить? Меня-то понятно, я его как женщина предала. Но вы же мать! Вы по всем канонам отношений матери и сына не должны были.

— Да откуда ты знаешь, что я должна была, что не должна?!. Тем более ты всей правды не знаешь.

— Какой правды?

Маргарита Федоровна вздохнула, тяжело глянула на Нику исподлобья, словно решала, продолжать ей этот диалог или нет. Ника напряглась, повторила свой вопрос, уже более требовательно:

— Какой правды, Маргарита Федоровна?

— А ты действительно хочешь правды, Ника? Может, не стоит? Не многовато ли правды сваливается на наши бедные головы в последнее время?

— Нет уж, Маргарита Федоровна, продолжайте, если начали. Какую правду я не знаю? Что-то из прошлого Севы, да?

— Да, можно и так сказать… Из прошлого Севы. Очень давнего прошлого. И я тебе сейчас все расскажу, да. Окуну головой в холодную воду, может, на пользу пойдет. И себя со стороны увидишь.

— Себя?!

— Ну да…

— Говорите, Маргарита Федоровна. Я вас внимательно слушаю.

Ника вдруг почувствовала, как не хватает дыхания, как тревожно бьется сердце, будто ей и впрямь предстояло прыгнуть в холодную воду. Маргарита Федоровна поднесла чашку к губам, глотнула остывший чай, спросила тихо:

— Как ты думаешь, Сева на тебе по любви женился?

— Странный вопрос, Маргарита Федоровна… Конечно, по любви. А как еще?

— Нет, Ника. Ты ошибаешься. Он не любил тебя в то время. Он очень любил другую женщину. Так любил, что себя практически потерял, весь был там, рядом с этой Аллой.

Ника сглотнула ком неприятного удивления, спросила недоверчиво:

— Какой еще Аллой, Маргарита Федоровна? Я никогда не слышала ни про какую Аллу.

— Ну если ты не слышала, еще не значит, что ее не было. А она была, еще как присутствовала в жизни Севы, сволочь такая.

— Сволочь? Почему сволочь?

— Потому что она сделала Севу своим рабом. Использовала его преданную любовь в корыстных целях. Знаешь, есть такие женщины, роковые стервы, до ужаса любят победную коллекцию собирать. Вот и Сева был экспонатом этой коллекции, так уж получилось, и ничего с этим нельзя поделать. Работал на эту Аллу, как бобик. Она была учредителем фирмы, а он — исполнительным директором. То есть всю работу на себе тащил, представляешь? Фирму ей поднял, бизнес продумал и организовал, а она только результатами пользовалась. А с ним действовала кнутом и пряником — то приблизит, то оттолкнет, то даст надежду, то отнимет. А он все надеялся на что-то, выслуживал ответную любовь, старался, ни о чем другом думать не мог. У меня просто сердце разрывалось, так больно было на него смотреть! Я эту Аллу ненавидела. Пыталась даже с ней говорить, но разве можно такой женщине что-то объяснить? У нее своя правда. Если, мол, меня любят, надо пользоваться на всю катушку. Все сливки с этой любви снять. Все соки выжать. А потом она вообще за другого замуж выскочила, и Сева очень переживал. Я уж думала в одночасье, что все, не выдержит, сломается. Но в его жизнь больше не лезла, потому что понимала: нельзя. В этой ситуации советами да словами не поможешь, только раздражающим фактором станешь. Да и вообще, мать в этих делах не может быть советчиком априори. Однажды только спросила, когда эта Алла свадьбу сыграла, — может, теперь ты уйдешь из фирмы, не будешь на нее пахать? Пусть свежеиспеченный муж пашет? Потом очень пожалела, что вопрос задала…

— Почему? Почему пожалели? — произнесла Ника, вдруг услышав, на какой высокой и жалкой ноте звучит ее голос. Потому, наверное, что вовсе не это хотела сказать. Хотя и сама не знала: что надо спросить. А может, вообще помолчать надо? Переварить полученную информацию.

— Почему пожалела, говоришь? — продолжила Маргарита Федоровна, не глядя на нее. — Да потому, что не смог он уйти. Очень сильно ее любил. Так и пахал дальше, теперь уже двоих обслуживал. И Аллу, и ее мужа. Все равно хотел в ее жизни присутствовать — хоть таким образом. Ужасно, правда?

— Да, согласна. Ужасно. А я?.. Я в какой момент в его жизни появилась?

— В этот самый момент и появилась, когда он был в этих отношениях по уши, то есть не пойми кем был со своей преданной, униженной любовью. Да, ты появилась, как теплый ветер. Как рыжее солнышко с конопушками. А Сева был тогда — как темное небо. Но ведь небо не может быть темным всегда? Природой так не положено? Все равно когда-то должно появиться солнце, пусть и придуманное!

— Значит… Значит, он меня себе придумал, да?

— Да, именно так. А я ему в этом с радостью помогла. Потому что знала — солнце должно спасти небо. Ты явилась, как солнце-спасение, Ника. И я всегда буду тебе за это благодарна. Даже при том, что ты и не подозревала ничего такого, когда замуж выходила.

— Ничего себе, Маргарита Федоровна!.. — откинулась на спинку стула Ника, растерянно моргнув. — Это что же получается, я не понимаю… Значит, Сева меня совсем не любил, когда женился?

— А ты? Ты разве его любила, когда за него замуж выходила? Ну же, скажи правду? Ведь не любила?

— Я… Я не знаю…

— Зато я знаю. Ты тоже не любила Севу, ты другого любила. Меня, старую воблу, не обманешь. Это вы с Севой могли друг друга обманывать, а меня не обманешь. Но тем не менее ваш брак таки пошел вам обоим на пользу, как я и предполагала. Ваша взаимная нелюбовь вас обоих спасала, была той самой соломинкой, за которую вы сумели ухватиться. Ты обрела дом, и тепло, и материальную защиту в моем лице, а Сева взвалил на плечи ответственность за тебя, тем самым скинув большую часть своих душевных терзаний. Одно обстоятельство вытеснило другое, так природой положено, и очень хорошо, что положено. Да, соломинка была хрупка и ненадежна, но… Какая-никакая, но она была…

— Надо же… — задумчиво произнесла Ника. — А я ничего не замечала.

— Конечно, не замечала. И хорошо, что не замечала.

— Почему же — хорошо? — вскинула она глаза на Маргариту Федоровну.

— Да потому! Если бы ты Севу любила, сразу бы поняла, что в твоем браке как-то неправильно все. Поняла бы, что муж тебя не любит. И все бы кончилось в одночасье, потому что любящая женщина без ответной любви в браке не станет жить. А ты ничего не замечала, да. И все держалось на хрупкой соломинке, и всем было хорошо. То есть относительно хорошо, конечно. Хрупкий баланс — он всегда относительный.

— А потом я объявила вам, что беременна, да? И что ребенок — не от Севы?

— Да, правильно. И представь, что мне в этой ситуации надо было делать? Вот ты говоришь: Севе правду надо было сказать, ага. Он только начал выбираться из темного небытия своей больной привязанности к этой Алле, только солнечный свет на небе забрезжил… А мы его раз! — и обратно бы туда затолкали. Как бы он узнал, что ребенок не от него, а? Он же тоже уверен был, что молодая жена его любит. Тем и спасался, можно сказать. Ответственность в себе чувствовал за твою любовь. Это же так необходимо — быть уверенным, что тебя любят. Идешь с работы домой — а тебя дома ждет любящая жена. Нет, не могла я этого допустить, что ты. Я ж понимала, что этот ребенок — Севино спасение. Тем более он не знал, что не может быть биологическим отцом.

— Ой, не знаю, Маргарита Федоровна, что вам теперь и сказать, — покачала головой Ника, глядя в окно. — Не знаю… Нет, с одной стороны, все правильно, да. Но с другой… Что из всего этого вранья получилось-то? Ведь ужас, что получилось. Мы зашли в такой тупик, что и не выбраться теперь.

— Да, вы оба зашли в тупик, потому что вы оба друг друга стоите! Я ведь к чему все это тебе рассказываю, ты разве не поняла? К тому, чтобы ты всю вину за происходящее на себя не брала, поделила поровну с Севой.

— Но он ни в чем не виноват, Маргарита Федоровна.

— Да вы оба не виноваты, потому что, повторюсь, вы друг друга стоите. Ты не замечала, что он другую любит, он не замечал, что ты на свидания бегаешь. Да, вы таким парадоксальным образом спасали друг друга, сами того не понимая, и потому нет между вами никакой вины. Так получилось, и все. Тем более Сева окончательно сбросил с себя вязкую муть унизительной любви к Алле, когда ты ему сына родила. Да-да, не смотри на меня так. Я не оговорилась. Да. Ему родила. Он же снова жить начал, Ника! Ты не помнишь, а я помню. Помню, как он в роддом собирался, чтобы тебя с Матвеем забрать. Он же любить начал по-человечески, а не через темное страдание! Тебя любить, понимаешь? Во всех ипостасях здоровой и счастливой любви, если можно так сказать! И это было такое счастье, такое… А, да что говорить, ты все равно до конца не поймешь.

Маргарита Федоровна махнула рукой, с трудом перевела дух, будто задохнулась эмоцией. Ника проговорила торопливо в ответ:

— Нет, я все понимаю, что вы. Теперь очень хорошо понимаю. Это ведь именно тогда вы настояли на том, чтобы он ушел из фирмы?

— Да, именно тогда. Собственно, и настаивать особо не пришлось. Он ушел, не захотел больше своими мозгами Аллу обслуживать. Если б ты знала, как она этому сопротивлялась! Даже о любви заговорила, обещала мужа бросить. Не хотела отпускать свою жертву, да еще такую необходимую, приносящую стабильный доход. Она ж думала, что Сева навсегда провалился в ее карман и навсегда там останется.

— А вы откуда об этом знаете? Вы что, с ней общались?

— Общалась, было дело. Она и через меня пыталась на Севу воздействовать. Говорила, что все осознала и поняла, что они должны быть вместе, что нельзя жить в семье без любви. Но на меня где сядешь, там и слезешь, ты же понимаешь. На что эта Алла надеялась, интересно? Что я своему сыну счастья не пожелаю? Помнишь, с каким азартом он новое дело начал?

— Я помню, Маргарита Федоровна.

— Да… А потом и ты ему помогать начала. И жизнь повернулась в другую сторону, в такую, как надо. И дом построили. А ты говоришь — надо было Севе правду сказать. И кому эта правда помогла бы?

— Да, вы правы, наверное. Со мной ведь тоже тогда что-то произошло. Я будто проснулась, понимаете? Так же, как Сева, сбросила с себя тяжесть прежних отношений. Ну не совсем сбросила, конечно. Видимо, оставалось что-то, самая муть на дне. Зато я поняла, что Севу люблю. Да, люблю.

— Ну что ж… Это и есть самое главное, дорогая моя. Значит, никто из вас друг перед другом не виноват, по большому счету, все очень удачно компенсировалось.

— Да уж, компенсировалось, — грустно улыбнулась Ника. — До развода дело дошло.

— Но ведь ты не хочешь развода?

— Нет, конечно.

— Значит, думай, что дальше делать.

— Да что тут придумаешь, Маргарита Федоровна, если я виновата? Я же сама все разрушила, сама дала себя обмануть.

— Опять себя обвиняешь, да? Прекрати немедленно. Я что, зря столько времени перед тобой откровениями делюсь? Думаешь, мне это легко, да? И вообще, что это за безобразное отношение ко мне как к свекрови?

— Почему же безобразное, Маргарита Федоровна? — испуганно подняла глаза Ника. — Вы же знаете, как я к вам отношусь.

— Да знаю, знаю. А безобразное потому, что ты меня не слушаешь. Прекрати посыпать голову пеплом, поняла? Только и знаешь, что твердить: виновата, виновата! Чувство вины никому не помогло решить ни одну проблему, слышишь?

— Хм, знаете, Маргарита Федоровна… Если со стороны нас кто послушает, ни за что не поверит, что такие слова говорит свекровь. И главное, кому говорит? Неверной невестке. Вы просто уникальная личность, Маргарита Федоровна, в который уже раз в этом убеждаюсь.

— Да брось, ничего уникального. Я самая обычная женщина. Просто во мне материнский эгоизм отсутствует, тот самый, знаешь. Классический свекровкин изюм, который, как правило, доминирует в отношении к невестке. Ну нет его, что ж поделаешь. А жаль. Если бы был, я бы показала тебе кузькину мать, конечно. А так…

— Опять шутите?

— Ничуть… Просто я смотрю на мир без эмоций, прямо и здраво. А вот вы с Севой оба ненормальные, это точно. Любите друг друга, а сами придумываете себе страсти-мордасти.

— Да если бы я их придумала, Маргарита Федоровна. Ведь было, было. Полетела на огонь, как мотылек, и крылышки обожгла.

— Ну, не знаю, что тебе и сказать. У меня опыта нет, я страстей не испытывала, наоборот, всегда старалась от них убежать. Да что хорошего в них, ей-богу? Не может человек жить страстями, неправильно это, ни к чему хорошему не ведет. У человека семья должна быть, устойчивость, фундамент для внутреннего достоинства и благополучия. Гнездо должно быть, крыша дома своего! У мужей — жены, у жен — мужья, у детей — отцы и матери. И если все это сложилось, то и ценить надо, и беречь.

— Я ценю, Маргарита Федоровна. И Сева ценит. Вернее, ценил. Это мы из-за меня зашли в тупик. Да, это так, и не убеждайте меня в обратном, я это знаю.

Ника прикусила губу, изо всех сил сдерживая слезы отчаяния. Но сдержать так и не смогла, всхлипнула, закрыла лицо руками, пробормотала едва слышно:

— Не могу больше, правда. Господи, что же я натворила-то?.. Не могу, не могу.

Маргарита Федоровна встала со стула, подошла к невестке, обняла за плечи:

— Ну ладно, ладно. Что ты расклеилась-то? Погоди, еще не вечер. Иди-ка к себе, отдохни немного, ты просто устала, много бегаешь в последние дни.

— Нет, что вы… — Ника отняла от лица ладони и с благодарностью взглянула на свекровь. — Какое там отдохни, мне еще на фирму сегодня ехать…

— Зачем?

— Ну как?.. Посмотреть, что там. Удостовериться, что все в порядке. Сева сказал, чтобы без него все было в порядке.

— Да брось. Мало ли что Сева сказал. Вот сам бы и проверял, все ли на фирме в порядке!

— Но все равно ж надо ехать, Маргарита Федоровна, ничего не поделаешь. Хоть я и расклеилась, но надо.

— А зачем ты на фирме нужна — такая расклеенная? Если бы нужно было твое присутствие, тебе бы сто раз уже позвонили. Успокойся, ради бога.

— Нет, они мне не станут лишний раз звонить, я знаю. Они меня берегут. Понимают, что у нас с Севой что-то нехорошее происходит. Да и вообще, обстановка в офисе такая напряженная. Никому ведь не хочется насиженное место терять. Потому лишний раз и не звонят.

— Да, хороший вы коллектив подобрали, ничего не скажешь.

— А что? Действительно, очень хороший.

— А если он такой хороший, то и расслабься, без тебя все сделают. А ты успокойся и отдохни, хватит бегать. «Утро вечера мудренее» — знаешь такую поговорку? Вот утром проснешься и свежачком в офис поскачешь, бодренькая, веселая и выспавшаяся.

— Ладно, уговорили. И правда, сил совсем не осталось.

— Иди… Постарайся уснуть. И помни — еще не вечер.

Маргарита Федоровна проводила невестку взглядом, ощупала руками стол в поисках телефона. Кликнув нужный номер, проговорила тихо:

— Маш, привет, это я. Слушай, у меня к тебе пара вопросов. Ты говоришь, в последние дни стенокардия тебя замучила, да? Расскажи-ка мне о симптомах. Ну хотя бы парочку выдай. Так, поняла. А симптомы легкого инфаркта? Что, легкого не бывает? А какой бывает? Зачем, зачем! Надо, если спрашиваю! Давай, Маш, давай. Ты мне приятельница или кто, Маш? Вот и давай — без лишних вопросов. Самые убедительные симптомы давай выкладывай.

* * *

Утром Ника проснулась от стука дверь. Голос Маргариты Федоровны требовательно звучал с той стороны:

— Ника, вставай! Я не знаю, что с ней делать! Это же чистое безобразие — так нагло вести себя!

— Что случилось, Маргарита Федоровна? — распахнула еще сонные глаза Ника.

— Выйди, сама посмотри! Она же стоит у ворот и воет на всю улицу! Наши соседи — приличные люди, что они о нас подумают?

— Да кто, кто воет-то?

— Подруженька твоя, вот кто!

— Томка?!

— Ну да… Иди сама с ней разбирайся. Не полицию же вызывать, в самом деле.

— Нет, что вы, не надо полицию. Я сейчас, я быстро, Маргарита Федоровна. — Ника пружиной подскочила с кровати, торопливо натянула на себя джинсы и свитер. — Я уже бегу.

На улице было сыро и ветрено, и Ника поежилась, выбежав на крыльцо. Маргарита Федоровна проворчала у нее за спиной:

— Куда ты без куртки? И в шлепанцах? Простыть хочешь? Вернись, оденься теплее!

— Да я не замерзну, — отмахнулась Ника. Она спустилась с крыльца и выхватила взглядом крепкую Томкину фигуру. Подруга стояла перед чугунной витой калиткой на въезде с улицы.

— Ника-а-а-а… Я здесь, Ника! Прости меня, дуру несчастную. Прости-и-и… Виновата я перед тобой, Ника-а-а-а…

Издали Томка была похожа на заключенную, вопящую из-за тюремной решетки. Может, потому, что ее зареванное лицо было разделено чугунными прутьями, изображающими стебель цветка с листьями. Увидев приближающуюся Нику, Томка еще наддала жалобы в голос, поднимаясь до самой высокой ноты:

— Сволочь я, Ника, сама знаю, да… Прости меня, а-а-а?.. Прости-и-и?..

— Ну что ты кричишь, будто тебя убивают по меньшей мере. Прекрати, соседей разбудишь. Вон, Маргариту Федоровну разбудила уже. Семи утра нет, а ты кричишь! — набросилась на нее Ника. — Как ты сюда попала-то?

— Обычно, как. На первом рейсовом автобусе… — икнув, испуганно уставилась на нее Томка. — Да я и на часы не смотрела, не до того мне было. Ты посмотри, что со мной эти сволочи сделали. Я думала, убьют, точно убьют.

Пока Ника возилась с замком, чтобы отпереть калитку, Томка быстро закатала рукав куртки и сунула ей под нос руку пониже локтя, где красовался внушительный кровоподтек в обрамлении свежей гематомы.

— О господи, — отпрянула в ужасе Ника. — Кто это тебя так?

— А то ты не видела моих соседушек?.. Они как начали с вечера пьянствовать, ночью продолжили. А к утру совсем дикие стали, опять в мою дверь ломиться начали! И ведь снесли ее с петель, сволочи, а я и в полицию позвонить не могла, у меня деньги на телефоне кончились! Пришлось драться с ними, что ж. Вон, посмотри, еще и на виске ссадина, это я об угол стола ударилась. И на ноге тоже рана. Сейчас покажу.

— Не надо, я верю! — распахнув калитку, быстро втянула Томку на участок Ника. — Господи… А под глазом что? Тоже кровь?.. У тебя глаз цел, Томка? Может, «Скорую» вызвать?

— Не, не надо «Скорую», — по-прежнему жалобно, но без прежней истерики проговорила Томка. — Если только побои снять. Хотя чего толку их снимать? Все равно с этими маргиналами ничего не сделаешь. Сколько раз в отделение увозили, а через пару дней обратно отпускали.

— Томка, но под глазом же кровь! Это очень опасно может быть!

— Да не… Это с виска набежало, наверное. Отмоется. Прости меня, Ника, а? Ну что со мной сделаешь, если я такая дура глупая?

— Ладно, пойдем в дом.

— Ну, и что тут у вас? — услышала Ника сзади сердитый голос Маргариты Федоровны. — Тамара, ты ненормальная, что ли? Почему надо было так орать? Переполошила всю улицу.

— Простите меня, Маргарита Федоровна… — снова заревела белугой Томка, утирая лицо дрожащей рукой. — Я позвонить сначала хотела, а потом вспомнила, что и позвонить не могу, денег на телефоне нет.

— Так в калитке кнопка звонка есть! Забыла, что ли?

— Я нажимала… Не сработало почему-то.

— И правда, кнопка звонка в последнее время не срабатывает, — подтвердила Ника, накидывая на плечи принесенную Маргаритой Федоровной куртку.

— И потому надо было устроить этот спектакль, изображая из себя потерпевшую? Именно здесь, около нашего дома?

— Так меня ночью чуть не убили, я уж Нике рассказала… — Томка в мольбе прижала руки к груди. — Мне и податься-то больше некуда, только к вам. Простите меня, дуру глупую, потерпевшую. Простите-е-е-е.

— Ну, если женщина про себя говорит, что она дура глупая, значит, совсем у нее дела плохи, — с усмешкой изрекла Маргарита Федоровна, отступая на шаг и критически оглядывая Томку. — Хорошо хоть капусткой из эмалированного ведра не закусывает, как в кино, и на колени не бухается.

— Да какое там кино, что вы говорите! Это такой ужас был, такой ужас! Еле ноги унесла! — торопливо принялась объяснять Томка, моргая опухшими от слез глазами. — Еще и замерзла, как собака, и лихорадка меня трясет. И голова болит. И нога. Но если хотите, я и на колени могу бухнуться, дорогая моя Маргариточка Федоровна! И даже с больной ногой! Если хотите…

— Давайте разрешим ей войти, Маргарита Федоровна? — вздохнула Ника, с жалостью глядя на Томку. — Ей и в самом деле пойти некуда. Тем более раны обработать надо, она ж вся в крови.

— Да ладно, теперь-то уж чего… — махнула свекровь рукой, отворачиваясь от Томки. — Все равно ничего теперь не исправишь. Наделала делов, а теперь плачет — пойти некуда! Зачем тогда надо было в колодец плевать, не пойму?

— Потому что я дура глупая. Простите меня, пожалуйста, — хрипло повторила Томка.

— Ладно, пойдем. Раны твои лечить будем. Ника, у нас перекись водорода есть?

— Да, по-моему. Надо посмотреть в аптечке. Но сначала пусть согреется и чаю попьет. И валерьянки ей надо накапать или пустырника.

— А щеку потом будешь подставлять или сейчас уже можно?

— Не поняла?.. Какую щеку, Маргарита Федоровна?

— Ну как же… Тамара тебя ударила по правой щеке, теперь полагается левую подставить. Если уж соблюдать заповедь, то до конца. А ты как думала?

— Ладно, с ударами по щекам потом разберемся.

— Да тут уж разбирайся не разбирайся, все равно тебя не переделаешь, Береника ты моя несчастная. Ничему тебя жизнь не учит, так и будешь получать оплеухи за свою доброту. Ладно, собирайся на работу, Тамарой я сама займусь. И Матвея буди, уже пора. Иначе в школу опоздаете.

Время и впрямь поджимало. Хорошо что Матвей сам успел подняться и встречал их в гостиной — уже одетый и умытый. Глянул на Томку, испуганно распахнув глаза:

— Тетя Тома, вы что, подрались с кем-то? У вас кровь на лице!

— Ага… Тетя Тома получила ранения, защищая наш дом от врагов, — саркастически произнесла Маргарита Федоровна, примериваясь ватным тампоном к Томкиному виску. — Тетя Тома предана нашей семье душой и телом, просто жить без нас не может, ага.

— Ну хватит, я вас прошу… — жалобно попросила Ника, прикрывая ладонью невольную улыбку. И поднимаясь по лестнице, скомандовала Матвею: — Завтракай самостоятельно, сынок. Сделай себе чаю, сообрази бутерброд. Я быстро соберусь и поедем. Надо обязательно успеть до начала уроков к Валентине Борисовне зайти, уладить вчерашний инцидент.

— Да подумаешь, инцидент! У нас одна девчонка все время с уроков сбегает, и ничего, никакого инцидента! А как я сбежал, так все, панику поднять надо! Где справедливость, а?

В школу они не опоздали, с Валентиной Борисовной инцидент тоже уладили. Матвей пошел на урок, Ника поехала в офис, морально готовясь к трудному дню.

— Ну что тут у нас? Все в порядке? — спросила она у Лары, вызвав ее к себе в кабинет.

— Да, все в порядке. Всеволод Григорьевич вчера звонил, мы все вопросы решили, — с готовностью доложила Лара и, увидев ее удивленное лицо, ойкнула и проговорила осторожно: — А вам разве не звонил? Я подумала, что и вам. И даже обрадоваться успела, что все у вас наладилось, и слава богу.

— Хорошо, Лара. Я поняла, спасибо. Иди к себе, работай.

— Да не расстраивайся ты, Вероника! Может, он тебе сегодня позвонит? Или сама звони, если он на связь вышел!

— Ладно, я разберусь.

— А знаешь, у него голос хороший такой был. Вроде как всем доволен. Я сказала, что ты с утра до вечера в офисе пропадаешь. В общем, все в полном порядке.

— Да, Лара, спасибо. Иди. О делах позже поговорим, хорошо?

Ника не понимала, отчего ей так хочется остаться одной. Вдруг появилось странное волнение, похожее на нехорошее предчувствие, как бывает перед развязкой драмы. И ждешь, что она развяжется, наконец, и боишься, что будет дальше, и где-то в глубине души надеешься на хорошее. Хотя на что ей надеяться? Сева же ясно сказал — приеду из Озерска и начнем оформлять развод.

Но ведь не приехал еще! Просто позвонил! И не ей позвонил, а Ларе! Или это она сама себя уговаривает, цепляется за соломинку? Или лучше не цепляться, а наоборот, пусть скорее все решится и завершится? Нет ничего тяжелее ожидания, практически безнадежного.

Целый день Ника нервничала, все валилось из рук. И заглядывала в телефон — вдруг был звонок от Севы, а она пропустила. Хотя как могла пропустить? Вот он, телефон, лежит на столе перед глазами. Если выходила из кабинета, брала его с собой, даже в карман не прятала, в пальцах крутила. И так уже «накрутилась» к концу дня, что сама себе не рада была — сколько можно, в самом деле! Да и с чего ради Сева будет звонить?.. Наверняка скоро приедет и сам все скажет. А главное, все понятно, что скажет. Да и сказал уже, когда уезжал. Чего другого ждать-то? И сколько можно дергать свои мысли за одну и ту же веревочку, бродить по одному и тому же кругу?

Вечером, когда сели ужинать, Маргарита Федоровна спросила с тревогой:

— Ты чего такая унылая? Глаза как у дохлой рыбы, смотреть тошно. И не ешь ничего. Невкусно, что ли?

— Почему? Очень вкусно. Просто день трудный был, устала очень.

— Так наоборот, после трудного дня и надо себя подкормить, поддержать нервную систему. Давай-давай. Иначе совсем в депрессию съедешь. А тебе этого нельзя. Сама ж понимаешь.

— Да, прекрасно понимаю.

— Ну вот и ешь.

— Я ем. А где Томка, Маргарита Федоровна?

— Твоя Томка снова оккупировала гостевой домик, отсыпается. Я ее звала к ужину, между прочим. Сказала, что не хочет.

— Она стесняется, наверное.

— Кто стесняется? Томка стесняется? О чем ты говоришь, Ника?

— Ладно, я ей сама ужин отнесу.

— Ага, давай, с ложечки ее покорми, болезную и несчастную. Да не смотри на меня так, не смотри! Дырку просверлишь! Я вовсе не злобствую и не злорадствую, просто мне какое-то время нужно, чтобы человеку подлость простить. Не могу так, как ты, сразу. Я ж не добрая Береника, которая только звезды на небе видит, я обычная женщина. Да, вот этот кусок мяса ей положи, он лучше прожарился. И овощей побольше. Погоди, вот еще сладкий пирог к чаю! Дай, я сама отрежу.

— Да куда столько, Маргарита Федоровна? Это ж слона накормить можно!

— Ничего, пусть ест, нервную систему восстанавливает. Во время стресса надо больше есть, а у Томки и без стресса аппетит хороший, я думаю. Давай неси.

Томка встретила ее настороженно, все норовила отвести глаза в сторону. Глянула на поднос с едой, пробурчала себе под нос:

— Куда столько, мне ж не съесть.

— Давай-давай, поправляйся, — улыбнулась Ника, тоже почему-то отводя глаза. — Маргарита Федоровна утверждает, будто вкусная обильная еда восстанавливает нервную систему. Так что давай, старайся.

— Сильно злится на меня, да?

— Кто?

— Ну, свекровка твоя.

— Да как тебе сказать?.. Злится, конечно. А ты бы иначе хотела?

— Да что ты?.. Нет, конечно. Я ж все понимаю, что ты… Я бы и не осмелилась никогда к вам заявиться, если бы хоть немного соображала. Мне ведь от страха голову снесло, когда эти сволочи ночью ко мне ворвались… Ты ж видела их? Помнишь?

— Да. Помню, конечно. Персонажи те еще, как из пьесы Горького «На дне».

— Нет, еще хуже. У Горького они все страдальцы неприкаянные, а эти… Эти просто наглые твари. Представляешь, какое мне предстояло зверство — быть этой вонючей пьянью изнасилованной? Тут у кого хочешь крыша от страха съедет… Я даже не помню, как вырвалась, как по улице бежала… И в какой момент ботинки и куртку успела схватить. Нет, ничего не помню, не в себе была. Надо было в полицию бежать, а я к вам. Как очутилась на остановке автобуса, тоже не помню! Это уже у калитки меня прорвало… Завыла волчицей и остановиться никак не могу… Да меня до сих трясет, не поверишь!

— Ты и впрямь съела бы чего-нибудь, Томка. Тебе надо. Смотри, какое мясо, очень вкусно, попробуй.

— Да не могу я пока. Не в своей тарелке себя чувствую. Я тебе жизнь испортила, получается, а теперь из твоих рук есть буду. Неправильно это как-то.

— А как правильно, Томка?

— Не знаю. Наверное, правильно было бы меня погнать отсюда поганой метлой. А так… Иногда благородством сильнее можно ударить, чем законной местью. Я сейчас так это прочувствовала на своей шкуре, если б ты знала! Даже в глаза тебе глядеть не могу, всю колбасит внутри от стыда.

— Ну хочешь, я уйду? А ты поешь спокойно.

— Нет, не уходи. Посиди со мной. Пусть меня колбасит, это хорошо. Наверное, мне на пользу пойдет. Прочувствую до конца, какая я сволочь классическая.

— Томка, ну хватит, а? Уже не знаешь, как себя заклеймить.

— А что, неправда, что ли? Сволочь, конечно.

— Все мы в душе немного сволочи, Томка, вот что я тебе скажу. Думаешь, я лучше тебя, да? Нет, не лучше. Только у меня другое направление классического сволочизма, я бы его определила как латентное.

— Не поняла… Какое?

— Латентное. Длящееся во времени то есть. В тебе сволочизм сразу выплеснулся и в большом количестве, а во мне затаился коварно и ждал. Причем трусливо все эти годы ждал, когда его за ушко да на солнышко. Поняла, о чем я?

— Да чего не понять-то. Это ж я его, выходит, и вытащила за ушко да на солнышко. Вот и получается, что я больше сволочь, чем ты.

— Ладно, не будем спорить. От перемены мест слагаемых все равно сумма не меняется, правда? Давай-ка мы с тобой лучше выпьем. Чего-нибудь такого, чтобы мозги снесло. Без мозгов будем жить, так нам, сволочам, и надо. Виски будешь пить, Томка?

— Да я бы не отказалась, если честно.

— Все, договорились. Я сейчас принесу. Одна нога здесь, другая уже в дом побежала, к бару!

Через полчаса они вполне могли глядеть друг другу в глаза. И разговор принял другую тональность, умеренно хмельную и философскую. Томка расслабилась, придвинула к себе поднос с едой, уминала за обе щеки хорошо прожаренное мясо и овощи, и уже плотоядно косила глаз на большой кусок сладкого пирога.

— Твоя свекровь просто чистое золото, повезло тебе, Ника… И как вкусно готовит, а? И главное, не лень ей напрягаться. Другая бы на ее месте кухарку наняла и плевала бы в потолок, правда?

— Маргарита Федоровна ест только то, что сама приготовила, у нее такой принцип. И вообще любит готовить. Не может без дела сидеть. Она вообще уникальная женщина, штучный человеческий экземпляр.

— Так я ж и говорю. Повезло тебе.

— Да, мне повезло. Но скоро это везение кончится, ничего не поделаешь.

— Прости меня, Ника. Прости.

— Да я не о том сейчас, Томка! Я ж вообще, в глобальном смысле. За ошибки надо платить, независимо от того, повезло тебе в чем-то или не повезло, понимаешь?

— Ой, а вот этого я как раз и не понимаю! И вообще, терпеть не могу всех этих дурацких рассуждений! Мода нынче на них пошла, что ли? Послушаешь, только и талдычат кругом — ах, за все надо платить, ах, долг кармы надо отрабатывать! Да ерунда это все, по большому счету, досужая и вредная ерунда, только и всего!

— Ну почему же ерунда, Томка. Вовсе не ерунда.

— Да ладно, и ты туда же! Я считаю, что ни один чистоплюй не может ходить весь день с чистой шеей! Как с утра ее ни отмывай, к вечеру все равно не очень свежая будет. И человек не может быть всю жизнь идеальным. К возрасту все равно какие-то грехи накапливаются, понимаешь? Тем более грехи женские. В любой женщине должно присутствовать то, что можно исправить, чтобы жизнь продолжалась и было над чем работать. А если она совсем вся из себя идеальная, ни одного греха не осталось, значит, ей помирать пора. Значит, жизненная миссия выполнена. Потому что пока осознаешь свои ошибки, пока исправляешь — живешь.

— Да… Если бы была возможность их исправить. Как их исправлять-то, если возможностей нет, а, Томка?

— Ишь ты, деловая какая. Все тебе на блюдечке с голубой каемочкой подай, и возможности тоже. Это как в том анекдоте про слона, знаешь? Съесть-то он съест, да кто ж ему даст. Всякий бы знал, с возможностями-то. Размечталась, ага…

Ника только вздохнула, не зная, что ей ответить. Молча ухватила бутылку виски, плеснула очередную порцию в стаканы.

— Вот у меня, к примеру, какие сейчас возможности, чтобы ошибки свои исправить? Да никаких! — Подтянула к себе свой стакан Томка. — Что натворила, то натворила, испоганила твою жизнь. А ты сидишь, виски со мной пьешь. Надо было гнать меня со двора к чертовой матери, и все дела! Может, легче бы тебе было, если бы прогнала меня, а? Злорадство — оно, знаешь, тоже бывает лекарством.

— Да помню, помню, ты мне о злорадстве уже рассказывала. Только не лекарством его называла, а черной икрой на бутерброде с маслом.

— Да какая разница, Ник?.. Пусть будет икра.

— Нет, не хочу я злорадства, Томка. Тем более я икру не люблю. И всяких лекарств тоже терпеть не могу. Я даже выпить толком не умею, сразу голову сносит. Вот и сейчас без головы сижу, будто она отвалилась. Ты не видишь, куда закатилась моя голова, Томка? Может, под стол? Или под кресло? Ау, голова, где ты?.. Вернись на место!

Томка наклонилась, послушно заглянула под стол, потом рассмеялась тихо:

— Нету под столом твоей головы, успокойся.

— Ну и хорошо. Пусть на плечах остается, хотя нынче она и не совсем качественная.

— Да ладно, не прибедняйся насчет качества. Добрая ты, Ника, до безобразия добрая, вот что я тебе скажу. А когда до безобразия — это уже патология. Надо уметь испытывать нормальные человеческие чувства, и злой быть в определенной степени, и злорадной.

— А если не умею?

— Не умеешь — учись!

— Зачем, Томка? Ученого учить — только портить. Вот ты говоришь — добрая я… Ага… Такая добрая, что любимого мужа страдать заставила. И еще не знаю, что меня впереди ждет, и сыну что объяснять буду, тоже не знаю! Добрая, да? Сильно добрая?

— Да, ты добрая. Это я своей злобной зависти поддалась и жизнь твою разрушила. Прости меня, Ника, а?

— Да хватит уже талдычить — прости, прости.

— Ну хочешь, я Севе твоему скажу, что все придумала?

— Не говори глупости, Томка. Ложь, помноженная на ложь, получается ложь в квадрате. Да и поздно уже городить эти квадраты.

— Прости меня, Ника… Прости… Только сейчас поняла, что натворила. Ну что я за сволочь такая, а? Самой от себя тошно.

Щеки у Томки подозрительно задрожали, уголки губ поехали вниз, и глаза стали жалкими, как у побитого спаниеля. Испугавшись, Ника вытянула ладонь вперед, будто защищаясь от готовых вот-вот пролиться хмельных Томкиных слез:

— Ой, только не реви, я тебя умоляю. Иначе я тоже зареву.

— Так реви… Может, и легче будет… — тихо проговорила Томка, смахивая ладонью первую слезу. — Говорят, чувство вины надо выплакивать.

— Нет, не хочу я реветь. Пьяные слезы — пустые слезы. И не чувство вины ты выплакиваешь, а жалость к себе баюкаешь. Давай лучше о чем-нибудь другом поговорим, о позитивном. Давай, к примеру, в этот выходной шопинг тебе устроим, Томка. Совместим приятное с необходимым. Тебе ведь надо в чем-то ходить, правда? Я думаю, тебе не очень хочется в свою «Воронью слободку» за вещами возвращаться?

— Куда? Не поняла…

— Ну это выражение такое… Забыла, что ли? Помнишь, в «Золотом теленке» у Ильфа и Петрова? Васисуалий Лоханкин жил в коммунальной квартире, которую за дурной нрав ее обитателей прозвали вороньей слободкой.

— Нет, не помню. Это ж ты отличницей в школе была, много книжек читала. А я ничего не читала и училась кое-как, зато первой красавицей числилась. Не родись красивой — это про меня сказано, ага. Но про «Воронью слободку» — это ты в самую точку попала. Хотя, какая разница, как назвать — «Воронья слободка» или «адова сковородка», все равно одна и та же хрень выходит. Нет, не хочу туда. И подумать страшно… Бр-р-р…

— Ну и не надо, поедем в субботу, приоденем тебя. «Версаче» и «Прада» не обещаю, но теплую куртку и ботинки купим, зима на носу.

— Ник… Может, не надо, а? Ты ж убиваешь меня своей добротой.

— Надо, Томка. Это не доброта, это обычный здравый смысл. Если уж я открыла тебе двери своего дома, то надо быть последовательной до конца. Кстати, о доме… Тут я должна с тобой вот о чем поговорить. Наверное, нам дом продавать придется, мы ж разводиться будем.

— Да погоди, может, еще и обойдется.

— Не перебивай, слушай меня внимательно. Надо будет с твоим жильем тоже что-то придумывать. Наверное, комнату твою нужно продать, я найду хорошего риелтора. Заплатишь от продажи первый взнос в ипотеку, будешь в нормальных условиях жить. А с работой я тебе помогу. Теплое место не обещаю, главное, чтобы зарплата была приемлемая. Да, надо как-то жить, Томка. Если нет возможности исправить свои ошибки, то хотя бы жить дальше.

— Ой, Ника… Даже не знаю, что тебе сказать. И как благодарить.

— А ты ничего не говори. Давай лучше допьем виски, да я спать пойду. Устала сегодня.

* * *

Утром Ника не смогла оторвать голову от подушки, лежала и тихо стонала, пытаясь разжалобить организм, чтобы не наказывал ее слишком строго. В конце концов, у нее хмельного опыта совсем нет.

Организм не слушал ее стенаний. Голова болела, в желудке затаилась опасная тошнота. Стоило чуть пошевелиться, и она норовила прыгнуть вверх, выкатить наружу отходы сомнительного питейного удовольствия. Нет уж, лучше лежать себе тихо и стонать жалобно.

Скрипнула дверь, и в спину толкнулся недовольный голос Маргариты Федоровны:

— Войти-то можно, болезная?

— Да… Входите, конечно… — тихо проговорила Ника, едва ворочая языком.

— Благодарю. Только я не одна пришла, уж не обессудь.

— А с кем? — с трудом повернула на подушке голову Ника.

— С помощниками, с кем. С огуречным рассолом и крепким чаем. Ты какого помощника больше уважаешь, а, Ник?

— Ой, да мне все равно. Давайте сюда обоих. А еще бы водички с лимончиком, если можно. Я даже не знаю, с чего начать.

— Тогда с рассола начни. Хотя точного совета дать не могу, у меня опыта в таких делах нет.

— Так и у меня нет.

— А зачем тогда пускаешься в столь опасное путешествие, если опыта нет?

— Не знаю, Маргарита Федоровна. Как-то само собой получилось. А еще говорят, что после виски не бывает похмелья. И кто такую глупость придумал, интересно?

— Ну это смотря сколько выпить. Кстати, чего это тебя обнесло? То на сто грамм не уговоришь, а то вдруг…

— Да сама не знаю. О боже, какая гадость этот ваш рассол.

— Прости, ничего другого предложить не могу! Если бы числился в семье хоть один завалящий алкоголик, наверное, и таблетки бы от похмелья в доме водились. А так… Что ж… Лечись давай, не возмущайся. Кстати, у тебя телефон все время звонит. Ты его в гостиной на столике оставила.

— Ой… Это меня в офисе потеряли, наверное. А который час, Маргарита Федоровна?

— Да уж одиннадцатый пошел!

— Что? Как — одиннадцатый? А как же Матвея в школу?

— Не суетись, Матвея я сама отвезла. Не на тебя же, на горькую пьяницу, надеяться.

— Спасибо.

— Ладно, вставай потихоньку, в человеческий вид себя приведи. Да сразу не пугайся и от зеркала не шарахайся, иначе затылок об стену пробьешь.

— Что, так все плохо, да? И как я такая в офисе появлюсь?

— Да нормально, шучу я. Не такая уж ты и страшная. Холодный душ примешь, кофе покрепче выпьешь, и все в норму придет, а за конопушками никто и подозрительной бледности не разглядит. Смотри веселее да улыбайся шире, делов-то. Вставай, хватит страдать.

День для Ники все равно выдался очень тяжелым. Конечно, хорошо со стороны советы давать: смотри веселее да улыбайся шире. А как это сделать, если глаза не смотрят и вместо улыбки получается жалкое ее подобие? И голова совсем не соображает, и разболелась к вечеру. А еще сегодня четверг, у Матвея тренировка в футбольной школе поздно заканчивалась! Пока добрались до дому, силы напрочь иссякли, хоть плачь.

— Все, не могу больше, — пожаловалась Ника Маргарите Федоровне, когда Матвей, поужинав, ушел к себе в комнату. — Не могу больше, не могу, не могу.

— Чего ты не можешь? Встать со стула и подняться к себе в спальню?

— Нет… Я в неизвестности больше не могу находиться, Маргарита Федоровна. Извела меня эта неизвестность, понимаете? А еще я без Севы не могу. Будто из меня кусок души вырвали, и рана все время кровоточит. Люблю я его, понимаете? Люблю! Я и не знала, что так сильно его люблю. И вообще… Лучше бы он все решил скорее, не мучил меня! Самое тяжелое в смерти — это ожидание смерти!

— Ну уж и смерти… Эка хватила. Осторожнее с эмоциями-то обращайся, лишнего не приду-мывай.

— А я и не придумываю! Потому что не могу больше, не могу. Кончились мои силы, понимаете?

Ника откинулась на спинку стула, закрыла лицо руками. Чувствовала — еще немного, и начнется настоящая истерика.

Маргарита Федоровна смотрела на Нику задумчиво, слегка прищурив глаза. Потом слегка хлопнула сухими ладонями по столешнице, решительно встала со стула, произнесла вполне обыденно:

— Что ж… Видимо, опять без моего трогательного и судьбоносного участия не обойтись. Видать, миссия у меня такая. Ладно, что ж…

Ника, услышав что-то в ее голосе, вдруг испугалась, отняла от лица руки, спросила тихо:

— Что вы задумали, Маргарита Федоровна?

— Да ничего. И ты тоже успокойся, не трясись и не суетись. Вон со стола лучше убери. А я устала, к себе пойду… Что-то сердце развеселилось не в меру, лекарство принять надо.

Свекровь ушла, прижимая ладонь к левому боку. Ника пристыженно смотрела ей вслед, кусая губы. Какая же она эгоистка, господи! Только о своем «не могу» думает. Как будто Маргарите Федоровне мало своего «не могу»… Тем более у нее возраст. И сердце уже немолодое.

Через пять минут из комнаты свекрови послышался слабый зов:

— Ника… Ника, поди сюда… Быстрее…

И будто страх ударил сзади по темечку. Ника подскочила со стула, бросилась бегом вверх по лестнице, влетела в комнату свекрови. Та лежала на кровати, сведя брови страдальческим домиком, смотрела в потолок.

— Что с вами, Маргарита Федоровна? Вам плохо?

— Да, мне плохо. Сердце очень болит, дышать не могу. Быстро вызывай «Скорую», слышишь?

— Да, я сейчас… Я быстро… — засуетилась Ника. — Господи, где телефон?! Да он же в сумке… Я сейчас, Маргарита Федоровна!

И кубарем скатилась вниз, выхватила телефон из кармашка сумки. Потом стояла, приплясывая от нетерпения, пока не услышала голос оператора «Скорой помощи». Он был таким спокойным и твердым, что Ника быстро взяла себя в руки и довольно внятно ответила на все вопросы, назвала адрес. Потом снова бросилась наверх, в комнату Маргариты Федоровны…

— Ну что, вызвала? — тихо спросила свекровь.

— Да… Сказали, очень быстро приедут. Как раз машина где-то на нашей улице на вызове находится. Может, прямо сейчас приедут.

— Хорошо… Меня заберут в больницу, а ты поедешь со мной, поняла? Иди, позови Матвея. Мне кое-что ему сказать надо. Вернее, задание дать.

— Вы… Вы что задумали, Маргарита Федо-ровна?

— Ничего я не задумала, у меня обычный сердечный приступ, стенокардия проклятая разгулялась. Что, разве не может быть в моем возрасте приступа стенокардии? Ну что стоишь как вкопанная? Зови Матвея, говорю! Времени мало! И беги к воротам, если уж они обещали так быстро!

Позвав Матвея, Ника заполошно выскочила на крыльцо, побежала по дорожке к воротам. За витыми чугунными прутьями и впрямь уже маячила карета «Скорой помощи». Молодой врач в накинутой на плечи куртке спросил недовольно:

— У вас что, звонок не работает?

— Да… — виновато подтвердила Ника. — Вчера только выяснили, что не работает.

— Так открыли бы ворота заранее! Мы что, должны под дождем мокнуть?

— Но я не знала, что вы так быстро приедете! И пяти минут не прошло!

— На вас никогда не угодишь, — продолжал ворчать врач, шагая по дорожке к дому. — На пять минут машина задержится — плохо, на пять минут раньше приедет — тоже плохо.

— Вась… Перестань, а? — оборвала его ворчание идущая за их спинами женщина с бледным усталым лицом. — И без тебя тошно, Вась. У меня смена давно закончилась, а я никак до станции не могу доехать.

— Так ведь и я тоже устал, Ксения Павловна! — с возмущением обернулся к ней ворчливый Вася. — Я понимаю, что я всего лишь медбрат, но я нисколько не меньше вашего умотался!

— Ты моложе, Вася, у тебя сил больше.

— Да где?

— Везде, Вася. И не ворчи больше, ладно?

Врач Ксения Павловна вошла в дом, огляделась быстро. В ванной, когда мыла руки, еще раз огляделась и коротко вздохнула, будто обвинила Нику в своей усталости, происходящей от трудной неблагодарной работы. Хорошо, что хоть медбрат Вася помалкивал, сурово поджав губы.

Маргарита Федоровна лежала на кровати, прикрыв глаза и сложив на груди ладони. Врач Ксения Павловна присела на подставленный Никой стул, проговорила деловито:

— Ну что тут у нас?.. Где болит, рассказывайте.

— Сердце болит… — страдальчески произнесла Маргарита Федоровна, чуть приоткрыв глаза.

— Как болит, где болит?

— За грудиной жмет. Сначала жжение было, а потом как сжало. И одышка была, я едва по лестнице к себе поднялась. И руки онемели, и голова кружится. Я думаю, это сильнейший приступ стенокардии, доктор. Или вообще инфаркт.

— Не волнуйтесь, сейчас все выясним. Уберите руки и поднимите рубашку, я вас послушаю.

Врач долго и внимательно вслушивалась в работу сердца, потом вздохнула, освободив уши от стетоскопа, произнесла недоверчиво:

— Странно… Никаких признаков нарушений ритма. Ваше сердце работает, как пламенный мотор, ни одного сбоя нет. А раньше вы боль в сердце ощущали?

— Да, конечно, — чуть оскорбленно произнесла Маргарита Федоровна, опуская вниз рубашку. — Боль часто возникает и перекатывается по левому предплечью и левой руке. И дышать в это время трудно, и голова кружится. Не знаю, не знаю… Может, у вас стетоскоп некачественный попался.

Врач приподняла брови, глянула на Нику озадаченно, будто искала объяснений для этого странного случая в своей практике. Потом обернулась к Васе, попросила задумчиво:

— Давление ей померь… Нет, дай мне аппарат, я сама померю.

Через две минуты лицо у Ксении Павловны стало еще более озадаченным, и снова она в растерянности глянула на Нику:

— Вообще ничего не понимаю. С таким давлением в ее возрасте можно в космос летать.

— Я не хочу в космос, я хочу в больницу, чтобы мне помогли справиться с сердечным приступом! — вдруг сердито проговорила Маргарита Федоровна, нахмурив брови. — Я вам объясняю, что у меня жжение и сжатие за грудиной, одышка и головная боль. И руки немеют!

— А давно они у вас немеют?

— Давно! И кончики пальцев часто покалывает, будто по ним мурашки бегают!

— Ага, мурашки… Понятно…

Ксения Павловна снова посмотрела на Нику, спросила быстро:

— Скажите, а невнятность речи вы у больной в последнее время не наблюдали?

— Нет… — растерянно отвергла такое предположение Ника.

— А нарушение координации движений?

— Нет…

— Да что вы у нее спрашиваете, если она с утра до вечера в своем офисе крутится как белка в колесе! — снова возмутилась Маргарита Федоровна. — Когда ей замечать такие подробности моего поведения, как нарушение координации с невнятностью речи! Вы у меня спрашивайте, я вам все расскажу. Да, была у меня третьего дня и невнятность, и нарушение координации. И вообще, какая разница, что было третьего дня! Вы что, хотите меня оставить дома со всеми этими симптомами, чтобы я умерла?

— Нет, что вы. Успокойтесь, пожалуйста, умереть мы вам не дадим. Сейчас Вася вам укольчик успокаивающий сделает, все симптомы исчезнут, — осторожно проговорила врач, делая какие-то пассы руками в сторону Васи.

— Не надо мне укольчик, везите меня в больницу. Ведь вы должны отвезти меня в больницу с сердечным приступом? В моем возрасте это нормально, не надо мне тут про космос и пламенный мотор сказки рассказывать. Или вы хотите, чтобы я жалобы во все инстанции написала? Приезжала, мол, «Скорая помощь» и не взяла во внимание все симптомы надвигающегося инфаркта? Учтите, я кляузница со стажем и в эпистолярном жанре собаку съела! Мало на вас пациенты жалуются, да?

— Много жалуются, вы правы, — Ксения Павловна снова взглянула уставшими глазами на Маргариту Федоровну и, помолчав немного, произнесла так же задумчиво: — Значит, вам непременно хочется в больницу попасть?.. Понятно. Что ж, поедем в больницу, я не возражаю.

— Ксения Пална! — возмущенно прошептал Вася, глядя на врачиху широко распахнутыми глазами. — Ксения Пална, вы что! Нет, так дело не пойдет… Зачем это?

— Нет, я не понимаю… — возмущенно проговорила Маргарита Федоровна, с презрением косясь на Васю, — я не понимаю, почему этот коекакер здесь командует? Кто из вас двоих врач, в конце-то концов?

— Как? Как вы меня обозвали? — с коротким растерянным смешком подался вперед Вася. — Коекакер?

— Ну да, коекакер… Недавно я выступление одного нашего сатирика по телевизору смотрела, и он очень точное определение дал нынешним молодым, у которых ничего в голове нет, кроме амбиций. Все они, мол, коекакеры… От слова кое-как. Теперь понятно, кто вы есть, молодой человек? Так что не учите доктора, что ему нужно делать. Сначала высшее медицинское образование получите, да опыта наберитесь, да усталости от профессии… А уж потом…

— Очень интересно… А что еще мне следует сделать, не подскажете? Может, распишете более подробный план на всю мою молодую коекакерскую жизнь? — возмущенно произнес Вася.

— Тихо, Вася, не заводись, — умерила его пыл усталая и спокойная Ксения Павловна. — Я сказала — везем, значит, везем. Иди, зови Валеру с носилками.

— Да мне-то что, как скажете… — сердито шагнул к двери Вася, толкнув плечом застывшего за его спиной в испуге Матвея. — Но я бы на вашем месте ни за что на поводу не шел.

— Действительно — коекакер! — вынесла в спину Васе дополнительный вердикт Маргарита Федоровна. — Это ж когда было, чтобы яйца с таким остервенением курицу учили?

— Не волнуйтесь так, вам вредно, — с улыбкой ответила ей Ксения Павловна, складывая в чемоданчик тонометр. — Не надо тратить силы на возмущение, иначе и впрямь стенокардия появится. В вашем возрасте это вполне возможно. Тем более вы к ней готовы и все симптомы очень хорошо изучили.

Маргарита Федоровна хмыкнула, ничего ей не ответила. Но глянула так, будто поблагодарила за понимание, и врачиха грустно улыбнулась ей в ответ. Встав со стула и шагнув к Нике, пробормотала ей в ухо:

— У меня дома такая же свекровь, ничего с ней не поделаешь. Если задумает что, все равно исполнит. Ничего, надо терпеть и быть мудрой, еще неизвестно, какими мы в этом возрасте будем.

— Да, конечно. Спасибо вам, — растерянно поблагодарила Ника врачиху.

— Ника, ты поедешь со мной! — скомандовала тем временем Маргарита Федоровна. — А где Матвей, Ника? Позови сюда Матвея, срочно!

— Я здесь, бабушка. — Матвей встал перед кроватью, готовый выслушать любые просьбы и тут же их исполнить.

— Значит, так, Матвей… Мы с мамой уедем в больницу, а ты позвонишь по тому номеру телефона, который я тебе записала на бумажке. Вон она, на тумбочке лежит, видишь?

— Да, вижу… А чей это телефон, бабушка?

— Это номер телефона администратора гостиницы в Озерске, где папа живет. Скажешь, пусть папе передадут, что его мать в больницу с инфарктом увезли, понял? А еще лучше — пусть папу к телефону позовут и сам все скажешь… Понял?

— Понял, бабушка. А в какую больницу тебя повезут? Как сказать?

— Да, кстати… — повернула голову к врачу Маргарита Федоровна. — В какую больницу вы меня повезете?

— В тридцать шестую районную. Вас устроит, надеюсь? — быстро ответила Ксения Павловна.

— Да, вполне, — утвердительно кивнула Маргарита Федоровна, не обращая внимания на легкую иронию в голосе врачихи. И, обращаясь к Матвею, повторила еще раз: — Ты все понял, Матвей? В тридцать шестую районную, с инфарктом. Звони прямо сейчас. Я на тебя надеюсь, мой мальчик!

* * *

В палате, куда определили Маргариту Федоровну, было еще пять женщин. Время было позднее, все уже спали. Медсестра принесла капельницу, стала пристраивать ее около кровати. Вид у нее был сосредоточенный и неприступный, и Ника чувствовала, что Маргарита Федоровна немного струсила. Подождав еще пару минут, спросила у медсестры обеспокоенно:

— Объясните мне, милая, вы что хотите сейчас делать? Зачем вы это сюда притащили? Какой препарат вы собираетесь в меня вливать?

— Не волнуйтесь, это всего лишь полярка, — шепотом ответила медсестра, не глядя на любопытную больную и продолжая заниматься своим делом.

— Вы думаете, мне это название о чем-то говорит? Что такое полярка, можете объяснить? Я же не медик.

— Полярка — это поляризующая смесь. Калий, магний, глюкоза. Не беспокойтесь, вам хорошо будет.

— Но это не вредно, надеюсь?

— В каком смысле — не вредно? — насмешливо уставилась на Маргариту Федоровну медсестра. — Я думаю, вы понимаете, что в больнице находитесь? И что здесь людей лечат?

— Понимаю, конечно. Что за вопросы?

— Ну и хорошо, если понимаете. И не волнуйтесь, все будет хорошо.

— Да я не волнуюсь. А только скажите мне, милая, какое воздействие на организм оказывает эта ваша полярка?

— У вас что, первый раз приступ случился?

— Будем считать, что так.

— Что значит: будем считать?

— Ну допустим, первый… А мне хуже от нее не будет?

— Нет, хуже не будет, а лучше будет. Она вам стабилизирует сердечный ритм, увеличит объем содержания калия.

— А если, допустим, здоровому человеку взять и увеличить объем содержания калия. Ему от этого хуже не будет?

— Какие вы странные вопросы задаете, честное слово. Я даже растерялась, обычно больные таких вопросов не задают. Наоборот, дополнительных назначений требуют.

— Ой, а я ничего не требую, милая. Я и без полярки бы обошлась. Может, не будем со мной производить никаких этих ваших…манипуляций?

Медсестра хмыкнула, глянула на Нику озадаченно, требуя этим взглядом объяснений, как давеча требовала их врач Ксения Павловна. Но Ника ничего не могла объяснить, отвела глаза. И в самом деле, не называть же вещи своими именами. Тем более наверняка ничего страшного в этой поляризованной смеси нет, какому возрастному сердцу помешает лишний калий с глюкозой? И вообще, если уж Маргарита Федоровна решилась на этот спектакль, пусть терпит все его последствия и принимает в свой организм калий с глюкозой, как дорогих гостей!

— Вы уж извините, но что у меня в показаниях прописано, то я и делаю. По-другому нельзя. Я же не врач, — нахмурив брови, сказала медсестра решительно.

— Ну что ж, делайте, если прописано. А кто прописал-то? Меня в больнице никто особо не осматривал.

— А это дежурный врач прописал. Да не волнуйтесь, от капельницы с поляркой никто еще не умер.

— Да? Ну ладно… Хоть один приятный момент. Спасибо, что предупредили, а то вдруг я буду первой. Ладно, пристраивайте ко мне свою капельницу.

Ника слушала этот странный диалог, все больше осознавая степень очередного коварства, к которому прибегла Маргарита Федоровна. Значит, решила таким способом Севу из Озерска выманить?.. И даже с невесткой не посоветовалась. А впрочем, пусть все идет, как идет. Может, Маргарита Федоровна и права. Сил уже не было сидеть и ждать. Может, наоборот, спасибо ей сказать надо за такую самоотверженность.

— Вы сопровождаете больную? — спросила у Ники медсестра.

— Да, я.

— Садитесь рядом с кроватью, следите за иглой. Если что-то пойдет не так, нажимайте вон ту кнопку на стене, с красным крестом, видите? Я на пост пойду, а часа через полтора зайду и проверю, что и как. Вам все понятно?

— Да, спасибо.

Медсестра ушла, Ника осталась сидеть возле кровати. Маргарита Федоровна долго смотрела на свою руку и на иглу, которая торчала в вене, потом вздохнула тоскливо и, повернув на подушке голову, спросила тихо у Ники:

— Не знаешь, сколько времени надо, чтобы приехать из Озерска? Ты ж ездила с Севой туда на машине?

— Не помню точно. Около восьми часов, кажется. Хотя ночью трасса пустая, меньше времени понадобится.

— Понятно. Значит, к утру примчится. Ты телефон захватила?

— Да, конечно.

— Позвони Матвею, спроси, как он там. Все-таки один в доме остался.

— Он не один, он с Томкой. Я ей успела стукнуть в дверь, когда вас в машину «Скорой помощи» загружали.

— Ну что ж, хоть какая-то польза будет от твоей замечательной подруженьки. Но все равно позвони, скажи, пусть двери закроют на ночь. И пусть Томка в доме ночует, а не в гостевом домике. А еще спроси, дозвонился ли Матвей в Озерск.

— Хорошо… Придет медсестра капельницу проверять, я выйду в коридор и позвоню. Иначе мы всех тут перебудим.

— Это что, через полтора часа? Нет, сейчас позвони. Что-то мне тревожно — вдруг не смог дозвониться? Помру и сына не повидаю.

— Да ладно вам, Маргарита Федоровна, поживете еще. Меня-то уж не обманывайте этим спектаклем.

— Ой, догадалась!.. Надо же, умная какая. А то было догадаться трудно, ага. Стала бы я в себя эту заразу… То есть эту полярку, будь она неладна, за здорово живешь в организм вливать! Давай, звони Матвею, догадливая моя.

— Хорошо, но позже.

Пока они препирались, Матвей позвонил сам, спросил с тревогой:

— Как там бабушка, мам?

— Все в порядке, сынок, — ответила Ника шепотом, прижимая телефон к уху и закрывая его ладонью. — Бабушке капельницу поставили. Она себя хорошо чувствует, не волнуйся. Тебе привет передает. А как вы с тетей Томой?

— Да нормально, ты тоже не волнуйся. Я папе позвонил, он уже едет.

— Ты… Ты с папой сам разговаривал, да?

— Ну да. Тетенька администратор сразу его позвала к телефону. Я ему быстро все сказал, что бабушку в тридцать шестую больницу с инфарктом увезли. А он даже и спрашивать ничего больше не стал, сказал — еду. И все, и потом гудки пошли. А что? Как бабушка сказала, так я и сделал… Что-то не так, мам?

— Нет, все правильно, сынок. Бабушка тобой довольна.

— А можно, я утром тоже в больницу приеду?

— Нет, не надо.

— Но почему? Я тоже за бабушку очень волнуюсь.

— Давай до утра сначала доживем, хорошо? А там видно будет… Все, не могу больше разговаривать… Здесь спят все… Пока, сынок.

— Пока, мам.

Маргарита Федоровна смотрела на нее с победной решимостью:

— Я правильно поняла из вашего разговора, что Сева едет сюда?

— Вы правильно поняли, Маргарита Федоровна. Только я не понимаю, как вы решились на всю эту авантюру.

— Да, во мне пропадает великая авантюристка, это ты точно сказала. Абсолютная, хулиганская и безоговорочная авантюристка. Иногда это качество приносит какую-то пользу, ты не находишь? Вот если помру, кто будет семью спасать? Так и пропадете ни за грош, погрязнете в своей гордыне, потому что дураки вы оба, и я даже не знаю, кто в большей степени. Не понимаете своего счастья, не цените! Разбежались по углам и сидите, выжидаете чего-то. И ты выжидаешь, вместо того чтобы бороться за свое счастье. Ну как я могла спокойно смотреть на это безобразие?

— А что такое есть это счастье, Маргарита Федоровна? В нашем конкретном случае? По-моему, это всего лишь очень качественная ложь. В большей степени — наша с вами, в меньшей — Севина.

— Да бог с тобой, что ты несешь. Чтобы я вообще от тебя никогда этого больше не слышала, ренегатка! Если еще раз услышу, меня и в самом деле кондратий хватит, уже без доли авантюризма, и никакая полярка меня не спасет. Я это сейчас абсолютно серьезно говорю, Ника! Вот зачем ты меня обидела, а?

— Простите, я не хотела, Маргарита Федоровна. Просто… Мне страшно отчего-то. Сева приедет, и надо будет уже решать. А я не готова к решениям, я боюсь! Тем более он уже озвучил свое решение, когда уезжал.

— Так ты ж сама говорила — быстрей бы все решилось, не могу больше ждать. Кто давеча сидел и белугой выл? Вон, до сих пор глаза опухшие. Ты уж сама определись как-то, чего хочешь на самом деле.

— Да я и сама уже ничего не знаю. Все так запуталось в голове, перекрутилось. И еще, Маргарита Федоровна, я с вами вот о чем поговорить хотела: как вы думаете, правильно ли это будет, если я Севу попрошу не открывать всей правды Матвею? Пусть думает, что Сева его родной отец. Матвей так привязан к нему, вы же знаете. Вон, даже бежать к отцу собирался.

— Конечно. Какая тут может быть правда, и не думай даже! Нет, это исключено, конечно. Я думаю, Севу даже уговаривать не придется, он в этом смысле очень порядочный. Да ты же сама своего мужа прекрасно знаешь, о чем речь!

— Да, знаю. И все же…

— Да ладно, не трусь. И вообще, что ты бежишь впереди паровоза? Время прошло, первые эмоции, самые обидные, уже улеглись. Я думаю, это правильно, что Сева тайм-аут взял. Умно поступил. Все будет хорошо, я уверена.

— А я совсем не уверена.

— Ну и зря. Сиди и не нагнетай панику, а нагнетай в себе уверенность, распутывай мысли в голове потихоньку, если уж они у тебя так запутались. Я малость подремлю, а ты сиди, как и положено доброй невестке сидеть у постели болезной свекрови. Можешь даже рыдать, только шепотом. Пусть круги под глазами к утру появятся — это ничего, так даже лучше. И счастье ожидания на лицо надень, к тебе муж едет, между прочим. Чего у тебя лицо кислое, как овсяный блин!

— Он не ко мне едет, он к вам едет.

— Ну это мой сын так думает. А мы-то с тобой знаем, к кому он на самом деле едет. И давно пора его из этого Озерска выковыривать! Потому что всегда надо дать человеку возможность собственную гордыню обмануть!

— Вы хотите сказать — надо дать повод, чтобы обмануть свою гордыню?

— Ну пусть будет повод, какая разница. Знаешь, какую власть гордыня над человеком берет? Не дает ему с места сдвинуться, за горло держит. Он и рад бы сделать шаг навстречу, но не может. А когда гордыня изволит отступить, так уж поздно бывает, поезд ушел. Вот тогда настоящий ужас и накатывает — что я натворил-то, дурак… Так что мы с тобой все правильно делаем, мы помогаем и любим, любим и помогаем. Ладно, хватит болтать, я подремлю. Сдается мне, что они в эту полярку еще и снотворного напихали, чтобы бабка быстрее угомонилась. Так в сон потянуло… А ты сиди. Не уходи от меня…

— Да, я здесь. Я никуда не уйду. Буду сидеть, как приклеенная.

Маргарита Федоровна уснула, и Ника подняла глаза к окну. Ночь была такая темная, что даже луна плохо просматривалась, висела размытым диском, и цвет у нее был невнятный, грязно-белый с едва заметным оттенком желтизны. Депрессивный цвет. Соответствующий окружающей обстановке. И мысли в голове у Ники потекли такие же невнятные…

Зря Маргарита Федоровна всю эту авантюру с инфарктом затеяла. Зря. Все равно Сева ее не простит. Мать свою простит, потому что она мать, а ее, Нику, — нет, не простит. Потому что материнский обман — это одно, а когда жена обманывает — это другое. Нет, не простит. Не зря говорят, что для мужчин женская измена физически непереносима. Тем более если у измены такие отягчающие обстоятельства следом тянутся. Такое вранье многолетнее.

Интересно, а она бы простила? Если представить ситуацию наоборот? Если бы вдруг узнала, что Сева изменил ей с этой… Как бишь ее… С Аллой?

А что, разве не могло этого случиться? А может, и в самом деле было? Допустим, явилась бы к нему эта Алла, как призрак обманутой когда-то любви… Разве бы он устоял? Ведь это такой могучий соблазн: догнать обманутую любовь и взять свое. Или, наоборот, отдать то, что грузом лежит в сердце и памяти.

Неужели бы она простила Севе такое? Да. Простила бы. По крайней мере, она бы его поняла. Нельзя из человека делать робота, совершающего только высоконравственные поступки. Любой человек, по сути, такой — праведный и грешный, добрый и злой, честный и лживый. Такой, какой есть… Да, простила бы обязательно.

Когда за окном чуть посветлело, пришла сонная медсестра, убрала капельницу. Глянула на Нику с сочувствием, вздохнула:

— Там, в коридоре, кушетка есть, может, подремлете немного?

— Нет, спасибо. Со мной все нормально. Правда.

— Ну глядите, мое дело предложить.

Через какое-то время сон взял свое. Ника положила руки на тумбочку, пристроила на них голову, закрыла глаза… Поза была неудобная, но уснула в один момент, словно провалилась. Недолго спала, но крепко. И проснулась от Севиного голоса, будто услышала его издалека. Сначала показалось, что это было продолжением сна…

— …Я понимаю, что еще раннее утро, но у меня мать с инфарктом в вашу больницу вчера отвезли! В какой она палате лежит? Вам что, посмотреть трудно? Где дежурный врач, позовите его сюда!

— Беги, Ника… Он сейчас всю больницу по кирпичикам разнесет, — услышала она спросонья тревожный голос Маргариты Федоровны. — Беги скорей.

Ника послушно подскочила со стула, вихрем вылетела в коридор. Сева в сопровождении медсестры уже шел ей навстречу, придерживая на широких плечах кургузый белый халатец. Медсестра шла сзади, ворчала недовольно:

— Мужчина, что вы себе позволяете, интересно!.. Если каждый так будет врываться!.. И не одна ваша мама лежит, ваша жена всю ночь с ней просидела, и даже глаз не сомкнула, я сама видела. Да вон она, вас у дверей палаты встречает.

Сева уже увидел Нику и глянул так, будто обдал с ног до головы холодной тревогой, спросил коротко и требовательно:

— Как мама? Ей лучше? Где она?

— Там, в палате… Кровать справа, у окна. Только тихо, пожалуйста, все еще спят.

— Да уж, наверняка всех больных перебудили! — зевнув, махнула рукой медсестра. — Устроили тут семейное сборище… Еще бы детей с собой приволокли для полного счастья. И как вас в такое время в больницу пустили, не понимаю? Куда охрана смотрит?

— Простите нас, пожалуйста… — приложила к груди ладони Ника, умоляюще глядя на медсестру. — Не сердитесь на него, он же сын… Он же волнуется, он всю ночь за рулем провел.

Сева бросил на Нику взгляд, полный тревоги, вошел в палату на цыпочках. Но «цыпочки» удавались ему плохо — скорее, он походил на медведя-шатуна, невзначай разбуженного зимой. У Ники вдруг оборвалось от жалости сердце: что ж они наделали с ним, в самом деле!.. Разве можно так человека пугать? Сыновняя любовь — она же доверчивая и ничем не защищенная.

— Мама… Ты как? — неуклюже опустился Сева на стул возле кровати. — Я ехал всю ночь, даже позвонить не мог, телефон был не заряжен.

— Да все уже хорошо, сынок, — проговорила Маргарита Федоровна слабым, старательно-болезненным голосом, — ты не волнуйся, отдышись, ради бога. Тем более инфаркт не подтвердился, это был всего лишь приступ стенокардии.

— А сейчас как? Тебе уже лучше?

— Да, мне лучше. Ночью капельницу делали, после нее я неплохо себя чувствую. Главное, все вовремя захватили — Нике надо спасибо сказать. Если бы не она… От приступа стенокардии запросто можно концы отдать. Можно сказать, Ника меня спасла. Но, знаешь, после капельницы ужасно спать хочется… Сил нет… Можно, я посплю, сынок?

— Да, мам, конечно. Я здесь буду, никуда не уйду.

— Нет, я так не смогу… Я не усну, если ты у меня над душой сидеть будешь. То есть вы оба. Вы поезжайте домой, а я спокойно посплю. А после обеда за мной приедете. Думаю, меня здесь держать не будут, если приступ уже прошел.

— Но, мам?..

— Сева, я тебя прошу! Ты посмотри на Нику, она едва на ногах держится. Всю ночь со мной просидела. Досталось ей, бедняге. Да если бы не она, хлопотал бы сейчас по грустным похоронным делам и не увиделись бы. Спасибо господу богу, такую невестку послал! Значит, поживу еще, порадуюсь жизни!

Сева поднял голову, глянул на Нику с неловкой благодарностью. Она пожала плечами, отвернулась к окну, сердито отметив про себя, что актриса из Маргариты Федоровны вышла все-таки никудышная. Как бы сказал великий режиссер, глядя на этот спектакль: не верю. Но, как говорится, веришь не веришь, а смотри, что показывают. Кнопку на пульте не нажмешь и на другой канал не переключишься.

— Ну чего ты сидишь, сынок? Забирай Нику, вези домой. И правда, что мы тут расшумелись, видишь, все еще спят? И я тоже посплю… Идите, идите. Вам обоим надо после бессонной ночи в себя прийти.

— И в самом деле, пойдем… — положила ладонь Севе на плечо Ника. — После обеда приедем и заберем ее домой. Ничего страшного уже не случится, поверь мне. Идем, Сева…

С больничного крыльца они шагнули в туманный хмурый рассвет, и Ника содрогнулась всем телом от холода и усталости. Сева молча снял куртку, накинул ей на плечи. Пока шли до машины, Ника вдыхала в себя знакомый, родной запах, исходящий от Севиной куртки. Запах его тепла и хорошего дорогого одеколона, который сама дарила ему на какой-то праздник. То ли на день рождения, то ли на Новый год. А может, на годовщину свадьбы.

Сначала ехали молча по городу, пустынному об эту пору. Потом Сева повернулся к ней, спросил тихо:

— С мамой что-то серьезное, да? Она мне всей правды не говорит.

— В данном случае вообще никакой правды нет, Сева. Маргарита Федоровна придумала этот спектакль для тебя. Чтобы ты из Озерска приехал.

— Правда?

— Да.

— Надо же, а я поверил!.. Выходит, опять купился? Ну мама!..

— Не обижайся на нее, Сев. Не надо, пожалуйста! Ну что делать, если она такая? Если она так представляет себе материнскую любовь? Она ведь очень любит тебя. Как умеет, так и любит.

Сева ничего не ответил, даже головы к ней не повернул. А через какое-то время хмыкнул, прервав напряженное молчание, проговорил тихо:

— Да уж… Ничто под нашей несчастной луной не меняется. И маму свою узнаю, и жену Нику с ее философией. Что делать, если мама такая… Хм!

— Да, Сев, что делать?..

— Конечно, я и не спорю. Что делать, если все такие. Все очень удобно и понятно, что ж…

До дома доехали молча. Так же молча открыли калитку, молча пошли по влажной от ночного дождя дорожке, ведущей к крыльцу дома. Около крыльца остановились.

— Ника, нам надо поговорить…

— Да, конечно, — кивнула Ника. — Только пойдем в дом, я ужасно замерзла. И давай очень тихо, на цыпочках, а то Матвея разбудим. Наверх поднимемся, хорошо? В спальню. Просто там теплее.

Поднялись в спальню, и Ника достала из шкафа теплый плед, укуталась в него, села на кровать, поджав под себя ноги. Сева уселся на другую сторону кровати, подложив под спину подушку, спросил осторожно:

— Судя по нашим приготовлениям, разговор предстоит долгий?

— Да, Сева, очень долгий.

— Хорошо… Тогда расскажи мне все, Ника. Все с самого начала расскажи о том, чего я не знал.

— Да, согласна. И ты мне все расскажи. О том, чего я не знала.

* * *

Солнце за окном вступило в свои утренние права, когда они закончили свою взаимную исповедь. Правда, солнце в это утро было совсем хилым, едва просочилось через хмурые облака. Но все равно это было солнце. Ника даже прищурилась, загораживая лицо от назойливого луча. Сева молча глядел на нее, думал о чем-то. А может, ни о чем не думал. Когда выворачиваешь наизнанку все тайное и мучительное, что хранится в душе, на лишние думы уже и ресурса не остается. В себя бы прийти да разглядеть изнанку своего собеседника — такую же тайную и мучительную.

Внизу послышался шум, легкие шаги на лестнице, голоса.

— Кто там? С кем это Матвей разговаривает? — удивленно спросил Сева.

— Да это Томка. Она его завтраком кормит, наверное.

— Томка?

— Ну да…

— Неужели ты ей простила? Она ж тебя предала. То есть выдала твою тайну со всеми потрохами.

— Да, Сев, я ей простила. Понимаешь, я не смогла иначе.

— Понимаю, можешь не продолжать. Я даже знаю, что ты скажешь дальше. Что, мол, делать, если она такая, да?

Ника улыбнулась, пожала плечами, потом подтвердила грустно:

— Да, так и есть… Что делать, если она та-кая…

Сева откинул назад голову, рассмеялся тихо. Прикрыл глаза, поводил головой из стороны в сторону:

— Да уж, тебя не изменишь, это правда. И знаешь, в твоей философии что-то есть. Я это недавно понял, когда остался один, там, в Озерске. Иногда человеку надо остаться одному, чтобы увидеть со стороны тех, кто его окружает. И себя тоже. Да, я многое понял…

— И что же ты понял?

— А то, что ты во многом права. Не во всем я с тобой согласен, но во многом. По крайней мере, мне надо научиться уважать эту твою философию. Да, надо всегда принимать человека таким, какой он есть, со всеми его ошибками и тараканами. Тем более если любишь. А я очень люблю тебя, Ника. Ну что мне делать, если ты…такая? Просто любить и быть счастливым, что же еще.

Ника кивнула, втянула в себя воздух, прикусила губу. А на выдохе сбросила с себя плед, подалась всем телом вперед, крепко ухватила Севу за шею. Он принял в свои теплые руки ее легкое тело, застыл на секунду, закрыв глаза. Потом погладил по рыжим волосам, прислушался, спросил осторожно:

— Ты что, плачешь?

— Нет, я не плачу, что ты… — слезно проговорила Ника, еще сильнее сжимая руки на его шее. — Я сейчас так счастлива, если бы ты знал!.. Я очень люблю тебя, Сева. Я даже не знала, как я люблю тебя. Теперь я могу жить дальше — счастливой.

— Ладно, счастливая жена, отпусти мою шею. Пойду, с сыном поздороваюсь. Так соскучился по своему сыну, просто сил уже никаких не осталось.

— Так иди… Знаешь, как он тебя ждал? И тоже скучал. И даже бежать к тебе хотел, представляешь? Записку оставил: не волнуйтесь, мол, я к папе уехал. Я едва успела к поезду подбежать.

— Правда? Ай да Матвей!.. Слышишь меня, Матвей? — крикнул он громко, освобождаясь из объятий Ники.

— Папа? Ты дома? А ты где, папа? Иди сюда! — услышали они счастливый вопль мальчишки.

— Да, я сейчас! Я уже иду, сынок!

— Ура… Папа приехал… Папа приехал, ура!

Content

Вера Колочкова
Волосы Береники