Александр Прозоров

Любовь, опрокинувшая троны

© Прозоров А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Часть первая. Перо ворона

13 февраля 1590 года

Москва, Никольская улица

Февральская Москва, радужно сверкающая под ярким, но холодным полуденным солнцем, пахла копченостями, свежим хлебом, пряным сеном, и сладкой карамелью, и, конечно же, едким березовым дымом. Дымом, что поднимался сизыми клубами из многих тысяч труб, выглядывающих над кровлями домов и дворцов, избушек и хором, скромных приземистых банек и роскошных белокаменных храмов, ибо без жарко натопленных печей пережить суровые русские морозы просто невозможно. Дым пробирал собою всю столицу, придавая легкий дегтярный привкус еде и питью, пропитывал одежду горожан, накрепко въедался в бревна бесчисленных срубов, окрашивал в серый цвет сугробы, лежащие под прочными тынами и стенами домов, а крепкий ледяной накат, натоптанный и наезженный за зиму поверх бревенчатой мостовой, так и вовсе превращал в нечто угольно-черное, похожее на глянцевый камень с красивым названием «обсидиан».

Однако на Никольской улице, прозванной в народе Торговой, вездесущий дымный запах все-таки сдавался куда более приятным ароматам, ибо здесь, в бесчисленной череде стоящих вплотную друг к другу лавок, продавали копченых лещей и индийские пряности, текучий цветочный мед и немецкое вино, свежие куличи и ягодную пастилу, впитавшие в себя жаркое лето неведомых земель изюм, курагу, инжир и финики, а также невероятно пахучие шкатулки из полумифического сандалового дерева.

Столь разные товары манили сюда всякий люд от мала до велика, от простолюдинов до знатных князей. Бок о бок толкались тут крестьянин в овчинном тулупе и боярин в бобровой шубе, холопка в вытертом суконном кафтане и темном платке и княжна в расшитом золотой нитью охабне[1], да в горлатной шапке с самоцветами. Тут же суетились татары в крытых шелком стеганых халатах, меж ними расхаживали суровые священники в черных шерстяных рясах, с тяжелыми золочеными крестами на груди. Кричали зазывалы, мычали коровы, звенели медные котлы, шумно чавкали сеном мохнатые бараны… В общем – торг как торг.

– Спасайся!!! Берегись! – внезапно послышались крики со стороны Кремля. – По-оберегись, зашибу-ут!!!

Покупатели и продавцы встрепенулись, закрутили головами, шарахнулись от середины улицы к лавкам, освобождая проезд, по которому уже неслись во весь опор, едва не разбрасывая в стороны зазевавшихся прохожих, стремительные всадники.

Два породистых туркестанских[2] скакуна, серый и вороной – высокие, тонконогие, с узкими вытянутыми мордами; на них два столь же породистых наездника – оба лет сорока, с короткими и хорошо вычесанными русыми бородками, оба – в красных ферязях, густо расшитых золотом, в собольих шапках и наборных, сверкающих самоцветами поясах, в синих бархатных штанах и сапогах с бисерным рисунком. И конечно же, не менее роскошной была их упряжь: обитые золотыми гвоздиками седла, серебряные стремена на шелковых шнурах, на узде – множество мелких сверкающих бубенчиков.

– Ал-ла! Пошел, пошел, пошел! – Всадники, сопровождаемые громкими криками и нежным переливчатым звоном, высекая шипастыми подковами крошево из уличной наледи, стрелой пронеслись по Никольской, только чудом никого не сбив и не опрокинув, и повернули в Колязенский[3] переулок, куда более узкий, но зато пустынный.

– Шалопуты бесовские! – заорал кто-то вслед знатным безобразникам. – Чтоб вам бошки ваши пустые поотрывало!

– Кто это был, православные? – испуганно выдохнул пожилой татарин, отпрыгнувший от опасности прямо на упитанного седобородого батюшку.

– Федор сие, который из Захарьиных! – Священник, взяв басурманина за плечи, решительно отодвинул его от себя и размашисто перекрестил. – Да князь Василий Шуйский с ним, беспутники великовозрастные! Вестимо, перепились опять на подворье Зарядском, да теперь гонки по Москве устраивают, на людей не глядючи! Ни стыда ни совести! Тьфу!

И батюшка презрительно сплюнул татарину под ноги.

Всадники же в этот миг уже выворачивали на Варварку, заставив прыснуть в стороны, как испуганных утят, нескольких стрельцов. Сопровождаемые громкой руганью, они влетели в распахнутые ворота Захарьинского подворья и натянули поводья, отчего скакуны резко замерли, заскользив подковами по чисто выметенным каменным плитам. Бояре спешились, кинули поводья подскочившим холопам в добротных суконных зипунах, подбитых беличьим мехом.

– Ну, Лена, кто?! – жадно спросил стоявшую на нижних ступенях княгиню один из раскрасневшихся всадников.

– Да стремя в стремя прискакали, Васенька, – развела руками женщина, знатность которой доказывали дорогие перстни на пальцах, небрежно наброшенная на плечи, распахнутая соболья шуба с украшенными изумрудами шелковыми вошвами, и парчовый сарафан под ней.

– Так уж и стремя в стремя? – недоверчиво усмехнулся другой мужчина.

– А то вы не видели, как вместе в ворота влетели? – усмехнулась судейщица. – Нет меж вами победителя, бояре. Теперь пошли в трапезную, бо зябко здесь очень. Вина фряжского выпьем, сбитеня горячего истребуем!

– Вот только кому тогда под столом кукарекать?

Мужчины переглянулись.

– Да ладно вам, к чему сие вовсе? – примирительно произнесла княгиня, но ее никто уже не слушал.

– Еще круг, Федор Никитич? – предложил темноволосый князь, круглолицый и кареглазый, на полголовы ниже своего противника.

– Еще круг, Василий Иванович! – согласно кивнул его русоволосый и сероглазый соперник.

Мужчины поднялись в седла, подобрали поводья.

– Елена, командуй, – оглянулся на женщину Василий Шуйский.

– Ну, коли так… – Княгиня медленно развела ладони. И внезапно громко хлопнула, что есть силы закричав: – Шпоры давай!!!

– Н-но, пошла! – тряхнули поводьями бояре, с силой ударили пятками в бока скакунам, и драгоценные туркестанцы, громко всхрапнув, привстали на дыбы, одновременно скакнули вперед, широкими прыжками набирая скорость. Вылетели за ворота, повернули налево. – Геть, геть, геть!!!

Уже знакомых стрельцов, идущих посреди улицы, князь Шуйский и боярский сын Захарьин обогнули справа и слева. Сопровождаемые громкой руганью, пронеслись по Варварке почти до самого Кремля, громким разбойничьим посвистом разогнали веселящихся у Васильевского спуска парней и молодух, проскакали под срубленной там горкой высотой почти до крепостной стены и понеслись по краю рва, мимо расписных качелей с каруселями, мимо гигантских шагов и скоморошьих вертепов, снова повернули вправо и с криками, посвистом и звоном бубенцов опять вынеслись на шумную и суетливую Никольскую.

– Геть, геть, геть! Ал-ла!!! – Всадники, встав на стременах и прижимаясь телами к самым лошадиным гривам, высекая копытами из наледи жесткую крупку, стремительным галопом неслись по самой середине торговой улицы. Горожане отпрыгивали к лавкам, грозили кулаками и ругались, кто-то даже кидался вслед кусками недоеденных калачей или подобранными осколками льда, но куда там! Знатные озорники уносились дальше еще прежде, нежели недовольные горожане успевали хорошенько размахнуться. – Геть, геть, ал-л-ла!!! Пошла, пошла!

Всадники промелькнули мимо тряпичников, мимо скобяных и винных лавок, лотков с рыбой и восточными сластями, ароматных хлебных ящиков с кулебяками, расстегаями и баранками, мимо шорников и книжников. До Колязинского переулка оставалось всего с полторы сотни саженей, как вдруг из ворот у мясной лавки стал медленно выкатываться высоко груженный свежим сеном возок, вставая аккурат поперек улицы.

– Береги-и-ись!!! – Несущийся левым князь Шуйский прянул к стене и каким-то невероятным чудом проскользнул между задком телеги и прыгнувшими на лотки с копченостями москвичами.

У Федора Никитича такого шанса не имелось, и потому он, даже не пытаясь отвернуть, лишь плотнее прижался к шее гнедого жеребца и в трех саженях от препятствия резко тряхнул поводьями, ударил пятками в бока, громко крикнув:

– Геть!!!

Породистый степной скакун послушно взметнулся в прыжке, огромной птицей воспарил над крупом зажатой меж оглоблями пегой кобылки. Несколько мгновений полета – и всадник под цокот копыт опустился на наст по другую сторону препятствия, помчался дальше. Толпа ахнула в невольном восхищении. И вот тут гнедой туркестанец, явно потерявший после прыжка направление, неожиданно скакнул прямо на столпившихся у витрин с лубочными раскрасками людей!

– К-куда-а?! – Боярский сын Захарьин с силой потянул левый повод, и жеребец послушно повернул, уходя от столкновения, резко скребнул подковами по наледи, но вдруг не нашел опоры и начал медленно заваливаться на бок. – Да чтоб тебя!

Не прекращая при том скачки и пытаясь вывернуть на середину Никольской, гнедой клонился все сильнее и сильнее. Федор Никитич совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, увидел стремительно мелькающие шапки, платки, меха и закрытые сукном плечи, громко взмолился:

– Держись, держись, зар-раза! Выноси, родимый!

В какой-то миг ему показалось, что скакун вывернулся, устоял. Но почти сразу после этого седло внезапно исчезло из-под всадника, и боярский сын с невольным жалобным завыванием на всей своей скорости влетел в спины перебирающих товар горожанок, врезался головой между лопаток одной из них, вместе с несчастной пролетел еще на пару шагов дальше, куда-то ударился, что-то сшиб и покатился прочим людям под ноги.

– Вот, кость христова! – остановившись, с чувством выдохнул боярин. Прокашлялся, поднялся на ноги. Тряхнул головой, пытаясь избавиться от странного кружения мыслей.

– Совсем ума лишились, кромешники! Чего творите, шелопуты?! – кричали на него столпившиеся вокруг люди. – Как можно по городу во весь опор носиться?! Совсем страх потеряли! Зажрались на родительском злате, ни стыда ни совести!

Федор Никитич, не отвечая горожанам, похлопал ладонями по телу, вскинул руку наверх. К его удивлению, шапка осталась на голове. Похоже, первым ударом ее вбило так, что теперь даже дома будет не стащить. Сапоги тоже остались на месте, ферязь выглядела целой.

С улицы подошел туркестанец и виновато ткнулся хозяину мордой в плечо.

– Ничего, милый, – погладил его по ноздрям боярский сын. – Все хорошо, ты молодец.

– Уби-и-или-и!!! – внезапно взвыл совсем рядом бабий голос. – Ой, подруженька моя, Ксюшенька! Да на кого же ты меня покину-у-ула-а-а!!!

– Убили, убили! – заколыхалось по толпе тревожное известие. – Девку у лотка убило!

– В Разбойный приказ его надобно волочь! – предложил кто-то из горожан.

– Нет, к наместнику надо, – тут же поправили с другой стороны. – Душегубством завсегда наместник занимается.

– Значит, к наместнику… – Москвичи стали медленно подкрадываться к знатному преступнику.

Но еще прежде, чем они накинулись на боярского сына, распластанная у прилавка женщина вдруг застонала, зашевелилась. Федор Никитич, облегченно переведя дух, метнулся к ней, опустился рядом на колено.

– Ты как, милая, цела? – И окликнул только что услышанным именем: – Ксюша, ты меня слышишь?

– Ты кто? – прищурилась на мужчину горожанка, оказавшаяся на диво очаровательной. Вздернутый носик, пушистые, выгнутые дугой брови, округлый подбородок, аккуратно очерченные, нежно-коралловые губы и большие карие глаза.

– Я твой ангел. – Мужчина взял ее под плечи и решительно поднял, одним широким взмахом посадил на холку скакуна, перед седлом.

Федор Никитич хорошо ощущал напряжение в собравшейся толпе и отлично понимал, что если прямо сейчас, быстро, все не уладить, люди вполне способны повязать его и потащить на суд наместника али в Разбойный приказ ко всяким стряпчим и подьячим.

– Ты чего это делаешь?! – возмутилась заплаканная, но уже переставшая выть подруга Ксении.

– Люди, вы же все меня знаете! – громко ответил боярский сын. – Никуда я из Москвы не сбегу и бабу изводить не стану! Раны залечу, заместо порченой одежды новую дам, за обиду золотом заплачу, мне сие по силам. Все с ней хорошо будет!

С этими словами Федор Никитич рывком поднялся в седло, обнял шальную после беспамятства, еще ничего не понимающую и не сопротивляющуюся горожанку и тут же, пока в толпе не появилось каких-нибудь новых недобрых мыслей, послал гнедого вскачь.

Переулок, вправо, перекресток – шум позади стих, увезшего свою жертву боярского сына преследовать никто не пытался. Да и зачем? Федора Никитича и вправду знала вся Москва, сбитую женщину он при многих свидетелях забрал. Коли несчастная пропадет – сразу ясно, с кого спрос. Посему шалопаю куда проще выйдет от причиненной беды серебром откупиться, нежели недоброе чего затевать.

В том, что откупиться разгульному боярину будет несложно, тоже никто ничуть не сомневался.

Давным-давно прошли те времена, когда худородные боярские дети Захарьины с хлеба на воду перебивались и на места выше сотника на службе не вырастали. После того как сорок лет тому назад государь Иван Васильевич влюбился в дщерь Романа Юрьевича и возвел ее на престол, милости потекли на эту семью рекой. И звания высокие, и пожалования земельные, и дары щедрые. Ныне уже не дом простой они могли себе в столице завести, а просторное подворье в Зарядье; не просто избу срубить, а возвести хоромы кирпичные, со стенами вычурными, грановитыми, да в три жилья, да с черепичной кровлей, да на белокаменной подклети и с каменным крыльцом. И двор у них был вымощен не тесом или плашками, а плитами из серого сланца, и забор был не из тына, а кирпичный, хитрым рисунком сложенный. Своя церковь дворовая имелась с шатром из цветной глазури, слуг было несчитано, выезд не из простых лошадей, а из отборных, выращенных в вольной степи, статных хивинских рысаков, каждый из которых целого состояния стоит. И уж само собой одевался Федор Никитич краше всех в столице, перстнями драгоценными блистал, мехами изумлял, и упряжь у него не из золота была лишь потому, что не годится сей мягкий металл для сбруи, да и в колокольчиках не звенит.

Единственное, чего не мог даровать государь семье любимой супруги, так это родовитости. Как были они простыми детьми боярскими, так все едино ими и оставались. Однако же при случившейся близости ко двору и обрушившемся несметном богатстве, ныне с Захарьиными даже самые знатные князья дружить не чурались.

Сюда, на сланцевые плиты, и въехал, звонко цокая подковами, гнедой туркестанец боярского сына Федора Никитича из рода служивых людей Захарьиных.

– Однако ты припозднился, друже! – весело встретил его князь Василий Иванович, обнимая свою Елену за плечо. – Еще круг за сие время сделать можно. Так что теперь скажешь, чей скакун в итоге быстрее оказался?

– Мне пришлось остановиться возле ушибшейся красавицы! – спешился Федор Никитич, за бедра потянул свою жертву с холки скакуна и тут же ловко поймал женщину на руки.

– Ха, пустые отговорки! – рассмеялся князь Шуйский. – Кто первым прискакал, того и правда!

Боярский сын не ответил, быстро поднимаясь по ступеням крыльца, и Василий Шуйский со спутницей волей-неволей поспешили следом.

Ксения же, обхватив за шею неожиданного кавалера, пристально смотрела в лицо мужчины и все еще не могла поверить, что все это происходит именно с ней.

Всего несколько минут назад она с Ириной выбирала в лавке недорогой бисер для вышивания оклада Богоматери-Троеручицы, потом вдруг – удар, темнота… А когда Ксения открыла глаза, то увидела перед собой лицо великолепного витязя. Пронзительный взгляд серых, глубоко посаженных глаз, густые соболиные брови, сладкий запах вишни из манящих рубиновых уст. Дальше, словно в сказке, неведомый красавец посадил ее к себе на лошадь, крепко обнял и увез с собою, в богатый чудесный дворец. И вот теперь нес на руках в роскошные хоромы.

В свои без месяца тридцать лет Ксения уже давно не верила в подобные побасенки. Однако – вот же, прямо сейчас она находилась в великолепном дворце и покачивалась во власти статного, могучего, богато одетого, ухоженного красавца! Все происходящее чудилось женщине сном. Сном невероятно реальным – но ведь случаются и такие… И потому Ксения лишь молча обнимала своего невероятного незнакомца и молила небеса от слишком быстрого пробуждения.

Мужчина вошел с ней в высокие распахнутые двери, пронес по расписному сводчатому коридору, затем в обширную залу, осторожно опустил на обитую бархатом скамью… И вот тут Ксения впервые стала подозревать, что чудо происходит наяву. Ибо она оказалась в трапезной. Длинные столы, укрытые бархатными скатертями, заставленные золотыми блюдами, серебряными кувшинами и кубками, сверкающими от множества самоцветов. За этими столами во многих местах сидели бояре – кто в ферязях, кто в шелковых рубахах, и почти все уже без шапок. Сбившиеся по двое, по трое мужчины громко, но беззлобно спорили между собой, пили вино и янтарный мед, закусывали убоиной, яблоками и копченой рыбой, толкали спящих на лавках приятелей, призывая к разговору или выпивке.

Боярская дочь видела подобное уже не один раз. Такое неизменно случалось на второй-третий день долгих помещичьих пирушек. К первому из рассветов некоторые из гостей, не выдержав усталости, начинают отходить от стола и, притулившись на лавках у стен или на широких подоконниках, тихо кемарят. Потом так же поступают гости покрепче, затем самые крепкие, потом крепчайшие из здоровых, но к этому часу просыпаются первые из сдавшихся, снова подсаживаются к столу, включаются в разговор и тянутся к угощению… И вскоре все выглядит именно так, как здесь: часть бояр спит, часть веселится, часть ни то ни се – хмельные и бестолковые. И на сон все это не походило уже ни капельки.

– Ты проиграл, признай! – громко провозгласил князь Шуйский, входя в трапезную следом за хозяином дома. – Мой Архан примчался настолько раньше, что успел остыть еще до твоего появления!

– Ныне куда важнее, Василий Иванович, нет ли у сей красавицы серьезных ран, – опустился возле Ксении на колено ее герой. – Ты смотри, рукав левый у кафтана почти оторван, да еще и под воротником сукно вспорото!

– Где?! – встревожилась женщина.

– Снимай! – скомандовал витязь. – Дворне отдам, пусть залатают.

– Как снимай? – растерялась Ксения.

– Через рукава! – расхохотался мужчина. – Отдам охабень твой слугам, тебе шубу подарю!

– Не надо отдавать, – мотнула головой Ксения. – Как я сию пропажу отцу с матушкой объясню?

– Ну, не хочешь, не надо. Ан все едино снимай. Его залатать надобно, тебя осмотреть.

– Да она замерзла верно, Федор Никитич! – внезапно вступилась за гостью круглолицая женщина в синем бархатном сарафане, с тремя нитями жемчуга на груди.

Кожа – белая, глаза – изумруды, щеки розовые, губы большие и алые, густые черные брови; плечи широкие, стан узкий, платье самоцветами усыпано. Истинно сказочная княжна!

– Февраль ведь на улице, морозы-то какие! – напомнила «сказочная княжна». – Вот, милая, возьми… Выпей, согрейся!

Красавица протянула Ксении серебряный, покрытый яркой эмалью ковш, полный темной, как кровь, и пахнущей корицей жидкостью. Гостья взяла угощение, поднесла к губам… И только после нескольких глотков поняла, что это вовсе не сбитень, как она ожидала, а горячее донельзя, сладкое немецкое вино с пряными приправами! Обжигающий хмель жадно ворвался в действительно остывшее после долгой прогулки тело, стремительно наполнил жилы, ударил в голову, зашумел, закружил, успокаивая тревоги, расслабляя и убаюкивая, возвращая женщине ощущение полусбывшейся сказки. Щеки гостьи порозовели, дыхание выровнялось, на губах появилась улыбка.

– Легче? – забрала опустевший ковшик княгиня.

Ксения кивнула, чуть поколебалась, а затем расстегнула крючки на груди и скинула охабень на лавку рядом с собой, оставшись в сарафане из бежевого тонкого сукна с вышивкой на груди и в круглой горностаевой шапке.

– Еще испей… – ласково предложила княжна, наполнив ковш из пузатого самовара, придуманного на Руси как раз для сбитня.

Гостья отказываться не стала – коли уж с улицы да на пиру оказалась. Да и настроение у нее все еще сохранялось… Словно в полузабытьи…

– Крови вроде как нигде нет. – Витязь деловито осмотрел Ксению, прикоснулся к плечу, руке, провел ладонью по спине. – А вот про ушибы с переломами так просто сказать нельзя, тщательнее осмотреть надобно. Пойдем наверх, там спокойнее.

– Куда? – неуверенно переспросила женщина.

– Да сказываю же, осмотреть тебя надобно! – настойчиво повторил мужчина. – Вдруг раны какие под платьем незамеченными остались?

– И кто сие искать станет?

– Так я и осмотрю, – легко пожал плечами боярин. – Али полагаешь, родители меня премудростям важнейшим обучить поленились? Да меня сам Авиценна в мудрость лекарскую посвящал! Джабраил Бахшиш о тонкостях травных сказывал, Абу Туйфаль кости вправлять учил. Если хочешь знать, я в Москве лучшим лекарем являюсь! Кому как не мне ушибы твои исцелять?

Могучий прекрасный витязь протянул ей свою сильную ладонь, украшенную многими перстнями, и Ксения не устояла перед искушением – вложила в нее свои пальцы, поднялась и пошла куда-то под руку со своим героем. В ее голове шумело, щеки горели, по жилам растекалось горячее вино, а душа жаждала продолжения столь чудесно начавшейся сказки.

Минутой спустя женщина оказалась в роскошной опочивальне, с выстеленным персидскими коврами полом, обитыми парчой стенами, с забранными слюдой, стрельчатыми окнами. Балдахин над огромной, две на две сажени, кроватью был шелковый, обивка бархатная, покрывало овчинное.

– Позволь, помогу… – Мужчина, встав сзади, горячо дохнул ей в основание шеи, расстегнул костяные пуговицы на плечах, потянул в стороны ткань, и женщина покорно позволила сарафану соскользнуть на пол. Витязь стал целовать ее спину, постепенно опускаясь все ниже, но делал это как-то странно, неуклюже, дергано.

Ксения все поняла, когда сильные руки развернули ее, а губы стали касаться лица. Оказывается, мужчина уже успел раздеться. Последним движением витязь смахнул шапку с ее головы, приобнял и опустил на постель, скользнул ладонями по телу, целуя подбородок, шею, ключицы. Пальцы приласкали бедра, губы коснулись одного соска, другого. Нежно, сладко, умело… Привычно…

«Подобрали на улице, – вдруг мелькнуло в голове женщины. – Привезли во дворец богатый, роскошью поразили, вином пряным подпоили, словом добрым утешили, награду пообещали, повод хороший нашли, да на перинку и уложили, сладостью бабьей потешиться».

И случившаяся сказка вдруг предстала перед нею такой мерзкой и банальной пошлостью, что Ксения изо всех сил отпихнула от себя «удалого витязя», резко откатилась в сторону и рывком поднялась с перины. Наклонилась за одеждой, торопливо пытаясь разобраться в складках мягкого сукна и множества полотняных юбок.

– Ксюша, ты чего?!

– Авиценна пять веков назад умер! Не мог он тебя учить! – бросила через плечо женщина. – Совсем за дуру меня держишь? А Бахтиш вообще все десять!

– Зато Туйфаль только триста!

– Ну и что?! – Собрав сарафан в охапку, женщина повернулась к нему: – Нечто он тебя три века назад обучал?

Ее сказочный витязь – немаленький и довольно крепкий мужчина зрелого возраста, полулежа на постели, смотрел на гостью с такой растерянностью, словно малое дитя, у которого только что забрали из рук сладкую конфетку. Вестимо, подобного исхода своему приключению знатный щеголь никак не ожидал. И от сего детского невинного взгляда злость и обида в хмельной голове Ксении погасли так же быстро, как и возникли.

– Зато я наполовину царь! – вдруг выдохнул ее герой. – Племянник царицы Анастасии, первой жены государя Ивана Васильевича!

– Ну и что? – пожала плечами женщина. – Думаешь, теперь тебе все можно?

– Истинный царь своим прикосновением исцелять способен, – напомнил боярин.

– Но ты не царь!

– Только наполовину, – повторил мужчина. – Полагаю, мне надобно два прикосновения вместо одного.

Ксения невольно улыбнулась находчивости боярина.

Надо же такое придумать: наполовину царь! Похоже, ее соблазнитель был не так уж и глуп, как подумалось поначалу… Сильный, статный, ладно скроенный, обтянутый гладкой атласной кожей. Красив на диво и совсем незлобен. Ведь когда оттолкнули, силой своего добиваться не стал, бесчестить не захотел…

Нет, ее витязь, пожалуй, все-таки неплох. Хорош собою и благороден душой…

В душе боярской дочери благонравие и скромность вступили в отчаянную схватку с остатками сказочного наваждения, хмельным желанием ласки и любви, надеждой хоть ненадолго избавиться от тоски, пустоты и безнадежности.

Когда еще в ее жизни появится шанс очутиться в объятиях такого ухоженного красавца?

В конце концов, что она потеряет от сего маленького приятного приключения?

И потому женщина, сделав шаг вперед, поставила ступню на край постели:

– Синяк на колене видишь? Лечи!

Боярин резко сел, на глазах расцветая, чуть сдвинулся, наклонился навстречу и коснулся указанного места губами. Чуть выждал, поцеловал снова. Потом еще раз.

– Не поняла… – задумчиво покачала головой Ксения и указала на бедро чуть выше. – А вот здесь?

Ее герой загадочно улыбнулся, придвинулся ближе, коснулся губами раз, другой, третий… Давно позабытое сладкое томление побежало по телу Ксении, горячей истомой защекотав самые потаенные уголки женской плоти.

Боярская дочь сглотнула и провела по коже пальцем:

– Здесь на плече ссадина.

Боярин поднялся, крепко взял ее за бедра, наклонился и жарко поцеловал в основание шеи, потом еще раз, и конечно же в третий. Прошептал:

– У тебя еще и под грудью большая отметина. Исцелить?

Ксения медленно опустила одежду, уронила ее на пол и позволила снова уложить себя на постель, огладить бедра, поцеловать сперва и вправду ноющие нижние ребра, а потом приласкать и соски, шею, лоно… Все это больше не казалось женщине пошлостью, ибо теперь это был ее выбор и ее желание. И потому боярская дочь легко и спокойно позволила себе утонуть в нежности, завернуться в негу, раствориться в сладострастии, целиком и полностью отдавшись во власть столь нежданно посланному ей судьбой мужчине.

«Сказочный витязь» оказался жаден и неутомим, заставив Ксению несколько раз закружиться в горячем безумии, взорваться огнем страсти, не в силах сдержать крика, но затем, в очередной раз доведя гостью до полного бессилия, вдруг резко поднялся и стал одеваться.

«Вот и все… – поняла Ксения. – Вот и сказочке конец…»

Душу женщины царапнула острым шипом легкая обида, но… Но ее сегодняшнее приключение и без того оказалось дивным и невероятным. Таким, о каковых помнят с улыбкой до седой старости и никогда никому не рассказывают, ибо все равно никто не поверит.

В этот раз боярская дочь разобралась с юбками куда быстрее, успев облачиться почти одновременно с боярином, и вместе с ним вышла из опочивальни. И «сказочный витязь» даже взял свою гостью под локоть.

В трапезной к их возвращению стало заметно больше гостей, угощение на столах обновилось, под потолком загорелись свечи четырех многорожковых люстр. Теперь уже в шубах не осталось никого – хмель и жар натопленных палат победили спесивость, и плюс к тому меж мужчинами возникло несколько румяных молодух в платках и полотняных сарафанах.

– Любо Федору Никитичу! – заметил их один из гостей и вскочил, схватив со стола кубок. – Слава хозяину нашему любезному!

– Любо, любо! – обрадовались прочие бояре. – Здоровья тебе, боярин Федор Никитич! Здоровья крепкого, богатства и долгие лета! Любо Федору Никитичу! Слава, слава!

Опять полилось рекой вино по золотым кубкам, вонзились острые ножи в толстые шматки истекающей прозрачным жиром розовой буженины и целиком запеченных осетров, загудели разговоры, послышался с разных сторон громкий смех.

– Где мой охабень? – с тревогой оглядела трапезную Ксения.

– Знамо, девки прорехи латают. Ты же не захотела с ним расставаться? Теперь жди, пока зашьют. – Федор Никитич обнял женщину за плечо, провел вдоль стены, сел во главу стола и усадил слева от себя в обитое бархатом кресло с широкими подлокотниками. Справа князь Шуйский целовался со своей зеленоглазой красавицей. Причем Василий Иванович тоже избавился от ферязи и ныне сверкал просторной рубахой из зеленого переливчатого шелка. Но вот его спутница, бедняжка, продолжала париться в тяжелом бархате.

– Ну наконец-то вернулись наши голубки! – оторвавшись от сладких губ кавалера, рассмеялась княжна. – Ну, как вы там? Согрелись али исцелились?

– Проголодались! – Федор Никитич решительно придвинул к себе лоток с нанизанными на деревянные палочки заячьими почками, взял одну, принялся с наслаждением жевать. Скользнувшие неслышной тенью слуги наполнили его отделанный рубинами кубок и усыпанную сапфирами чашу, что стояла перед Ксенией.

Боярская дочь вздохнула. Хмелеть еще сильнее она не собиралась… Но в чаше находилась единственная влага, каковой можно было утолить жажду в этом доме, а женщине очень хотелось пить…

Вином оказалась густая, как патока, и очень ароматная вишневая наливка. Гостья сразу поняла, откуда взялся окутывающий ее «сказочного витязя» сладкий ягодный запах. Вестимо, последние пару дней он пил токмо сей вкуснейший напиток.

– Так как прошел осмотр? – и не думала сдерживать своего любопытства княжна. – Федор Никитич оказался достоин звания воспитанника Авиценны?

– Он проявил себя достойно званию ближайшего царского родича! – пряча довольную улыбку, покосилась на хозяина пира Ксения.

– Кто это тут еще ближайший царский родственник?! – Даже во хмелю глава рода князей Шуйских не мог не возмутиться подобным намеком. – Ты, что ли, Федор Никитич? А я тогда кто?

– Не забывай, Василий Иванович, что я все-таки двоюродный брат государя, да продлят боги его годы и даруют детей поболее! – поднял кубок хозяин дома.

– Долгие лета государю нашему Федору Ивановичу! – согласился князь Шуйский и чокнулся с боярским сыном Захарьиным. – Однако же не забывай, друг мой, что брат ты царю по женской линии, всего лишь по женской! А кто же баб в делах династических считает?

– А отчего и не счесть, коли всех нас в сей мир женщины приносят? – пожал плечами хозяин дома. – Разве сыновья от разных отцов, из одного лона вышедшие, братьями кровными не являются?

– Братьями, оно да, – согласился князь, – да токмо права наследные у них разные! Вот посмотри на меня, Федор Никитич. Наш род с государевым три века назад разделился. Однако же и мне, и братьям моим, равно как и князю Мстиславскому жениться царем воспрещено! А почему? Да потому, что сыновья наши, буде раньше царских они родятся, прав на трон будут иметь поболее, нежели сын государя! Вот оно какое, родство отцовское, мужское! Ты же государю, считай, что ближняя кровиночка, брат двоюродный. Но… – вскинул Василий Иванович украшенный перстнем с изумрудом палец, – но брат ты по его матери. И что, есть тебе хоть какие запреты на женитьбу? Нету ничего! Ибо женской линии никто не считает!

– Но все-таки я государю брат! – тоже вскинул палец Федор Никитич. – Ближайший родственник!

– Ты токмо не сердись, друг мой! Ты же знаешь, как я тебя люблю! – Князь Шуйский, отодвинув зеленоглазую княжну, полез к хозяину обниматься, хотя из кресла это и оказалось крайне неудобно. – Обижать тебя я и в мыслях не имею! Родство родством, а дружба дружбой! Я ведь тебя в обиде не заподозрил, когда ты меня под стол загнать возжелал?

– Это когда, дружище?! – не понял хозяин дома.

– А когда мы об заклад бились, чей туркестанец резвее! – напомнил князь. – И ведь предлагал я тебе, предлагал на сто рублей спорить! Ан ты сам настоял проигравшему под столом кукарекать за-ради общего веселья!

– Так кто победил, кто первым вернулся? – заинтересовались ближние бояре, слышавшие их разговор.

– А и верно, кто, Федор Никитич? – злорадно ухмыльнулся Василий Иванович и сделал большой глоток из своего кубка.

Боярский сын Захарьин тяжко вздохнул, оглянулся на свою гостью, словно это она была виновна в его поражении, после чего с кряхтением полез вниз. Вскоре из-под бархатной скатерти послышалось тоскливое:

– Кукареку! Кукареку! Кукареку!

Ксении стало не по себе. Спор спором, дружба дружбой, пьянка пьянкой, но ведь позорище-то какое, боярину знатному под столом кукарекать!

Несколько мгновений она колебалась, а затем, прихватив со стола миску с жареными пескариками и вновь наполненную слугами чашу, тоже спустилась вниз, заползла под бархат.

– Ты чего тут делаешь? – удивился боярский сын Захарьин.

– Коли хозяин под столом сидит, то и гостям место там же, – невозмутимо ответила женщина. Кинула в рот несколько хрустящих рыбешек, запила вином, протянула кубок Федору Никитичу: – Будешь?

– Конечно, – согласился боярин, отставил чашу в сторону, опрокинул гостью себе на колено и жарко поцеловал в самые губы. Ксения закинула руки ему за шею, привлекла ближе и ответила столь же страстно.

– Чем вы там занимаетесь, охальники? – внезапно забеспокоилась княжна. – Нечто места другого для баловства в доме нету?!

– Чем-чем… Кукарекаем! – задорно ответила Ксения. – Нечто завидно?

Спутница князя Шуйского зашевелилась, стол вздрогнул, но тут же послышался решительный голос самого Василия Ивановича:

– Не полезу!

Ксения и Федор допили вино, еще пару раз крепко поцеловались, после чего, раскрасневшиеся и веселые, выбрались обратно в кресла. Глядючи на них, Василий Иванович громко хмыкнул, приподнял свой кубок, как бы приветствуя, и вдруг спросил:

– Федор Никитич, я тут все вспомнить пытаюсь, а с чего у нас с тобой вдруг спор о престолонаследии затеялся? Вроде как нам с тобой делить там совершенно нечего!

– Истинный царь любые ушибы своим прикосновением исцелить способен, – вместо хозяина дома пояснила его гостья. – Стало быть, тот, кто почти царь, сие должен с двух прикосновений творить.

– А-а, – повеселел князь Шуйский. – Так это ко мне! Ныне я по всем раскладам первый престолу наследник!

– Вот как? – Ксения выпрямила спину, медленно провела ладонями по груди, по животу, по бокам и бедрам, демонстрируя каждый изгиб ладного тела… и мотнула головой: – Благодарствую, княже! Но ныне ничего не болит!

И она наклонилась к своему витязю, крепко поцеловав в сладкие ароматные губы.

Княжна Елена довольно расхохоталась, запустила пальцы князю в бороду и хорошенько потрясла:

– Что, кобель похотливый, получил от ворот поворот?!

Федор Никитич довольно улыбнулся, сделал пару глотков из своей чаши и покачал головой:

– Не верь, Ксюша, мой верный друг зело лукавит. Он ныне совсем не первый. Первым в споре, ежели что случится, упаси нас небеса от такой беды и дай бог здоровья государю, станет отнюдь не Василий Иванович, и даже не я. Первым наследником будет Угличский князь Дмитрий Иванович.

– Ах да, да, – болезненно поморщился князь Шуйский. – Наш маленький Дмитрий, младший сын Ивана Васильевича. Я совсем про него забыл…

* * *

По странному совпадению, в эти же самые минуты в роскошных княжеских хоромах, что возвышались на самом берегу Волги в древнем городе Угличе, почти о том же самом беседовали боярин Андрей Клешин, окольничий государя Федора Ивановича, и княгиня Мария Нагая, нестарая еще вдова государя Ивана Васильевича. Они сидели в скромной светелке размером всего пять на пять шагов, с единственным, зато слюдяным, прозрачным окном. На падающем из оного светлом пятне стоял небольшой столик, с трудом вмещавший на себе два блюда с расстегаями – один с клюквой, другой с рыбой; вместительную глиняную крынку и два серебряных кубка с самоцветами.

Женщина носила черное, траурное платье, каковое можно было бы принять за монашескую рясу, кабы не роскошный ворот из чернобурки и такая же опушка рукавов; волосы ее прикрывал темный пуховый платок. Гость на фоне хозяйки выглядел до неприличия роскошно: бобровая шапка, соболья шуба, крытая сукном рубинового цветов, длинная русая борода заплетена в три косички с шелковыми лентами синего, золотого и красного цвета, на шее – тяжелая золотая цепь да плюс к ней ожерелье из яхонтов, да еще и янтарные бусы, на перстах – золотые украшения с каменьями, на запястьях – вычурные тяжелые браслеты. Однако боярин имел на сию роскошь полное свое право. Чай, не нянька он вдовая, а столичный царедворец!

– Спасибо тебе, что не забываешь, и за вести свежие из Москвы, – задумчиво кивнула дальнему родственнику княгиня. – Уж не знаю, радоваться мне им али печалиться?

– Тревожиться, Мария Федоровна, тревожиться, – пригубил кубок гость и продолжил: – Вот уж скоро двадцать лет, как государь наш женат, а супруга его по сей день так ни единого отпрыска и не выносила. И в сей раз вот тоже выкидыш случился. Однако же ни о ком более, окромя своей любимой Ирины, Федор Иванович слышать не желает! Коли так и дальше пойдет, вполне может случиться, что уйдет он в Золотой мир, наследника прямого не оставив.

– Я, конечно же, о здоровье Ирины Федоровны беспокоюсь, – размашисто перекрестилась вдова, – однако же не могу забыть, что, коли она пустой останется, то единственным наследником русского престола станет мой сын!

– Не единственным, – очень тихо, почти шепотом, возразил боярин, – а первым. Вторым же князь Василий Шуйский окажется, да и еще желающие найдутся. Но Шуйские, известное дело, ради возвышения свого ни перед чем не остановятся. Они ведь даже не скрывали, что Елену Глинскую отравили и князя Телепнева извели. И про Иоанна, мужа твого, слухи бродят, что без их яда не обошлось…

– Будь они прокляты! – с силой сжала кулак женщина.

– Василий Шуйский не дурак… – Гость сделал пару глотков хмельного меда и продолжил: – Он тоже хорошо понимает, что между ним и венцом царским токмо твой сын находится. И коли с маленьким Дмитрием что-то случится, то мечты всего рода князей Шуйских наконец-то исполнятся, и они в державе нашей верховодить начнут.

– Это-то я понимаю, Андрей Петрович, – согласилась княгиня Нагая, – Шуйским куда интереснее соперника в детстве извести, покуда Дима мой не возвысился, на трон не взошел. Помазанника Божьего отравить – сие не так просто, и грех большой, и виновных раскроют быстро, ибо при дворе все на виду. Там и кравчий следит, и стража, и дворня царская. А коли мальчик малой в ссылке дальней преставится, так на сие никто и внимания не обратит. Но токмо что ты предлагаешь, Андрей Петрович? Бдить за моим сыном особо и со всем тщанием? Так мы и без того бдим!

– Спрятать его надобно, душа моя, – совсем уж слабым шепотом ответил окольничий. – Отправить на воспитание к родичам, отсель подальше. Здесь же, в Угличе, кого-нибудь похожего оставить[4]. Пусть душегубы двойника изводят! Если с ним чего и случится, завсегда можно царевича занедужившим назвать, а опосля истинного Дмитрия привезти и как выздоровевшего людям показать.

– Легко сказать, «подмени»! – откинулась от стола женщина. – Но как сие сделать-то? Приметен больно мальчик мой. У него две большущие родинки на лице – на носу да на лбу. Опять же, дьяки царские ко мне приставлены, за Дмитрием смотреть. А ну, неладное заподозрят? Это же измена прямая получится, истинного царевича на иного ребенка подменить!

– Приметы яркие, это как раз хорошо, – покачал головой Андрей Петрович. – Когда что-то заметное в лице имеется, на прочие черты люди смотрят меньше. Двойнику на рыбий клей рубец в нужные места прикрепить, и вся недолга! В остальном тоже дело несложное. Одевать надобно так, чтобы лицо терялось. Кафтаны с воротником высоким, шапки мохнатые, низко надвинутые. Слуг доверенных научи собой царевича при любых выходах закрывать, прочих смертных гоните подальше, близко не допускайте. Сказывайте, о безопасности Дмитрия заботитесь. И дьяков с холопами тоже гоните. Отвечай, что не доверяешь ты им, и все. Ты мать и царица, пусть и вдовая, ты в полном праве при дворе сына своего распоряжаться! Их беда не твоя забота. Пусть издалека за братом государевым смотрят! Опять же, не навсегда сия хитрость надобна, а токмо на годы ближайшие, пока твой сынок мал и несмышлен еще. Возмужает, поймет что к чему, научится сам опасностей стеречься, тогда обманку сию и завершим. Как призовут впервые Дмитрия ко двору, вот тогда истинный царевич людям и предстанет! А до того ему лучше в стороне от недобрых глаз находиться.

Княгиня надолго задумалась, еле заметно шевеля губами. Потом вдруг махнула рукой над заветренными пирогами, словно мух отгоняла, и спросила:

– А тебе с сего какой резон, Андрей Петрович?

– Ну, мы какая ни на есть, хоть и дальняя, но все-таки родня, Мария Федоровна, – напомнил окольничий. – Нам Шуйские и Мстиславские на троне не нужны. Гонористы больно, все мы для них худородки. Загнобят. Мы лучше Дмитрию Ивановичу верной опорой станем. Коли он в отца да брата своего норовом пойдет… То иной награды нам и не надобно. Служить честно на местах своих, о благе державы и государя нашего заботиться.

– Что же, Андрей Петрович, спасибо тебе за совет, – степенно кивнула вдовая царица. – Не забуду.

16 февраля 1590 года

Москва, Арбат

Жить за крепкими стенами столицы – удовольствие дорогое, не каждому по карману, и потому подворье боярских детей Шестовых, как и многих других служивых людей, находилось в пригороде к западу от города. Никаких ремесел – ни кожевенных, ни колокольных, ни котловых, ни мясных здесь не имелось, и потому свою слободу местные обитатели называли банально и прямолинейно: Арбат. Что на хорошо знакомом любому образованному человеку арабском языке означало просто «пригород».

Ксения вернулась домой аккурат к обеду. Скинув в сенях верхнюю одежду, она заглянула в большую горницу, поклонилась отцу с матерью.

– Явилась не запылилась, – даже не повернул головы в ее сторону седовласый и дородный боярский сын Иван Васильевич, одетый дома в татарский цветастый стеганый халат. – Ну, сказывай, Ксюшенька наша, где на сей раз блудила, с кем гуляла, чего видывала?

– Ты чего говоришь?! – сделав страшные глаза, толкнула мужа в локоть Мария Ивановна, облаченная в скромный коричневый шерстяной сарафан и беличью душегрейку.

– А что я говорю? – пожал плечами мужчина. – Три дня дочурка наша дома не ночевала. Нечто тебе не интересно, где она на сей раз тешиться изволила?

– В Спасском монастыре всенощные стояла, а днем трудничала, – соврала Ксения.

– Чего же там не осталась-то? – ехидно поинтересовался отец.

– Скучно в монашках жить, батюшка, – уже в который раз отмела родительские намеки Ксения. – Не хочу.

Она собралась было пойти к себе в светлицу, однако громкий голос отца остановил женщину:

– А вот подружка твоя, Ирина, сказывала, что на торгу Никольском ты с боярином неким стакнулась, да с ним и уехала!

– Не стакнулась, а столкнулась, батюшка! – поправила родителя Ксения. – Сшиб он меня! Перстнем вот дорогим за обиду откупился, да слуги его охабень мой вошвами украсили.

– Заплатами? – ехидно оскалился Иван Васильевич.

– Вошвами настоящими! – повысила голос женщина. – С жемчугом да агатами!

Вошвы, известное дело, отличаются от заплат тем, что одежду украшают, а не просто прорехи под собою прячут. Делаются они из тканей драгоценных, да и сами еще сверху нередко чем-то отделываются. На плече старого охабня Ксении ныне алел шелковый треугольник с пятью жемчужинами, на груди появился бархатный ромбик с темным рубином в серединке, на полах – просто парчовые овалы. Но ведь сама парча-то – с золотым шитьем!

– И в монастырь я пошла молитву о спасении чудесном вознести! – добавила Ксюша и с громким топаньем двинулась наверх.

– Может, хоть перекусишь с дороги, доченька?! – крикнула вслед Мария Ивановна.

– Спасибо, матушка, я сыта! – Поднявшись к себе, женщина наконец-то упала на постель, прямо поверх вышитого по краю, хорошо выбеленного полотняного покрывала, устало перевела дух. Потом подняла руку, любуясь перстеньком с тремя стоящими в ряд продолговатыми яхонтами.

Разумеется, Федор Никитич ни за какую обиду от нее не откупался. Просто подарил перед расставанием. Три самых сладких дня в ее жизни, три самые сладкие ночи… Какие могут быть обиды?

В голове Ксении еще шумела ароматная вишневая наливка, в ушах стоял смех, с которым они с княжной Еленой на спор, кто выше, качались на стоящих в подворье Захарьиных качелях, как катались там с ледяной горки и сражались за место «царя горы», как болели за своих мужчин, что прыгали на скакунах через снежные стены, сбивали шапки, поднимали из седла платок и ловили рогатинами брошенные поперек пути кольца. Но краше всего отложились поцелуи ее могучего, красивого витязя, его ласки, его ненасытность…

Увы, сказка не бывает вечной. Совсем не ко времени на подворье пришел посыльный, уведомляя хозяина о желании государя отправиться на охоту – и все гости, все князья и бояре быстро собрались по домам, дабы спешно попариться и переодеться, выветрить хмель и явиться на службу свежими. Праздник кончился. Федор Никитич крепко поцеловал Ксению на прощание, снял кольцо и надел ей на палец, после чего повелел холопу с почтением проводить женщину до ворот…

Ксения уронила руку на покрывало и закрыла глаза. Ей тоже хотелось бы сейчас попариться и переодеться, но она отлично понимала, что таким поступком вызовет новую волну язвительности и гнусных намеков со стороны отца и потому решила потерпеть до субботы.

Впрочем, на отца женщина не обижалась. На все свои намеки, язвительность и подковыки Иван Васильевич имел полное право. Ведь пятнадцать лет тому назад, совсем еще глупой и наивной девицей, Ксения совершила страшную ошибку, поддавшись очарованию соседского красавца-боярина, вернувшегося из ливонского похода с победой и изрядной добычей. Тогда ей – совсем юной, начитавшейся сказок глупышке, еще казалось, что любовь способна одолеть любые преграды, а мужским клятвам можно доверять. И Ксения поддалась первой в своей жизни неистовой страсти.

А потом… Потом боярин отправился в новый поход, а влюбленная дурочка осталась дома с раздувшимся животом и пожизненным несмываемым позором.

Родившийся младенец прожил всего четыре месяца. Но вот позор – позор остался навсегда.

Избавляясь от дурной молвы, отец с братом продали костромское наследное имение, переехали в многолюдную столицу, подальше от шепчущихся соседей. Слухи и вправду остались там, на Волге. Но что это меняло? Чести ведь переездом не вернешь. Замуж опозоренную девицу уже никто не возьмет. Это крест. Только два пути оставалось для Ксении в ее судьбе. Либо пойти в монастырь, либо в приживалки, в старые тетки к кому-нибудь из родичей. Чужих детей помогать растить, раз уж своих заиметь не судьба.

Иван Васильевич совершенно вправе был постричь свою дочь в монастырь – грех необратимый замаливать. Мог сие сотворить, но не стал. Похоже, любил отец единственную свою дитятку, несмотря ни на что, хотя вслух о сем часто не сказывал. Так как же можно на него обижаться? Пусть язвит, пусть ехидничает, коли ему через сие с бедой легче справляться. Ведь так выходит, остался теперь боярский сын Шестов без потомков. На нем старинный служивый род и прервется. И всё по вине влюбчивой беспутной дочери.

– И на Федоре Никитиче тоже прервется. – Мысли женщины вновь свернули обратно на сказочного витязя. – Надо же, тридцать пять лет боярину, а о браке и не задумывается. Чисто мальчишка!

Ксения поднялась, подошла к стоящему напротив постели сундуку, подняла тяжелую крышку. Когда-то, достаточно давно, здесь копилось ее приданое: простыни, наволочки, полотенца, вышивки и кружева, рубахи. Однако надобность в приданом отпала, накопленные «сокровища» разошлись по хозяйству, и теперь здесь лежала всякая рухлядь: меха-украшения, бисер с вышивкой, простенький складень да пара икон.

Покачав головой, женщина опустила крышку обратно, вышла из светелки, спустилась вниз, громко спросила:

– Матушка, ты здесь?! Скажи, а Ирина бисер мой не оставляла? Мы же с ней за ним и иглами ходили, когда меня сбили!

– Приносила, Ксюша! Конечно же приносила! – ответили со стороны кухни.

– И где он лежит? Хочу оклад для иконы пошить, покуда не стемнело!

– Может, все-таки перекусишь, доченька? Иван Васильевич со двора ушел, можешь не опасаться. А опосля вместе вышивать сядем.

Ксения помедлила с ответом, и Мария Ивановна предложила:

– Пряженцы с вязигой горячие еще. Иди сюда, садись. Пироги с квасом милое дело, когда с мороза приходишь! Опять же, на кухне и теплее, и света больше. Давай, иди сюда!

* * *

За три дня боярская дочь Ксения Ивановна успела полностью погрузиться обратно в вязкое однообразие дворовой жизни. Поспать, поесть, посидеть за вышивкой. И снова: сон, еда, плетение кружева из полотна. От такого однообразия даже если нужда заставляет похлопотать по хозяйству: погреб там проверить, сена на торгу докупить, постели перестелить – то и сие за радость кажется. Однако же до конца недели ничего особенного не случилось. Если не считать того, конечно же, что женщина закончила отделывать бисерный оклад образу Богоматери-Троеручицы, и теперь он красовался во Ксениной светелке, в красном ее углу.

В субботу, ловко подгадав к банному времени, на подворье Шестовых заявился боярский сын Григорий – боярам племянник, Ксении двоюродный брат. Высокий, синеглазый и большеротый, с неизменно растрепанными темными волосами, лопоухий и с большим округлым носом. Гришка был сиротой. После того, как его отца, Богдана Отрепьева, зарезали в пьяной кабацкой драке – иных родичей у шестнадцатилетнего паренька в столице не осталось. Посему у Шестовых новика привечали: кормили, в баню пускали, ночевать оставляли, коли нужда случалась. Вот только никакой протекции Иван Васильевич племяннику составить не мог, ибо и сам высоких постов на службе не занимал.

Ксения, хорошо попарившись, свежая, чистая и сомлевшая, пахнущая ромашками от заваренной на цветах воды для мытья волос и одетая в отдушенную можжевельником рубаху, отдыхала у себя в светелке, когда в дверь вдруг постучали, а затем внутрь просунулась лопоухая голова:

– Привет, сестренка! Ты здесь?

– Не-а, – лениво покачала головой Ксения.

– Ну, тогда я к тебе. – Гришка вошел в светелку, деловито придвинул к постели лавку, сел сверху, словно на коня, поставил перед собой березовый корец, полный закрученных пластинок ягодной пастилы. – Ну, сестренка, сказывай, что у тебя за беда?

– Да нет у меня никакой беды, братишка. – Женщина придвинулась к краю кровати и потянулась к угощению. – Все у меня хорошо.

– Сказывают, боярин тебя какой-то с ног сбил, помял изрядно. Давай, говори! Кто таков, где обитает? Я ему за тебя все руки переломаю и голову задом наперед приделаю! Кто это был? Как звать?

– Ты мой защитник! – рассмеялась Ксения. – Нет, Гришка, ничего я тебе не скажу. Ты ведь пойдешь, руки-ноги кому-то во гневе переломаешь и голову свернешь, а я потом в смертоубийстве виновата останусь. Не-е, Гриш, на что мне такой грех на душу? О себе лучше поведай. Как служба твоя? Как продвигается, чего перепадает, что обещают?

– А-а, ниш-што, – отмахнулся новик. – Пристроился к князьям Черкасским, ворота там сторожу да хвосты лошадям кручу. Моего там даже имени никто не помнит. Я для них: «Эй, служивый!» – и все.

– Подожди, братец! – приподнялась на локте женщина. – Но ведь ты вроде как в науках многих горазд, грамотен, почерк у тебя красивый. Тебе надобно в писари идти!

– Не надобен Черкасским писарь, – поморщившись, посетовал паренек. – Им привратник надобен. Да слуга дворовой, поводья принимать.

– Это плохо. – Ксения в задумчивости покрутила на пальце недавно подаренный перстень. – Прямо не знаю, чем тут можно помочь. – Женщина опустила взгляд на три стоящих бок о бок камушка, и вдруг ее осенило: – Хотя нет, братишка, знаю! Имеется у меня один знакомый. Хотя, может, уже и не знакомый. Может статься, уже и забыл… – заколебалась женщина. – Но отчего не попытаться? Ты вот что, Григорий… В понедельник вечером сюда приходи. Глядишь, к тому времени одна моя задумка и выгорит.

Новым днем, сразу после воскресной службы, боярская дочь переоделась в лучшие одежды: в выходной сарафан тонкого бежевого сукна, да с атласными боками и плечами; снизу поддела две юбки льняные, с кружевом по подолу, а выше, под самое платье, еще две мягкие шерстяные, для тепла и пущей пышности. Сапожки натянула мягкие, войлочные, с подшитой кожаной подошвой. В городе без подошвы нельзя – в любой мороз на улицах грязно. Волосы заплела, как положено, в косу, однако от чужих глаз спрятала, скрутив и заколов на затылке, прикрыла легкой прозрачной пеленой из крапивной кудели и уже сверху надела горностаевую шапку. В таком виде и сбежала со двора через заднюю калитку, дабы отцу на глаза случайно не попасться.

До Варварки Ксения шла полный час – и чем ближе становился дом боярского сына Федора Никитича, тем меньше решимости оставалось в женщине, тем сильнее сомневалась она в правильности своего поступка…

Ну да, повезло замарашке однажды в дом знатного боярина попасть! Сразу не прогнали, снизошли, поиграли-приголубили, отпустили с богом… Ну и все, пора и честь знать. Какие могут быть дела у царского брата с порченой девкой? Они не то что не ровня – из миров разных происходят! И просить о чем-то знатного красавца-витязя, ссылаясь на случайное уличное столкновение – слишком уж нагло получается.

С этими мыслями Ксения и встала перед вратами усадьбы Захарьиных, не решаясь постучать. Однако привратник все равно заметил неладное, открыл дверное окошко и хрипло спросил:

– Чего к калитке жмешься, деваха? – Несмотря на старческий голос, выглядел холоп молодо: ни усов, ни бороды еще не прорезалось, нос длинный, щеки впалые, кожа розовая. Чисто лисенок юный – щуплый, лопоухий и вечно голодный.

Увидев его, Ксюша сразу вспомнила брата, и это придало женщине решимости:

– Я к Федору Никитичу пришла, служивый. Дома ли он ныне?

– Дома-то он дома, красавица, да токмо нужна ли ты ему? – покачал головой привратник. Опрятно одетая, не нищая, но все едино худородная гостья доверия у слуги не вызывала. К Захарьиным редко заглядывали гости, не имеющие при себе хотя бы пары холопов. Да еще пешие! Посему он предложил: – Ты коли поклониться с чем-то хочешь, лучше у церкви попробуй перехвати, чего дома-то знатного человека тревожить?

Ксения подумала, затем сняла с пальца кольцо с самоцветами и протянула холопу:

– Вот, хозяину своему покажи. А уж он пусть сам решит, желает меня увидеть али нет.

Паренек задумчиво хмыкнул. Дорогой пропуск произвел на него впечатление. Немного поразмыслив, слуга даже приоткрыл калитку и пропустил гостью на двор:

– Здесь обожди, лебедушка. Мало ли на улице зашибут…

На сем забота холопа о женщине закончилась. Он шумно задвинул широкий железный засов, побежал через двор и по ступеням крыльца наверх.

Федор Никитич в этот день поднялся поздно. Вернувшись накануне после охоты, он изрядно перепарился, отпиваясь потом от жары хмельным медом, и в итоге устал так, что на церковную службу просыпаться не стал, да и утро в постели провел в одиночестве.

Богатый именитый боярин с юных лет был избалован женским вниманием, никогда не зная отказа ни со стороны московских красавиц излишне свободных нравов, ни уж тем более от дворовых девок. Наигрался, налюбился, наразвлекся, пресытился… Прошедшие через его постель женщины уже давно казались Федору Никитичу на одно лицо: старательные, послушные, заискивающие, всегда стремящиеся угодить и с надеждой заглядывающие в глаза. Одинаковые, словно куклы, и такие же безвольные – делай с ними, что токмо пожелаешь, получай свое удовольствие!

Только одна девка из всей этой череды отложилась у боярина в памяти. Та, что исхитрилась в единый вечер и отказать – ему, царскому брату! – и пожалеть, и одарить своей сладостью. Задержалась на пиру, повеселилась со всеми, приласкала хозяина дома… И с легкостью исчезла, даже не попытавшись зацепиться в богатом доме возле знатного хозяина. Федор Никитич хорошо запомнил, как она хохотала с княжной Еленой и как отважно сражалась за место «царя горы», как крутилась на крутой ледянке. Развлекалась сама для себя, от всей души, ничуть не заботясь о том, каковое впечатление произведет на хозяина. Не оглядываясь на него, не красуясь, даже не задумываясь о его мнении. И лаской своей одаряла Федора точно так же – с полной душевной щедростью, безо всяких задних соображений. Не стараясь для мужчины, а сама получая желанное, искренне наслаждаясь постельной сладостью. Настоящая девка оказалась, живая и беззаботная, с крепким веселым характером. Глубокую памятную зарубку на душе оставила.

Была – и нету. Федор Никитич сам же ее и отпустил, привыкнув легко расставаться со случайными знакомыми. Теперь вместо живой девахи остался он опять со своими куклами да с выбоиной на сердце. И что теперь со всем этим делать, московский боярин ныне не представлял. Первый раз случилось подобное у мужчины за всю его тридцатипятилетнюю жизнь.

С такими грустными мыслями хозяин подворья завернулся в мягкий индийский халат, пухлый и шерстяной, но подбитый изнутри синим шелком, а снаружи крытый шелком светло-голубым, расписанным танцующими цаплями, вышел в горницу перед опочивальней, открыл дверцу затопленной печи и уселся в кресло напротив, подставив ноги веющему от живого пламени теплу и свету. Взял со стола кувшин, наполнил кубок темным немецким вином. Судя по запаху – рейнским, виноградным.

Боярский сын Федор Никитич предпочитал вина ароматные, и потому дворня покупала для него напитки, заполняющие запахом всю комнату, стоило выбить пробку в бочонке. Что до вкуса, то тут боярин любил разнообразие. Хотя сладкие и терпкие, густые настойки ему нравились, понятно, куда больше всякого рода кисля-

тины.

Послышался стук, приоткрылась дверь:

– Дозволь на миг малый от дел отвлечь, боярин? – хрипло спросили снаружи.

– Кто там еще, чего надобно?

– Да вот, девка какая-то к тебе просится, Федор Никитич, – ступил на ковер горницы молодой холоп. – Кольцо вот передала.

Подворник подкрался еще на три шага и протянул хозяину кольцо с тремя стоящими бок о бок яхонтами…

То самое, которое несколько дней назад боярский сын подарил своей забавной гостье!

– Значит, все-таки пришла! – не смог сдержать довольной ухмылки мужчина. – Стало быть, захотела-таки у меня под бочком закрепиться! Все бабы одинаковы, только одно у них на уме!

– Прощения прошу, боярин, не расслышал, – виновато поклонился юный слуга.

– Чего хрипишь? Больной, что ли? На вот, вина выпей. Может, полегчает! – Федор Никитич сунул кубок холопу, выпрямился во весь рост, разглядывая кольцо и размышляя, как лучше встретить нежданную гостью. Дабы и себя хорошо показать, и место чтобы для любой беседы удобным оказалось.

– Благодарствую, боярин. – Облизнувшись, холоп отнес кубок на стол.

– Понравилось? Еще налей, – разрешил от хорошего настроения Федор Никитич и задумчиво распорядился: – Ты, пожалуй, в библиотеку девицу сию проводи. Со всем уважением, но без спешки! А как войдет, у двери останься и никого не впускай. Все понял? Тогда ступай!

Паренек торопливо допил сказочно вкусное – не для простых смертных – заморское вино и выбежал из горницы.

– Пришла! – снова ухмыльнулся боярский сын Захарьин и вышел следом, поманил подметающую коридор девку: – Аглая, давай бегом к ключнику! Вели в библиотеке на столик кувшин вина фряжского и пару мисок со сластями и курагой поставить! Но чтобы быстро, одна нога здесь, другая там!

Федор Никитич бегло осмотрел себя, огладил драгоценный халат ладонями, провел пальцами по лицу и решил, что выглядит вполне удачно. И солидно, и по-домашнему. Посему он просто накрыл голову вышитой жемчугом тафьей с небесно-синим округлым яхонтом на макушке и перешел по коридору в выстеленную персидскими коврами, обитую цветастой татарской кошмой комнату с расписным потолком, от стены до стены усыпанную бесчисленными атласными, шелковыми и просто полотняными, с набитным рисунком, подушками.

Библиотека царского брата выглядела так, как и полагалось прибежищу человеческой мудрости: с арабской утварью, арабским диваном, с теплым полом, подогреваемым идущими от печи воздуховодами, и даже с двумя серебряными кальянами – каковыми, впрочем, хозяин дома никогда не пользовался. Не пристрастился как-то боярский сын вонючий гашишный дым нюхать!

Собрание книг у Федора Никитича было самым лучшим и богатым в столице. В сундуках хранилось не меньше полусотни книг, половину из которых составляли, конечно же, молитвенники, псалтыри, шестодневы и часословы, частью подаренные обителями и священниками в благодарность за богатые вклады, частью купленные самолично во время паломнических путешествий в составе царской свиты. Сверх того тут имелись, само собой, знаменитые «Гурганский зидж», «Развлечение в странствии», «Известия времени», «386 глав об астролябии» и многие другие труды арабских ученых, в том числе отпечатанный схизматиками в далеком Риме «Китаб ал-Бустан»[5], подаренный царскому брату иноземным купцом Джеромом Горсеем в благодарность за предоставленный его коммерции заем. Были здесь и «Путешествие за три моря», и «Хождение к рахманам», и «Сказание о Дракуле», и «Казанская история», и «Мудрость Менандера», и толстенная полупудовая «Пчела»[6] царского печатного двора в кожаном переплете да с золотым тиснением. Имелись у Федора Никитича и «Степенная книга», и «Домострой», и «Макам»[7] аль-Харири, и стихи аль-Муллаваха, Абу Нуваса, Абу-аль-Хатасия…

Пока слуги суетились, расставляя блюда и кубки, хозяин дома самолично поднял крышки всех трех сундуков, открывая свету свои сокровища, и надолго задумался, выбирая самую удачную в случившихся обстоятельствах книгу. Наконец решившись, боярин поднял «Азбуковник»[8], махнул рукой на дворню, отсылая прочь, слегка сбил подушки в груду и опустился на них, открыв книгу примерно посередине.

В это самое время слегка захмелевший привратник, все еще облизываясь после двух кубков хозяйского вина, почтительно поклонился Ксении и указал рукой на каменную лестницу:

– Федор Никитич ждет тебя, юная лебедушка! Приказал проводить самолично со всею заботой. Дозволь под локоток подержать. Бо лестница заледенела, скользкая. Кабы не скатиться.

Холоп крепко взял гостью за руку и двинулся наверх – очень медленно, ощупывая ногою каждую ступеньку и продвигаясь вперед с непостижимой осторожностью. Добравшись таким образом до верхней площадки, он и вовсе остановился, указал пальцем наверх:

– Ты видишь сей образ, над дверьми, боярыня? Сие есть икона Николая Чудотворца из старого дома Захарьиных, каковую они с собой в новое жилище перенесли. Ее еще Роман Юрьевич водрузил, отец царицы Анастасии, общий дедушка для государя нашего и хозяина моего Федора Никитича! Ему и токмо ему о благополучии дома нашего молиться надобно, о крепости всего корня Романовского! – Паренек несколько раз широко перекрестился, что-то забормотал. Ксения, опустив голову и тоже осенив себя знамением, вынужденно присоединилась к его молитве.

Наконец слуга утомился, вздохнул, открыл дверь, пропустил женщину вперед, но тут же прихватил за локоть:

– Дозволь поддержу, красавица! Боярин в библиотеке ныне находится, дозволь путь укажу! Осторожнее, ступеньки здесь крутые. Как бы не оступиться, не зашибиться.

Скорее отбиваясь от холопа, нежели получая его помощь, Ксения наконец-то добралась до нужной комнаты и сама торопливо открыла дверь.

Федор Никитич находился здесь, завернутый в яркий, красочный халат. Он лежал у стены среди подушек, с интересом что-то читая, и даже появление гостьи не заставило его сразу оторваться от книги.

Женщина поняла, что оказалась права: для знатного человека она была развлечением на один раз. Поиграл и забыл, более не надобна. Но ничего другого Ксения, в общем-то, и не ожидала. Просто дала лишнюю волю наивной мечте… Но кто знает, может, хотя бы Гришке повезет?

И просительница склонилась в низком поклоне:

– Прости, что от дел важных отвлекаю, боярин.

Федор Никитич, выждав малый промежуток, поднял голову, приветливо улыбнулся:

– Ксения! Рад видеть тебя, милая!

Он увидел, как гостья холодно и даже чуть отчужденно поклонилась, немного напрягся от неожиданного поведения женщины, повел рукой:

– Что же ты в дверях стоишь, Ксения? Проходи, присаживайся! Иногда из сих томов научных изумительные вещи узнаешь! Ты знаешь, как кукушки отправляются в дальние края? Крылышки у них слабые и короткие, посему сами они много летать не способны. Так сии пичуги коршунам могучим на спины садятся и на них путешествуют! И, кстати, ученые мудрецы выяснили, что именно из их слюны рождаются цикады.

Боярский сын желал поразить женщину своей ученостью – и ему это удалось.

«Кукушки с цикадами Федору Никитичу интереснее меня, – подумала гостья, делая несколько шагов вперед. – Садиться? Куда?! Он просто насмехается! Зря пришла, зря… Надобно отказ поскорее получить и уходить!»

– Просьба у меня к тебе, Федор Никитич, – стараясь не смотреть на своего сказочного витязя, выпалила Ксения. – Коли уж судьба нас свела, не сделаешь ли дело доброе, не поможешь ли в судьбе юному сироте? Есть знакомый у меня, Гришей нареченный, из рода боярских детей Отрепьевых. Умен, грамотен, почерком красивым одарен. Вот бы его писарем на место хорошее пристроить.

– О воздыхателе заботишься, лебедушка? – попытался пошутить хозяин дома.

– О брате… – кратко поправила женщина.

Мужчина с удивлением начал понимать, что никакого желания его соблазнить, очаровать, заполучить в свои объятия гостья отнюдь не испытывает. Вела она себя сухо, говорила как бы через силу, глаза отводила в сторону. Казалось, ее затолкали сюда вопреки желанию, и общество царского брата женщину совсем не радует.

А он-то уже на сладенькое настроиться успел…

– Хорошо, – дабы разом избавиться от скучного вопроса, ответил Федор Никитич. – Будет место твоему брату. Пусть приходит да Третьяка Уховерта спросит. То приказчик мой, я упрежу.

«Хоть Гришке повезло», – с облегчением вздохнула Ксения и невольно облизнула губы. На миг затаила дыхание, ожидая от пахнущего смолистым дымком мужчины еще хоть слова, намека, хоть полунамека…

Но тот молчал. Даже не приподнялся.

Значит, все. К просьбе своей худородной игрушки боярин снизошел, исполнил. Теперь пора и честь знать. Не отнимать более у знатного человека его драгоценного времени.

– Благодарствую, Федор Никитич, – поклонилась гостья и зашелестела к выходу.

«Она ведь так и уйдет! – остро екнуло в душе мужчины. – Она и вправду приходила лишь за брата похлопотать! И не нужен я ей более никак, не будет никаких соблазнов, даже не взглянула ни разу!»

Это было и обидно, и неожиданно. Вообще непостижимо! Женщина, которую он уже считал бесповоротно своей – уходила с легкостью и простотой! Безмятежно, даже не оглядываясь!

И когда Ксения уже положила руку на створку двери, мужчина не выдержал:

– Стой!

– Да, Федор Никитич? – полуобернулась женщина.

– Раз уж так получилось, что ты пришла, – как мог серьезнее сказал хозяин дома, – то, будучи лекарем твоим… Я должен осмотреть твои раны.

Щеки женщины стремительно порозовели, шало блеснули глаза, и она ответила уже совсем другим, теплым и нежным голосом:

– Да нужно ли сие, боярин?

Воспоминание о полученном лечении и вправду прокатилось по телу Ксении горячей волной, вызвав предательскую слабость в руках и ногах, а платье внезапно стало невероятно тесным в ребрах. До треска нитей на швах!

– Таков мой долг! – Захлопнув «Азбуковник», боярский сын отбросил книгу. – Раз уж взялся, надобно доводить лечение до конца.

Случившиеся в гостье перемены не остались для него незамеченными, и потому на душе мужчины сразу стало легко и весело, и память их первой встречи тоже разгорячила его кровь.

– Да отпусти же ты дверь, Ксюша! – улыбнулся он. – Напомни, сделай милость, какие места мне пришлось исцелять первыми? С коленом вроде бы некая неприятность случилась?

Полулежащему боярину оказалось легко и просто приподнять подол платья, и женщина ощутила, как мягкие горячие пальцы скользнули по ее обнаженной щиколотке вверх, прикоснулись к ямочке под коленкой, каким-то образом обняли ее, с обжигающим своевольством стали подниматься выше и выше…

Ксения испуганно охнула, сглотнула, часто задышала, хлопая ладонями по ткани. Однако надетые ради зимнего холода пять юбок сыграли с женщиной злую шутку. Сейчас они превратились в толстенную броню, через которую она никак не могла пробиться, защититься, остановить наступление мужчины. Женщина оказалась полностью во власти сильных рук хозяина усадьбы и ничего не могла с этим поделать! Хотя, говоря по совести, не очень-то и старалась…

Сладкая нега закружила Ксению и убаюкала, заставила стонать и утопать в нежных горячих волнах, повела через вершины наслаждения, чтобы бросить в пучину страстного до болезненности желания, каковое вознаградилось огненным утолением…

И где-то через полчаса, когда судорожная истома отпустила женщину, она поняла, что лежит, полузакопанная в подушки, странно изогнутая, да еще и вниз головой. Ксения громко фыркнула и засмеялась.

– Не получится из тебя лекаря, Федор Никитич, – выбираясь на свободу, сказала она. – Как ни старайся, но целитель из тебя никакой!

– Это почему, моя лебедушка? – отозвался с середины комнаты боярин.

– Кровоподтеки главные у меня были где? Под грудью, на ребрах! А ты какое место столько времени лечил?

– Это был предварительный осмотр! – Федор Никитич внезапно оказался совсем рядом, крепко поцеловал ее в губы и помог подняться. – Не все сразу.

– Хорошо, поверю твоему опыту. – Ксения споткнулась и повисла на шее мужчины. Снова засмеялась: – Ты точно сделал что-то не то, горе-целитель! Меня теперь ноги совершенно не держат!

– Здесь они тебе все равно незачем. – Боярин подхватил гостью на руки, отнес к окну, положил возле низкого столика с угощением, наполнил кубки: – Один из величайших лекарей нашего мира, премудрый Омар Хайям, учил нас, что хорошее вино способствует кроветворению и укреплению рассудка. Так что давай выпьем за здоровье, прежде чем продолжим твое исцеление!

Кем был этот великий Омар Хайям, Ксения знала прекрасно. Но поправлять вдохновенного собеседника не стала.

– Ты, моя ладушка, получается, из рода Отрепьевых выходишь? – спросил хозяин дома.

– По матери Отрепьева, по отцу Шестова, – не стала скрывать худородства женщина. – Гришка мне не родной брат, двоюродный.

– Я помню, – кивнул Федор Никитич. – Место писаря.

– Он правда толковый! Умный, старательный. Преданный.

– Мы станем говорить о писаре?

– Лучше обо мне, – полушепотом предложила Ксения и провела пальцем по краю кубка.

Федор Никитич наполнил золотую чашу вином, женщина сделала пару больших, жадных глотков. И вдруг спросила – очень тихо, словно боялась, что ее услышат:

– Поведай великую тайну, о достославный знаток арабской мудрости, что меня ждет впереди, хрупкую игрушку всемогущих богов?

– «Красавицы уничтожают поклонников своих. О, если бы они умели страдать от мук живых! Их кудри словно скорпионы, что больно жалят нас, и нет от них противоядья, мы гибнем в тяжкий час. Но, впрочем, есть спасение: красавицу обнять, поцеловать ее, желая приласкать опять. Ту, у которой грудь и плечи прекрасней жемчугов, белей слоновой кости и девственных снегов!» – ответил словами аль-Мулавваха боярский сын Захарьин. – В тебе все счастье и все тайны мироздания, моя прекрасная Ксения!

– Странная штука медицина, – удивилась женщина и допила вино. – Хоть ушибы, хоть яды, хоть укусы, все всегда лечится одним и тем же: «обнять, поцеловать, грудь и плечи приласкать».

– А разве не помогает? – вкрадчиво спросил хозяин дома. – Как полагаешь?

Он приблизился и стал целовать ее шею, подбородок, кожу под ухом.

– Я не уверена, – слабо улыбнулась женщина. – Нужно проверять.

Тем временем пальцы мужчины уже расстегивали крючки ее сарафана…

Поздним утром следующего дня Федор Никитич отправился в Кремль, на царский обед.

Великая честь! Честь, утомительная для боярского сына Захарьина и совершенно недоступная боярской дочери Ксении Шестовой.

Оставшись одна в роскошной опочивальне знатнейшего из боярских детей, утонув в нежной перине между двух спрятанных в шелковые наволочки подушек, женщина с грустью ответила себе на вопрос, от которого ввечеру уклонился ее знатный витязь:

– «Я понял, что моя любовь ведет меня туда, где нет ни близких, ни родных, где мне грозит беда. Любви я предан целиком, и тело и душа. Кто прежде так любил, как я? Никто и никогда!»

Во времена девичьей страсти Ксюша прочитала, наверное, тысячи стихов о любви, сотни из которых заучила наизусть. И потому с легкостью вспомнила слова все того же Кайса ибн аль-Мулавваха, на которого вчера ссылался Федор Никитич…

Да, знакомство с царским братом не сулило Ксении ничего, никакого будущего.

Худородная порченая девка влюбилась в одного из знатнейших царедворцев… Смешно. На что тут можно надеяться? Какое может случиться спасение из бездны порока? В ее судьбе все давным-давно предрешено. На ней клеймо, путь к счастью и благополучию заказан для Ксении навсегда.

Зато…

Если нет будущего – зачем особо заботиться о настоящем? И почему бы не позволить себе несколько сладких грехов с лучшим мужчиной Московского царства? Просто немного любви – без глупых и наивных надежд.

В одиночестве заплетя косу и быстро одевшись, Ксения тихо покинула захарьинские хоромы, стараясь не привлекать внимание хлопочущей по хозяйству дворни. Она не собиралась докучать Федору Никитичу излишней назойливостью. Получила свой глоток наслаждения – надобно и честь знать. К тому же женщине требовалось упредить Гришку о новом месте службы, показаться на глаза отцу с матерью, да еще придумать новую отговорку о своем отсутствии – на случай, коли ее исчезновение заметили. Поэтому Ксения не увидела, как вернувшийся с царского обеда Федор Никитич, войдя в свою опочивальню, сплюнул и разочарованно развел руками:

– Ну вот, сбежала. И даже не попрощалась, шальная девка!

23 февраля 1590 года

Москва, Арбат

Ксения вернулась с торга, неся полную корзинку чернослива, среди которого притулился небольшой кулек соли. Тяжело шагающая позади дворовая девка обнимала внушительный мешок «сарацинской каши», как прозвали на Руси белоснежный рис, привозимый купцами из далеких южных земель, и помочь хозяйке никак не могла. Все остальное, надобное к столу, у боярских детей Шестовых имелось свое – на леднике, в глубоком погребе и во внушительном амбаре.

Раздевшись в сенях и отнеся покупки на кухню, Ксения уже собралась было спрятаться в своей светелке, однако возле лестницы ее перехватила Мария Ивановна, одетая в выходной, белый с бисерной вышивкой сарафан и повязанная красно-синим вологодским платком. Хозяйка дома многозначительно улыбнулась:

– Загляни-ка в горницу, доченька, не поленись.

С подозрением посмотрев на матушку, боярская дочь свернула налево, открыла дверь в трапезную. Там, за накрытым столом Иван Васильевич, наряженный в лазоревую атласную косоворотку и душегрейку, беседовал с каким-то русоволосым священником.

«Нечто и вправду постричь решили?!» – обожгло страхом Ксению.

Но тут под ее ногой скрипнула половица, гость обернулся, пригладив тонкую, узкую и длинную рыжую бородку, и испуг женщины мгновенно сменился радостью:

– Батюшка Пафнутий! – в искреннем порыве метнулась вперед боярская дочка и крепко обняла святого отца.

Инок маленького и небогатого Павло-Обнорского монастыря оказался единственным человеком, который назвал случившуюся в юности с Ксенией беду не позором, блудом и тупоумием, а испытанием. Тяжким крестом, дарованным Господом юной девице, проверкой ее веры. Именно он убедил малолетку, от безмерного срама готовую наложить на себя руки, что сие станет грехом куда более тяжким, нежели утрата невинности. Что жизнь есть величайший дар Всевышнего, дарованная Им искра, часть Божьей души, и погасить ее собственными руками – грех страшнейший и непростительный. Даже блудниц, обретших истинную веру, впускают в рай небесный. Самоубийц же – никогда!

Так нестарый еще насельник и отмолил, считай, Ксению от смерти и отчаяния, на долгое время став для девицы ближе отца с матерью и заменив всех подружек. С ним несчастная делилась желаниями и чаяниями, ему каялась в проступках и помыслах, в его плечо плакалась о своей доле. Его жалостью и защитой самую тяжкую свою годину и пережила.

После первого порыва женщина спохватилась, отступила и поклонилась. Монах осенил ее крестом, протянул руку. Ксения поцеловала теплое белое запястье, после чего все вернулись к скромно накрытому столу: щучье заливное, копченая белорыбица, соленые грибы и огурцы да моченые яблоки.

– Какими судьбами в наших краях, святой отец? – спросила Ксения гостя.

– По делам обители, чадо, – степенно положил себе на ломоть хлеба дрожащий кусочек заливного инок. – Тяжко ныне монастырю нашему. Приход небольшой, доходов мало, расходы же растут. Государь наш, премудрый Федор Иванович, да продлит Господь его годы, налогами обители святые обложил да многие земли церковные в казну отписал. Войн, слава богу, на Руси святой ныне нет и не ожидается. Вклады же, известное дело, бояре несут либо с добычи богатой, либо по убиенным на помин души. Радуются люди православные нынешнему благополучию, и сие славно. Вот токмо о молитвах забывать стали и о храмах господних, что не есть хорошо. Ныне меня братия в столицу послала, бояр костромских, сюда перебравшихся, навестить да о краях отчих напомнить. Коли миряне дарами нас поддержат, то за их благополучие мы со всей искренностью небеса молить станем. У вас же крова и куска хлеба для себя хочу попросить.

– Конечно же, отец Пафнутий, оставайся! – радостно воскликнула женщина.

Отец громко кашлянул.

Ксения спохватилась, опустила голову, уставившись глазами в край стола.

– Со всей радостью примем тебя в доме своем, отец Пафнутий, – степенно, как надлежит хозяину, ответил Иван Васильевич. – Преломить с тобою кусок хлеба есть честь для нас, слуга Божий. И всем, чем в силах, мы обитель Павло-Обнорскую поддержим!

– За милость такую стану молить Господа нашего Иисуса Христа о благополучии сего дома, – поклонился боярскому сыну монах.

Трапеза продолжилась, закончившись общей молитвой в красном углу перед домовыми иконами.

– Я бы хотела исповедаться тебе, отче, – после домовой службы попросила милости Ксения.

– Приму с отрадой, мое возлюбленное чадо, – согласно кивнул монах. – Потребность сия душевная сама за себя о чистоте души твоей сказывает. Проводи меня до кельи моей, там и расскажешь.

– Грешна я, отче, ох как грешна, – покачала головой женщина, когда они с Пафнутием вошли в хорошо натопленную светелку под самой кровлей. – Прямо не знаю, как о сем и говорить.

– Тверда ли ты в вере своей, дочь моя? – спросил в ответ инок.

– Да, конечно, отче, – широко перекрестилась Ксения.

– Сие есть самое главное, – спокойно ответил Пафнутий. – В твердой вере нашей сила людей православных, и токмо отступление от нее большой бедой счесть можно. Все прочие прегрешения есть простительные ошибки, каковые и искупить несложно.

– Слаба я оказалась перед плотским искушением, отче.

– Как твой духовник я ведаю, что половина вины за сии проступки лежит на смертном, что по диаволову наущению тебя в искус блудный ввел и лишил судьбы обычной, человеческой. За то гореть ему в аду. Тебе же назначаю три недели «Отче наш» еженощно читать и покров для иконы Богоматери красивый вышить.

– А я уже вышила! – обрадовалась Ксения.

– Однако же от епитимьи наложенной, чадо, тебя сие не освобождает! – сурово ответил чернец.

– Я передам вышитый оклад в дар Павло-Обнорской обители, – немедленно решила Ксения. – Сама же сотворю другой!

– Волею Господа нашего Иисуса, принявшего на себя все грехи наши и смертию своею их искупившего, прощаю тебе, раба Божия Ксения, все твои прегрешения, – перекрестил женщину Пафнутий. – Ступай себе с миром и живи по совести.

После отпущения грехов Ксения с легким сердцем вернулась к себе, полная уверенности, что больше уже никогда и ни за что не отступится от праведной, правильной жизни.

Отец Пафнутий прожил на подворье Шестова полных две недели, каждый день отправляясь то к одним, то к другим прихожанам. И все эти дни Ксения проводила рассветы и вечера в молитвах, а дни – за вышивкой, либо помогая матушке по хозяйству.

Это было тяжко, ибо в памяти постоянно всплывали яркие, пронзительные глаза царского брата, его голос и задорный смех, тело еще помнило его ласки, лоно томилось сладким желанием. А демон-искуситель нашептывал о том, что вот он – хороший повод снова постучаться в заветные ворота, снова войти в жаркую опочивальню и утонуть в страстных объятиях. Ведь сделает она сие не для себя, а для Христовой обители, вымолив для нее хоть какие-то послабления, да для своего духовника, попросив для него какого-нибудь возвышения!

Однако присутствие инока придавало женщине стойкости. Сдаться соблазнам в присутствии отца Пафнутия, верного и преданного слуги Господа, Ксения никак не могла!

Однако настал день, когда их гость, уходя из дома к очередной осевшей в столице костромской семье, попросил Марию Ивановну затопить баню, дабы ввечеру, перед дальней дорогой, попариться.

Ксения услышала, как матушка по сему поводу распоряжалась… И сама не поняла, как так вышло, но вскорости, чисто одетая, она уже спешила в сторону Кремля. Обогнув его по крепкому еще льду Москва-реки, поднялась по Васильевскому спуску к Варварке, повернула направо и без задержки постучала кулаком в ворота.

Открылось окошко, в него выглянул молоденький холоп, запомнившийся хрипотой. Узнавая гостью, он кивнул, отворил калитку и указал в глубину двора:

– Федор Никитич с гостями там балует.

За долгую зиму убираемый со двора снег вырос в самом центре подворья в огромную, высотой в два человеческих роста гору с накатанными до ледяного глянца склонами. Что находилось в сем месте – может, грядки какие, прудик али еще что-то, зимой бесполезное, Ксения не знала, как не знала и того, поливали гору водой али она сама собою так утрамбовалась со временем. Но холм казался совершенно ледяным! Именно на нем десяток разгоряченных – даже шубы поскидывали – бояр и шесть женщин и играли в «царя горы». По простым, неизменным в веках правилам: кто наверху условленный срок просидит – тот и победил.

Сейчас на горе обосновался какой-то молодой боярин, розовый с лица, как молочный поросенок, белозубый и густобровый, уже оставшийся без шапки и одного сапога, однако успешно отбивающий все атаки сотоварищей. Ведь достаточно было одного толчка – и по скользкому склону почти добравшийся до него противник соскальзывал с такой стремительностью, что останавливался лишь у стены дальнего амбара.

– Смотрите, кто пришел! – помахала рукой гостье запыхавшаяся княжна Елена. – Ну-ка, Ксюша, покажи этому зазнайке, кто у нас тут главный!

Боярская дочь Шестова, заражаясь всеобщим весельем, рассмеялась, крепко прихватила подол охабня и юбки под ним, приподняла, хорошенько разбежалась от самого крыльца, с разгону взметнулась почти до половины горы, тут же зацепилась кончиками пальцев за малые выбоинки на склоне, памятные еще с прошлой игры, во время самой первой встречи с любимым. Помогая себе ногами, стала медленно подниматься выше, отвоевывая вершок за вершком…

– Ку-уда-а?! – Паренек наверху попытался пихнуть ее босой ногой в плечо – и это стало его роковой ошибкой. Ксения бросила свои выемки, цепко ухватила его за штанину и что есть силы рванулась наверх и чуть в сторону, чтобы не сбили.

Низверженный «царь горы» с визгом полетел вниз по склону, кружась «звездочкой» с раскинутыми руками и ногами, сбил на своем пути князя Василия Шуйского и еще какого-то боярина и только после этого остановился, поднялся. Обиженно фыркнул и поскакал на одной ноге за потерянным сапогом. А боярская дочь Шестова продолжила свой медленный подъем.

– Держи ее, держи! Заберется! – Мужчины и женщины с новой бодростью ринулись на штурм, и когда Ксении до заветной вершины оставалось всего ничего, кто-то успел дотянуться до ее войлочного сапожка и дернуть вниз.

С криком возмущения женщина соскользнула по ледяной корке, в порыве мстительности пнув доставшего ее паренька пяткой и тоже столкнув, а по пути на землю прихватила с собой еще какого-то рыжебородого толстяка. Вскочила на ноги, снова ринулась вверх. Княжна Елена, не в силах из-за пышных юбок подняться даже на полсажени, вдруг проявила дружескую поддержку, и когда Ксения пробиралась мимо, подтолкнула ее рукой под ступню. Помощь оказалась совсем малой, но много ли нужно на скользком-то склоне? Боярская дочь толкнула кого-то в сторону, ухватилась за штанину князя Шуйского и низвергла с высоты на двор, зацепилась за одну выемку, другую, вонзила ногти в какую-то трещинку, засеменила ногами – и оказалась наверху!

– Знай наших!!! – вскинула кулаки княжна Елена.

Ксения тоже издала восторженный крик и прочно уселась на вершине. Теперь ей оставалось только сталкивать всех, кто подбирался к макушке ледяного холма, обратно вниз. Однако делать сие было совсем не так просто, как казалось. Ведь стоит зазеваться хоть на миг, позволить наступающим врагам ухватить руку, ногу или край подола – и все. Царь летит вниз с такой стремительностью, что только ветер в ушах свистит. Чем выше забрался – тем дальше скатываться. Поэтому никто и никогда на макушке горы долго не задерживается.

Однако гостье повезло. После того, как она отбилась от нескольких бояр, от крыльца прибежал холоп и поклонился хозяину дома:

– Стол накрыт, Федор Никитич.

– Пора пировать, побратимы! – хлопнул в ладони боярский сын Захарьин.

– У нас есть царь горы, други мои! – расхохотался князь Шуйский. – Теперь наш победитель должен избрать себе царицу! Ну, или царя. Спускайся сюда, прекрасная Ксения, мы ждем твоей воли!

Княжна Елена резко повернула к нему голову, вопросительно вскинула брови.

– Почти столь же красивая, как ты! – торопливо уточнил Василий Иванович.

Женщина чуть растянула губы в улыбке и согласно опустила веки, прощая невоздержанного на язык мужчину.

– У-у-у-ух!!! – скатилась с горки Ксения.

– Наша царица, царица, царица! – почтительно склонились бояре и боярыни. И хотя все это было всего лишь шуткой, игрой, боярской дочери подобное поклонение все равно показалось приятным. Словно маслом тепленьким по сердцу провели.

– Выбирай суженого! – снова предложил князь Шуйский.

Ксения в задумчивости пошла мимо развернувших плечи, красующихся гостей: молодых и не очень, тощих и упитанных, бородатых и гололицых, высоких и не особо, но одинаково сверкающих золотым шитьем, самоцветами ожерелий, перстнями и браслетами. И смотрелась она здесь, ако серый воробышек средь фазанов и павлинов.

Женщина надолго задержалась перед розовым пареньком, низвергнутым ею с царствия, но едва тот уже расплылся в улыбке, сделала еще шаг, встав перед княжной, и взяла ее за плечи:

– Низкий тебе поклон и моя благодарность. Не сердись на меня, княжна Елена, но выберу я сегодня не тебя… – Она резко повернулась, закинула руки за шею хозяина дома и прильнула губами к пахнущим вишней устам.

– О-о, ай да царь, всем царям царь! – обрадовались бояре. – Любо Федору Никитичу! Любо!

– К столу прошу, гости дорогие! – засмеялся боярский сын Захарьин, смотря в счастливые карие глаза. Он поцеловал сперва один, потом другой, обнял гостью за плечо и повел к крыльцу.

Вскоре они уже оказались бок о бок за небольшим пиршественным столом, в центре которого лежало блюдо с зажаренным оленем, в окружении закуски из капусты, соленых грибов и маринованных огурчиков. Ксения заподозрила, что бояре вернулись с охоты, и веселились во дворе, пока стряпухи готовили добычу. Тем паче что все гости уже выглядели слегка хмельными.

– Слава другу общему нашему и побратиму Федору Никитичу! – поднял кубок розовощекий паренек, и присутствующие поднялись, дружно провозгласив: – Слава, слава, слава!

Боярская дочь тоже выпила темного терпкого вина и вместо закуски, еще раз крепко поцеловала хозяина застолья.

Гости вытянули ножи и принялись за оленя, отрезая себе крупные куски горячего мяса, накалывая и объедая прямо с клинка. Однако для Федора Никитича, сразу после начала трапезы, холопы быстро и ловко отделили голову, положили на отдельное блюдо и отнесли во главу стола, поставив перед старшим из Захарьиных. Боярин церемониальным жестом отсек небольшой кусочек мяса, положил себе в рот. Прожевал, откинулся в кресле:

– Угощайся, Василий Иванович. Чего тебе до туши бегать? Зверюга умный попался, в башке на всех мяса хватит!

Князь Шуйский благодарно кивнул, тоже отрезал себе небольшой кусок. После того, как дань местническому обычаю оказалась соблюдена, Федор Никитич жестом пригласил к трапезе Ксению, сам же полез добыче в рот. Вестимо – за языком.

– Все же тревожно мне, бояре. А ну, ладей али бурлаков в Царицыне не окажется? – громко обсуждали за столом гости. – Может, все-таки с собою взять?

– Оставь, Сретень! – сразу несколько бояр замахали руками на великовозрастного служивого с тремя косичками в русой бороде. – Завсегда они там есть! Место-то какое! И волок, и путь торговый, и город большой.

– Зима долгая. Чего им там делать половину года? Могли и уйти.

– То же, что и всегда! Бормотуху пить! – расхохотался рыжебородый толстяк на дальнем конце стола.

– Не лучшие будут работники, – внезапно согласился князь Шуйский, – после многомесячного-то запоя. Может статься, Сретень и прав? Приведем с собою отборных красавцев, крепких и нарядных. Разве сие плохо?

– Это же просто бурлаки!

Между боярами быстро завязался спор, смысл которого от гостьи ускользнул. Посему прерывать мужские разговоры она не рискнула и посвятила все внимание оленю, запивая мясо вином и время от времени добавляя на сочащиеся жиром горячие ломти ядреную душистую горчицу.

День у охотников выдался явственно долгий, хмельных напитков добры молодцы вкусили немало, и потому настало время, когда гости начали «уставать». Кто-то просто упирался лбом в стол, кто-то находил в себе силы отойти в сторону и прилечь на лавку. Спор начал затихать, и Василий Иванович неожиданно поднялся:

– Благодарствую тебя, друже, за прием и за угощение, однако надобно все же нам с хозяюшкой на свое подворье. Хлопот сильно много, опасаюсь не успеть.

Федор Никитич тоже поднялся, бояре обнялись, вместе направились из трапезной к сеням. Ксения поспешила следом, выскочила на крыльцо и застала, как хозяин и гость на двоих осушили принесенную слугой «запорожскую» чашу.

До «стременной», по счастью, дело не дошло – князя и его спутницу внизу поджидали обитые бархатом расписные сани.

– Не проголодался ли ты, Федор Никитич? – проникновенно спросила Ксения, когда ее витязь наконец-то остался один. – Желаешь попить, покушать или что-нибудь еще?

– Это ты о чем? – не сообразил сразу боярский сын Захарьин.

– В трапезную возвращаться станем? – Женщина забросила руки ему за шею.

Хозяин дома подумал и отрицательно покачал головой.

Спустя час, когда темный омут сладострастия наконец-то выпустил мужчину и женщину из своих объятий, Федор Никитич лег на бок, подпер щеку одной рукой, пальцами другой осторожно провел по виску своей гостьи, через губы по подбородку, по шее, по ямочке под ней, а когда коснулся заострившегося соска, спросил:

– Где же ты была столько времени, Ксения Шестова?

– Скучала, – честно ответила женщина. – Чем сильнее ужас разлуки, тем слаще встреча. Каждое касание твое для меня ныне прекрасно, как песня жаворонка, как текучий мед, как огонь зари. Твой голос нежит, как песцовый мех, твой взгляд ласкает, словно беличья кисть, твое дыхание обжигает пламенем, а поцелуи лишают рассудка. Твои уста даруют высшее блаженство, недоступное даже молитве. Ты мой бог, прекрасный витязь, красивый и всемогущий…

Договорить она не смогла, ибо губы любимого запечатали ей рот, а его руки скользнули туда, где рождается страсть и огонь…

Вторая любовная схватка совершенно лишила царского брата сил. Проведя свою гостью через вершины наслаждения, он опустил веки, набираясь сил, и вскоре мерно и глубоко задышал, иногда слабо вздрагивая во сне. Ксении же не спалось. Она смотрела на своего мужчину, такого желанного и близкого, но недоступного. Далекого, как облако в синих небесах – от серой полевой мышки. Ее маленький кусочек сказки, невероятное чудо, заглянувшее в ее жизнь и на диво долго в ней задержавшееся.

Одна за другой погасли догоревшие свечи, в опочивальню пришла темнота – и только теперь женщина заметила, что слюда в окнах уже начала светлеть.

«Пафнутий! – обожгло душу Ксении испугом. – Попрощаться не успею!»

Еще ее кольнуло понимание того, что она так и не поговорила с царским братом ни о монахе, ни о его обители. Забыла разом обо всем, едва только любимого своего углядела! Но теперь уже и вовсе поздно о сем вспоминать.

Женщина торопливо оделась и выскользнула из медленно светлеющей опочивальни.

Федор Никитич проснулся лишь незадолго до полудня, перекатился с боку на бок, пошарил рукой… Приподнял голову, с недоумением глядя по сторонам. Присел на перине, огляделся еще раз внимательнее и развел руками:

– Опять удрала! Вот же шальная девка! Это что же такое получается? Пришла, повеселилась, вина выпила, мною в постели развлеклась, да и упорхнула? Я ей что, игрушка, что ли, заводная?

По уму, от осознания подобного унижения царскому брату надлежало прогневаться, отыскать крамольницу и покарать! Но на его губах блуждала лишь слабая усмешка. Его отношение к нахальной горожанке напоминало сейчас чувство табунщика, смотрящего на норовистого, буйного, своенравного необъезженного жеребца. Как можно гневаться на неукротимость дикаря? Уж лучше своенравная кобылка, нежели унылый мерин! Тем паче, что как раз из самых норовистых лошадей после укрощения самые преданные и любящие скакуны получаются. Осталось за малым – укротить!

Боярин откинулся обратно в постель, закинул руки за голову. Задумался. Спустя некоторое время недоуменно почесал мочку уха… В его желании обнаружилась одна странная закавыка.

Федор Никитич отлично знал, как обращаться с женщинами. Чтобы добиться своего, требовалось поразить жертву знатностью, восхитить подарками, развеселить охотой, закружить вином… Несколько дней внимания – и любая баба уже лежит в твоей постели. Однако же Ксения с легкостью отдалась его объятиям в первую же встречу!

Но если она уже его… Получалось, сейчас он со всей страстностью желал получить от нее что-то другое? Если не постель, в которой они уже успели провести множество сладких схваток, тогда что?!

Странное, незнакомое, непривычное чувство тревожило душу немолодого повесы, требуя отчаянно бороться за нечто томительное и неведомое. Нечто такое, одарить чем могла только одна-единственная смешливая нахальная горожанка на всем белом свете…

– Похоже, пока что как раз она меня укрощает и объезжает, а не я ее, – пробормотал Федор Никитич. – Ну да ничего. Мы еще посмотрим, чья возьмет!

Между тем сама дщерь боярская Ксения Шестова ни о чем подобном даже не задумывалась. Аккурат в эти самые мгновения она принимала благословение от уходящего с подворья монаха. Склонила голову под крестное знамение, поцеловала бледную мозолистую руку, а затем, не удержавшись, бросилась к Пафнутию и крепко его обняла.

– Не печалься так, мое возлюбленное чадо, – погладил ее по голове инок. – Бог даст, еще свидимся.

Пафнутий поцеловал ее в лоб, закинул за спину заплечный мешок с собранными пожертвованиями и, опираясь на посох из кривого и уродливого, но прочного, как железо, соснового корня, неспешно пошагал по залитому весенним солнцем Арбату в сторону восхода.

Сердце женщины сжалось от тоски, и перед нахлынувшей грустью отступила даже любовь к царскому брату. Еще немного – и она бросилась бы вслед, дабы вместе с духовником уйти в отчие костромские земли и принять там постриг в какой-нибудь тихой лесной обители, избавившись раз и навсегда от всех мирских хлопот!

– Сестра! Сестра, сестренка!!! – по улице, громко топоча, промчался разгоряченный Гришка в распахнутом кафтане, кинулся на Ксению, обнял, радостно закружил: – Меня в писари при посольстве взяли! Писарем, на место писарское, с назначением и окладом полным! Теперь я писарь, писарь! Теперича, коли покажу себя хорошо, то и продвинуться смогу, а то и на службу царскую пробьюсь! В приказ какой али в разряде записаться!

– Ничего не понимаю, – грустно улыбнулась женщина. – Объясни толком.

– Так ведь это! – торопливо заговорил паренек. – Государь братьев Захарьиных, Михаила да Федора, да князя Шуйского, боярина Салтыкова и Гончарина в Царицын посылает, посла бухарского встретить и до Москвы с должными почестями сопроводить. Я же при сем посольстве писарем отправляюсь! Ты ведь за меня хлопотала, Ксюша? Вот оно и выпало, место-то обещанное! – счастливо расхохотавшись, снова обнял сестру Отрепьев. – Почерк у меня красивый, грамоте обучен, от учения в детстве не отлынивал. Должны взять! Видел я росписи походные, их как курица лапой царапала! Я же так свитки составлять стану, ровно вязь арабскую сплету! Возьмут меня после сего на место постоянное, обязательно возьмут!

– Вот и славно, братишка, – вздохнула Ксения. – Я за тебя рада. Когда отправляешься?

– Да на днях. Обоз ужо сбирается.

– Когда вернешься?

– Я так мыслю, до середины июня должны обернуться.

– Ого… – сглотнула женщина.

– Чего загрустила, сестренка? – широко оскалился Григорий. – Случилось чего? Ты токмо намекни, Ксюша, я за тебя любому ноги переломаю!

– Кому, Гришка? – пожала плечами боярская дочь. – Все, кто мне по душе, одну меня оставляют, все разъезжаются. Кому надобно ноги переломать, чтобы с подобной бедой справиться?

– Да не грусти ты так, сестра! – обнял ее паренек. – Глазом моргнуть не успеешь, ан мы уже и возвернемся!

16 июня 1590 года

Москва, Арбат

Стук в дверь раздался сразу после обеда, когда Ксения еще размышляла, как лучше всего поступить в сей жаркий час – то ли прилечь поспать от сытной усталости, то ли за рукоделие садиться, обещанный покров бисером египетским вышивать?

– Кто? – коротко спросила боярская дочь.

– Не спишь, сестренка? – заглянул из-за двери Григорий и по своей извечной привычке тут же вошел в светелку, тяжело водрузил на сундук вместительный березовый туес с длинной ручкой, не без труда содрал плотно прилегающую крышку, вытянул пару закрученных в тугие рулетики темно-красных пастилок и кинул в рот. Смачно разжевал, распространяя запах малины и яблок.

Одет Отрепьев был в синюю атласную рубаху, коричневые штаны тонкого сукна, новенькие серые сапоги, и только на голове сидела вышитая матерью, старая, вытертая тафья. Глаза паренька лучились радостью, рот разошелся в довольной улыбке, пальцы бодро постукивали по коленям. В общем, он выглядел таким довольным, словно маленький ежик, нашедший огромного, аппетитного навозного червя.

Спрашивать, как его дела, не требовалось – на лбу было написано, что все просто великолепно! И потому Ксения спросила о другом:

– Это нам угощение? – кивнула боярская дочь на короб с пастилой.

– Тебе, – мотнул головой паренек. – Отцу твоему я бочонком хмельного меда поклонился, а матушке платок принес.

– С чего такая щедрость?

– Так ведь жалованье получил, сестренка! – щелкнул пальцами Отрепьев. – Правда, так вышло, что теперича я у Михаила Никитича сижу, а не у Федора. Бо у Михаила к царской службе интереса куда более оказалось, писари нужнее и продвинуться проще.

– М-м-м… Понятно… – кивнула Ксения, подходя ближе и зачерпывая из берестяного туеса сразу горсть ягодных пастилок. Одну кинула в рот, с остальными отошла к распахнутому окну.

– Угу, – поддакнул Гришка Отрепьев. – Но ты не думай, Федор Никитич не обиделся, сам же присоветовал, когда я о поручениях новых по службе спросил… – Паренек сделал небольшую заминку и быстро добавил: – А еще он тебя на охоту пригласил!

– Чего? – обернулась женщина.

– Федор Никитич сказывал, что в честь своего возвращения из дальнего путешествия он охоту с друзьями близкими затевает. Послезавтра. И просил меня передать Ксении, сестре моей двоюродной, что хотел бы увидеть ее… тебя то есть на сем веселии. Я так понимаю, это он о тебе? – Гришка быстро-быстро почесал себя пальцами в затылке и спросил: – Ты что, знакома с царским братом?

– Есть немного, – пожала плечами боярская дочь.

– Вот здорово! – ударил кулаком в воздух Гришка. – А я-то думал, откуда у тебя знакомые в свите Захарьиных? Ан ты самого главного Захарьина за жабры взяла!

– Никого я ни за что не брала! – отрицательно мотнула головой Ксения.

– Ага, как же! – расхохотался паренек. – С чего бы иначе ему тебя на охоту приглашать? Наверняка голову закружить желает и под юбку забраться!

– Вот тут ты глубоко ошибаешься, – бросила в рот еще подстилку женщина. – Как раз это ему совершенно не нужно.

– Какая же ты наивная, сестренка! – рассмеялся Отрепьев. – Да у всех мужиков токмо это одно и на уме! Совратить он тебя хочет, совратить!

– Да вот те крест, Гришка, совращать меня Федору Никитичу отнюдь ни к чему!

– И тем не менее он тебя приглашает!

Ксения задумчиво прожевала пастилку, потом еще одну. Спросила:

– И что же мне теперь делать?

– Ехать конечно же! – решительно выдохнул Отрепьев.

– Но-о… – Ксения нерешительно потерла подбородок. – Ты хоть раз на охоте бывал? Что мне для сего надобно?

Паренек посерьезнел и тоже взялся пальцами за подбородок:

– Э-э-э… Самое меньшее – так это лошадь, шатер, походная постель… Припасы… Поесть там, выпить, повеселиться. Дворня. Ну, слугой и я могу поехать. Еще бы хорошо ловчих птиц прихватить. Но их даже князья далеко не всякие имеют.

– Лошадь, палатка… – эхом повторила женщина. Тяжело вздохнула. Неуверенно произнесла: – Может, отца спросить?..

– Да ты, верно, обезумела, сестренка! – постучал кулаком себе по лбу Гришка. – На кой леший тебе там старый Иван Васильевич? Чтобы к Федору Никитичу ближе путевой версты не подпускал?

Теперь боярская дочь задумалась надолго. Затем бросила несъеденное лакомство обратно в короб и печально покачала головой:

– Я откажусь.

– Откажешься от приглашения самого Захарьина? – округлились глаза паренька. – Нет-нет, сестренка, не смей! Мы сейчас что-нибудь придумаем!

– Что ты придумаешь, братишка, что? – резко всплеснула руками Ксения. – Даже если представить на миг, как мы украдем отцовских коней и все его снаряжение, чем сие мне поможет? Я отправлюсь на княжескую охоту на упряжных меринах, с парусиновой палаткой и потником вместо постели? Буду спать с седлом под головой, завернувшись в медвежью шкуру? Ты понимаешь, Гришка, что, окромя величайшего позорища, ничего для меня из сего развлечения не выйдет? – Женщина еще чуток поколебалась и снова отрицательно покачала головой: – Я никуда не поеду.

Паренек тоже помолчал, но никаких возражений найти не смог.

– Сообщить Федору Никитичу про твой отказ? – тихо спросил он.

– Нехорошо как-то через посыльных такие оскорбительные вести передавать… – Боярская дочь прижала ладони к губам. – В лицо сие сказывать надобно. Извиниться, объяснить. Ну, чтобы не обиделся. Вот токмо не знаю, кто там ныне на воротах? Меня только один холоп знает, который хриплый. Да и тот за три месяца вполне мог и запамятовать.

– А-а, Хрипун, – сразу понял Отрепьев. – Так ведь то оно без разницы! Сестренка, я ныне при Захарьиных писарем состою. Запросто проведу! Меня впустят и ни о чем не спросят. А спросят – так даже врать не надо. Сестра, скажу, заглянула, только и всего.

Боярский сын Захарьин возвращался с соколятни веселый и возбужденный, уже пребывая в предвкушении предстоящей охоты. Почти полтора месяца пути на одной ладье вместе с бухарским посольством извели его душу хуже некуда. Крепкий и энергичный, Федор Никитич томился малыми размерами богато украшенного корабля – ни тебе пройтись, ни развлечения шумного устроить. Токмо сиди на коврах с чужаками, разговоры веди да пируй непрерывно.

Вдобавок выяснилось, что Канат-бею его сарацинская вера запрещает пить вино – и всю дорогу обеим посольским свитам пришлось давиться сладким хмельным медом! Сиречь – мед для знатных путников закупался самый лучший, ставленый[9], из холодных поволжских погребов. Однако пить одно и то же полных шесть недель!!! Тут и от лучшего из напитков взвоешь…

Однако ненавистная царская служба осталась позади – и ныне боярский сын мыслями своими витал уже среди лугов и перелесков, ручьев и болот, в седле лихого жеребца, с любимым крапчатым[10] кречетом на руке. И вино он уже повелел закупить не доброе фряжское али немецкое, а французскую кислятину, дабы хорошенько отбить во рту медовую сладость.

Взгляд Федора Никитича скользнул по разбирающей походные припасы дворне, и… И вдруг он замер, словно врезавшись в каменную стену!

Медленно повернул голову и вперил взгляд в невысокую, но крепко, броско сложенную девицу с широкими бедрами, узкой талией, высокой грудью – и фигуру сию не мог скрыть даже кривоватый полотняный сарафан с простоватой вышивкой обычным катурлином, сиречь – толстой цветной ниткой. Маленький носик, гордо вскинутый подбородок, круто изогнутые брови над пронзительными карими глазами. Сатиновый платок на волосах цвета спелых каштанов.

Сердце боярского сына гулко застучало, лицо ощутимо полыхнуло краской.

Знал, знал Федор Никитич, что так просто с шальной девкой его замыслы не проскочат! Что не появится на его охоте послушной лапочки – норовистая кобылка наверняка учудит чего-нибудь этакое, перевернет, переиначит, все по-своему сделает! Знал, но никак не ожидал внезапно увидеть ее у себя на дворе за день до охоты.

– Доброго тебе дня, боярин Федор Никитич, – низко, на удивление смиренно поклонилась женщина, махнув рукой едва не по самой земле.

– Рад видеть тебя, прекрасная Ксения, – приложил ладонь к груди царский брат. – Какой добрый ветер принес тебя на мой двор?

– Мудрый совет мне крайне надобен, Федор Никитич, – посетовала женщина. – Прям не знаю, у кого и спросить? Однако же из всех людей, мне известных, ты самым мудрым и многоопытным кажешься.

– Советами делиться – это не самоцветы раздавать, – улыбнулся боярин. – Советы казну не разорят. Давай, коли так, в библиотеку пройдем. Где еще делиться мудростью, как не в сей обители знаний?

Хозяин подворья взял гостью за руку и повел к крыльцу.

Вскоре они оказались в выстеленной коврами и засыпанной подушками комнате. Федор Никитич прикрыл дверь, участливо спросил:

– Случилось что-нибудь, Ксения? Чем я могу тебе помочь?

– Беда у меня, боярин, – вздохнула гостья. – На охоту меня пригласили. Я же такой чести отродясь не удостаивалась. Совсем не ведаю, каковое снаряжение для сего надобно? Какие лошади, какие слуги, какая посуда? Даже какое платье на охоте носят, и то не знаю. Вот сей сарафан, к примеру, для сего развлечения подойдет?

Она подняла руки и чуть покрутилась из стороны в сторону, демонстрируя откровенно крестьянскую одежду.

– Только не это, Ксения! – поморщился знатный боярин. – Избавься от сего тряпья как можно скорее!

– Как скажешь, Федор Никитич, – пожала плечами гостья, развязала полотняную тесьму на шее, тряхнула плечами, и сарафан с легким шелестом опал на пол, оставив женщину совершенно обнаженной.

Почти обнаженной – боярская дочь указала на голову, спросила:

– А такие платки?

– Нет, – негромко ответил царский брат.

Ксения одним движением смахнула цветастую тряпицу, чуть тряхнула головой – и дивным образом волосы ее свободно рассыпались по плечам.

– Туфельки оставить можно? – спросила она про лодочки из тонкой замши.

Федор Никитич отрицательно покачал головой. Женщина обиженно сжала губы, вытянула ноги из обувки. Провела пальцами правой руки по коже левой, от плеча вниз:

– Но хоть это-то для охоты пригодно?

– Даже и не зна-а-аю-ю… – задумчиво ответил царский брат, подступил к ней вплотную, нежно коснулся ладонями плеча, потом чуть ниже, ниже, повторяя движение Ксениных пальцев, в то время как его упругая борода уже щекотала обнаженную грудь женщины, то и дело попадая на сосок. – Ай, что за кожа! Чистый бархат! Лучше никогда не встречал!

Мужчина отпустил ее руку и перенес свои поцелуи гостье на грудь, неспешно проверив качество кожи на обеих возвышениях с острыми розовыми вершинами.

– Ай, как хороши, просто шелк! – одобрил он эту часть тела. – Можно оставлять.

Царский брат опустился на колено, его губы коснулись живота, легкими прикосновениями добрались до пупка, чуть задержались, двинулись дальше…

– Ай, красота какая, ровно кость слоновая… Гордится таковым надобно и хвастаться…

Мужчина продолжил неторопливо оценивать губами достоинства гостьи – а Ксения уже стиснула зубы, с трудом сдерживая стон, задрожала от напряжения и, теряя власть над телом, вцепилась пальцами в волосы своего витязя.

Федор Никитич засмеялся, распрямился, подхватив ее на руки, закружил, уронил на подушки и стал быстро стаскивать рубашку через голову.

– Ты чего собрался делать? – испуганно спросила Ксения. – У тебя глаза горят, аки у зверя!

– Сейчас узнаешь! – зарычал боярин, направляясь к ней.

Женщина в притворном страхе попятилась, пока не уперлась спиной в обитую кошмой стену. В бессилии она зажмурилась, отвернула лицо – и оказалась во власти хищника, жадно сжавшего ее в своих объятиях, вцепившегося устами в шею, в плечи, в губы. Швырнувшего на подушки, и вместе с тем – в сладкий омут сладострастия, в бездонную алую пропасть стонов и наслаждений, борьбы и нежности, взрывов безумного наслаждения, волн счастья и томного упоения…

Свет заходящего солнца, отразившись от одетого в глазурь шатра дворовой часовни, упал на обнаженное тело отдыхающей женщины, и царский брат, любуясь его переливами, провел ладонью по длинному золотистому зайчику, лежащему от левого бедра Ксении через живот и правую грудь до самого плеча. Его гостья, не открывая глаз, слабо улыбнулась.

«Она опять меня укротила… – подумал мужчина. – Пришла туда, куда не звали, и получила то, чего захотела. Не там и не так, как этого желал я, а по-своему, своею единоличной волей…»

Федор Никитич качнулся вперед, поцеловал ближний сосок, поднялся, быстро натянул порты, а всю остальную одежду – и свою, и Ксенину – сгреб в охапку. Открыл створку и вышвырнул ее за дверь!

– Ты чего делаешь, Федя?! – испуганно вскинулась женщина.

– Шкурку лягушачью сжигаю! – ехидно оскалился царский брат. – А то ведь я тебя знаю… Чуть на миг отвернешься, ан ты уже лягушонкой обернулась, в коробчонку прыгнула, и все, устучала к себе в болотце, только пыль под калиткой закружилась! Поминай как звали! Все, Ксюша, более сия обманка у тебя не пройдет. Попалась!

Федор Никитич задорно ей подмигнул и вышел наружу.

– Сто-ой!!! – Женщина вскочила, кинулась к двери. Но отворить створку, будучи обнаженной, не рискнула. Перешла к окну, из-за летней жары широко распахнутому, выглянула наружу. Но с высоты третьего жилья не смогла разглядеть ничего, кроме зеленых крон и золотистых кровель.

Федор Никитич вскорости вернулся, ведя за руку седого морщинистого иноземца с короткой, по немецкому обычаю, бородкой клинышком и тонкими усиками, в замшевом кафтане до колен, украшенном большими накладными карманами, в деревянных туфлях и с тощими ногами, плотно обтянутыми коричневым сукном. Глаза нового гостя были закрыты плотной бархатной повязкой, что несколько успокоило женщину.

Боярский сын жестом предложил Ксении встать, подвел старика ближе.

– Она перед тобой, Джельсомино, – похлопал Федор Никитич иноземца по плечу.

– Расставь руки, боярыня, – предложил старик и вытянул из кармана желтую шелковую нить. Неуверенно нащупав женщину, он крепко ухватился за ее плечо, растянул нить от шеи до запястья, завязал узелок, потом еще один. Опустил нить вниз, сделал узлы на талии и у бедра, обернул бедра, присел и нащупал пятку. Выпрямился, спрятал свой инструмент в карман и с непринужденным нахальством взял груди боярской дочери в ладони.

Ксения в растерянности посмотрела на Федора Никитича, но тот одобрительно кивнул. Женщина прикусила губу и послушно стерпела случившуюся наглость.

Старик отступил, поклонился:

– Благодарю за терпение, боярыня.

– Платье надобно завтра к вечеру, Джельсомино. – Царский брат взял старика за локоть и повел к дверям.

– Ты не успеешь выбрать ткани, синьор, – возразил иноземец.

– Ты хороший мастер, я тебе доверяю. Выбери сам.

– Воля твоя, Федор Никитич. – И старик вышел наружу.

– И что теперь? – неуверенно спросила Ксения.

– Окно нужно закрыть, комары налетят, – ответил боярин и оставил гостью одну.

Снаружи и верно совсем уже стемнело, повеяло свежестью. Между тем зажечь стоящие в комнате свечи женщине было нечем.

Тихо ругнувшись, окно Ксения все-таки закрыла – и тут в сумраке возник ее витязь, обнял чем-то слабо шелестящим, мягким и теплым и шепнул в самое ухо:

– Пойдем…

Пробуждение боярской дочери оказалось на диво сладким и нежным, по-настоящему сказочным. Таким, ради которого можно простить любые невзгоды.

Наконец поднявшись, Федор Никитич положил рядом с женщиной крытый пурпурным шелком, стеганый халат:

– Вот твоя новая шкурка, Ксения прекрасная. Далеко в ней не убежишь, но по дому можно ходить куда токмо пожелаешь. Хоть в библиотеку, хоть сюда. Либо сейчас со мной в трапезную.

– С тобой куда угодно, мой ясный сокол!

– В таком наряде?! – весело поморщился боярин и мотнул головой. – Ни за что! Только в моих покоях!

И потому днем, когда Федор Никитич ушел распоряжаться насчет охоты, его гостья отправилась в библиотеку, выбрала себе среди сундуков «Сказ о том, как старик к царской дочери сватался» и устроилась с ним среди собранных в угол подушек.

В дверь тихонько поскреблись, потом створка медленно приоткрылась.

– Сестренка, ты здесь?

– Гришка! – вскочила Ксения. – Откуда?!

– Тс-с! – опасливо оглядываясь, протиснулся внутрь Отрепьев. – Я всего на миг, дворне сюда нельзя. В общем, когда ты вчера здесь застряла, я к тебе домой побег и матери сказал, что ты с Радонежским крестным ходом увязалась. Ну, чтобы родители не волновались. Все ведь знают, какая ты набожная! В общем, раньше, чем через неделю, тебя не хватятся.

– Спасибо, братишка! – На душе у женщины немного отлегло. Хотя бы дома все будет в порядке.

– Если что… В общем, не боись. Я рядом! – И паренек выскользнул наружу.

Вскоре после Гришки Отрепьева в библиотеку заглянул Федор Никитич – просто проведать, а еще через пару часов, дабы пригласить на обед. И только ближе к вечеру в «прибежище мудрости» внезапно ворвались четыре веселые юные девки в легких сарафанах с атласным верхом и юбками из домотканого полотна. Хихикая и перешучиваясь, сняли с гостьи халат, подняли принесенную с собой обширную юбку, опустили на Ксению через голову, одернули, покрутили, поправили, завели руки в рукава, расправили ткань, засуетились за спиной, стягивая шнуровку, отступили и распахнули дверь:

– Она готова, боярин!

Слегка растерянная Ксения оказалась облачена в платье из прочного темно-синего вельвета в мелкий рубчик, наверху плотно облегающего тело и ласково обнимающего высокую грудь, а внизу расходящегося в пышную юбку. Причем юбку поддерживал легкий каркас, ткань не касалась ног и потому, несмотря на царящую жару, бедрам было… достаточно свежо. Плечи прикрывали вошвы из серой замши, и из нее же был сделан широкий пояс, спереди указывающий заостренным клином куда-то вниз живота.

Старый иноземец, забежав в библиотеку, засуетился вокруг женщины, что-то поправляя, что-то одергивая, озабоченно цокая языком и приговаривая:

– Ай, времени мало оказалось. Ай, тут не успел, тут не успел. Ай, еще бы хоть пару дней мне на работу, Федор Никитич…

Боярский сын Захарьин в это время стоял в дверях и пожирал свою гостью взглядом.

Женщина, чуть склонив голову, вопросительно вскинула брови.

– Разорви меня Карачун! – выдохнул царский брат. – Как же ты великолепна!

У Ксении словно сама собой распрямилась спина, развернулись плечи и гордо вскинулся изящный подбородок.

– Ну вот, – продолжил Федор Никитич. – Теперь ты одета для охоты правильно.

* * *

В полдень нового дня на берегу Яузы, неподалеку от Мытищенского волока, вырос роскошный палаточный город. Шатры здесь стояли не простые, а поражающие своей роскошью: с центральными частями на четырех-пяти шестах да с приделами и крыльями, крытые атласом и шелком, украшенные вышивкой, вымпелами и бунчуками. Траву на стоянке и вокруг слуги полностью застелили кошмой и коврами, очаги выложили булыжниками, коновязи поставили резные, привезли с десяток возков колотых и сухих березовых дров и столько же телег с прочными дубовыми бочонками, полными заморских вин и родного, русского ставленого меда.

Всадники с кречетами, соколами, ястребами на руках разъезжали по лугам и перелескам, через молодую поросль, поднявшуюся на месте недавно вырубленных лесов, вдоль реки и заросших высокими камышами вязей, их свита – лесники, сокольничие, просто друзья – разворачивалась в широкую цепь, шумела и гикала, выпугивая дичь, после чего охотник снимал с головы крылатого хищника украшенный драгоценными каменьями и золотым шитьем колпак, подбрасывал птицу в воздух, и та обрушивалась на замеченную жертву…

В первый же день знатными сокольниками оказалось добыто с полсотни уток и гусей, столько же глухарей, куропаток и рябчиков, с десяток зайцев и несколько ланей, одну из которых взял драгоценный двинский кречет боярского сына Захарьина.

Когда стемнело, охотники собрались возле костров, возлежа на медвежьих или овечьих шкурах либо покрывалах из драгоценных мехов. Они смотрели в огонь, на котором жарилась их добыча, ели мясо, пили вино и шумно обменивались впечатлениями от скачки, воздушных схваток, хвастались богатой добычей или просто хорошим днем.

Ксения отдыхала на песцовой подстилке, прижавшись к боку своего витязя, мерно поглаживающего ее плечо, крохотными глоточками пила из кубка сладкий и крепкий хмельной мед и чувствовала себя совершенно счастливой. Ей даже есть совершенно не хотелось. Она желала только того, чтобы сей вечер никогда не закончился…

Впрочем, наступившая после него ночь тоже оказалась на диво долгой и упоительной.

Соколиная охота – это не только врожденное могущество кречетов, ястребов и сапсанов, но и великое мастерство верховой езды самих охотников. Ибо нет в воздухе преград птичьему полету – однако же на земле скачущему следом всаднику приходится перемахивать ручьи и поваленные деревья, пробиваться через кустарник и топкие низины, перескакивать изгороди или во весь опор объезжать огороженные дворы или густые рощи. Вот где добрым боярам есть возможность удаль молодецкую показать, резвость скакунов да свое мастерство! Промчался версту-другую через овраги и буреломы – хвала тебе и восхищение! Вылетел из седла… Что же – свое поражение тоже надобно с достоинством принимать.

Боярская дочь Шестова, как и всякий здоровый человек, в седле держалась уверенно. Но не настолько, чтобы поспеть за лихой захарьинской свитой даже на выделенном ей резвом, как ветер, туркестанце. Скакун, вестимо, легко удержался бы даже во главе несущейся через луга и канавы кавалькады… Да только наездница при сем наверняка бы потерялась при первом же прыжке через заросли вербы или весело журчащий ручеек. Столь сильный конь шел под седлом Ксении впервые в ее жизни.

Посему Федор Никитич резво мчался с кречетом на руке, время от времени выпуская птицу в ее хищный полет, а женщина скакала от общей свиты в некотором отдалении, выбирая ровный путь и предпочитая огибать, а не перепрыгивать серьезные препятствия.

К середине дня ее витязь наконец-то заметил исчезновение своей спутницы. Разглядев одинокую всадницу вдалеке посреди ромашкового поля, боярин передал кречета сокольничему, поворотил жеребца, помчался по прямой, пробив грудью скакуна густой зеленый ивняк и перемахнув широкий овраг, и осадил коня перед боярской дочерью:

– Тебе наскучило наше баловство, прекрасная Ксения? – спросил тяжело дышащий, разгоряченный Федор Никитич.

– Нет, мой ясный сокол, я наслаждаюсь нашим приключением, – улыбнулась женщина.

– Тогда почему ты здесь, а не с нами?

– Мне нравится видеть, как ты управляешься с кречетом, боярин. Если я стану скакать вместе с вами, то не увижу толком ни тебя, ни птицу. Придется только под копыта смотреть да на дорогу.

– Может статься, ты и права, – не стал спорить веселый мужчина. – В свите порою и ноги переломать недолго. Но мне все равно неловко, что ты пребываешь в одиночестве. Может быть, тебе чего-нибудь хочется? Питья, угощения, служанок? Скажи только слово, и я исполню все!

Ксения прикусила губу, размышляя, потом улыбнулась и выдохнула:

– Принеси мне перо ворона!

– Перо ворона? – переспросил опешивший боярин. Он явно решил, что ослышался.

– Перо ворона, – подтвердила Ксения.

– Да где же я его возьму?

– Ты же охотник? Добудь!

– Да на что же оно тебе?

– Хочу! – кратко объяснила женщина. Чуть поколебалась и для большей убедительности произнесла: – Принеси мне перо ворона, Федор Никитич! И клянусь, я исполню любое твое желание! Любое, каковое токмо будет в моих силах!

Боярский сын натянул поводья с такой силой, что его жеребец поднялся на задние ноги и затоптался, стоя на дыбах. Потом резко опустился на копыта, пару раз крутанулся. И все это время мужчина не отрывал от Ксении пристального взгляда. Потом поворотил коня и помчался к заждавшейся свите, где и начал отдавать сокольничим и лесникам неслышные издалека приказы, рассылать холопов из свиты в разные стороны.

Охота продолжилась, быстро смещаясь к западу, на луга и пастбища, ближе к деревням. Оно и понятно – не на болотах же ворона искать? Ворону, известное дело, рощи нужны, а не камыши. А еще лучше – погост с высокой колокольней.

Ксения добилась того, чего хотела: свита Федора Никитича ушла с непролазного бездорожья на ровную землю и нахоженные тропки. Здесь боярская дочь могла скакать на своем резвом туркестанце хоть во весь опор без малейших опасений. И пускай время от времени из густой травы взлетали с громким хлопаньем коричневые куропатки, а из кустарников кидались наутек резвые зайцы, срывая охотников на стремительную, не разбирающую пути погоню – теперь женщина могла позволить себе скакать вслед за ними по ближайшей тропе али вовсе по дороге, ибо между полей и огородов их имелось в достатке.

Между тем разосланные боярином Захарьиным холопы стали возвращаться. Иные – с грустью разводя руками. Иные – в сопровождении друзей Федора Никитича или просто московских бояр. Кто-то из новых охотников казался Ксении знакомым, кто-то нет. Вскоре показался даже князь Василий Шуйский в шелковой рубахе, замшевой ферязи и в ярко-изумрудных шароварах, с белоснежным кречетом на кожаной перчатке. Сопровождавшая его княжна, заметив боярскую дочь, отделилась от мужской компании, подъехала к ней:

– Доброго дня, Ксения! – пристроившись рядом, кивнула Елена. – Как тебе сегодняшнее развлечение?

– Никто, как ни странно, не убился, – улыбнулась боярская дочь и кивнула в ответ: – Рада тебя видеть, княжна. Прекрасное платье!

– Ты тоже выглядишь восхитительно, – вернула похвалу Елена. – Кстати, ты не знаешь, что за блажь пришла в голову нашего друга? Федор Никитич взбаламутил всех гостей, желает добыть ворона!

– Это я его попросила, – призналась Ксения.

– Зачем?!

– Я имею право на маленький бессмысленный каприз?

Княжна от всей души расхохоталась и мотнула головой:

– А ты, подруга, оказывается, зело коварна! Разве кто-то в этом мире умеет охотиться на воронов? Они же никому не нужны!

– Разве наши мужчины не лучшие из лучших? – невозмутимо пожала плечами боярская дочь. – Вот пусть и постараются!

– Во-о-орон!!! – внезапно послышался истошный крик, и все подняли головы.

Крупная черная птица поднималась над небольшой рощей, в которой среди липовых крон просматривался черный шатер с крестом на острие. Видимо, там находилось местное кладбище.

– Ворон!!! – Охотники дали шпоры коням и понеслись за добычей, не разбирая дороги: перепрыгивая ограды, проносясь по капустным грядкам, перемахивая через пасущихся на лугу коров. Когда расстояние сократилось менее версты, боярин Захарьин сдернул колпачок с крапчатого сокола и подбросил его в воздух.

Тяжело и шумно взмахивая крыльями, хищник начал быстро набирать высоту – ворон же продолжал, покачиваясь из стороны в сторону, лететь куда-то на восток, не замечая опасности.

Кречет наконец-то забрался в самый зенит, сложил крылья, спикировал, камнем падая на черную дичь. Вот он ближе, ближе… Но в последний миг ворон внезапно качнулся в сторону, поджал одно крыло, и сокол проскочил мимо!

– Ты только посмотри! – восхищенно пробормотала княгиня Елена и резко отпустила поводья, пуская серую кобылку вскачь.

Хищник описал широкую дугу, снова стал забираться ввысь. Через несколько минут он оказался готов к новой атаке, опять разогнался с высоты, и тут ворон вдруг словно оперся обо что-то в воздухе, пропуская молниеносного убийцу перед собой, чтобы через мгновение продолжить свой полет. Пернатый охотник пошел на новый круг – ворон же вел себя так, словно не замечал ничего. Атака – мимо. Атака – мимо!

После очередного промаха сокол сменил тактику. Он не стал подниматься на головокружительную высоту, падением с которой трудно управлять, а начал сближаться с добычей на одной высоте – медленно, но неуклонно, с каждым взмахом крыльев. Ближе, ближе. Казалось, уж теперь-то ворона не спасет ничто! Но черная птица вдруг сложила крылья, свалившись в пике. Сокол рухнул следом, а ворон расправил крылья. Крапчатый кречет сделал то же самое, но, естественно, чуть позже, и провалился заметно ниже. А дальше произошло нечто и вовсе невероятное: ворон нырнул и обрушился на могучего хищника сверху! В воздухе закружилась схватка: птицы, падая, клевали друг друга, били крыльями, рвали когтями, шарахнувшись в стороны лишь в самый последний миг, в считаных саженях над кустами.

Раскинулись широкие крылья, с каждым взмахом поднимая тяжелые тела все выше и выше. Сто сажен, двести, триста…

Сокол резко повернул, снова сцепился с врагом без разгона. Птицы закувыркались в небесной синеве, роняя перья; рухнули вниз, но через несколько мгновений расправили крылья, разошлись в стороны. Ворон опять начал набирать высоту, а кречет… Крапчатый кречет отвернул к Федору Никитичу и буквально упал ему на перчатку.

– Устал, – с жалостью в голосе объяснила случившееся княжна. – Полдня на охоте! Наверное, уже полста раз бедолаге приходилось в небо подниматься и дичь для хозяина бить.

В этот миг Василий Иванович освободил от шапочки своего белоснежного красавца и подбросил вверх. Княжеский кречет увидел добычу, начал спешно забираться в зенит, спикировал… В последний миг перед ударом ворон перевернулся на спину, подставил лапы, ударил клювом. Птицы сцепились в схватке, закувыркались в недолгом падении, разошлись – ворон продолжил полет, а сокол, описывая широкие круги, опустился в кустарник.

– Вот же исчадье небесное! – пробормотала Елена.

Охотники выпустили третьего сокола, принадлежащего кому-то из бояр. Размером заметно мельче двинских кречетов, он, тем не менее, решительно кинулся в схватку. Упал на ворона… Промахнулся. Набрал высоту, упал… Опять мимо. Еще одна атака… Опять впустую.

Черная кладбищенская птица, похоже, сильно измоталась и вступать в схватку больше не хотела, только уворачивалась. Однако и охотничий сокол за долгий день тоже успел притомиться. Его подъемы на высоту становились все медленнее, атаки – реже.

– Ушел твой ворон, Ксения, – потрепав гриву кобылке, покачала головой княжна. – Не возьмут.

Она оказалась права. После пары совсем уже ленивых, медленных бросков мелкий сокол отвернул к хозяину. Черный победитель затяжной воздушной битвы продолжил свой путь к далеким рощам в гордом одиночестве, а охотники, о чем-то неслышно ругаясь, разъехались в стороны.

– Давай, милая, возвертаться в лагерь, – предложила зеленоглазая Елена. – Бояре догонят.

К удивлению Ксении, ее каприз пришелся боярам по душе. Вечером возле большого костра только и было разговоров, что об охоте на воронов, да о жестокой воздушной схватке, да о том, как старая черная птица легко ушла от трех соколов, ранив одного и вымотав остальных.

Князья ведь на охоту не с голодухи ездят, не за одной только добычей, но ради удовольствия. А что может быть интереснее, нежели выслеживание новой, незнакомой дичи, поднятие ее на крыло, науськивание соколов? Что может быть азартнее, нежели честная схватка равных по силе врагов? Таких впечатлений, как сегодня, охотники не получали уже довольно давно!

– Да уж, ворон – он в воздухе князь, – поднял кубок князь Шуйский, левой рукой крепко обнимая свою розовощекую улыбчивую Елену. – Храбрец, воин, победитель! Честь и слава такому ворогу! Вот с кого пример всем нам надобно брать. Един супротив трех не дрогнул и целым ушел. За ворона!

– За ворона! – согласились остальные охотники.

Мужчины и женщины выпили.

– Ах да, чуть не забыл… – Федор Никитич отставил пустой кубок, поднялся на ноги, распрямился во весь рост, повел плечами.

Ксения, оставшись без опоры, тоже поднялась.

Но тут боярский сын Захарьин вдруг развернулся, опустился перед спутницей на колено, расстегнул поясную сумку, вытянул из нее черное, с сизым отливом перо и двумя руками поднес Ксении.

– Но ведь ворон ушел? – не поняла женщина.

– Ты не просила у меня птицы, моя нежна горлинка, – напомнил боярин. – Ты пожелала от меня только перо! Перьев мы у него выбили изрядно.

– Быть посему, – приняла подношение Ксения. – Слово есть слово, и я исполню любое твое желание, чего ты только ни прикажешь. Сказывай, мой повелитель, какова твоя воля?

– Пока еще не зна-а-аю… – протяжно ответил Федор Никитич, наклонился вперед и шепнул в самое ухо: – Так просто ты от меня не отделаешься, вольная ласточка. Коли уж у меня появился такой шанс, я придумаю для тебя что-нибудь особенное!

Он наклонился еще чуть-чуть, нежно прикусил мочку возле сережки, усадил, опустился рядом, крепко обнял за плечо, подобрал упавший кубок и поднял над головой.

Обученный слуга тут же наполнил его вином.

– За усладу очей наших, бояре! – провозгласил новый тост царский брат. – За наших женщин! Куда мы все без них?!

Развлечение продлилось еще два дня. Или, вернее – на второй день охотники начали разъезжаться. И сверх того еще две ночи Ксения провела с любимым в его опочивальне… После чего из Кремля, со степенным боярином, пришло царское напоминание о дворцовом обеде.

– Как только я отлучусь, ты сбежишь… – не столько спросил, сколько догадался боярский сын Захарьин.

– Я же не могу находиться при тебе вечно, – пожала завернутыми в китайский шелк плечами женщина.

– Почему?

– Ну, а кем мне здесь оставаться, Федор Никитич? – слабо улыбнулась Ксения. – Содержанкой? Так ведь я тебя из любви сердечной ласкаю, и никаких подарков, никакой платы мне за то не надобно. Служанкой? Так любить по обязанности я тоже не хочу. Посему гостьей я в твоем доме была, гостьей и останусь. А гостье надобно рано или поздно уходить.

– И я опять не увижу тебя до очередного твоего каприза? Сидеть тут одному, как перст, да гадать, когда моя голубка снова прилетит?

– Зачем же гадать? – Гостья взяла его лицо в ладони. – Я же имени своего не скрываю. Боярская дочь Ксения Шестова, подворье отца моего на Арбате стоит. Коли соскучишься, сокол мой ясный, то… То… – Женщина запнулась, думая, как обмануть отцовское внимание. – То ты ромашку обычную сорви да человека какого с нею ко мне пришли. Я сразу обо всем и догадаюсь… – Ксения нежно поцеловала мужчину в губы. – Ты моя единственная радость, мой витязь, моя любовь, моя мечта, моя сказка. Только рядом с тобою душа моя поет, только рядом с тобою жизнь моя расцветает. Лишь намекни мне, что не забыл, я тут же птичкой быстрой к тебе прилечу и сердце свое раскрою.

– Лучше бы ты просто осталась, – ответил боярин.

Ксения поцеловала его снова и прошептала:

– Ступай, мой любый. Твоей лягушонке пора натягивать старую зеленую шкурку.

Где-то глубоко внутри боярский сын Захарьин надеялся, что его вольнолюбивая гостья передумает, останется. Но когда он вернулся из Кремля, в опочивальне все оказалось аккуратно прибрано, а кровать перестелена. Здесь не осталось ни единого следа строптивой недолгой гостьи.

– Третьяк, ты где?! – выйдя к лестнице, громко закричал хозяин дома. – Ты меня слышишь?!

– Иду, Федор Никитич! – отозвался откуда-то далеко снизу мужской голос.

Боярин стал спускаться вниз и столкнулся с приказчиком на полпути к крыльцу.

– Вели баню истопить, Третьяк, – распорядился боярский сын Захарьин. – Хлебного вина туда отправь да редиски. И пришли кого-нибудь не сильно занятого спину мне потереть!

– Будет исполнено, Федор Никитич, – понимающе поклонился слуга.

Царскому брату хватило всего три дня, чтобы понять: он легко сможет заменить капризную «лягушонку» на куда более молодых и бойких девок в постели, на куда более умных собеседников за столом и на куда более знатных спутников на прогулках. Однако он никогда не сможет заменить ее ни на кого в своей душе.

Юные прелестницы были сладкими и умелыми, изысканно старательными, но не было в их ласках той подкупающей искренности и радости, к каковым он так быстро успел привыкнуть. Собеседники были умны, но в них не хватало той самой строптивости и самоуверенности, что порою так злила боярина в Ксении. Они боялись возражать хозяину, спорить, перечить. Федор Никитич разговаривал словно бы сам с собой. В его спутниках отсутствовала та веселая бесшабашность, с каковой гуляла боярская дочь Шестова. Они не умели сорваться с места, закружиться, засмеяться, и уж тем паче – неожиданно обнять Федора и поцеловать, нежно прижаться – и оттолкнуть.

И даже хмельное вино больше не даровало царскому брату былой легкой безмятежности.

Раз за разом привычные за долгие годы развлечения оставляли в душе Федора Никитича горько-кислое послевкусие. Словно бы из его жизни оказалось украдено нечто очень важное, самое живое. Некая искорка, солнечный зайчик, воздушная свежесть. В ней остался только пустой, постылый ритуал.

Боярский сын Захарьин поймал себя на том, что рассматривает разбитую вокруг сирени цветочную клумбу. Здесь росли миндаль и розы, лилии и орхидеи, люпины и гладиолусы. Тюльпаны, нарциссы, маки…

– Третьяк! – вскинув палец, остановил приказчика хозяин подворья. – У нас ромашки есть?

– Чего? – замер спешащий куда-то с тяжелой корзиной слуга.

– Ромашки. Это такие цветы на тоненьком стебельке, с желтой серединкой и белыми лепестками по краям, – сжал пальцы в щепоть боярин.

– А-а-а, ромашки, – опустил корзину приказчик. – За Курьим погостом вся луговина сплошь ими заросла. Я сие место обычно отдельно велю обкашивать и опричь сена прочего сушить. Ромашка, Федор Никитич, зело полезна, коли у скота брюхо пучит. Вот тогда заместо обычного корма ее и даю.

– Уже косил?

– Токмо собираюсь.

– Молодец, Третьяк! – ухмыльнулся боярский сын Захарьин. – С меня за сию твою находчивость рубль. Ты просто словно в воду посмотрел!

Ксения сидела у распахнутого окна и крупным крючком вязала из порезанной на тряпочные ленты старой одежды коврик для сеней. У обеих дворовых девок Шестовых работы было невпроворот: брюкву запарить, подстилку в курятнике поменять, белье выполоскать, корову подоить, и потому рукоделием боярская дочь занималась в одиночестве.

Внезапно в ворота постучали, заглянувший через створку смерд в суконной шапочке громко спросил:

– Сие есть подворье Шестовых? Ксения, дщерь Иванова, здесь обитает?

– Здесь, здесь, – отозвался холоп, таскавший воду на конюшню.

– Тогда отворяй!

Воротины поползли в стороны, и на двор медленно вкатились три тяжело груженных возка.

Ксения охнула и выронила спицы: под ее окнами оказались три огромных, в два человеческих роста, стога из одних только свежих, пахнущих луговой влажностью ромашек!

Возничие деловито дернули узлы, держащие груз – и весь двор по колено затопило бесконечное множество цветов.

– Это еще что?! Откуда?! – послышался снизу голос Ивана Васильевича.

Ксения сорвалась с места, метнулась к лестнице, скатилась вниз, вылетела на крыльцо и повисла у отца на шее.

– Все хорошо, батюшка, это нам! – выдохнула она, не в силах сдержать широкой улыбки, и по очереди чмокнула отца в обе щеки.

– Платить не надобно, хозяин, – продолжая разговор, выгребали из телег остатки ромашек возничие. – Велено доставить. Про деньги ничего не сказано.

– Ничего не понимаю… – совсем растерялся боярский сын Шестов, однако дочку обнял. – Что происходит?

– У тебя же пять лошадей, батюшка! – рассмеялась Ксения. – Да еще две коровы, да поросята хрюкают. Вот и пригодится!

– Им же столько зараз не сожрать, – зачесал в затылке хозяин. – Это же все на сено сушить надобно… Где я все это стану раскладывать?!

Телеги развернулись и выехали со двора. Следом выскользнула и хозяйская дочка. Однако ошарашенный неожиданно свалившимся богатством Иван Васильевич этого, похоже, даже не заметил.

– На крышах, что ли, раскидать? – все еще ломал он голову. – Так ведь как бы дегтем не провоняло…

Ксения ворвалась в библиотеку, все еще хохоча, бросилась к полулежащему боярину, решительно его оседлав, и принялась целовать любимое лицо. Продолжая хихикать, обняла за шею, жадно впилась губами в алые уста хозяина подворья.

– Ну вот… – Федор Никитич захлопнул «Азбуковник» и откинул в сторону. – Все из головы вылетело. Хотел поразить тебя книжной мудростью, но теперь забыл, какой именно.

– Ты совершил страшную ошибку, мой ясный сокол, – сияя, сообщила женщина. – По совести, я должна поцеловать тебя хотя бы раз за каждый подаренный цветок. А их там столько, что не менее десяти лет расплачиваться надобно, коли не останавливаться.

– Тебе придется поторопиться, сладкая моя рыбонька, – отрицательно покачал головой мужчина. – У тебя только две ночи и один день.

– Что случилось?! – испуганно отпрянула Ксения.

– Да ничего страшного, ненаглядная моя, – смахнув сильной ладонью платок с женской головы, пригладил ее волосы боярин. – Гдовские рыбаки с чухонцами какие-то ловы не поделили. Трое в результате спора сего преставились, прочие добра всякого изрядно попортили. И теперича государь отправляет меня разбираться с сей досадой. Совместно с юрьевским епископом сыск провести и правых-виновных определить. Послезавтра выезжаю.

– Так скоро?

– Захотелось перед отъездом хоть краешком глаза на тебя посмотреть.

– До чего же, Федор Никитич, мне от твоих взглядов жарко! – покачала головой гостья и распустила завязки сарафана.

Ксения вернулась домой к полудню третьего дня, тихо прокравшись на двор через заднюю калитку, и неожиданно для себя наткнулась на отца, который босиком и в полотняной рубахе ворошил разложенные во всех свободных углах охапки ромашек.

– Здравствуй, доченька, – распрямившись, оперся на вилы Иван Васильевич. – Ну давай, сказывай. Опять, верно, баять станешь, как к заутрене до рассвета убегала?

Женщина, поняв, что попалась, предпочла понурить голову и промолчать.

– Ты, Ксюшка, верно, всех вокруг за дураков считаешь?! – повысил голос боярский сын Шестов. – Мыслишь, не догадываемся вовсе, что постель в светелке твоей по ночам то и дело пустует?! Да еще паломничества твои частые… Ладно, тебе ныне позора бояться поздно, но ты о родичах своих подумай! Твой разгул бесстыжий ведь на всех пятном ляжет! Али думаешь, блуд тайный никогда наружу не всплывет? Тебе ведь тридцать лет уже! Пора о душе подумать, о покое, о царствии небесном! Ох, верно мне сказывали, покуда дочь вожжами хорошенько не воспитаешь, она за ум-разум не возьмется и совести не найдет!

– Потерпи, батюшка, скоро уж все закончится, – пообещала Ксения. – Совсем немного осталось.

И она осторожно проскользнула вместо Ивана Васильевича в дом.

8 сентября 1590 года

Москва, Арбат

– Ксения Ивановна, купец к тебе просится! – Седобородый и сгорбленный холоп Лишка, служивший боярскому сыну Шестову чуть ли не с самого его рождения, растерянно почесал в затылке и посторонился.

В светелку, широко улыбаясь, вошел восточный торговец в чалме и полосатом халате, с коричневым, как гнилая деревяшка, да еще и приплюснутым сверху лицом. Прижав ладонь к груди, гость низко поклонился и выставил вперед цветок в шелковом мешочке:

– Сия лилия, любезнейшая моя госпожа, есть прекраснейшая из всех существующих, любимица султанов, ханов и падишахов, лучшее украшение дворцов и гаремов! Выбор прекраснейший из всех возможных, услада глаз твоих на долгие годы!

Цветок и вправду был хорош. Пять бутонов на трех стеблях, каждый размером с кулак ребенка. Широко раскрытый зев с желтым бархатистым краем, темно-вишневая серединка со множеством желтых крапинок.

– Токмо упаси тебя Аллах сажать его в землю! – округлив глаза, предупредил купец. – Его место, о краса подлунного мира, его удел парить перед окном, вкушая свет дня и радуя тебя чудесными красками. Все, что надобно сему цветку, так это купание раз в несколько дней в подогретой воде. Она совсем как человек, любезнейшая госпожа. Она не переносит грязи и холода, она любит тепло и омывание.

– Это все, конечно, хорошо, – кивнула Ксения. – Но с чего ты взял, что сие растение мне вообще надобно?

– Как с чего? – изумился цветочник. – Зашел ко мне сегодня боярин знатный, поведал, что цветок сей прекрасный ты намедни выбрала, плату оставил и сюда указал донести.

Только тут боярская дочь Шестова и сообразила, откуда и почему в ее светелке появилась эта изысканная индийская красота!

– Ступай, сама дальше разберусь, – схватила лилию Ксения и решительно выставила торговца за порог. – Лишка, проводи!

Хлопнув дверью, она крутанулась, открыла сундук, выхватила охотничье платье, переоделась, как можно тише выскользнула из дома, пробралась через двор и выскочила через заднюю калитку. Уже через час она вошла в двери подворья на Варварке, быстрым шагом пробежала к крыльцу, взметнулась наверх, легкими кивками отвечая на низкие поклоны слуг. В верхнем жилье женщина немного поколебалась, где искать хозяина, повернула к опочивальне. И да, действительно, Федор Никитич находился здесь. Совершенно обнаженный, он посапывал сном младенца, утонув глубоко в мягкой перине.

Гостья улыбнулась, присела на край постели, пару раз провела ладонью по телу от шеи до бедер. Затем наклонилась и стала его целовать.

– Ксения? – поднял веки царский брат. – Хивинский торгаш успел обернуться так быстро? А я вот после бани… Сомлел малость от пара.

– Молчи и не шевелись, боярин! – потребовала женщина. – Не мешай мне любоваться моим любимым.

Федор Никитич подчинился, отдав свое тело ее рукам и губам. Но его терпения не хватило даже на четверть часа. В какой-то миг он застонал, схватил Ксению за плечи, перекинул через себя в постель и воцарился над нею со всею жадной мужской страстью.

И была ночь, сладкая, как мед, и был день, нежный, как пух, и снова была ночь, полная ласк и истомы, и было утро, когда боярская дочь Шестова наконец-то смогла оторваться от сильного и красивого тела царского брата.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, мой ясный сокол, – отодвинувшись на край перины и подбив подушку под плечо, заговорила гостья. – Ты только не беспокойся, все сии хлопоты я с легкостью решу сама. Просто… Просто, наверное, тебе тоже надобно об этом знать.

– О чем? – подпер голову ладонью боярин.

– Наши встречи не прошли бесследно, мой любимый. Вот уже больше двух месяцев, как я хожу тяжелой.

– Ты беременна?! – У Федора Никитича округлились глаза. Можно было подумать, до сего мига он даже не догадывался, откуда берутся дети! – И что теперь будет?

– Плод можно либо вытравить, – поморщилась Ксения, – либо родить. Родить и отдать кому-нибудь на воспитание. Коли платить серебро за присмотр и уход, будет расти себе чадо в покое и благополучии, и я даже смогу его навещать. Я полагаю сказать родителям, что хочу поселиться страдницей в Горской обители. Они давно уже этого от меня ждут и потому поверят. Сама же поеду в Заволочье, найду хорошую семью, договорюсь… Ну, а через полгода или через год, как сложится, вернусь и скажу, что в монастыре не понравилось.

– Полгода… – эхом повторил боярин.

– Полагаю, в конце месяца надобно будет отъезжать. Иначе живот заметен уже станет.

– Ты опять собираешься сбежать… На целых полгода! Даже на год. На целую вечность!

– Я не хочу убивать нашего ребенка, – шепотом ответила Ксения. – Травить его не стану.

– Потерять тебя на полгода… И лишь ради того, чтобы наше дитя выросло простым смердом?

– Если ты захочешь, то, как подрастет, можешь дать ему доход. Тогда он станет служилым человеком.

– Полгода, год… – откинулся на спину Федор Никитич. – Детей в чужие руки…

– Зато они будут живы. Их в любой день можно будет навестить, обнять.

Боярин с силой потер ладонью лоб, болезненно поморщился и сказал:

– Я знаю способ лучше. Я знаю, как сделать так, чтобы ты никуда не убегала, не уезжала, не пропадала, как обойтись без расставаний, без хитростей и тайных знаков, как сделать так, чтобы все твои ночи принадлежали мне, а дни… И дни тоже были моими. И все вечера, и все рассветы. Ты просто выйдешь за меня замуж!

– Нет, не выйду, – покачала головой Ксения. – Я знаю, мой любимый витязь, ты благороден, честен и хочешь поступить по совести. Но я не могу стать твоей женой. Я порченая, старая и худородная. Твоя супруга должна быть достойна тебя, должна иметь благородное происхождение и безупречную судьбу. Мне же, мой могучий кречет, вполне хватит твоей любви. Я буду твоей, покуда в твоем сердце останется для меня хоть малый уголок… А когда настанет час, то просто уеду к нашим детям. И буду счастлива.

– Ты выйдешь за меня замуж, – ответил Федор Никитич. – Мы никогда больше не расстанемся ни на миг, дети будут расти рядом с нами, и тебе не придется к ним уезжать.

– Я благодарна тебе, мой любимый, но твое благородство излишне, – мотнула головой женщина. – Я никогда не желала венчания. Не хочу, чтобы через пять или десять лет ты проклял меня и себя за сей светлый порыв. Чтобы твои друзья шептались у тебя за спиной, показывая на меня пальцем, а родичи укоряли неравным браком. Для моего счастья вполне достаточно твоих ласк. Ничего более мне не надобно.

– Ты, наверное, не поняла, боярская дщерь Ксения свет Ивановна, – подмигнул гостье Федор Никитич, снова поднимаясь на локоть. – Я не прошу тебя стать моей женой. Я тебе приказываю!

– С чего это ты вдруг стал мною командовать?! – тут же вскинулась Ксения.

– Вспомни про перо ворона! – засмеялся боярин. – Ты поклялась исполнить любую мою прихоть! Вот и выполняй. Желание ты услышала. Теперь ступай домой и готовься к свадьбе. Завтра я пришлю сватов. – Мужчина чуть наклонился и легонько щелкнул Ксению по кончику носа: – Собирайся домой, мой лягушонок! Сегодня ты наденешь свою зеленую шкурку в последний раз. К концу месяца станешь моей целиком и полностью. До самого последнего мгновения и до самого крохотного волоска!

В этот раз Ксения вошла на отцовский двор через калитку и оказалась тут же замечена стоящими на крыльце родителями.

– Ксюшка, ты опять за свое?! – стукнул кулаком по перилам старый боярин, одетый ради свежего дня в суконный кафтан с беличьим воротником и заячью ушанку. – Токмо я радоваться начал, что ты в разум вошла, ан ты опять ночами дома не ночуешь, баба гулящая! Совсем стыд потеряла!

Матушка молчала, стягивая на груди овечью душегрейку, однако смотрела укоризненно.

– Все, ты меня довела! Коли словам никак внять не способна, стало быть, сейчас вожжи принесу!

Боярская дочь тем временем поднялась по ступеням крыльца и тихо сказала:

– Папа, а я замуж выхожу…

– Ишь ты, сподобилась… – чуть понизил тон Иван Васильевич. – Правда, что ли? Кто же вдруг на тебя польстился, горемычная?

– Боярский сын Федор Никитич…

– Это который с Петровки, что ли, мясом торгует? Жилкин земляк?

– Это который с Варварки, – покачала головой Ксения. – Царский брат.

– А чего же тогда не сам царь-батюшка?! – моментально взвился боярин. – Али султан сарацинский с персидским шахом?! Тьфу, совсем умом тронулась с гулянками своими! – в сердцах сплюнул Иван Васильевич. – Женихи ей уже с пьяных похождений мерещатся. Пошла прочь с глаз моих, ведьма бесстыжая!

Ксения перечить не стала, но в дверях обернулась:

– Вы бы все же приготовились сватов встретить. А то нехорошо как-то получится.

Женщина вошла в дом, и Мария Ивановна быстро перекрестилась:

– А вроде как серьезно она сказывала, Ванечка?

– Может, что и так, – неуверенно пожал плечами боярин. – Может, поманил кто-то обещанием таковым для разврата? В ее-то положении за любой посул, ровно утопающий за соломинку, ухватишься! – И Иван Васильевич тоже осенил себя крестным знамением, вздохнул: – Эх, горемыка наша горемычная… За что же ей выпала таковая судьба мучительная?

Ксения тем временем поднялась к себе в светелку, сняла платье, разложив на лавке проветриваться. Подняла крышку сундука, достала шкатулку с драгоценностями: парой жемчужных сережек, янтарными бусами, иконкой в серебряном окладе, бисерными нарукавниками. Достала из сокровищницы перо ворона и откинулась с ним на постель. Подняла над лицом и подула. Легкое перышко взмыло ввысь, затем начало опадать. Женщина опять подула, заставив его взмыть обратно, подула снова… И неожиданно для нее самой глаза Ксении защипало от слез.

К полудню нового дня Арбат заполнился шумом и движением. На утоптанную глинистую колею стремительно въехали полтора десятка холопов. На добрых конях, в новой упряжи, в атласных цветастых рубахах и суконных шароварах, заправленных в высокие сапоги, опоясанные ремнями с костяными накладками, сии рабы выглядели так, что иной боярин изошел бы от зависти. Вслед за ними на улицу вкатились запряженные четверками лошадей тяжелые крытые возки – обитые парчой и бархатом, с золочеными колесами, со стенками, крышей, задками, с резными передками, со множеством бубенцов, что звенели на конской упряжи. И все бубенцы, знамо – из чистого серебра.

Три роскошных, ценою в каменные хоромы, возка остановились возле подворья боярского сына Шестова. Холопы спешились. Одни метнулись ставить скамеечки под ноги выходящим на свет божий князьям, другие кинулись к воротам, сперва постучав, а затем нагло их перемахнув и разведя створки.

Князь Василий Шуйский, князь Андрей Куракин и князь Борис Черкасский по прозвищу Хорошай-мурза, одетые в крытые парчой собольи шубы с длинными, прорезанными посередь рукавами, в высоких бобровых шапках, со сверкающими из-под воротов самоцветными оплечьями и золотыми цепями степенно, бок о бок, вошли на двор, опираясь на посохи из вишни и мореного дуба, обитые медью внизу и серебром поверху, да с оголовьем из яхонтов и смарагдов – вошли на двор, остановились перед крыльцом, подняли глаза на замерших наверху растерянных хозяев.

– Ты, что ли, Иван Шестов будешь? – грозно поинтересовался Василий Иванович.

– Я… – сглотнул боярский сын.

Князь Шуйский переглянулся с сотоварищи, и они одновременно ударили посохами по тесу нижней ступени.

– У вас товар, у нас купец, красный удалой молодец! – громко провозгласили гости.

– Ой, мамочки… – только и выдохнул Иван Васильевич и схватился за сердце. А его супруга, не в силах справиться с предательской слабостью в коленях, отвалилась к дверному косяку…

* * *

На свадьбе боярского сына Федора Никитича и боярской дочери Ксении Ивановны гуляла вся Москва. Вроде как и незнатными людьми молодые уродились – ан жених от великой радости накрыл столы для всех желающих и на Варварке, и на Арбате, да еще и в Замоскворечье, и в Белом городе. Так отчего же и не повеселиться, не порадоваться за молодых? Не выпить хмельного меда, не позвенеть в колокола, не покричать здравицы, не подраться с друзьями – ибо что за свадьба-то без драки?

Даже сам государь Федор Иванович не погнушался на этой свадьбе посидеть, вина заморского испить, «совета и любви» пожелать. И не один пришел – с супругой Ириной, крепкая любовь к которой вот уж двадцать лет в царе не угасала, да с братом жены Борисом, тоже уж четверть века в своей половинке души не чающем. Вот они – примеры настоящей любви и истинной супружеской верности! Глядя на такие семейные пары, любой зануда поверит, что нет для человека большего счастья, нежели вечные брачные клятвы принести!

Три дня гуляла вся Москва на свадьбе царского брата и Ксении Шестовой. А после того молодые собрались в паломничество по святым местам, в долгое свадебное путешествие, затеянное с обычной в таких случаях целью: чтобы родить первенца подальше от любопытных глаз. Там, где некому будет посчитать срок, прошедший между днем венчания и днем появления на свет счастливого младенца.

– Поперва в Сергиев Посад. – Внутри богатой, крытой кожей и обитой бархатом кибитки Ксения сидела у мужа на коленях, мягко пощипывая его бородку. – Оттуда в Горский монастырь, из него – в Белозерскую обитель. Оттуда до Вологды рукой подать, и аккурат к марту мы попадем в Павло-Оборскую пустынь. Там нашего мальчика и окрестим. Хочу, чтобы это сделал тамошний инок отец Пафнутий.

– Полагаешь, это мальчик? – погладил живот жены Федор Никитич.

– А кто еще может родиться у лучшего мужчины обитаемого мира? – поцеловала кончик его носа Ксения.

– Моего сына должен крестить московский митрополит, а не монах захудалого монастыря! – твердо заявил боярский сын Захарьин.

– Не спеши, мой милый, дай я тебе кое-что расскажу, – погладила мужа по щеке женщина. – Когда-то очень давно в моей жизни случилась беда, огромное несчастье. Если бы не оное горе, то сидела бы я сейчас хозяйкой на какой-нибудь усадьбе да девок дворовых гоняла. И никогда бы в жизни не встретила тебя, не познала бы настоящей любви, не стала бы счастлива. Но ведь тогда я не знала, что, пережив позор, ступила на дорогу к тебе! Тогда я думала, что рухнула в пучину безнадежности, намеревалась наложить на себя руки… Но нашелся инок, который убедил меня поверить в Промысел Божий. Смиренно пройти свой путь и узнать, что за награда ждет меня в конце? Если бы не он, то лежала бы я сейчас в сырой земле за кладбищенской оградой, а не целовала тебя в сахарные уста! Так неужели сей монах не достоин права принять нашего сына в лоно церкви? Назови мне хоть одного митрополита, более достойного, чем он!

– Если это правда… Если сей послушник действительно сотворил подобное чудо и сохранил мне тебя… – провел пальцем по щеке и шее жены Федор Никитич и твердо пообещал: – Тогда я сделаю его митрополитом! Как достойнейшего из достойных! И тогда все равно наших детей будет крестить митрополит.

– Все-то ты по-своему завсегда переворачиваешь, – рассмеялась Ксения и забросила руки мужу за шею. – Как же я жила без тебя, мой любый? Почему же ты не затоптал меня еще десять лет назад?!

– Я пытался. Но ты слишком редко ходила на торг… – крепко обнял супругу боярин и уткнулся лбом в ее лоб. – Какое странное чувство… Ты больше никогда и никуда не убежишь, ты будешь просыпаться в моей постели каждое утро и проводить со мной все дни и ночи, ты станешь встречать меня дома после любой моей отлучки. Но мне почему-то все равно боязно оставлять тебя одну. Вдруг вернусь, а в доме опять пусто?

– Больше никогда, мой любимый! Никогда более ни одна сила в мире не сможет нас с тобою разлучить. Я тебе в этом клянусь!

Супруги уезжали из Москвы, крепко удерживая друг друга за руки и глядя друг другу в глаза. В эти часы в мире не было никого счастливее их.

* * *

Ксения и Федор Захарьины вернулись в столицу только через год. Вернулись с крепким мальчиком по имени Борис и найденным где-то в Костромских чащобах, чуть растерянным от обрушившихся на него почестей духовником. К общему изумлению, сей духовник почти сразу стал настоятелем дворцового Чудова монастыря – обители царственных особ и резиденции православного патриарха, а вскорости Пафнутий возвысился и до места архимандрита, стремительно вознесясь из безвестных иноков в высшие иерархи христианского мира.

Но это случилось потом. А в августе тысяча пятьсот девяносто первого года Ксения и Федор просто радовались возвращению, радовались ребенку, радовались друзьям, из которых чуть ли не первыми их навестили князь Василий Шуйский и его неизменная зеленоглазая спутница.

Супруги приняли неразлучную пару в библиотеке, оставив младенца с няньками и кормилицами, а сами утонули среди подушек, вкушая молодое вино и удерживая друг друга за руки. Напротив точно так же развалились на коврах Василий Иванович и княжна Елена, попивая угощение и напоминая друг другу о себе легкими прикосновениями пальцев.

– Ну, сказывай, друже, как тут жизнь без нас текла? – предложил князю Федор Никитич. – Чего нового, чего старого? Что изменилось и каких нам теперь ждать неожиданностей?

– Положим, дружище, главная из неожиданностей сидит перед тобой, – широко оскалился Василий Иванович. – Вот уже три месяца, как я стал первым среди наследников русского престола. Если Федор Иванович так и не родит сына, то его трон отныне законно наследую я!

– Не может быть! Как же тебе это удалось?

– Ничего особенного, – сделал пару глотков из своего кубка князь Шуйский. – Пара росчерков пера и немного внимательности. И все! Я теперь наследник.

– Да не томи же, Василий Иванович, не томи! – взмолилась Ксения, крепко беря мужа за локоть и приваливаясь к его боку. – Поведай нам о случившемся чуде со всеми подробностями!

Часть вторая. Царский брат

15 мая 1591 года

Углич, княжеский кремль

Нынешний май выдался жарким. Даже сидя в тени высоких княжеских хором, сложенных из красного кирпича, мужчины расстегнули и распахнули кафтаны, а молодой казак так и вовсе его скинул, положив на край скамьи за спиной. Щебетали птицы, тихо плескалась Волга, невидимая за бревенчатой стеной, негромко напевал караульный на угловой башне, гомонили мальчишки, играющие под нею в тычку своими поясными ножами. Чуть в стороне скучала сторожащая царевича нянька. Или, вернее – «поповича», ибо вот уже больше года царского потомка в Угличе заменял Димка Истомин, сын ярославского священника.

Подмена устраивала всех. Семья Нагих более не беспокоилась за самого важного из детей в своем роду; худородный священник мог надеяться, что его отпрыск в будущем станет служивым человеком из княжеской, а коли повезет – то и из царской свиты, и его самого милостями тоже не обойдут; мальчонка же после нищей избы как сыр в масле катался: дорогие одежды, вкусные угощения, собственная постель. Кто же от такого счастья откажется?

И потому нянька спокойно дремала на скамеечке, вдовая царица безмятежно обедала у себя в горнице, а ее брат Михаил Федорович спокойно играл в зернь с сотоварищи.

– Черное! – Приказчик Русин Раков, в сбитой на ухо лисьей шапке и со всклокоченной русой бородой, затряс ладонями, выкинул костяшки на скамью, аккурат на три серебряные монеты.

Одна грань упала белой стороной вверх, другая черной.

– Пустой ход! – разом выдохнули боярин Михаил Нагой и казачий старшина Андрей Корела.

Кости радостно ухватил сидящий на березовом чурбаке гость с далекого Дона. Молодой еще воин, с едва пробившимися бородкой и усами, с по-молодецки наголо бритой головой, одетый в бордовую бархатную рубаху и синие шаровары, он был единственным, кого опоясывала сабля, а не просто ремень с парой ножей и поясной сумкой.

– Черное! – Казак разжал ладони, и костяшки покатились по скамье. Одна остановилась почти сразу, белой стороной вверх, вторая прокатилась на три пяди дальше, крутанулась на уголке. Мужчины на миг затаили дыхание… И опять – белая сторона!

– Да чтоб тебя! – Игроки полезли в поясные сумки, достали по серебряной монетке и бросили на кон. Боярин черпнул из стоящего прямо на земле бочонка ковш хмельного меда, сделал несколько глотков, передал Андрею Кореле. Тот тоже отпил, отдал приказчику. Русин Раков, приложившись, вернул корец Михаилу Нагому.

После двух кругов ковш опустел, и Михаил Федорович бросил кости.

– Черное! – выдохнул он, и кубики послушно повернулись чернотой наверх.

Нагой рассмеялся, сгреб серебро и спросил:

– Еще по одной, други?

– Везет тебе, боярин! – завистливо выдохнул Корела и выложил на скамью блестящую монету.

– Должна же и мне хоть раз удача выпасть! – недовольно оскалился Раков и тоже полез за серебром.

Михаил Федорович черпнул еще ковш хмельного меда, отпил, пустил по кругу. Тоже сделал ставку.

– Черное! – упрямо повторил приказчик, бросил… и разочарованно выдохнул: – Проклятый Карачун! Белое!

Мужчины скинулись по серебру, казак затряс ладонями… Поморщился:

– Пустышка! Опять, вестимо, к тебе удача повернулась, боярин!

– Белое!

Костяшки покатились и повернулись черной стороной вверх.

Кон увеличился еще на три монеты.

– Ну же, ну же, ну же… – Приказчик что есть силы затряс ладонями. – Черное, разорви меня березой!

Костяшки запрыгали, покатились…

– Е-е-е-сть!!! – Мужчина радостно вскинул руки над головой. – Ну наконец-то!

Раков сгреб серебро, высыпал в подсумок, оставив только одну монету, и показал ее сотоварищам:

– Продолжаем?

Проигравшие вздохнули, сделали свои ставки.

– Белое! – Казак бросил, и тоже угадал. Но лишь разочарованно цыкнул зубом: – Всего две к одной. Давайте еще кружок?

Боярин зевнул, опять зачерпнул, пустил ковш по рукам. А затем на скамью снова легли три монеты, через которые почти сразу перекатились костяшки.

– Пустышка! Вот и мимо тебя удача прошла, Михаил Федорович! – щелкнул пальцами казачий старшина, а приказчик просто сгреб со скамьи кубики. Затряс в ладонях, злорадно ухмыляясь.

– Где моя не пропадала? Белое!

– Пустой ход! – теперь настала очередь смеяться боярину. Андрей Корела, наоборот, сосредоточился, нашептывая что-то над костяшками.

– Ш-ш-ш… Черное! – Он разжал ладони. – Есть! Этот кон мой! Две монетки, зато мои! Курочка по зернышку клюет…

– Из церкви благополучно вернулись, Михаил Федорович? – Из Дьячей избы[11] вышли четверо стряпчих и направились к игрокам.

Никита Качалов, Данила Третьяков и еще какой-то писарь с перепачканной чернилами бородой тяжело дышали в отороченных мехом, распахнутых кафтанах, под которыми белели полотняные рубахи, и только Данила Битяговский, сын надзирающего за воспитанием царевича дьяка Михаила Битяговского, щеголял в зеленой атласной рубахе и длинной синей ферязи без рукавов, шитой из дорогого индийского сукна. Для теплой погоды – самая подходящая одежда.

– Как Дмитрий Иванович, в порядке ли? – еще раз спросил Даниил Михайлович.

– А чего с ним сделается? – не поворачивая головы, буркнул Михаил Нагой. – Вон балуется.

Родовитый боярин не собирался отчитываться перед недорослем, сидящим на писарской должности. Демонстрируя полное свое небрежение собеседником, он даже зачерпнул еще меда, отпил, пустил ковшик по кругу.

Молодой стряпчий подошел ближе, глянул на играющих в ножички мальчишек. Небрежно сообщил:

– Мы, Михаил Федорович, ныне пообедать отлучимся. Коли нужда возникнет, на отцовское подворье вестников посылай.

Боярин Нагой на подобное указание и вовсе не обратил внимания; демонстративно пропустил мимо ушей, повторно прикладываясь к ковшу со сладковатым хмельным напитком.

– Ой, а чего это с царевичем? – Молодой стряпчий двинулся к мальчикам.

В этот раз Михаил Федорович соизволил повернуть голову, найти взглядом поповского сына… И по его спине пополз холодок.

Одна из двух главных примет царевича Дмитрия: большая родинка у носа – исчезла!

Отклеилась, потерялась, пропала. Осталась только та, что на лбу. И это означало, что прямо сейчас, через мгновение, главный секрет семьи Нагих будет раскрыт. Все узнают, что настоящего, истинного Дмитрия Ивановича в Угличе нет, давно пропал! Что перед слугами царскими и самим государем его изображает обычный худородный мальчишка.

Боярин, стремительно трезвея, медленно поднялся.

Что-то нужно было сделать – прямо сейчас, немедленно! Пока проклятый стряпчий не успел поднять тревоги!

Рука боярина скользнула к поясу, он сделал три быстрых шага к Даниилу…

Между тем глаза младшего Битяговского уже округлились от страшной догадки. Он сделал глубокий вдох, открыл рот и что есть мочи закричал:

– Изме… – Крик оборвался предсмертным хрипом, и Михаил Федорович отступил назад, выдергивая окровавленный нож из спины увидевшего лишнее бедолаги. Вскинул руку, указывая на его сотоварищей:

– Держи их!

Стряпчие, серея лицом, попятились. Никита Качалов схватился было за нож, однако Андрей Корела, поднявшись с чурбака и глядя куда-то влево, одним стремительным широким движением выхватил саблю и тут же с полуоборота рубанул его поперек груди, рассекая сверкающим, остро отточенным клинком и кафтан, и рубаху, и живую плоть под ними. Мужчина только охнул и, уже мертвый, откинулся на спину. Его товарищи, уже не помышляя о сопротивлении, кинулись бежать.

– Не упустите! – рявкнул Михаил Федорович.

Казачий старшина с показной неспешностью воткнул окровавленный клинок в землю, вложил пальцы в рот и оглушительно засвистел. Стоящие у ворот караульные повернули головы.

– Валите их! – коротко распорядился Корела, для пущей наглядности проведя большим пальцем по горлу и ткнув указательным пальцем в сторону драпающих мужчин.

Охрана заулыбалась, предвкушая развлечение, поднялась с лавок, потянула из ножен клинки. Стряпчие, осознав опасность, повернули и, петляя и визжа, как зайцы, прыснули в стороны, исчезли между пристенными амбарами и сеновалом.

– Свят, свят… – Тихий выдох заставил боярина метнуть взгляд на крыльцо. Там, в ужасе наблюдая за происходящим, застыли трое слуг.

– Раков, детей лови! – крикнул Михаил Федорович и бросился к ступеням.

Холопы, поняв, что их ждет, кинулись в дом, но врезались в затворенную дверь. Один догадался скакнуть через перила и юркнуть за сложенную у стены поленницу, другие замешкались. Мелькнул брошенный казаком нож, звучно ударился о створку, вынудив слуг в испуге пригнуться, замешкаться. Они снова толкнули двери, вваливаясь в сени, кинулись ко вторым дверям, но не успели – молодой и быстрый казачий старшина, распластавшись в прыжке, дотянулся кончиком сабли до ноги одного, вынудив припасть на колено, тут же рубанул по голове второго, обратным движением добил подраненного.

Запыхавшийся боярин, забежав в дом, только облегченно кивнул, выскочил обратно, перевалился через перила, шумно бухнувшись в какие-то палки и носилки, забежал за поленницу, зло сплюнул:

– Сбежал! Корела, ты его видел?

– Осип это был, няньки Волоховой сын, – отозвался с крыльца казак. – И чего дальше будет, Михаил Федорович?

– Стряпчих в реку, и скажем, что не видели. Ушли и пропали. Холопов туда же, и концы в воду. Сестре велю не искать. И няньку выпороть, дабы впредь за приметами следила! Вот токмо Осипа надобно обязательно словить, – озабоченно добавил боярин Нагой. – Много лишнего видел. И этих…

«Эти» еще бегали по двору, отчаянно пытаясь спасти свои жизни. Писарь, проползя под амбаром, попытался зарыться в сено. Однако многоопытные в грабежах казаки сразу заметили странное шевеление сухой травы и принялись колоть сеновал пиками. Вскоре болезненный вскрик показал им, где находится жертва. Несчастного выволокли за ноги и беззлобно добили усеянным железными шипами шестопером.

Данила Третьяков оказался чуть более везучим – заметил приоткрытую дверь, заскочил в нее, накинул крючок, побежал наверх по ступеням. Однако стряпчий отлично знал, что рано или поздно его все равно найдут и убьют. Он так и не понял, что вдруг такое случилось, и с чего боярин Нагой внезапно взъярился на молодого стряпчего? Но очевидца сего душегубства Михаил Федорович в живых, понятно, не оставит.

За дворцом же с плачем и воем улепетывали от приказчика Русина Ракова семилетние мальчишки. Они тоже ничего не понимали, и им тоже хотелось жить, а не валяться в лужах крови, как двое зарезанных у них на глазах добрых людей.

– Вели казакам закрыть ворота и никого не выпускать, – почти успокоившись, распорядился Михаил Федорович. – Надобно Осипа словить, от тел избавиться да сыск небольшой провести, кто чего видел и слышал? А то как бы кроме сих холопов, – боярин кивнул на крыльцо, – еще какие лишние глаза не случились…

И тут над Угличским кремлем оглушительно запел, зазвенел набатный колокол!

– Кабаний клык мне в печень! – только и смог выдохнуть боярин. – Кто-о?!

Это был Данила Третьяков. Добежав наконец-то до верха лестницы, он внезапно нашел свой путь к спасению и теперь что есть силы раскачивал тяжелый язык могучего набата, поднимая на ноги весь огромный город.

– Только бы успели, только бы прибежали! – громко молился он небесам, с надеждой глядя на ворота.

Если появятся люди, если он успеет крикнуть им со звонницы о случившемся душегубстве, то они защитят, убийства не попустят. Резать его прилюдно никто не посмеет.

Но первыми песню древнего колокола услышали, понятно, казаки. С легкостью выбив дверь на звонницу, сразу пятеро бывалых воинов забежали наверх.

– Лю-юди!!! – закричал им Данила, указывая на вбегающих в ворота угличан. Горожане, схватив кто вилы, кто копье, кто просто железную палку или оглоблю, бежали на помощь своему удельному князю. – Они увидя-а-а!..

Казаки не стали смотреть на ворота, а просто перекинули его через перила поджидающим внизу товарищам, и те тут же добили все еще хрипло дышащего мужчину.

– Где беда? – На звук набата выскочила на крыльцо Мария Федоровна, на ходу повязывая платок. Судя по обвислому темному платью с единственной юбкой, она как раз собиралась прилечь после обеда.

– Васька твоя родинку забыла поповичу прилепить! – зло рявкнул на сестру боярин Нагой. – А крысеныш Битяговский углядел! Пришлось затыкать. Получилось тихо, да токмо кто-то на колокольне трезвонит. Теперь побитых утопить не успеем.

– Вот дура! Вот раззява! – Спустившись вниз, вдовая царица взяла из поленницы длинную березовую палку и двинулась на упавшую на колени няньку.

Тем временем приказчик наконец-то словил вертлявого поповского отпрыска и волок его за шкирку и за руку к хоромам. Мальчуган извивался и брыкался и во всю глотку орал:

– Я не царевич!!! Пусти меня, я не царевич! Не убивай, я не царевич! Димка Истомин я!!! Не убива-а-ай!!!

– Да заткни же ты его!!! – Михаил Федорович побежал к Ракову, схватил поповича за вторую руку, приказчик положил ладонь малому на рот, однако мальчишка крутил головой, извивался и орал такое, отчего количество «лишних ушей» увеличивалось с пугающей скоростью. – Молчи, дурень! Закрой свою пасть!

Боярин через плечо оглянулся на ворота. В них уже забегали встревоженные набатным звоном горожане. Многие десятки людей разных званий и разного сословия, в большинстве с оружием, готовые сражаться за своего князя до последней капли крови. Еще немного, считаные шаги – и они всё услышат…

– Димочка, милый, замолчи, – неожиданно ласково попросил боярин Нагой. – Очень тебя прошу.

– Я не царе-еви-и-ич!!! – взбрыкнулся, высоко подбрасывая ноги, мальчишка.

Михаил Федорович снова оглянулся на ворота, тихо пробормотал:

– Прости меня господи… – и с силой провел ножом по горлу ребенка.

Попович тут же замолк, несколько раз судорожно дернулся и затих.

– Что теперь, Михаил Федорович? – с надеждой спросил приказчик.

Боярин промолчал.

Толпа приближалась. Михаил Нагой теперь уже никак не успевал спрятать тела и скрыть следы случившегося. Не оставалось времени ловить Осипа Волохова, заменять крикливого поповича другим мальчиком или привозить истинного Дмитрия Ивановича, дабы показать людям, некогда было искать ненужных свидетелей. Требовалось придумать иной выход. И как можно скорее, пока за случившееся душегубство не повязали его самого!

Позади послышался топот копыт, зазвучал знакомый голос:

– Что здесь случилось? Кто в набат бить повелел?!

И тут Михаила Федоровича осенило!

Он подхватил тело убитого ребенка на руки, распрямился и повернулся к нахлынувшей толпе, поднял малого перед собой:

– Слушайте меня, люди православные! – громко провозгласил он. – Вы посмотрите, что творится! Люди Битяговские царевича нашего Дмитрия зарезали! Данила Третьяков зарезал, да Осип Волохов, Никита Качалов, да Данила Битяговский! И дьяк Михаил Битяговский с ними заодно!

Уже спешившийся царский надзиратель от сих слов стал белым, как атласная рубаха, в которой он прискакал в кремль. Толпа яростно взревела, и слова оправдания, каковые дьяк Битяговский попытался произнести в свою защиту, утонули в общем шуме. На несчастного обрушились сразу две оглобли, вилы и лопата, но он не упал, а кинулся бежать в Брусяную избу и даже сумел спрятаться внутри. Но против всеобщей ярости тесовая дверь не продержалась и нескольких мгновений. Горожане выволокли Битяговского обратно на свет и принялись забивать ногами и рукоятями вил.

– Осипа Волохова ловите! – громко напомнил боярин Нагой. – Осип тоже резал!

Толпа отозвалась одобрительным гулом и стала растекаться в стороны. Михаил Федорович облегченно перевел дух и понес поповича в дом.

– Добром сие не кончится. – Андрей Корела появился откуда-то со стороны стены. – Теперь смерды не успокоятся, пока половины города не разнесут. Царь после такового бунта обязательно следствие учинит. Дьяка государева, я вижу, истоптали насмерть. Сего Федор Иванович тоже не простит.

– Вестимо, да, – признал боярин.

– Пойми меня правильно, Михаил Федорович, – облизнулся молодой старшина. – Я ваш род уважаю, и Марию Федоровну, и тебя, и Дмитрию Ивановичу навеки верный слуга. Служили мы вам всегда честно, и впредь на нас положиться можете. Но токмо какой прок в казачьих саблях супротив царского следствия? Мне о людях своих заботиться надобно. Посему ныне я им собраться прикажу, а завтра с рассветом мы отплывем. Можем и тебя забрать, Михаил Федорович. С Дону выдачи нет!

– Плыви один, Корела, – разрешил боярин. – А мой род, моя земля и мое дело завсегда здесь были. Мне их бросать не с руки. А уж там… Что будет, то и будет. Судьба…

8 сентября 1591 года

Москва, Варварка

Князь Шуйский, Василий Иванович, допил вино из кубка, закусил горстью алой владимирской вишни, потянулся и закончил свой рассказ:

– Вот тако бояре Нагие в собственную ловушку и угодили! Возжелали спрятать царевича от опасностей за тайным двойником, да опосля сего двойника с именем Дмитрия Ивановича прилюдно, с шумом и всеобщим оповещением и зарезали. Почитай, нет более царевича в нашем мире! Мертв. О чем обширный документ составлен, Думой боярской и церковным Собором одобрен и волею государя нашего Федора Ивановича утвержден. Так что я теперича, с какой стороны ни посмотри, первый престолу наследник! – Гость молодоженов весело подмигнул Федору Никитичу, обнял свою спутницу за плечо и аккуратно поцеловал ее в шею под подбородок.

Княжна запищала и закрутилась:

– Васька, отстань, щекотно!

– Как на царствие взойдешь, меня милостями не забудешь? – спросил боярский сын Захарьин, снова наполняя кубки.

– Как можно, друже! – широко улыбнувшись, развел руками князь. – Хочешь, первым боярином тебя назначу? Али наместником земель всяких, как Федор Иванович свояка своего… Этого… Ну, который его супруге брат?

– Борис из рода Годуновых, – напомнил имя царского конюшего хозяин дома.

– А-а, – небрежно отмахнулся Василий Иванович и поднял кубок: – За государя нашего, мудрого и справедливого давайте выпьем, долгие ему годы, да здоровья крепкого! Чем дольше он править станет, тем дольше мы сможем охотам, скачкам и вину предаваться, хлопотами державными не тяготясь! А коли наследника родит, так и вовсе хорошо. Служба, стало быть, ему достанется, а семейные радости мне! – И гость снова «защекотал» зеленоглазую княжну.

– Так жив малой царевич али нет? – так и не поняла Ксения.

– По жизни – вроде как и жив, – пожал плечами князь. – Но по решению высшему, печатью и подписью скрепленному, мертв без единого сомнения. И коли Нагие захотят его к жизни возвернуть и на престол продвинуть, намучиться в сем деле им придется преизрядно. Мыслю я, что и вовсе ничего теперь не выйдет.

– Но почему они тогда в подмене не признались, истинного царевича не показали?

– Милая моя, они не могут, – поправил супруге выбившуюся из-под кокошника прядь волос Федор Никитич. – Показать Дмитрия Ивановича прилюдно – это все равно что в чужие руки его самолично отдать. Государю, патриарху, нашему другу Василию Ивановичу али князьям Мстиславским. Наследник, милая, только тогда жив и шансы на возвышение имеет, когда за ним семья сильная стоит, злато да родичи. Нагие же ныне в опале, владений лишены, сами по порубам разосланы. Заступиться за ребенка не смогут.

– Нечто, мыслишь, бояре изведут сироту, малое дитя?

– Да зачем же его изводить, помилуй Бог, Ксения Ивановна?! – откровенно обиделся князь Шуйский. – Нечто мы схизматики кровожадные али басурмане какие друг друга по вражде семейной истреблять? Нет, красавица наша, на святой Руси сие безумие не в чести. В монахи его постричь, и вся морока! Хоть сейчас можно сие сотворить за измену. Он ведь в крамоле участие принимал, царя ложным обликом обманывал? А Федор Иванович и без того братика младшего недолюбливает. Даром, что ли, повелел из молебнов «за здравие» имя его исключить? Бунт в Угличе учинили, государя обманули? Вот тебе и повод хороший постылого родича в иноки записать да в обитель далекую спровадить, грехи замаливать!

– А коли царь мараться не пожелает, патриарх постарается, – с легкой зевотой добавил боярский сын Захарьин. – Возьмут сиротку в монастырь на воспитание да зачнут его учить заместо хивинской алгебры, бухарской географии, арабского языка и русского ратного дела всякой римской латыни, да вере греческой, да молитвам и житиям. Так годам к пятнадцати и вырастет из него заместо князя храброго и умного святоша монастырский. И путь ему выйдет един: постриг да игуменство.

– Посему, Ксюша, и нельзя Нагим мальчишку показывать, – согласился князь Шуйский. – Покуда он мертвым считается, то хоть какой-то шанс подняться у них имеется. А коли отдадут – то все! Конец боярскому роду, иссякнет.

– Но верно ли он жив, Василий Иванович? – все же усомнилась молодая супруга Захарьина.

– Я тебе так отвечу, дабы в долгие рассуждения не вдаваться… – Князь Шуйский пригубил вино. – Скажи мне, о юная чаровница, уступающая красотой лишь моей неповторимой Елене, можно ли по живому человеку заупокойную службу заказывать?

– Чур меня, чур! – отмахнулась женщина. – Грех сие огромный, колдовство черное! Чародейство на извод, дабы живого человека сгубить!

– А может ли мать, сына потерявшая, заупокойной службы по чаду своему не заказать?

– Разве Мария Федоровна поминовения сына не делала? – подался вперед боярский сын Захарьин.

Князь отрицательно покачал головой. Затем добавил:

– Там еще много странного приключилось. Престарелый боярин Афанасий Нагой, калач тертый, дипломат опытный, в день убийства зачем-то в Ярославль рванул, на подворье купцов англицких. К ним же, известное дело, завсегда бегут, дабы золотишко на острове от казны утаить, от изъятия, да самим опосля за море сбежать. Афанасий Федорович убегать не стал, вернулся. Для кого тогда тайник золотой сотворен, коли самому старику не надобен? Ватага казачья, что Нагим верно служила, внезапно из Углича ушла. Может статься, спужалась просто. Но могли и царевича живого на стругах своих увезти…

– Получается, в деле следственном ложь записана? – невинно уточнила женщина.

– Еще чего!!! – возмутился Василий Иванович. – Князь Шуйский никогда не опозорит себя ложью! В деле сем все правда – от первого и до последнего слова! Что опознать в мальчике убитом царевича не получилось, о том я так прямо и записал! А то, что Дмитрий Иванович убиенный в Спасскую церковь отнесен, то слова не мои, а свидетелей опрошенных. Равно как и прочие показания. Меня в Углич отослали убийство и бунт расследовать, а не домыслы свои сочинять. Сей долг я исполнил полностью! А что мальчика мертвого Дмитрием Ивановичем признали, то не мое решение, а всего Освященного Собора с царем Федором Ивановичем во главе! – твердо отрезал князь. После чего все же не смог сдержать улыбки: – Я же не дурной совсем – спорить с приговором, меня в первые наследники русского царства возводящим?

– Чего свидетели сказывали, друже? – полюбопытствовал Федор Никитич.

– Да все как всегда, – отмахнулся гость. – Душегубы оправдывались, как могли. Те, кого подозревали в убийстве царевича… Сиречь, няньки с мальчишками… Так они дружно сказывали, что Дмитрий падучей разболелся и сам себя зарезал. Уж не знаю, кто их на столь хитрую фантазию надоумил. Не иначе, боярин Афанасий сочинил. Да-а… Бунтовщики сказывали, что Дмитрия царские стряпчие убили, а они царевича токмо защищали. Самих стряпчих опросить не удалось, ибо Нагие вырезали всех до единого, вместе со слугами, родичами и вообще перебили всех, кто токмо вхож в кремль тамошний. Вплоть до девки слабоумной, каковая царевича изредка навещала. Посему записывать мне пришлось не столько показания, сколько домыслы досужие, через третьи руки дошедшие. На сем основании Освященный Собор и приговорил Дмитрия Ивановича самоубийцей считать, мальчишек с няньками – невинными овечками, а побивших стряпчих угличан – бунтарями. И род Нагих вместе с ними. Вот и весь сказ.

– Похоже, друже, ты в споре нашем давнишнем меня точно переиграл, – признал Федор Никитич. – Теперь ты всяко к государю ближе оказался. Я двоюродным остался, ты же теперича в одном шаге.

– Не выиграл, а проиграл, – покачала головой Ксения.

– Это почему?! – воззрились на нее бояре.

– Спор о том был, бояре, сколько вам прикосновений для моего исцеления надобно, – напомнила женщина. – Так вот у меня ныне все боли от одного лишь взгляда мужа моего проходят! У тебя, Василий Иванович, сего никогда в жизни не получится!

– Это смотря кого лечить! – рассмеялся князь, повернулся к своей Елене, взял ее пальчики, поднес к губам и поцеловал запястье. Та в ответ лишь мягко улыбнулась.

– Что мы всё о ерунде да о ерунде! – откинулся на подушки боярский сын Захарьин. – Ты скажи лучше, друже, как ныне под Москвой с охотой? Осталась еще дичь али всю повывели?

– Да кто же его знает? – пожал плечами гость. – Без тебя больших выездов и не случалось. Государь, сам знаешь, больше медвежью забаву почитает, я же все лето в Угличе просидел. Никто, выходит, угодья здешние вовсе не тревожил.

– Так надо встряхнуть, покуда дожди не зарядили!

– Надо, Федор Никитич, надо! – охотно согласился князь Шуйский. – Бо заскучали сокола наши без неба да без парной кровушки!

– Когда?

– Неделю хотя бы надобно, чтобы собраться.

– Договорились! – столкнулись полные вина кубки. – Повеселимся!

Когда гости покинули хоромы Захарьиных, Ксения взялась за локоть мужа, прижалась к его плечу щекой.

– Ты заметил, какая княгиня Елена тихая была ныне? – сказала она. – Мне показалось, что и формами изрядно округлилась. Не иначе, тяжела ходит.

– Это нам с тобой в радость, любая моя, – вздохнул хозяин дома, – а Василию жениться запрещено. Посему родить она может токмо байстрюка. Уж не знаю, как они с сим делом решать станут…

– Можно и решить, – пожала плечами женщина, год назад терзавшаяся точно таким же вопросом. – В следующий раз надобно будет ее от вас увести да поболтать.

* * *

Увы, боярская дочь Ксения Захарьина даже не подозревала, что видит свою подругу последний раз в жизни. И что не будет через неделю никакой соколиной охоты, и никакого развлечения. Что князь Василий Иванович вдруг станет хмурым и нелюдимым, сторонясь всякого веселья.

Какая беда случилась с княжной Еленой, верной его спутницей, делившей с Василием Ивановичем беды и праздники на протяжении многих лет, князь Шуйский так никогда никому и не рассказал.

Вестимо – знахарки ей с плодом неудачно помогли. Но о сих колдовских делах никто, как известно, вслух не признаётся.

Люди увидели лишь то, что ее рядом с князем не стало…

По счастью, молодую семью подобные беды обошли стороной.

Известный городской гуляка Федор Никитич нежданно для всех остепенился. Бешеные гонки по людным московским улицам ушли в прошлое, равно как и многодневные пиры в роскошных хоромах на Варварке. Не чая души в своей супруге, боярский сын почти забыл прежних друзей. Правда, дружеские попойки не прекратились совсем, но теперь они завершались в первый же день, а бояре, не выпившие «посошок», уже не падали возле стола, а чинно и благопристойно укладывались отсыпаться в свободных светелках.

Боярский сын Захарьин остепенился до того, что даже пошел на службу! По воле своего брата он сел наместником во Пскове, однако удовольствия от сего занятия не получил, и спустя два года Федор с супругой уехали обратно в Москву.

Жизнь даровала им другие радости.

Покинув Псков, Захарьины отправились в Кострому, где Ксения выкупила когда-то проданное отцом поместье, отстроила усадьбу заново и пышно в нее въехала, свысока поглядывая на лебезящих соседей, когда-то в юности тыкавших в ее сторону пальцами, смеявшихся и кричавших оскорбления, попрекая девичьим позором.

И кем теперь стала она и кем остались они?!

Отдохнув в родных краях душой и телом, потешась соболиной охотой и сделав хороший вклад в Ипатьевский монастырь, супруги отправились обратно в шумную столицу, к ее церквям и праздникам, пирам и охотам.

Ксения и Федор Захарьины не знали той беды, что мучила царскую семью, и почти каждый год у них случалось прибавление: сыновья Борис, Никита, Михаил, Лев, Иван, пригожая и тихая дочь Татьяна…

Все было настолько хорошо, настолько по-сказочному чудесно, что порою Ксению охватывал ужас. Страх перед рассветным пробуждением, в котором растворяются сладкие грезы, невероятные мечты. Боязнь поднять веки – и увидеть себя в родительской светелке старой опозоренной девой, выбирающей между постригом и судьбой никчемной приживалки. Страх того, что подобное счастье не может длиться вечно, что все это есть какая-то ошибка богов и все вот-вот вернется на круги своя.

В такие дни Ксения Ивановна, страшась возврата в нищету, начинала лихорадочно творить тайники и закладки. Не клады, само собой, закапывать, а давать деньги в рост знакомым и родичам, купцам московским и костромским, дабы при возможной нужде серебро свое истребовать назад. Покупала богатые оклады и обрамления, подсвечники и кадила и передавала их монастырям, но не в дар, а на хранение. Священники вещи сии для служб пользовали, иконостасы и образа ими украшали, однако при нужде обещали вернуть али выкупить.

Федор Никитич на подобные старания смотрел с усмешкой, но баловаться любимой супруге не мешал. Только по голове поглаживал да «бурундучком» ласково величал.

Их семейное гнездышко было тихим и уютным, спрятанным от бурь и напастей чуждого внешнего мира.

Где-то там, далеко за стенами подворья на Варварке, в совершенно иной ойкумене, спустя восемь лет после первого поцелуя Ксении и ее витязя, нежданно скончался государь Федор Иванович. До супругов доходили вести про пострижение царицы Ирины, про бегство в женский монастырь ее брата, про правительство патриарха Иова. Где-то там Москва колебалась на грани жестокого кровопролития. Где-то там по велению Иова все духовенство и худородная половина Земского собора проголосовали за не менее худородного Бориску Годунова, а знатная половина собора сие решение подписывать не стала. Боярская дума также подобное беззаконие признавать отказалась наотрез. Где-то там бунтовала чернь, желая жить «по старине», сладко, как при блаженном царе Федоре, мудром и мирном, а против нее стояли княжеские рода, указывая на старинные родовые столбцы, доказывающие права на трон за прямым потомком князя Андрея Ярославовича – Василием Шуйским. Раз уж старшая ветвь, ветвь Александровичей, исчерпалась, настало время ветви младшей.

Кроме Шуйского, но уже не столь уверенно, напоминали о своем кровном превосходстве престарелый князь Федор Мстиславский – дальний потомок великого князя Гедемина, – да совсем еще юный князь Дмитрий Пожарский – дальний потомок Юрия Долгорукого, основателя Москвы.

За князьями стояли тысячные армии холопов, испытанных сотнями битв и дальними походами. Худородный служилый люд – сам был главной силой русского воинства. И две эти половины ратной Руси вот-вот должны были сойтись в смертельной битве…

Однако Ксении и Федора Захарьиных сии беды никак не касались. Бороться за трон они не помышляли, никаких возвышений и наград не искали. Они и без того оставались счастливы вместе, окруженные крепкими, здоровыми детьми. Федор Никитич даже в Серпуховской поход не выступил, хотя Разрядный приказ записал в него чуть ли не всех бояр, способных носить оружие.

Вестимо, патриарх Иов, все еще стоящий во главе правительства, попытался сделать так, чтобы кровопролитный спор за русский престол случился в чистом поле, подальше от столицы, без случайных жертв среди мирных обывателей и разрушений в городе.

20 июня 1598 года

Берег Оки, лагерь русской армии

Лагерь Полка Правой руки, широко раскинувшийся на заливном лугу возле самой Оки, состоял из причудливо перемешанных татарских юрт и немецких парусиновых палаток, скромных полотняных навесов и роскошных, крытых атласом походных домов с тесовыми полами, железными печами, перегородками из кошмы и пристроенными к ним крыльями для прислуги, совещаний и отдыха. Повсюду горели костры, на которых где-то варилась каша, где-то жарилось мясо, где-то запекалась рыба. Стрелецкие артели готовили что-то свое, братчины земского боярского ополчения – другое, богатые семьи, вышедшие в поход с несколькими холопами и боярскими детьми, третье, но все эти ароматы взмывали к небу и смешивались в единый кухонный дух. Блеял или мычал живой провиант, орали в предчувствии близкой кончины гуси, перекрикивались караульные, ржали лошади, каковых где-то расседлывали перед выгоном на выпас, а где-то в то же самое время седлали для службы. Одним словом – армия жила обыденной, отлаженной службой в ожидании приказа о выступлении или о роспуске по домам.

Впрочем, не для всех воинов дни проходили в общей скуке: около полудня мимо стражи вынеслись из лагеря в сторону бечевника три десятка всадников. Во главе сего маленького отряда скакал широкой походной рысью зрелый голубоглазый воин с коротко стриженной по последней моде русой с проседью бородкой, с собольим плащом за плечами и наборным поясом из золотых накладок; одетый в драгоценный бахтерец с наведенными золотом пластинами, на каждой из которых серебром была нанесена православная молитва, для пущего шика сделанная изящной арабской вязью. Сабля на поясе – с оголовьем из самоцветов, седло – бархатное, да серебряными гвоздиками обито, упряжь – со множеством звонких сверкающих бубенчиков. Издали видно – не простой вояка скачет, а знатный воевода!

Несущихся позади воинов облачали кольчуги панцирного плетения, шишаки с позолотой, на плечах лежали беличьи плащи, на поясах висели добротные сабли. Будь они одни – за крепких бояр облачением сошли бы! Однако же рядом со своим командиром ратники выглядели столь бледно, что сразу делалось понятно: холопы…

Их скакуны, мчась во весь опор, едва поспевали за не особо торопящимся туркестанцем хозяина. Однако знатный воин даже и не думал оглянуться на своих слуг. Ибо Василий Иванович пребывал во гневе. Хотя, пожалуй, нет – князь Шуйский находился в состоянии нестерпимой ярости!

Единственный законный наследник русского престола, интригами патриарха Иова отринутый от власти, день за днем и час за часом наблюдал, как Бориска Годунов, самозваный царек, шаг за шагом прибирал себе влияние, в то время как его хозяин в золотой митре подготавливал в Москве второй переворот супротив обычаев, законов и совести!

Когда патриарх внезапно объявил о грядущем нашествии крымчаков, никто из знатных князей ни на миг не поверил церковному иерарху. Все отлично понимали, чего добивается глава сложившегося после отречения царицы Ирины правительства – Иов хотел выгнать стоящих на грани войны противников подальше от столицы. Понимали, но сделать ничего не могли. Ведь любого служивого человека, отказавшегося исполнить распоряжение Разрядного приказа, будь он хоть простой стрелец, хоть знатный князь – сторонники Годунова тут же объявили бы изменником и трусом, не желающим защищать святую Русь от нашествия басурман. И тогда – прощай надежды на трон и даже хоть на какое-то влияние. Тут же опозорят и в глухомань таежную сошлют!

Пришлось выступать.

Разумеется, никто из знатных людей не смирился с унижением. Князья полагали устроить переворот во время похода, по обычаю местнических споров отказавшись выполнять приказы не по чину севшего боярина – после чего с позором низвергнуть худородного «царя» в простые сотники!

Но вот беда – Бориска ничего не приказывал! А нет приказа – нечего отвергать.

Разумеется, самозванец и не думал готовиться к битве с придуманными татарами. Он выстроил на берегу Оки полускомороший палаточный городок – с полотняными башнями и воротами, с домами и залами, каждый день устраивал там богатые пиры, призывал на них бояр из земского ополчения, называл себя царем, обещал пожалования и прощение податей, раздавал деньги, поил вином, кормил заморскими сластями и мясом от пуза.

Боярский сын Годунов не сказывал худородным служивым лишь о том, что без утверждения Боярской думы, без одобрения иерархами и присяги он никакой не царь, а так – название одно. Бориска же нахально называл себя законным правителем и рассыпал серебро горстями! И служивые верили, радуясь столь славному, щедрому и дружелюбному государю, называли его своим властителем. Сиречь, земство за земством переходили на сторону самозванца! Теперь, случись замятня – армия явственно встанет на сторону Годунова, даже если ей придется перебить собственных воевод.

Но и это еще не все!

Из Москвы приходили вести, что патриарх Иов готовит новый Земский собор, тщательно выбирая для него только годуновских сторонников и вычеркивая из поместных посланников своих недоброжелателей.

Князья сей хитрости ничего противопоставить не могли – ведь Боярскую думу в походе не соберешь! Нужно было возвращаться в столицу. А значит, установить собственное командование армией, согласно издревле заведенному порядку, после чего распустить земские полки и пойти на Москву. Но князья Трубецкой, Голицын и Мстиславский опять застряли в местническом споре: кто из них станет в сем командовании старшим? Чье имя будет записано в приказе выше всех прочих?

И вот уже третий день мелочное противостояние между самыми знатными и самыми старыми князьями не давало им двинуться с места! Ибо результат требовался только князю Шуйскому. Остальные же просто заботились о родовой чести.

– Карачун их всех разорви! – во весь голос ругался на своих союзников Василий Иванович. – Прав был государь Иоанн, с такими слугами и врагов не надо! Их всех в крепости бы дальние надо разогнать да худородных людишек приблизить, каковые из-за мест не лаются! Тогда бы дело сварилось!

Однако его грозных и даже опасных для боярского единомыслия слов никто не слышал. Ветер срывал их с княжеских губ, уносил на реку и там растворял в плеске волн, в шуршании камышей, в шелесте ивовых веток.

Воевода с ходу перемахнул небольшой заболоченный ручеек, впадающий в Оку, за ним повернул на примыкающую к бечевнику тропу, по ней добрался до Серпуховского тракта, привстал на стременах, обгоняя попутные возки и стремительно мелькая мимо встречных. Кто-то вез собравшейся армии припасы, кто-то увозил опустевшую тару. И те, и другие телеги были полны бочками, корзинами, кулями. Хотя изредка попадались и седла, шкуры, уставшие от безделья воины или зеленые девичьи глаза.

Промчавшись еще с полсотни саженей, Василий Иванович внезапно натянул поводья, заставив стремительного туркестанца взрыть копытами дорожную пыль, резко оглянулся на удаляющийся крытый возок, неспешно качающийся на ухабах. Скакун закрутился на месте, не понимая, чего желает его седок, а князь Шуйский внезапно осенил себя трехкратным широким крестным знамением, подкрепив православный оберег обращением к надежным родовым богам:

– Чур меня, чур, спаси и сохрани! Померещится же такое…

Туркестанец сделал на дороге еще три полных оборота, а затем во весь опор помчался в обратную сторону. Спустя несколько минут всадник нагнал возок и, опередив легкую двухдверную бричку, свежеокрашенную и обитую сыромятной кожей, потянул поводья, обернулся всем телом…

Белое, как слоновая кость, точеное лицо со слабо розовыми щеками, губы большие и алые, глаза – изумруды, густые черные брови… Горностаевый плащ накрывал слишком широкие для юной девочки плечи, стройная ножка упиралась в передок повозки, аккурат под сидушку кучера, и ее услужливо очерчивала, каждый изгиб и выпуклость, ткань легкой бежевой юбки.

– Не может быть… – одними губами пробормотал воевода.

– Ты чего, княже, творишь? – нагнал бричку молодой, еще безусый, холоп в беличьей округлой шапке и стеганой душегрейке поверх полотняной косоворотки с вышитым воротом. Слуга осторожно, не доводя до ссоры, принялся оттеснять знатного воина в сторону.

Мария своими мыслями витала уже в Москве, на новеньком, пахнущем смолой и опилками, белом от свежей древесины подворье, в любимом тихом садочке с цветочными клумбами, качелями и павлинами, подаренными батюшкой к ее именинам, под кронами двух оставшихся от прежних хозяев яблонь. Отмыться от дорожной пыли, надеть легкий невесомый сарафан из французской бязи, усесться в тени с яркими лубочными картинками, сказывающими про приключения Петрушки али про то, как мыши кота хоронили…

Внезапно слева возник всадник на стройном высоком скакуне цвета мореного дуба – могучий и величавый, сверкающий золотом, окруженный мелодичным звоном, опоясанный усыпанной самоцветами кривой саблей. Воин повернулся и вперил прямо в нее, Марию, пристальный, жадный взгляд, словно собирался сожрать свою жертву – прямо здесь, на дороге, во всем платье и вместе с плащом! От этого хищного взгляда у девочки остро екнуло в душе, а по коже пробежали зябкие колючие мурашки. Взгляд пугал – и завораживал, как завораживает краса и мощь оскалившегося на лесной поляне матерого гривастого волка.

Мария невольно отпрянула на спинку сиденья, сняв ногу с передка, облизнула мгновенно пересохшие губы и негромко спросила:

– Мама, кто это был?

– Князь Василий Шуйский, – уверенно опознала знатного царедворца женщина. – Государю нашему Борису Федоровичу лютый враг, батюшке нашему ненавистник.

– А жаль… – вздохнула девочка и снова подалась вперед. Но внезапно возникшего рядом с дрожкой «матерого волка» уже оттеснил один из слуг…

Князь Василий Иванович в этот самый миг сцапал за уздцы скакуна напиравшего на него юного холопа:

– Вы чьих будете? – мрачно спросил он.

– Князя Петра Буйносова слуги, – миролюбиво ответил паренек. – Княгиня с детьми старшими у родичей в Калуге гостевала, да к мужу на обратном пути завернула, раз уж он неподалеку оказался. Побыли тут несколько дней, ныне в столицу вертаемся. – Холоп чуть выждал и добавил: – Я же с сотоварищи обоз и семью оберегаем.

Князя Шуйского наконец-то нагнала его свита, тут же окружившая задержанного хозяином чужого человека. Буйносовские слуги тоже подтянулись ближе.

– Отстаю я, княже, – выждав еще немного, сказал холоп.

– Что? – Василий Иванович, словно бы вырванный из забытья, вскинул на него пустой взгляд.

– Сказываю, отстаю от обоза, – указал плетью вперед паренек. – Нагонять надобно.

– А, ну да, – кивнул князь Шуйский, отпустил чужого скакуна и ласково похлопал его по шее: – Скачи.

Облегченно переведя дух, холоп резко пнул лошадь пятками и с места в галоп рванул вперед по обочине.

– Все в порядке, Василий Иванович? – озабоченно проводил чужака взглядом десятник его телохранителей.

Князь Шуйский отрицательно покачал головой, поворотил коня и направил его спокойным шагом в лагерь Большого Полка.

Спустя час воевода спешился перед своим походным домом: собранной из крытой атласом кошмы, трехкрылой палаткой с просторным навесом перед входом. Благодаря сей простой хитрости – толстым войлочным стенам – в покоях Василия Ивановича было прохладно в жару и тепло в холод. А коли нужно – всегда можно было затопить две кирпичные печи, перевозимые каждая на своем особом возке.

– Ну как?! – нетерпеливо спросил поднявшийся навстречу хозяину боярин Василий Яковлевич Щелканов, думный дьяк и хранитель печати. Сгорбленный и худой, с вытянутым лицом, напоминающим крысиную мордочку, седовласый, с длинной тощей бородой, многоопытный царедворец был лютым противником худородного недалекого Годунова и активным устроителем союзов против самозванца. Вестимо, именно потому никаких назначений в походе дьяк не получил. Вот и коротал теперь время за столом князя Шуйского, наедине с запеченной уткой и кувшином вина.

– Князь Голицын видеть свою подпись ниже подписи князя Мстиславского не желает, – кратко сообщил Василий Иванович.

– Так по кругу ходить и станем?! – рухнул обратно в складное кресло дьяк и ударил кулаком по столу. – Может статься, мы грамоту повернем и все в одну линию подписи поставят?

– Я уже даже жребий предлагал, – устало отмахнулся Василий Шуйский. – Ни в какую! Без государя, чтобы места утвердил, нам сего спора не решить. А чтобы избрать царя, думные бояре должны поставить подписи…

И он обреченно развел руками.

– Надо как-то без мест сию бумагу составить… – потер виски Щелканов.

– Для «без мест» тоже повеление государево требуется.

– Не всегда… – задумчиво ответил старик.

Князь Василий Иванович хлопнул в ладони, распустил узел на груди, сбросил плащ на руки слуг, громко распорядился:

– Морсу!

Есть он не хотел. Подписей воевода добыть не смог, но хоть накормили в гостях досыта.

– Скажи, Василий Яковлевич, ты князя Петра Буйносова помнишь?

– Знамо, помню! – немедленно вскинулся дьяк. – Он из князей Ростовских, плодовитых на диво. Их там ныне уже ветвей пятнадцать наплелось. Буйносовы, Катыревы, Лобановы, Бахтеяровы… Всех с ходу и не упомнишь. А Петр Иванович в своей семейке вдобавок еще и пятый сын! Сам понимаешь, чего там от прежней родовитости осталось… Петр Буйносов, помнится, раз двадцать за места судился, да все споры проиграл. Государь Федор Иванович его пятикратно противникам «головой выдавал»[12], так что с царем покойным отношения у него сложились не лучшие. Но вот с Годуновым они снюхались, и теперича князь Буйносов у Бориски первейший и преданнейший пес! Оно, знамо дело, знатные люди к знатным тянутся, а худородные к худородным. Ныне Большим Нарядом командует. Поднялся!

Князь Шуйский от всего услышанного только крякнул, и дьяк поспешил его утешить:

– Да ты не беспокойся, княже. Петр Иванович, сказывают, токмо пушкарь хороший, но в делах дворцовых несведущ. Помехой не станет. В Боярской думе от пищалей проку нет.

Хозяин дома ничего не ответил. Он сел за стол и не спеша, мелкими глоточками, пил из серебряного кубка принесенный с ледника холодный морс, глядя при этом в пол и покусывая губу.

Вскоре его разочарованный гость, допив вино и изрядно разорив утиную тушку, отправился в царскую ставку – интриговать, вызнавать, уговаривать и хитрить.

Едва за ним опустился полог, Василий Иванович хлопнул в ладони и распорядился:

– Свиту в седло! Оседлать мне свежего коня! Приготовьте с собой бочонок фряжского и бочонок гышпанского, жареного поросенка и копченой белорыбицы, и чистые скатерти! И быстрее, дармоеды, день уходит!

Воевода Большого Наряда обитал в огромной, в двенадцать решеток[13], юрте, взятой трофеем еще пятнадцать лет назад после удачной порубежной схватки. Среди русской знати басурманское жилье считалось не столь достойным, как походная палатка, однако его удобство признавалось всеми, и потому пользовались юртами очень многие бояре. Нередко даже те, кто мог позволить себе атласный шатер с тесовым полом.

Князь Буйносов, увы, на роскошь средств пока не имел и юрту возил вынужденно. Однако во всем остальном Петр Иванович пытался выглядеть достойно родовитого человека. Его окладистая рыжая борода всегда была тщательно вычесана и имела по краям четыре косички – три слева и одну справа, – голова гладко выбрита и прикрыта вышитой жемчугом тафьей. На людях он появлялся исключительно в собольей шубе; а в ратном походе, понятно, в дорогом бахтерце с уложенными в три ряда пластинами, в островерхом шишаке, на котором русские обережные надписи чередовались с арабскими, пояс сверкал золотыми клепками, а сабля – накладками из слоновой кости.

Однако внешний блеск не мог заменить природной родовитости – и проклятие пятого сына довлело над Петром Ивановичем с самого часа его рождения. Пятый сын – это по местническому правилу пять ступеней вниз от положения отца. И потому ему доставались нижние места на пирах, задние ряды на службах, самые захудалые остроги на воеводство и самые мелкие, вспомогательные отряды под руку во время ратных походов.

Порою князю Буйносову казалось, что родовитостью он уступает даже боярским детям – и многие местнические споры это обидное подозрение неизменно подтверждали. Однако старый воин не сдавался и год за годом упрямо карабкался наверх по служебной лестнице, в сорок пять лет все же получив чин думного боярина и переселившись на окраину Москвы, в Белый город.

Всю свою жизнь больше всего Петр Иванович жалел о том, что родился слишком поздно. Ведь в те дни, когда он кричал в пеленках, государь Иван Васильевич рассорился с родовитой знатью и призвал на службу худородный люд. Именно тогда вознеслись звезды Хворостинина и Басманова, Выродкова и Скуратова, Лыкова и Адашева…

Увы, к тому часу, когда на службу вышел сам Петр Буйносов, время ссор осталось позади. Знатные рода снова сплотились вокруг трона, втаптывая служивую мелочь в грязь.

И вдруг…

И вдруг после смерти Федора Ивановича Земский собор избрал на трон ненавистного знати Бориса Годунова! И снова вспыхнули на небосклоне имена Хворостининых, Басмановых и Лыковых. А рядом с ними в числе ближайших товарищей нового царя оказался он – пятый сын буйносовского рода!

В свой неожиданный шанс Петр Иванович вцепился буквально зубами. Ведь в единый миг из худородных служак он оказался в ближайшей свите, в числе советников Годунова в ратных делах, разом на две головы перепрыгнув всех соперников, коим проиграл в прошлом местнические споры, сравнялся со знатнейшими князьями! Так что за государя князь Буйносов отдал бы жизнь без единого колебания! Исполнил бы любой приказ, безропотно стерпел любую прихоть и в любой миг – только намекни – был готов снести картечными залпами и ненавистного Василия Шуйского, и всех его прихвостней!

Князя Василия Ивановича Шуйского, лютого врага государя Бориса Федоровича, наследника царского трона по праву рождения в младшей ветви великокняжеского рода и потому требующего передать ему всю власть над державой. Причем вся Боярская дума и половина православных иерархов его в сем требовании поддерживают!

Первейший и несомненный враг…

– Повтори еще раз! – потребовал от холопа сидящий в кресле возле холодного очага князь Буйносов, завернувшийся в просторный, отделанный парчой халат. Не очень удобный, зато дорогой.

– Князь Василий Шуйский челом бьет, – снова низко поклонился совсем уже пожилой, подслеповатый слуга, наряженный в атласные шаровары, рубаху и стеганую войлочную душегрейку. – Прислал вина дорогие, угощение и желает с тобою ныне поужинать.

– Ты ничего не путаешь, Михей?

– Да как же его перепутаешь, у него одна сабля как все наше подворье стоит! Вон у коновязи спешился, и слуг при нем два десятка.

– Проклятье! – Петр Иванович невольно вцепился в свою бороду, обхватив пятерней и сильно дернув. – Чего ему тут надобно? Да еще так внезапно!

– Прикажешь прогнать?

– Да ты с ума сошел, старый! – замахнулся кулаком князь. – От дома отказать – это уже обида, оскорбление прямое. Мы, знамо, враждуем… Однако же хамить все едино не след. Он в броне? Вот же незадача!

Князь Буйносов поколебался еще мгновение и махнул рукой:

– Тащи бахтерец! На стол накройте все самое лучшее, что токмо есть! И очаг запалите! Нехорошо, когда очаг есть, а огня в нем нет… И быстрее, быстрее!

Не прошло и четверти часа, как Петр Иванович уже был готов ко встрече гостя, одетый в броню, опоясанный саблей, а тапочки на ногах сменили мягкие, как бархат, тонкие замшевые сапоги. В очаге пылал хворост, возле стола суетилась дворня с блюдами и кубками.

Князь Буйносов одобрительно кивнул и вышел за порог, широко улыбнулся, развел в стороны руки:

– Василий Иванович, какая отрада! Желанный гость завсегда к удаче!

– Петр Иванович! Сколько лет, сколько зим! – так же доброжелательно ответил князь Шуйский.

Однако, несмотря на показную радость, обниматься воеводы не стали. Оба отлично знали, чем отличается вежливость от истинных отношений. При сложившемся положении дел уже завтра они могли сойтись не за обеденным столом, а в смертной сабельной схватке.

– Я взял на себя смелость прислать угощение к столу твоему, Петр Иванович, – приложил ладонь к груди князь Шуйский. – Надеюсь, оно придется тебе по вкусу.

– Помилуй бог, Василий Иванович, ты меня обижаешь! – всплеснул руками князь Буйносов. – По нашим обычаям это хозяин гостя потчевать обязан, а не гость хозяина! Прошу в дом, к очагу моему, подкрепиться с дороги. Чем богаты, тем и рады! Ты уж не серчай, хозяйки нет, корец вынести некому. – Старый воин посторонился, пропуская знатного витязя.

– Я понимаю, мы же в походе, – кивнул князь Шуйский, проходя в юрту. Осмотрелся: – Славно тут у тебя, Петр Иванович, уютно.

– Мне татарские дома зело нравятся, – поспешил оправдаться князь Буйносов. – Они и теплые, и прочные, ветром не полощутся. Ночью от очага свет хороший, днем заместо часов служат.

– Часов? – Гость удивленно вскинул брови.

– Обычай соблюдать надобно, и дверь завсегда на юг делать, – пояснил Петр Иванович. – Тогда на рассвете солнце через вход третью решетку освещает, к девяти утра пятую, в полдень седьмую. И так до заката на десятой решетке. Очень удобно. Чуть полог шелохнулся, и ты сразу время точное видишь.

– Да, басурмане умеют устроиться со всеми удобствами, – согласился Василий Иванович. – Однако же холод от земли через любую кошму и любые ковры все едино просачивается. Пол надобно тесовый кидать, тогда юрте точно цены не будет.

– Так ведь его тогда возить за собой придется!

– Да пустое, три возка лишних, – отмахнулся князь Шуйский. – При наших-то обозах сей разницы никто и не заметит!

– Я сперва под спальным краем тес попробую, – ответил хозяин. – А там видно будет. Но ты к столу проходи, Василий Иванович, садись! Давай с тобою хлеб общий преломим, за здоровье государя выпьем!

– Во первую голову за тебя, Петр Иванович, хочу выпить! – изящно соскользнул с опасной темы князь Шуйский и опустился на подставленное холопом кресло, поднял уже налитый кубок: – Твое здоровье, воевода!

Гость честно, до дна, осушил кубок, наколол на нож кусочек тушеной убоины, тщательно прожевал мясо и сказал:

– Я тут помыслил, воевода, нехорошо выходит, коли глава Большого Полка и глава Большого Наряда до сего дня не встретились ни разу. Нам же воевать вместе надобно, коли ворог к Оке подступит.

– Сперва хорошо бы узнать, куда татары нацелятся, а уж тогда и выдвигаться. Место смотреть, планы обсуждать, – ответил Петр Иванович. – А так чего? Пустое гадание получится.

– Но, может статься, пушки Большого Наряда лучше вдоль берега расставить? – предложил Василий Иванович. – Дабы татары, где бы ни появились, везде под прицелом тюфяков и пищалей оказывались?

– Коли пушки по всей Оке растаскивать, – Петр Иванович, взяв из миски стебель ревеня, макнул его в мед и хрустко прожевал, – это выйдет все равно что пальцами растопыренными в стену бить. Большой Наряд должен быть вот, – сжал пальцы князь Буйносов, – в кулаке!

– Пушки тяжелы, с места на место не потаскаешь, – покачал головой гость. – А ну, составишь ты их все в одном месте, а ворог в другом пройти захочет. И что тогда?

– А воевода-то при армии на что? – рассмеялся опытный пушкарь. – Я тебе расскажу, Василий Иванович, как сие делается. Выбираешь поле чистое, ровное, широкое, на котором укрыться негде, да с одной стороны все стволы, что имеются, в один ряд ставишь. Опосля перед ними полки разворачиваешь. Крепкие перед нарядом, слабые с краю. Ворог слабину видит, силой всей на край наваливается, тут боярские дети и отворачивают, через поле уходят. Ворог за ними. Как только нехристи все место отведенное заполонят, тут ты по ним залп общий и даешь. Была армия могучая, остается токмо мясо парное. Сколько мы таким нехитрым способом свеев и ляхов переби-или-и… – покачал головой Петр Иванович. – Не счесть! Схизматики, они ведь к ратному делу тупые, воевать совершенно не умеют. Пушки у них – это разве со стен городских погрохотать али для осады. В поле же токмо на копья да на мечи полагаются. Не умением, а числом, толпою крикливой побеждать надеются.

– А что татары? – приободрил хозяина князь Шуйский, поднимая вновь наполненный слугой кубок.

– С татарами хуже, – признал князь Буйносов. – Они быстрые, ушлые, хитрые. В легкую победу не верят, в ловушки не скачут, в лоб на полки ни в жисть не нападут! Крутятся, вовсюда тыкаются, слабое место ищут. Чуть зазеваешься – ан они уже за спиной, твои обозы грабят. Не-ет, татар ловить надобно да пути отхода закрывать. Токмо тогда под пищали и подведешь.

– За тебя выпили, Петр Иванович, давай теперь за супругу твою, здоровья ей, долгие лета да детишек поболее! – поклонился одною головой князь Шуйский. – Уж прости, имени ее не ведаю.

– Мария, Василий Иванович, – ответил хозяин. – Благодарствую за уважение…

Они коснулись кубками, выпили вино, и князь Шуйский спросил:

– Вестимо, скучаешь без нее, Петр Иванович?

– Знамо, без супруги завсегда пусто, – согласился князь Буйносов. – Но навещала она меня сегодня, порадовала. С детьми старшими по дороге завернула.

– Детьми? – чуть подался вперед и еле заметно прищурился гость.

– Да, Василий Иванович. Сын у меня старший, Иван, да дочь Мария, погодки, – охотно поведал воевода, не заметив изменений в собеседнике. – Ну, и две младшеньких, на восемь лет отстают.

– Старшая, небось, уже сосватана?

– Да помилуй бог, Василий Иванович, – замахал руками князь Буйносов. – Ей же всего четырнадцать! Еще года два о женихах и думать нечего!

– Девицы разные бывают, Петр Иванович, – пожал плечами гость. – Иные и в тринадцать созревают, другие и в осьмнадцать еще дети.

– Не-е, Мария уже не ребенок, – покачал головой воевода. – Однако же спешить ни к чему. Пусть в тело войдет, здоровье накопит. Нет, Василий Иванович, раньше шестнадцати и разговоров никаких вести не стану. Ты как полагаешь, княже?

– Ты отец, Петр Иванович, тебе виднее… – Князь Шуйский занес руку над столом, чуть поколебался, опустил ее на соленый огурчик, кинул в рот, прожевал и поднялся: – Благодарю за хлеб, за соль, воевода, рад был с тобой побеседовать. Умен ты, вижу, интересен, легко с тобой и спокойно. Жаль, раньше мы так не встречались, не сидели за общим столом. Ты ведь ныне в Москве обитаешь? У меня там подворье в Белом городе, за Курскими воротами. Заходи как-нибудь с супругой, буду рад видеть!

– Благодарствую, Василий Иванович, обязательно навестим. – Хозяин юрты проводил гостя за порог, почти до коновязи, остановившись всего в трех шагах от темного высокого скакуна.

Холопы гостя засуетились, затягивая подпруги драгоценному туркестанцу, отвязывая от коновязи узду.

Князь Шуйский приложил ладонь к груди, уважительно склонил голову, затем легко и уверенно, без помощи слуг, поднялся в седло и с места сорвался в широкую рысь. Ратная свита с криками и разбойничьим посвистом унеслась за хозяином.

Воевода Большого Наряда, задумчиво глядя ему вслед, вскинул голову, потер войлочной тафьей бритую макушку и растерянно пожал плечами:

– Что это было? Прислал два бочонка, выпил два кубка. Ничего не попросил, ничего не пообещал. Умчался довольный. Чего ему было нужно? Ведь не просто же так он ко мне в гости самовольно заявился?! Что он ухитрился от меня получить, коли так повеселел?

– Как прикажешь, княже? – подкрался сзади старый верный Михей. – Со стола прибирать али еще посидишь?

– Коня седлайте, – негромко ответил князь Буйносов. – Борису Федоровичу, верно, уже донесли, что его ближайший слуга с его самым лютым ворогом вино попивает. Надобно ехать к государю, оправдываться.

Царь принял воеводу сразу. Вестимо, и вправду уже знал о случившейся встрече и ныне жаждал получить подробности. Ближнего слугу он принял по-домашнему, в отделенном от палатки крыле, завешанном от шума двойными пологами на стенах, с персидским ковром на твердом, тесовом полу и двойным же потолком, причем нижний был сделан из голубого шелка и свисал над головами причудливыми волнами.

Борис Годунов сидел, откинувшись, в низком кресле с широко расставленными подлокотниками – босой, одетый в простой до обыденности стеганый бухарский халат, не имеющий никаких украшений, на голове его лежала такая же простая, вышитая катурлином тафья. Борода царя выглядела неухоженной, растрепанной, лицо отекло, щеки и лоб горели нездоровым румянцем. Как ни смешно сие прозвучит, но ежедневные пиры были тяжкой и неблагодарной работой, отнимающей все силы и размягчающей разум.

– Рад видеть тебя, Петр Иванович, – не отрывая головы от спинки походного трона, слабо улыбнулся самоназванный правитель. – Скажи мне, друг мой, что ты принес мне от князя Шуйского искреннее покаяние и клятву вечной верности!

– Я бы рад, Борис Федорович, – приложил ладонь к груди князь Буйносов, – но я совершенно не понимаю, каковое послание привез от своего гостя! Приехал он сам, одарил от души, ничего не пообещал, ничего не спросил. Выпил за мое здоровье, да с тем и уехал.

– Как интересно… – Веки усталого правителя поднялись. – Но ведь зачем-то он приходил?

Воевода в ответ смог лишь недоуменно пожать плечами.

– О чем беседовали? – Царь Борис опять устало приопустил веки.

– О том, как пушки для обороны Оки надобно расставлять, о семье, о детях. Ну, как обычно, коли говорить не о чем.

– У князя Шуйского нет семьи, – тихо напомнил Годунов.

– Так про мою вспомнили, – опять пожал плечами Петр Иванович. – За супругу князь тост поднял, про сына и детей спросил. Вел себя зело вежливо.

Борис Годунов помолчал в задумчивости, помял губы зубами, поинтересовался:

– Что спрашивал?

– Да что обычно спрашивают? Сколько лет, сосватана уже али нет?

– Сосватана? – ласково поинтересовался царь.

– Рано ей еще! Пусть еще годика два подрастет.

– А про сына чего спрашивал?

Князь Буйносов замялся.

– Не спрашивал… – понял Годунов. – Тогда расскажи мне о своей дочери, Петр Иванович.

– А что можно про пигалицу малую рассказать, государь? – развел руками князь. – Вроде как не дура, на здоровье не жалуется, собою пригожа. Коса толстая, глаза зеленые, бедра широкие…

– Что-о?! – резко поднял веки государь и даже приподнялся на троне.

– А что? – не понял Петр Иванович.

– Коли князь примчался сегодня, стало быть… Князь Шуйский мог сегодня увидеть твою дочь?

– Навещали они меня, Борис Федорович, – неуверенно ответил воевода. – Сегодня поутру уехали…

– Значит, видел!!! – рывком поднялся из кресла Борис Годунов. – Вот это да!

– Что? – вконец растерялся князь Буйносов.

– В гости к тебе Василий Иванович просился? – повернул к нему лицо государь.

– К себе звал… Вестимо, на ответное приглашение рассчитывает…

– Да!!! – ударил себе кулаком в ладонь самоназванный царь. – Вот это удача!

– Борис Федорович! – буквально взмолился воевода. – Да объясните же мне, грешному, что округ меня творится-то?!

– Я так надеюсь, это Господь услышал страстные молитвы патриарха Иовы и сотворил для нас чудо, – улыбнулся Борис Годунов. – Небеса даровали тебе силу для укрощения князя Василия Шуйского, Петр Иванович, для приведения его к покорности и смирению!

Воевода Большого Полка молча развел руками, демонстрируя полное непонимание услышанного.

Самозваный государь опустил взгляд, потер лоб, снова улыбнулся.

– Ты при дворе совсем недавно, Петр Иванович, и многого не знаешь, – почти ласково заговорил Борис Годунов. – Я же на сию службу пришел еще новиком и хорошо помню Василия Ивановича в юности. В те времена он ничуть не напоминал того угрюмого нелюдимого скупердяя, каким ты привык его видеть. Молодой Шуйский был разгулен, дружелюбен и весел. Жениться ему было запрещено, однако иметь друзей и знакомых, понятно, не возбранялось. Двадцать лет тому назад возле него появилась спутница именем Елена, с каковой князь не расставался почти пятнадцать лет, до самой ее кончины. После чего навеки помрачнел. Как ты понимаешь, в отсутствие таинства брака подобную верность можно объяснить токмо великой и искренней страстью. Я не очень хорошо помню княжну Елену, однако же одну ее черту забыть невозможно. Яркие зеленые глаза!

– А-а-а… – Петр Иванович наконец-то начал хоть что-то понимать.

– Сколько сейчас князю Шуйскому? Сорок семь али сорок восемь? – сам себя спросил правитель. – Самый влюбчивый возраст! Седина в голову, бес в ребро. Коли его прежние чувства вспыхнут снова… Тут главное не спугнуть, не дать сорваться с крючка. Сильно не давить, вытягивать потихоньку уступку за уступкой. Манить, обнадеживать, но не отдавать…

– Ты полагаешь, государь, что Василий Иванович откажется от своих планов на трон из-за глаз моей дочери?

– Не стоит, Петр Иванович, недооценивать силу любви, – покачал головой Борис Годунов. – Ради любви царевичи отказываются от высшего звания и идут поперек отцовской воли, ради любви царедворцы обручаются с бесприданницами, а красны девицы отказываются от княжеского титула, дабы выйти замуж за худородного любимого.

– Да сказки это все, государь! – снисходительно хмыкнул князь Буйносов. – Девичьи грезы. Покажи мне хоть одну таковую простушку в реальном мире!

– Будь осторожнее в словах, Петр Иванович, – покосился на него Годунов. – Ведь ты говоришь о моей жене.

Воевода закрыл рот так торопливо, что по палатке прокатился стук его зубов.

– Сделаем так… – вскинул палец к губам самозваный правитель. – Раз Шуйский к тебе с подарками прибыл, завтра поедешь отдариваться. Я велю лучшие вина и яства из моих припасов тебе прислать. А станешь с Василием Ивановичем угощаться, обмолвись между делом, что от опасностей грядущих желаешь семью свою в смоленское поместье отправить. Вроде как смутой все вокруг пахнет. Но если все спокойно будет, так сии предосторожности ни к чему, и ты ждешь его по возвращении в Москву к себе в гости. Медку хмельного выпить, с семьей познакомиться. Токмо про дочь свою даже полусловом не поминай! Князь Шуйский не должен знать, что мы догадались о его интересе! Иначе он на наш манок не поддастся… И тянуть, тянуть как можно дольше! Как только он женится на твоей дочери, то все мы станем не нужны. Разом про все уговоренности позабудет.

– Коли ты желаешь, государь, чтобы я отдал свою дочь за князя Шуйского, я это сделаю, – клятвенно склонил голову воевода.

– Дорогой Петр Иванович… – изумленно вскинул брови Борис Годунов. – Разве породниться со знатнейшей семьей нашей державы – это такая большая жертва?

Князь Буйносов прикусил губу. Посмотреть на дело с этой стороны он как-то не догадался.

Судьба переменчива. Сегодня царствует покровитель худородных, завтра у власти может оказаться кто-то другой. Между тем Шуйские знатны и богаты сами по себе, даже пребывая в опале. Став их близкими родичами, детям, внукам, правнукам и праправнукам Петра Ивановича уже никогда не придется начинать службу сотником в захудалом остроге, как ему самому. Они станут начинать стольниками, подьячими, московскими дворянами! Ради такого будущего всего рода Буйносовых вполне можно пожертвовать одной из трех дочерей.

– Ты токмо слушай меня, Петр Иванович, и сам ничего лишнего не делай, – следя за переменами на его лице, вкрадчиво посоветовал Годунов. – И тогда хорошо выйдет для всех. И для тебя, и для меня, и для твоей дочери, и даже для князя Василия Шуйского. Тут важно не спешить, и покуда уверенность в его любви не появится, не проговориться.

– Да, государь, – кивнул князь Буйносов.

– Тогда завтра навести Василия Ивановича и пригласи его в гости.

– Да, государь, – поклонился Петр Иванович и вышел из палатки.

Оставшись один, Борис Годунов покачал головой и трижды быстро перекрестился.

Воевода Большого Наряда был то ли излишне наивен, то ли излишне честен, то ли излишне прямолинеен, но он совершенно не умел интриговать. И вот теперь, по усмешке небес, именно от его языка, от его умения вести разговоры с намеками и недомолвками, от таланта вовремя удержаться от лишнего слова или прикинуться простаком зависело будущее русского престола и всей православной державы.

Воистину, умеют боги пошутить над смертными!

* * *

И вот же диво! После дружеского ужина князей Шуйского и Буйносова слухи о творимых старорусской знатью заговорах сошли на нет, и к сентябрю армия вернулась в Москву в полном порядке и благополучии. Без единой ссоры и даже простой перебранки!

12 февраля 1599 года

Москва, Васильевский спуск

На самой верхней площадке высокой бревенчатой горки могучий Василий Шуйский и юная Мария, взявшись за руки, ступили на сверкающую глянцем, идеально отполированную толстую ледяную корку, уходящую резко вниз, толкнулись – и понеслись, ускоряясь все быстрее и быстрее. Уже через несколько мгновений в лицо ударил ветер, лихо растрепавший торчащие из-под шапки волосы девочки и задравший полы каракулевого кафтана князя Шуйского.

Десять саженей, двадцать, тридцать…

– А-а-а!!! – Княжна Буйносова закачалась первой, пару раз с силой рванула спутника за руку, а потом резко наклонилась и схватила его за пояс.

Василий Иванович невольно вскрикнул и рухнул на спину. Девочка упала рядом, и они понеслись дальше, продолжая разгоняться, соскочили с горки на залитый водой склон, в замерзший ров, с него на лед реки, и, постепенно замедляясь, докатились до противоположного берега.

– Ты первый упал, ты первый, ты первый! – вскочив, захохотала княжна.

– Зато в этот раз мы устояли почти до самого низа горки, – не стал спорить князь.

– Еще, еще! Теперь точно до конца удержимся! – Девочка побежала через реку, но у противоположного берега замедлила шаг, оглянулась: – Как много людей…

На горку выстроилась изрядная очередь – наверное, не меньше часа ждать придется. В ясный солнечный день всем и каждому хотелось прокатиться с самой большой горки страны. Хвост тянулся от склона вдоль крепостной стены, заворачивал к каруселям, огибал «гигантские шаги» и выходил обратно к горке.

Князь Шуйский прикусил губу. Он, конечно, был знатным человеком, и неподалеку крутилось три десятка его холопов и несколько буйносовских, однако москвичи, известное дело, народ своевольный и к чинам безразличный. Без очереди не пропустят. На силу тоже лучше не полагаться – побьют. Вон толпа какая набралась! И холопов разгонят, и самого опозорят.

Пока Василий Иванович мучился в раздумьях, как вместе со спутницей пробиться наверх мимо черни, княжна вдруг вздохнула:

– На Воробьевых горах, сказывают, склон еще выше. Да токмо туда добираться далеко очень.

– Разве это далеко?! – сразу повеселел князь и свистнул через губу, щелкнул пальцами, махнул рукой слугам. Коноводы бегом подвели двух туркестанцев, буланого и гнедого. Василий Иванович, отодвинув в сторону встрепенувшихся нянек, подсадил Марию в седло, сам заскочил на второго скакуна, подобрал поводья, резко выдохнул: – Пошел!

Послушные кони тут же сорвались с места, стремительно уносясь вдоль Москва-реки. В лицо ударил колючий морозный ветер, из-под копыт полетела снежная пыль. Дробный топот уносил спутников мимо стен Кремля, Белого города, за ощетинившуюся причалами излучину. Они повернули влево по ведущей к Воробьевскому дворцу дороге, но за версту до царского подворья остановились возле веселящегося на высоком холме люда.

Здесь стояли пять забавных снежных баб – в полтора человеческих роста высотой, с черненными угольной крошкой или подкрашенными золой широкими юбками, с огромной грудью, волосами из соломы и широкими ртами, с длинными зубами из ломаных веток. Чуть дальше возвышалась полуразрушенная снежная крепость – похоже, пару дней назад ее брали штурмом. На поляне между молодыми елками горел костер, вокруг стояли лотки с пирогами и рыбой, на костре кипели котелки.

Впрочем, большинство девиц и добрых молодцев находились не возле угощения, а на крутом заснеженном склоне. Кто-то катился на санях вниз, кто-то тянул их наверх, кто-то кувыркался где-то на середине.

Князь Шуйский тихо ругнулся про себя – здесь не было залитой водой ледянки, только утоптанный наст. А по нему так просто не покатаешься. Но вслух Василий Иванович ничего не сказал. Осадил скакуна, спешился и, подхватив княжну за бедра, помог ей спуститься.

Холопы из свиты отстали еще где-то возле Кремля – куда там обычным лошадям за туркестанцами угнаться! И потому, оставшись наедине со спутницей, князь мог позволить себе некоторые малые вольности.

– Позволь коней подержать, боярин! – подскочил паренек в распахнутом овчинном тулупчике, под которым алела полотняная косоворотка. – С горки прокатиться не желаешь? Вон санки мои стоят. Новые, ходкие, не пожалеешь!

– Молодец! – искренне обрадовался услуге Василий Иванович, бросив мальчишке поводья. – Расторопному слуге и рубля не жалко.

Указанные пареньком сани, сплетенные из ивовой лозы, на гнутых деревянных полозьях, были не такими уж и новыми, но зато длинными, вдвоем поместиться можно.

– Попробуем? – Князь Шуйский подкатил сани к склону, уселся позади. Мария, плотнее запахнув охабень, охотно забралась вперед, откинулась спиной на грудь своего спутника.

Мужчина толкнулся, поставил ноги на полозья, и сани начали разбег, раскачиваясь и похрустывая, подскакивая на кочках, легко пробивая высокие кусты прошлогодней травы – и чем быстрее неслись санки, тем выше становились эти прыжки. Княжна, не выдержав, закричала от восторженного ужаса, крепко вцепилась пальцами в руки своего спутника.

– Не-е-ет!!! – Когда сани взлетели особенно высоко, девочка откинулась и повернула голову, вжимаясь в грудь сильного бывалого воина, зажмурилась…

Но они уже вылетели на лед, и полозья заскользили по ровной поверхности.

– Еще! – Мария, едва сани остановились, вскочила уже со смехом. – Как здорово! У меня чуть сердце не остановилось! Василий, давай прокатимся еще!

– Конечно, моя красавица… – Князь Шуйский огляделся и понял, что тянуть нехитрый возок придется самому.

Однако вскорости его старания были вновь вознаграждены восторженным криком княжны, ее счастливым смехом, радостным выдохом:

– Еще!

Они снова поднялись на самый верх, опять уселись, понеслись навстречу реке. Прыжок, другой, третий – и вдруг все закружилось, закувыркалось. Князь врезался плечом во что-то твердое, перекатился, получил санями по голове, снова перевернулся, раздавил ивовый куст – и там на миг задержался. Но тут же получил мягкий толчок, заскользил дальше. Остановился, привлек к себе Марию, с тревогой спросив:

– Ты не ушиблась, моя хорошая? Ты цела?

Но княжна, растрепанная и запорошенная снегом, хохотала, привалившись к его груди и глядя прямо в глаза. Вдруг замерла, склонила голову набок и торопливо, словно клюнула, чмокнула в губы – и снова засмеялась, вскочила и стала быстро подниматься вверх по склону.

Невинный поцелуй для девочки – но зрелого мужчину он пронзил, как удар копья! Обжег, словно кипящая смола.

Это была она! Его Елена! Помолодевшая до самого детства, совсем еще юная, незрелая – но это была она! Ее смех, ее голос, ее задор. Ее губы…

Любовь вернулась! Ненаглядная княжна Елена Василия Шуйского вернулась к нему из черного бездонного небытия!

* * *

Расчет Бориса Годунова оказался точен. Теперь больше всего на свете князь Василий Шуйский боялся оказаться с отцом княжны Марии по разные стороны поля боя – рубиться с родителем своей любимой, стрелять в него. Ранить, а может быть, и убить…

Это будет означать, что он потеряет возрожденную Елену навсегда. И потому законный наследник русского престола сдерживался. Скрипел зубами от ненависти, ругался, протестовал, но шаг за шагом отступал перед напором патриарха Иова и его ставленника.

Получив приглашение от князя Буйносова, Василий Иванович махнул рукой на воеводство Годунова, перестал уговаривать знатных бояр низложить самозваного государя, как невместного во главе армии. Что, впрочем, не стало большой жертвой – все едино князья никак не могли сговориться о старшинстве.

Однако по возвращении в Москву, после того, как князь Шуйский успел дважды посетить подворье Буйносовых и познакомиться с Марией, Борис Годунов неожиданно для всех переехал из Новодевичьего женского монастыря в царские покои в Кремле.

Вот тут и надо было поднимать всю знать, вооружать холопов – и выкидывать самозванца прочь из столицы! Решить сию презренную напасть одним махом раз и навсегда! Но князь Шуйский знал, что отец Марии станет защищать своего повелителя до последней капли крови, что именно он первым встанет на пути освободителей, что сражаться придется именно с ним – и не посмел.

Затем патриарх Иов созвал новый Собор с тщательно подобранными представителями – и Василий Иванович опять не стал препятствовать сему безобразию силой.

Правда, даже новый, подобранный один к одному Собор все равно не избрал Годунова в цари. И тогда Иов пошел другим путем. Он составил списки знатных бояр, дьяков и высших иерархов и стал собирать подписи под избирательными листами по одной. У него опять ничего не получилось, но патриарх был целеустремлен и настойчив. Иов выбросил старые списки и составил новые, куда включил имена только тех людей, каковые подписали предыдущую грамоту.

Доходило до смешного. В подписных листах не оказалось не только митрополита Гермогена, но и ни одного из казанских архимандритов! Ибо тамошние иерархи подобного унижения православной державы видеть не хотели. И потому за избрание Бориски на царствие от имени епархии подписались некие, никому не ведомые священники.

И опять князь Василий Шуйский стерпел это надругательство над здравым смыслом!

Нет, он не отказался от борьбы. Боярская дума раз за разом отвергала все эти скоморошьи выборы, отказывалась от присяги самозванцу, отвергала все его решения, как невместные. Вот только… Патриарх Иов еще со времен государя Федора Ивановича стоял во главе правительства. И потому именно он ныне распоряжался казной и землей, ему подчинялись приказы, воеводы, наместники – все служивые люди. Свергнуть правителя, взять власть, установить если не свое, то хотя бы боярское правление, созвать истинный Собор можно было только силой!

Но стоит применить силу – и из жизни князя Шуйского вновь исчезнут чудесные зеленые глаза и счастливый девичий смех. Стоит применить силу – и он снова потеряет возрожденную Елену.

Князь оказался неспособен на такую жертву даже ради царского венца.

5 апреля 1599 года

Москва, подворье князей Буйносовых

– Батюшка, батюшка! – Едва только Петр Иванович переступил порог горницы, Мария повисла у него на шее, ткнулась носом в холодную пышную бороду, затрясла головой, глубже зарываясь в нее лицом, и тут же отпрянула: – Это было так здорово, батюшка! Князь Василий волка руками взял! Прямо с седла ему на спину ка-ак прыгнет! Опрокинул да зажал, и ремнем, ремнем лапы крутит! А еще я сокола с руки пускала! Молодого, большие тяжелые шибко, но глухаря взяла! А еще двух лисиц!..

– Вижу, охота удалась, – широко улыбнулся хозяин подворья, взял дочь за плечи, поцеловал в лоб, после чего быстро осенил место поцелуя крестом. – Повеселились на славу!

– Я ведь тебя приглашал, Петр Иванович! – торопливо напомнил князь Шуйский. – Ты сам отказался.

– Так ведь служба, Василий Иванович, – развел руками хозяин подворья. – Но по стараниям и награда. Ныне мне государь обширное поместье в Заволочье пожаловал, на полтораста дворов. Полагаю сии земли на приданое для Марии поберечь. Замуж теперича не с пустыми руками отдам, доход получит солидный.

Князь Шуйский как-то сразу помрачнел, а Мария, наоборот, пропустила отцовские слова мимо ушей, весело сообщила:

– Я попросила князя Василия ужина дождаться, с нами откушать. А то так вышло, что он на охоте токмо меха добыл, а мне дичь досталась. Нельзя же после такого выезда голодным оставаться. Я повелела глухаря своего для нас с князем запечь!

– Для нас для всех, – уточнил Василий Иванович. – Птица попалась большая, мясистая. На всю семью хватит.

– Моя дочь принесла домой первую в своей жизни добычу! – с улыбкой пригладил бороду хозяин подворья. – С нетерпением жду ужина!

Разумеется, вечером на княжеском столе имелось множество угощений: заливная щука и копченые судаки, семга и белорыбица, маринованные грибочки и соленые огурцы, квашеная капуста и моченые яблоки. Вино и хмельной мед. Однако украшением стола, разумеется, стало блюдо с целиком запеченным глухарем – какового, ради такого случая, отпробовать первой дозволили Марии. И весь ужин девочка, захлебываясь восторгом, рассказывала о вчерашней охоте: о полетах кречета, о скачке по бездорожью, о ловле зайцев с седла и погоне за волчьей стаей…

Однако ужин – это все-таки не пир, и после трех кубков Василий Иванович поднялся:

– Благодарю за хлеб, за соль, дорогие хозяева, однако пора и честь знать.

– Солнце уже садится, князь Василий! – тут же вскинулась девочка. – Время позднее. Куда тебе идти на ночь глядя? Оставайся!

– Солнце уже садится, милая, а я все еще до дома после охоты не добрался, – улыбнулся ей мужчина. – Мое подворье здесь неподалеку. Коли поспешу, до заката успею.

– А завтра ты придешь, князь Василий? – с надеждой спросила девочка.

– Завтра, боюсь, не успею. Но вскоре мы обязательно увидимся! – пообещал он.

– Я провожу тебя, княже! – поднялся хозяин дома.

Вместе они вышли из горницы, миновали коридор. Возле лестницы гость оглянулся на дверь трапезной и негромко сказал:

– Вот ты и стал задумываться о сватовстве, Петр Иванович…

– Не то, чтобы так, Василий Иванович, – пожал плечами князь Буйносов, – однако же года через два Мария расцветет… И к тому времени мне надобно быть готовым. Знать, что смогу выделить и что пообещать.

– Твоя Мария и без приданого лучшее сокровище! – искренне ответил гость.

– Да уж вижу, с моей дочерью вы общий язык нашли, – спускаясь по лестнице, признался хозяин дома. – С первой встречи душа с душой совпали! Прямо диво какое-то.

– Это ты верно заметил, Петр Иванович, совпали, – согласился князь Шуйский. – Это не чудо, это знак небес. Похоже, мы созданы друг для друга.

– Твои речи звучат двусмысленно, Василий Иванович.

– Разве? – удивился князь Шуйский. – Мне кажется, я выразился достаточно ясно.

Они спустились, прошли через сени, и только на крыльце князь Буйносов ответил:

– Мария еще слишком юна, Василий Иванович, чтобы вести подобные разговоры.

– Я прожил в одиночестве семь лет, Петр Иванович, – остановился гость. – Подожду и еще два года. Когда я могу видеть твою дочь, ожидание не в тягость. Рядом с нею моя душа отдыхает. Рядом с нею в жизнь возвращается радость. Что же до плотского влечения… Оно для человека не самое главное, оно может и подождать. И потому я хочу попросить тебя, Петр Иванович: не ищи для Марии женихов. Отвечай, что сосватана. Когда она заплетет в косу яркую ленту, я попрошу у тебя ее руки.

– Тебе запрещено жениться, княже, – покачал головой хозяин дома. – И государь сего запрета покамест не отменял.

– Я есмь законный наследник русского престола, Петр Иванович, – развернул плечи князь Шуйский. – И уж за два года я точно смогу занять свой трон! Посему мне не будет дела до запретов почивших царей. Я своею волей дам себе такое позволение и сделаю твою дочь государыней величайшей державы ойкумены!

– Ты забываешь, с кем разговариваешь, Василий Иванович… – понизил голос князь Буйносов. – Я думный боярин, первый советник царя и его воевода, присягнувший Борису Федоровичу на верность! Твои слова пахнут крамолой, княже. Ты говоришь мне о низвержении правителя, которому я поклялся служить честно и искренне, ты соблазняешь меня на измену, суля возвышение после переворота через брак с моей дочерью. Прости, Василий Иванович, но я начинаю сомневаться в искренности твоих намерений. Ибо обещание твое отсрочено на два года, а изменить ты предлагаешь прямо сейчас. Могу ли я быть уверен, что ты клянешься посвататься к Марии из любви к ней, а не из желания склонить меня к крамоле?

– Я желаю увидеть ее своей женою, что бы то ни случилось, Петр Иванович! – горячо ответил князь Шуйский. – Хоть в царствии, хоть в изгнании, хоть в богатстве, хоть в бедности!

– Докажи! – повернул голову к нему хозяин подворья. – Я, Василий Иванович, никогда о сем не говорил, не вспоминал, от дома своего тебе не отказывал, но раз уж ты сам начал сей разговор, то давай скажем прямо. Я есмь первый слуга царя, ты есть открытый изменник, желающий государя Бориса Федоровича низвергнуть. Наша дружба крепка, и твои частые визиты в мой дом уже давно вызывают непонимание при дворе, разные подозрения и шепотки за спиной. Посему узел сей гордиев нам надлежит решительно разрубить. Либо ты, княже, подписывай грамоту с присягой на верность царю Борису Федоровичу, и тогда я с радостью стану привечать тебя хоть каждый день, поклянусь на кресте и огне отдать свою дочь за тебя замуж и разрешу тебе и впредь с нею встречаться… Под приглядом нянек и холопов конечно же! Либо… Либо дружить с крамольником я более ужо не смогу, и о дочери моей тебе придется позабыть, пока вся смута нынешняя не уляжется.

Петр Иванович глубоко вздохнул и положил ладонь на плечо сразу задумавшемуся гостю:

– Ты знаешь, Василий Иванович, как ты мне люб. Тянул я со всем этим, сколько мог. Но мы с тобой люди чести, и оба понимаем, что означает клятва верности. Нельзя одновременно быть честным слугой государя и лучшим другом его врага. Надобно определяться.

– Я понимаю… – негромко ответил князь Шуйский, крепко взявшись за перила и подняв лицо к совсем уже темному небу.

В жизни каждого мужчины наступает час, когда ему надлежит выбирать, что для него важнее: обладать всем миром либо обладать любимой женщиной.

Князь Василий Шуйский сделал сей выбор уже достаточно давно, еще минувшим летом.

Теперь ему осталось лишь признаться в нем всем остальным…

– Да будет так! – сказал он ночным небесам.

Важное известие Петр Иванович сообщил государю наедине, переходя вместе с ним из Думной палаты в покои женской половины. Патриарх со свитой к сему моменту уже удалился к себе в Чудов монастырь, дьяки разошлись обедать, дворцовая свита еще не собралась. В этот миг воевода и озвучил заветные слова:

– Князь Шуйский согласен!

– На что? – уточнил Борис Годунов, резко замедлив шаг.

– Он подпишет шертную грамоту[14].

– Чего Василий Иванович требует взамен?

– Право жениться, когда захочет и по своему выбору.

– Отлично! – тихо рассмеялся царь. – Твоя дочь ухитрилась сотворить то, что было не по силам целой армии. Она привела к повиновению весь род князей Шуйских! Держи его и дальше в сей сладкой тюрьме, Петр Иванович, а свадьбу Марии мы как-нибудь оттянем. Получается, с главной опасностью мы справились… Теперь нужно избавиться от второстепенной. У меня есть к тебе поручение, княже. Очень важное, но при том и весьма прибыльное…

15 апреля 1599 года

Москва, подворье боярских детей Захарьиных

Пирушка, затеянная Федором Никитичем для московских боярских детей, завершилась в ранние сумерки. Остепенившийся, женатый человек, боярский сын уже не закатывал многодневных гуляний, и потому гостей следовало отпускать засветло. А поскольку веселились ныне люди молодые, то и традиционную прощальную чашу они выпивали с посоха хозяина. Сиречь, уже на крыльце гость брал в руку посох и держал – если мог – вертикально. На навершие посоха ставился небольшой серебряный кубок, в который слуга наливал светлое немецкое вино.

Коли боярин удерживал посох и не ронял кубка, то он с гордостью выпивал «посошок» за здоровье хозяев, обнимал Федора Никитича, целовал хозяйку и уходил вниз по ступеням. Если ронял, то к хозяину и его супруге он уже не допускался, и под общий хохот слуги уводили бедолагу в дом, в верхние горницы – баиньки. Таковой гость считался слишком пьяным, чтобы отпускать его в дорогу.

Древняя традиция жутко злила боярского сына Захарьина – и нравилась его супруге. Не из-за поцелуев, нет. Веселила нервозность мужа. Ревнует – значит любит.

Вот и на этот раз, едва они поднялись в свою опочивальню, Федор Никитич угрюмо спросил:

– Губы не болят?

– Но ведь ты же их исцелишь, любый мой? – Ксения закинула руки за шею своего единственного ненаглядного мужчины. – Али я не по твоей воле с угощением старалась, гостей привечала? Вот скажи, счастье мое, отчего ты каждую неделю бояр знакомых и незнакомых за свой стол зовешь, пиры закатываешь, тосты за меня и служивый люд поднимаешь, коли опосля сам же недоволен оказываешься?

– Да нехорошо как-то… – пожал плечами Федор Никитич. – Мы с тобой счастливы, покойны, жизнью и достатком наслаждаемся, а они службу несут, ночами не спят, кровь проливают. Надобно им за тягости сии хоть чем-то отплатить. Хоть кубок вина поднести да яствами вкусными накормить.

– Коли тебя совесть так мучает, сокол мой ясный, отчего просто вклад в монастырь не сделать, молебен за них в церкви не заказать?

– А что боярам проку от вкладов сих да молебнов? – усмехнулся Федор Никитич, приглаживая ладонью ее пряди. – Вот выпить хорошо у друга своего да закусить вдосталь – вот это совсем другое дело!

– Да бабу красивую поцеловать, – не утерпев, добавила Ксения.

– Ты вызываешь в них зависть вместо благодарности, – прошептал Федор Никитич, и губы его коснулись кожи любимой, короткая жесткая борода защекотала шею. – Лютую, невыносимую зависть…

– Тебе так нужна их благодарность? – Женщина самим сердцем ощутила страсть своего мужа, и от него, изнутри, по телу потекла волна предательской теплой слабости.

– Надобно, чтобы не забывали в Москве Захарьиных… – Сильные ладони сжали ее грудь, губы добрались до шеи, целуя с такой яростью… Что как бы поутру не осталось следов…

– Ну, поцелуев моих они точно не забудут, – подбросила еще охапку хвороста в огонь ревности женщина и, похоже, переборщила: супруг зарычал, поднял ее за бока, опрокинул на стоящие под окном скамьи, грубо задрал платье и нижние юбки.

– Федя, ты чего?.. – уже по-настоящему испугалась женщина.

Боярин не ответил, а уже через миг ее всю пронзило сладкой болью. Мужнина ревность, ярость, страсть ворвались в женское тело, пронзив, казалось, насквозь – поглощая, покоряя, заливая нестерпимым огнем сладострастия, кружащего голову и смывающего разум. Ксения закружилась в этом жарком водовороте, то утопая, то взмывая ввысь, взрываясь вспышками наслаждения, теряя силы и снова вспыхивая огнем.

Муж зарычал, рывком выпрямился, словно скрученный судорогой, резко выдохнул и наклонился вниз. Посмотрел в ее лицо и наконец-то, впервые за вечер, поцеловал в губы.

– Ты мой лев, ты мой зверь… – Ксения запустила пальцы в его короткие волосы. – Ты мой единственный и неповторимый. Ты мой любимый, ты самый лучший на всем белом свете! В этом мире некому сравниться с тобой. Ты, и только ты! Мы всегда будем вместе, до самого последнего вздоха, и пусть весь мир завидует нашему счастью!

Супруг улыбнулся, поцеловал ее снова и поднялся. Женщина тоже встала, оправила юбки, одернула платье, направилась к дверям.

– Ты куда?! – ревниво спросил Федор Никитич.

– Детей перед сном поцеловать, спокойной ночи пожелать, – оглянулась Ксения. – Они и без того с няньками больше времени проводят, нежели с нами. Ты ложись, я скоро.

Когда женщина вернулась, ее супруг уже спал, бормоча во сне что-то неразборчивое и мелко вздрагивая.

– Притомился… – слабо улыбнулась его супруга. – А я-то мыслила, с новыми силами дожидаешься!

Но звать дворовых девок, дабы разоблачили ко сну, Ксения все равно не стала – слишком много суеты. Разделась сама, оставив вельветовый сарафан и юбки на лавке, и нырнула в перину, к горячему мужу под одеяло.

Женщина только-только начала проваливаться в дрему, когда за окном вдруг послышался громкий крик, затем стук и ругань. И тут же сразу воплей стало неожиданно много, двор наполнился треском, звоном, грохотом, за двойной слюдой появились алые отблески факелов.

– Что там происходит? – почти одновременно сели в постели супруги.

– Я пойду посмотрю… – Федор Никитич торопливо натянул штаны, сапоги, опоясался, вышел за дверь.

Ксения чуть выждала – однако шум не только не затих, но и явственно усилился.

Женщина тоже поднялась и, благо платье лежало здесь, оделась, толкнула дверь, выходя в комнату для прислуги – и тут вдруг дверь буквально разлетелась, в горницу ворвалось какое-то бородатое мужичье с факелами, кинулись прямо на нее:

– Держи ведьму!!! Вяжи ее, вяжи!

Ксению сбили на пол, задавили множеством тел, замотали веревками, поволокли наружу. На лестнице она услышала жалобный крик своих детей:

– Ма-ама! Мамочка-а-а!!! Мама-а-а-а!!!

– Таня! Миша! – Женщина извернулась, что было сил, забилась, пытаясь вырваться, брыкнулась. – Дети!!!

Ее несколько раз пнули ногами, набили в рот каких-то тряпок и поволокли вниз, во дворе грубо зашвырнули в розвальни, лицом в колючую солому. И отсюда, ничего не видя, она снова услышала плач и жалобные крики своих малышей. Но теперь Ксения не могла уже ни ответить им, ни даже пошевелиться.

В таком положении она провела, наверное, вечность. Потом сани куда-то поехали, и уже на рассвете женщину переложили в телегу, накрыли рогожей, повезли дальше. Несколько часов она тряслась на жестких досках, потом кто-то из разбойников вспомнил, что она тоже человек. Ксению достали, оттащили с дороги к кустам.

– Садись давай, – предложил чернобородый мужик с серым морщинистым лицом. – Опорожнись. А то обгадишься в возке, всю дорогу вонять будешь.

Судя по добротному коричневому кафтану с овчинным воротом, лисьей шапке и широкому поясу с двумя ножами, сумкой и саблей, это был человек служивый, невысокого места. Либо холоп, либо боярский сын, по нищете холопа не имеющий. Второй душегуб выглядел похоже, разве токмо кафтан носил заячий да шапку из горностая, а борода, длинная и узкая, была русой с проседью.

Дав справить нужду, Ксению снова закинули в телегу и двинулись дальше.

Ввечеру возок закатился на постоялый двор. Лошадь выпрягли, вычистили и напоили, задали ей душистого ароматного сена. Служивые по одному сходили в дом, вернувшись пахнущими жареным мясом и брагой и завалились спать в телегу, по сторонам от женщины, крепко поджав ее своими телами.

На рассвете мужчины поднялись, запрягли сонную, вяло помахивающую хвостом лошадь. Чернобородый сходил к бочке с водой, что грелась для скота, зачерпнул ковшом, вернулся, выдернул тряпье у Ксении изо рта, протянул корец:

– Пей!

– Что с моими детьми?! – тут же выкрикнула женщина.

– Не боись, про них не забыли, – хмыкнул мужчина. – Пить станешь али нет?

– Кто вы такие? Что вам нужно?

– Царские приставы мы, крамольницу в ссылку везем, – ответил седобородый, взял Ксению за шиворот и потянул к себе, затем вверх, помогая сесть, и добавил: – Ты вот что, ведьма. Хочешь пей, хочешь не пей, мы тебя уговаривать не станем. Государю нашему, чем быстрее вы перемрете, тем лучше. Мы с Мамлюком просто греха на душу брать не желаем, специально тебя морить. Однако же ехать пора.

– М-м? – Чернобородый вопросительно поднес ковш к ее губам.

Ксения припала к его краю губами и выпила почти половину, прежде чем оторвалась и перевела дух. Мамлюк тут же выплеснул оставшуюся воду и полез на облучок.

– Но-но, пошла! – тряхнул вожжами седобородый пристав, а его напарник обернулся к пленнице и посетовал: – Кляп забыл воткнуть… Или орать не станешь?

– Не стану, – пообещала женщина и негромко взмолилась: – Какая хоть вина на мне, служивые, скажите?! За что повязали?

– А пес его знает, – пожал плечами седобородый. – Мы люди подневольные. Нам велено, мы везем.

– Нечто и вовсе ничего не ведаете? Не спросили, не слышали, не обмолвился никто, когда хватать приказывал? Ну, хоть полусловом намекните, служивые!

– Был бы человек, вина найдется. – Телега выкатилась с постоялого двора на дорогу. – Чего-нибудь придумают. Наше дело исполнять, а не спрашивать.

– Мой муж, Федор Никитич, людей служивых всегда привечал, уважал, помогал, как мог, – припомнила Ксения. – Нечто вы совсем уж добра не помните? Еще вечор сказывал мне, как вы кровь за нас проливаете, ночную службу несете, в походы дальние ходите, и потому вас чтить надобно, одаривать. Ан вы, оказывается, вон какие…

– Ты чего, дура совсем?! – не выдержав, обернулся чернобородый. – Твой муж покойному государю брат! Какая тебе еще вина надобна?!

– Но он же по женской линии брат. А она не считается.

– А царь Борис по какой?

– Ох, мамочки… – Ксения все вдруг разом поняла и зажмурилась, откинув голову назад. – Ну конечно! Как же мы сами о сем не подумали…

Боярский сын Борис Федорович из рода Годуновых не имел совершенно никаких прав на трон по мужской линии, ибо даже отдаленно никак не относился к потомкам Ярослава Всеволодовича. Но он также не имел прав на царский венец и по женской линии, ибо был просто братом царицы. Для государя Федора Ивановича можно сказать – просто рядом посидел. И все же вступил на престол, как ближний родственник усопшего царя по женской линии. Зато вот в жилах братьев Захарьиных текла одна с царем Федором кровь: кровь их общего деда Романа, отца царицы Анастасии и Никиты Романовича. И потому Федор Никитич имел на голову больше прав на престол, нежели Бориска Годунов. И даже дети Федора Никитича тоже имели больше прав на царствие, нежели Годунов!

Ее, Ксении, дети!!!

Мимолетная оговорка пристава обрела новый, ужасающий смысл. Самозваный государь и вправду очень хотел, чтобы весь род Захарьиных исчез с лица земли. Чтобы сгинули все. Все! И ее муж, и она сама, и ее дети…

Ксения упала на бок и громко завыла от смертного, бессильного ужаса.

Где-то там, по какой-то из холодных тряских дорог ее несчастных, ничего не понимающих малышей, совсем еще крошек, точно так же увозили на телеге, связанных и одетых в то, в чем повязали, не кормя и не давая постели. Увозили, чтобы уморить, истребить. Чтобы избавиться от всех потомков боярского сына Романа раз и навсегда. Ибо пока жив хоть кто-то из них, роду Годуновых на троне не утвердиться!

– Заткнуть ее? – спросил чернобородый.

– Оставь, – махнул рукой его старший напарник. – Пусть выплачется.

Больше всего Ксении сейчас хотелось умереть – избавиться от обрушившейся беды, сбежав от нее в небытие. Поэтому женщина спокойно приняла то, что ее не кормят вовсе, а поят раз в два дня. Но уже на второй вечер телега прикатила в Дмитров, где пленницу затащили на стоящий на берегу большой, шагов двадцати в длину, струг с крытым носом. Туда, в крохотную носовую каморку из теса, с банным ушатом вместо отхожего места, пленницу и сунули, наконец-то освободив от веревок.

Здесь, погребенная заживо, Ксения впервые избавилась от желания умереть. Вместо мечты о смерти у нее появилось желание отомстить. Заставить самозваного царя Бориску Годунова заплатить за свою подлость самую страшную цену, которой она только сможет добиться! У женщины теперь имелось очень много времени – и она все время думала только об одном: как истребить Годуновых?

В носовой конуре не имелось окон. Женщина не знала, день стоит снаружи или ночь, сколько там прошло дней, месяцев или, может быть, даже лет. Иногда ей приносили миску с кашей, кулешом или просто бросали несколько печеных репок, время от времени оставляли кувшин с хмельной бражкой или разведенным медом. Вестимо, кто-то готовил еду для команды корабля, и ее кормили так же, как и всех прочих. А однажды струг вдруг закачался. То ли наконец-то случился ледоход, и суденышко спустили на воду, то ли приставам пришло новое наставление, и «крамольницу» повезли подальше от Москвы.

Как долго качало Ксению, она не знала. Женщина измеряла свою жизнь от еды до еды, да и то сбилась со счета на третьем десятке. А кормили ее дважды в день, или один раз, или вовсе только тогда, когда вспоминали – откуда же пленнице знать?

Но однажды в открывшуюся дверь вместо обычной деревянной миски с кашей или похлебкой крикнули: «Вылазь!» – и посторонились, оставляя вход открытым.

«Вылазь» – оказалось самым правильным словом. Проведя неведомо сколько времени в конуре, в которой можно выпрямиться только лежа, Ксения почти совершенно разучилась ходить и подниматься во весь рост, ее ноги ослабли до невероятности, глаза совершенно отвыкли от света. Со струга на берег приставы вынесли сгорбленное, бледное, дурно пахнущее, тщедушное тельце со слезящимися глазами, одетое в нечто мятое, драное, серое и свалявшееся, в чем невозможно было узнать роскошное одеяние знатной боярыни. Тельце покачивалось, семенило и водило носом. Вдруг остановилось и просипело:

– Нечто здесь уже лето?

И встречающие корабль послушницы испуганно закрестились.

Онежский скит Толвуя, потерявшийся среди растущих на берегу огромного Онежского озера лесов, вселил ужас не столько в душу сосланной сюда крамольницы, сколько в сердца назначенных для ее охраны приставов. К Толвуе не вело никаких дорог, ибо ближайшее жилье находилось неведомо где, вокруг Толвуи не стояло стен, ибо никто, кроме медведей или волков, сюда не захаживал, в Толвуе не имелось ни постоялых дворов, ни кабаков, ни даже лавок, ибо здесь обитало всего полтора десятка послушниц да пятеро мужиков разного возраста на двух приписанных к обители дворах. Пять домов, три сарая, два поклонных креста, одна церковь, баня, погреб и ледник – да непролазные леса вокруг.

И что тут делать день за днем двум оторванным от семей, взрослым служивым людям?

Боярскую дочь Ксению, жену Захарьину, сия дикая безлюдная глухомань тоже должна была напугать… Но не напугала. Ибо здесь была баня, здесь был свет, простор, запахи, звуки, ветра, трава, пение птиц! Здесь было куда ходить, чем дышать, на что смотреть. Даже специально срубленная для преступницы, особо тесная келья не вызвала у нее ничего, кроме спокойной благостной улыбки. Два шага в ширину, пять шагов в длину – зато здесь можно выпрямиться во весь рост! Что еще надобно человеку для счастья?

Ксения весь остаток дня просидела на солнце под слабо шелестящими и невероятно ароматными, мерно качающимися соснами, потом отмылась в бане, переодевшись в принесенную трудницами рубаху из грубого и серого домотканого полотна, спокойно выспалась на мягком травяном тюфяке, укрывшись каким-то старым суконным полотнищем, утром вместе со всеми поела разваренной сечки с медом, запив угощение ключевой водой, и когда к полудню приставы отвели ее к матери-игуменье и объявили о повелении государя постричь воровку в монахини – женщина потупила глаза и смиренно ответила: «Да…» – уже к вечеру обратившись из боярской дочери Ксении, в замужестве Захарьиной, в тихую серую послушницу без роду и племени с обыденным именем Марфа.

Больше полумесяца тихая и незаметная Марфа училась снова ходить, снова выпрямляться во весь рост и разворачивать плечи, смотреть по сторонам без опасливого прищура. Просто дышать полной грудью, не боясь закашляться от спертого воздуха. Она посещала заутрени, вечерни и обедни, а после них шла к берегу озера и смотрела на волны, наслаждаясь свежестью и прохладой, внимая шелесту волн.

В один из таких часов к берегу причалила пахнущая водорослями и солью лодка, с нее шагнул на крупную влажную гальку смуглый лохматый рыбак с выцветшей бородой, впалыми щеками, с таким же изможденным, тощим телом. На теле висела опоясанная веревкой рубаха, в точности цвета бороды, и парусиновые штаны, отличные лишь тем, что местами были мокрые, а местами обляпаны чешуей.

– Доброго тебе дня, матушка! – перекрестившись, поклонился гость. – Благослови меня, ибо я грешен!

– Господь любит тебя, внук Божий! – ответила Марфа. – Он благословляет твой труд, твою лодку и твою семью!

– Благодарю, матушка! – распрямился рыбак и снял с носа лодки большущего, полупудового сига. – Сегодня ко мне в сети попалась настоящая царь-рыба, матушка! Порадуй себя, купи сего красавца себе на ужин. Лучшей рыбы в мире не сыщешь, клянусь крестом всемогущего Похвиста! Станешь кушать и меня добрым словом поминать!

– Спасибо тебе за заботу, милый человек, но нет у меня ныне денег для подобной роскоши, – развела руками монахиня. – Даже ерша колючего купить и то не на что!

– Ай, беда, беда, – поморщился рыбак. – Не мой, выходит, сегодня день случился. Пусть он станет хорошим хотя бы для тебя, матушка. Раз такое дело, то бери сего сига в подарок!

– Благодарствую, добрый человек, – подошла ближе к нему женщина. – Вижу, честен ты и чист душою. Назови тогда хотя бы свое имя, дабы знать, за кого Богу молиться? Откуда ты приплыл к нашим берегам?

– Блездуном[15] люди прозвали, матушка, во крещении Еремой наречен, – склонил голову рыбак. – Двор мой и семья дальше за заливом, в селе Тарутином.

– Меня же при постриге Марфой окрестили… – Ксения опасливо оглянулась на близкую обитель, прищурилась, вглядываясь в дома и просветы, но никого не заметила и подошла к рыбаку еще ближе: – Выполни одну мою маленькую просьбу, Ерема Блездун…

Она оглянулась снова и сняла с шеи крестик, когда-то подаренный мужем: золотой, с рубиновыми перекладинами, сапфиром в середке и янтарными окончаниями.

– Сей крест, Ерема, я за семь рублей когда-то купила. Сделай милость, заверни в ближайший торговый город, продай его хотя бы за пять. Рубль возьми себе за хлопоты, а четыре привези мне.

– Нехорошо как-то… Крест у монашки забирать… – неуверенно ответил рыбак.

– Смелее, Ерема, – приободрила его Марфа. – Крест я попроще найду, это дело несложное. А вот без денег совсем тяжело. Ни рыбы свежей купить, ни вклада сделать, ни обувки поменять. Тебе тоже лишним сей рубль явно не станет. Но поверь мне на слово, он станет не последним! Так что бери и отправляйся. Может статься, это и есть то самое Божье благословение, которое ты искал?

– Воля твоя, матушка. – Рыбак сжал крест в кулаке, подержал так, размышляя. Потом быстро сунул его в рот, за щеку, столкнул лодку на воду, запрыгнул на нос и оглянулся: – Через неделю жди, матушка Марфа!

Ксения лишь молча перекрестила его в дорогу.

Мужчина показался ей прямодушным и неглупым. Должен понять, что лучше честно получить пятую долю, нежели украсть, а потом жить в вечном страхе, что повяжут за воровство. И что много раз по рублю выйдет куда больше, нежели сразу пять, но лишь единожды.

В общем, она очень надеялась, что рыбак вернется.

И снова дни потянулись один за другим, унылые и однообразные. Обитель молилась и трудилась, приставы играли в тычку на щелбаны, точили ножи и сабли, а однажды, совсем сойдя с ума от скуки, даже перекололи для скита целую поленницу дров. Послушница Марфа ходила на берег, прогуливалась по лесу и обители, приглядываясь и запоминая, строя планы, размышляя и надеясь.

Ерема по прозвищу Блездун заставил Ксению изрядно побеспокоиться, причалив к берегу только на девятый день. Рыбак выгрузил две корзины лещей в дар обители, а когда трудницы утащили его подношение, достал из-за пазухи тяжелый кожаный мешочек.

– Получилось отдать за шесть, – похвастался он. – Посему тебе, матушка, привез пять, а себе… Как договорились…

– Молодец, – спрятала серебро за пазуху женщина. Кошель ощутимо оттянул рясу. Похоже, торговцы заплатили рыбаку за крест самой мелкой монетой. – А еще кто-нибудь бойкий и сообразительный у тебя найдется? Чтобы лодку имел и в дальний путь готов был прокатиться?

– Мне не доверяешь более, матушка Марфа?

– Для тебя свое поручение найдется.

– Коли та-ак, – пригладил бородку рыбак, – тогда я сына снарядить могу. Старший за снастями посмотрит, младший в дорогу поплывет. А лодку найдем. Одолжу у кого-нибудь в поселке.

– Через четыре дня здесь будьте, – распорядилась Ксения. – Тогда все и объясню.

Она отступила, осенила Ерему крестным знамением.

– Благослови тебя Господь! – и скромненько засеменила по берегу в сторону церкви.

Вскоре послушницы принесли пустые корзины, и рыбак отчалил. Тем временем Ксения нашла теребящую на заднем дворе лен трудницу и направилась к ней:

– Не помешаю тебе, сестра Полина?

– Да нет, чем же? – тяжело отерла лоб молодая женщина.

– Я видела, тебя уже несколько раз родичи на лодках навещали. Ты что, Полина, местная?

– Ну да, сестра Марфа, – улыбнулась та. – Не искать же себе обитель за тридевять земель?

– Твои друзья и родичи не могли бы помочь несчастной ссыльной в ее тяжкой доле, сестра? – понизила голос Ксения. – Понимаешь, холодно в моей келье по ночам, и стены продувает. Попроси своих одеяло мне привезти, толстое шерстяное али стеганое. Сможешь? А еще питья хмельного какого, чтобы недорогое, но позабористей. И подушку нормальную, перьевую.

Женщина показала труднице пять серебряных монет по десять копеек, а затем вложила их Полине в ладонь.

– Здесь много, сестра! – испугалась та.

– Так за хлопоты, – небрежно пожала плечами Ксения. – И чтобы на зелье хмельное хватило поболее. А коли считаешь, что много, то поменяй мне сено в тюфяке. Старое комками уже сбилось. Сплю, как на камнях!

– Хорошо… сестра… – неуверенно ответила трудница.

После разговора монахиня Марфа отправилась в церковь, прошла в боковой придел, поклонилась престарелой ключнице:

– Дозволь, матушка Пелагея, чернилами твоими и бумагой попользоваться, письма родичам написать?

– Экая ты хитрая, Марфа! – простонала седовласая толстушка, трясущимися руками вяжущая коврики из тряпичных лент. – Бумага, она денег стоит, да немалых. На книги расходные каженную строчечку беречь приходится, буковки пониже да потоньше проводить!

– Так это не беда. Вот, – выложила Ксения на стол две новгородские «чешуйки». – Сие на бумагу. Чтобы самую лучшую, беленую наша обитель покупала!

– Коли так… – пожамкала губами толстушка и прибрала серебро. – Тогда, знамо, можно. Тогда пиши.

Родственники сестры Полины обернулись аккурат к нужному сроку, привезя вечером третьего дня подушку, большой кусок кошмы и две простыни. Грубых, домотканых, но все лучше, чем спать на грязном тюфяке под колючей шерстью. И еще – два двухведерных бочонка какого-то кисло пахнущего пойла.

Один из бочонков Ксения тут же собственноручно отнесла валяющимся возле амбара приставам, поставила на траву и, тяжело дыша, сказала:

– Вот, прихожане бочку браги для обители прикатили. Но мы, монашки, не пьем. Так что, коли желаете…

Ответом ей стал сдвоенный крик искреннего восторга…

Поутру ссыльная крамольница разговаривала с приплывшими рыбаками безо всякой опаски, ибо приставы валялись в траве в полном пьяном беспамятстве.

– Вот тебе письмо, Ерема, отправляйся в Кострому, найди там купца Игната Триброва, отдашь ему, – наставляла Ксения старшего Блездуна. – Спроси у него заодно, не знает ли, куда Федор Никитич сослан? Ну, и возвертайся скорее. А ты, Гаврила, – повернулась она к сыну Еремея, – поспешай в Москву, найди в Белом городе подворье князя Шуйского. Привратнику скажешь, у тебя к князю письмо, от Ксении, очень важное. Обещай, награду от хозяина получит. На двор не рвись, все равно не пустят. Коли Василий Иванович дома, передай грамоту через холопа. Коли нет, тогда жди. Если скажут, что назначен куда-то, значит судьба. Поезжай следом. Вот тебе на хлопоты два рубля. Всё, Блездуновы, с Богом! Отправляйтесь!

И опять монахине Марфе осталось только ждать, надеясь лишь на ум, исполнительность и честность своих худородных гонцов. Ждать и молиться, как и подобает честной служительнице Божьей, посвящать себя трудам и заботе о ближних своих…

Однако спустя уже две недели забота ссыльной о ближних истощила терпение игуменьи Алевтины, и во время послеобеденного отдыха та, горя гневом, самолично заявилась в крохотную келью крамольницы. Там, заняв собой почти все свободное место и сложив руки на животе, сурово объявила:

– Знаешь ли ты, сестра, что приставы твои ныне спьяну в загородку к свиньям забрались и всех поросят наружу выгнали? Их теперь приходится по всему берегу ловить, а они твари шустрые. Визг и позор на все озеро!

Властительнице крохотной захудалой обители едва ли исполнилось больше тридцати лет, и она находилась «в теле»: высокая и широкобедрая, большегрудая, привыкшая ходить гордо, со вскинутым подбородком и развернутыми плечами. В ней ощущалась властность – трудно было понять, что побудило столь уверенную в себе женщину надеть рясу и отречься от мира. Очень может быть, в девичестве с ней случилась та же беда, что и с Ксенией, а может – не поладила с мужем, взбунтовалась против отца, или произошло что-то другое. У игуменьи имелся характер. Но этот характер ныне оказался замурован вдали от мира, в стенах нищего, всеми забытого монастыря.

– Это не я к ним приставлена, матушка, а они ко мне, – поднялась с набитого свежим сеном, мягкого тюфяка инокиня Марфа. – Сие есть люди ратные, к мирной жизни непривычные. Токмо чего и умеют, что в кости играть да брагу пить. Будь к ним снисходительна.

– Однако ходят слухи, что сей брагой их снабжаешь именно ты!

– Душа моя полна любви к ближним, и я всем желаю добра, – размашисто перекрестившись, склонила голову Марфа. – Желаю, чтобы всем было хорошо. И приставам, и сестрам, и простым трудницам, и озерным рыбакам. Разве хорошо, что Божьи служительницы в такой вот тесноте маются? – развела руками женщина, едва не ударившись ими о бревенчатые стены. – Я так мыслю, надо бы в обители нашей новый корпус жилой построить, теплый и просторный, в коем и монашкам кельи добротные найдутся, и места в людской для паломников. И еще хорошо бы колокола возле храма повесить. Дабы звон далеко во все края над водами разносился, о ските нашем путникам напоминал, паломников христианских призывал.

– И еще чтобы сыты все были, здоровы и добры, – криво усмехнулась игуменья Алевтина. – Пустые мечтания! Колокола денег изрядных стоят, я уж про все прочее и не говорю. Нам бы с трудницами съестных припасов на зиму накопить да дрова заготовить, и то радость! Да кресты и церковь старую в порядке сохранить.

– Не все так плохо, матушка, – сложила ладони на груди ссыльная крамольница. – Я во времена оные оставила на хранение в Новоникольском монастыре, что на Ухре стоит, полный церковный уклад. На условии, что, коли понадобится, монахи его отдадут али выкупят. А не понадобится, так Бога за меня молить станут али службы заупокойные править. Все золото и серебро: подсвечники, чаши, кресты, кадила, лампады… – на полтораста рублей общим счетом.

– Полтораста… – не сдержала жадного выдоха игуменья, и глаза ее загорелись огнем.

– Я так полагаю, коли я постриглась здесь, а не там, то вклад свой имею полное право сюда истребовать? – вопросительно вскинула брови Марфа.

– Конечно, сестра!!! – торопливо закивала Алевтина.

Молодая игуменья всем своим нутром ощутила хороший шанс на возвышение. Ведь колокольный звон в здешних, не самых населенных и не самых богатых краях – диво редкое, привлекать путников станет обязательно. Ведь паломники тоже люди и предпочитают останавливаться в тех монастырях, где есть удобный теплый ночлег, а не просто куча сена под навесом. А все вместе – это известность, это новые трудники, это новые прихожане. Известность – это новые вклады, дары, ибо жертвовать смертные люди предпочитают тоже в обители знаменитые, а не всеми забытые скиты. Но для всего этого – сначала в Толвую кто-то должен очень сильно вложиться.

– Увы, матушка, сама я отправиться на Ухру не могу, – посетовала монашка. – Надобно отправить туда уважаемую служительницу, каковая поручится в истинности моего запроса. Вестимо, для блага обители мне придется писать очень много грамот. Надобно будет закупить не меньше тюка выбеленной бумаги и чернил.

– Если построить новый корпус, обновить храм и возвести звонницу, на колокола может не хватить… – задумчиво ответила Алевтина.

– Мы обязательно что-нибудь придумаем… – пообещала Ксения.

Женщины посмотрели друг другу в глаза. И обе отлично друг друга поняли. Ссыльной требовалась привычная, уютная жизнь и свобода рук, дабы заниматься своими делами – и ради этого она была готова взять нищий скит на содержание. Игуменья хотела превратить глухую дыру в богатую обитель – и ей не было никакого дела до разногласий своей новой послушницы с далеким, никогда не виденным ею государем.

Лишними в сем согласии были только двое приставов, обязанных следить за поведением крамольницы, ее унижением и угнетением, за ее пребыванием в скудости и голоде.

– Будем снисходительны к царским слугам, матушка, – перекрестилась инокиня Марфа. – Великие тяготы, что приходится им переносить, вынуждают воинов заливать усталость хмельной брагой.

– Господь велел прощать, – в тон ей ответила игуменья. – Не стоит попрекать ближних своих за их слабости, ибо сказано Господом нашим: «Пусть бросит камень тот, кто сам безгрешен». Не судите, и не судимы будете.

Божии сестры сложили на груди ладони и смиренно вздохнули.

– Я могу сама отвезти запрос на утварь, приложив к сему письму указание государя Бориса Федоровича о твоем пострижении, – сказала игуменья Алевтина. – Полагаю, заподозрить во лжи меня не посмеет никто!

– Тогда пойдем к ключнице, и я сейчас же составлю потребную грамоту, – согласно кивнула инокиня Марфа.

Игуменья отправилась в путь спустя четыре дня, прихватив с собою двух сестер, опытных в управлении лодкой. А еще спустя неделю вернулся из Костромы Ерема Блездун, привезя тяжелый мешочек с семьюдесятью рублями из торговой доли Ксении в деле купца Триброва.

* * *

Теперь ссыльная смогла наконец-то вздохнуть свободно и ничем себя не ограничивать: заказать добротного сукна и тонкого полотна, из которого трудница Полина сшила им обеим новые исподние рубахи и рясы, а также новые простыни и тюфяк, каковой набила уже пером, а не сеном. Кушать она стала больше рыбы вместо надоевших жидких кулешей и репы, запивать еду медовым сытом, а не водой.

Но главное внимание, конечно же, Ксения уделила письмам. Купец ничего не узнал о судьбе Федора Никитича, и потому инокиня Марфа отправила с рыбаком Еремой грамоты князьям Троегубовым, Черкасским, Сицким, князю Милославскому и Салтыкову.

Впервые в жизни Ксения оценила ценность пиров, что закатывал ее муж. Она знала почти всех знатных людей Москвы! И со всеми имела если не дружеские, то хотя бы добрые отношения, а потому могла надеяться на ответ.

Спустя месяц из Москвы вернулся Гаврила – гордый собою, в новом синем зипуне, все швы которого украшали желтые шелковые шнуры, и из них же были сделаны петли для пуговиц; на ногах у паренька сияли глянцем яловые сапоги.

Причалив к берегу, он вынес для божьих сестер большую корзину пряников, сам же, широко перекрестившись, словно на храм, низко поклонился Ксении:

– Подарок у меня для тебя, матушка Марфа! Князь Василий самолично молитвенник свой для тебя завернул. Сказывал, смирение тебе надобно и послушание, посты и молитвы. Сказывал, во многих ссылках, что ему довелось перенести, собранные в сей книге молитвы зело помогали ему тяготы и скудость преодолеть.

Сын рыбака, достав из лодки кожаный мешок, развязал узел, достал увесистый сверток, приблизился и с поклоном передал женщине.

– И как князь Василий? – приняла посылку монахиня.

– Накормил, напоил досыта, в покоях своих приветил, пять рублей дал в дорогу! – похвастался Гаврила, выпячивая грудь и разворачивая плечи.

Пять рублей – это, считай, пять коров ему подарили или двух коней добрых и крепких. Целое богатство!

– Больше ничего не передавал, не сказывал? – спросила Ксения.

– Просил за себя помолиться.

– Понятно, – угрюмо пробормотала монахиня. – Василий Иванович осторожен сверх меры, незнакомым гонцам писанных своей рукой писем и вестей не доверяет…

Ксения даже не догадывалась, что в то самое время, когда Гаврила доставил князю Шуйскому ее послание, в гостях у Василия Ивановича был князь Петр Буйносов. Тот самый Буйносов, что и разорил со своими слугами подворье бояр Захарьиных, повязав их самих и отправив в разные стороны в далекие узилища! Кого в Сибирь, кого на Северную Двину, кого на Белое озеро, кого на Онежское. Так что дом князя Шуйского был полон буйносовских холопов и просто лишних глаз. Потому Василий Иванович и поспешил быстро отправить гостя восвояси, пока никто не успел понять, откуда тот заявился. И даже наедине с рыбаком лишнего предпочел не болтать.

Отпустив Гаврилу Блездунова, монахиня отправилась к себе в келью, положила посылку на постель, развернула полотно. С интересом посмотрела на истрепанный и рыхлый, засаленный по краям, покрытый пятнами псалтырь в толстом кожаном переплете.

– Сказывал, молитвы сии во всех ссылках ему помогали? – припомнила Марфа слова гонца, раскрыла книгу наугад и невольно рассмеялась. Там, плотно зажатые между страницами, лежали рядками серебряные десятикопеечные монеты. – Да уж, с такими псалмами и вправду не пропадешь!

Она осторожно, чтобы не рассыпать прилипшие к толстой желтой бумаге монеты, полистала страницы и вдруг увидела меж ними свою расплющенную грамоту. На обратной стороне письма имелось две строчки:

«Кречет – Сийский монастырь.

Соколята на Белом озере»

– Спасибо, княже… – пробормотала Ксения.

Увы, она совершенно не представляла, где именно находится Сийская обитель! Скорее всего, это была такая же дикая глухомань, как и Толвуя. Да и Белое озеро – оно ведь большое. Поди сыщи…

6 декабря 1599 года

Онежское озеро, скит Толвуя

Вскоре после ледостава чащобы вокруг Толвуи наполнились стуком топоров.

Когда еще строиться, кроме как не зимой? Все ручьи, болота, озера и протоки превращаются в прочные ровные дороги; древесина уснувших на зиму сосен суха, как порох; глина, песок или камни – любая земля легко становится твердой дорогой, а после того, как утаптывается снег – еще и скользкой, по которой бревна словно сами собой к стройке бегут. Зимой полевых работ уже нет, все заготовки сделаны, погреба и амбары полны – так отчего бы и не отлучиться из дома ради лишнего заработка?

По льду Онежского озера со всех ближайших деревень мужики привели в Толвую своих лошадей и теперь споро, одно за другим, выволакивали на кобылках из леса длинные коричневые хлысты. Возле старого храма плотники из строительной артели ошкуривали их, выбирали пазы, после чего затягивали на стены быстро растущего дома.

По другую сторону церкви горели костры, бурлили котлы, в каковые монашки и трудницы забрасывали морковь и лук, петрушку и перловку, клали куски крупно порезанной рыбы. Многим работникам требовалось много еды – и маленькая кухня скита с таким числом едоков управиться не могла. Пришлось выходить на улицу.

Жилой корпус рубили прямо вокруг сложенной еще летом печи, постепенно наращивая ее трубу и оставляя продыхи из комнаты в комнату, дабы тепло могло расходиться по дому. Чуть в стороне, на крупных валунах, из остающихся обрезков бревен в полторы-две сажени длиной артельщики ставили звонницу. Пристраивать ее к церкви им показалось слишком хлопотно. Тем паче, что храм требовалось поднимать и менять два нижних венца, подгнивших с западной стороны.

Шум, гам, ругань, во все стороны летела кора и щепа, с грохотом раскатывались бревна, трещали в кострах сосновые обрубки, растекался во все стороны аромат дозревающей ухи, фыркали лошади. И посреди всей этой суеты бегала счастливая игуменья Алевтина, пытаясь чем-то командовать и что-то указывать. Ее никто не слушал – что баба в строительстве понимает? Но монахиня все равно старалась.

В общей суматохе никто не обратил внимания на еще одного смерда с заплечным мешком на спине – голубоглазого, лопоухого, с чахлой короткой бородкой, цвет которой, ввиду скудости волосков, определить было невозможно; одетого в скромный овчинный тулуп, баранью шапку и вышитые валенки. Полюбовавшись строительством, смерд свернул к котлам, покрутился неподалеку, затем заглянул в храм, вышел, отправился к избушкам, но вскоре вернулся к котлам, заходя то с одной, то с другой стороны. Потом тихо подкрался к нарезающей хлеб послушнице и постучал по чурбаку, на котором она работала:

– Тук-тук! Сестренка, ты здесь?

Монахиня резко повернула голову – и уронила челюсть от изумления:

– Гришка!!!

– Ксюшка! – развел руки гость, и женщина радостно кинулась к нему в объятия.

– Братишка! Родной ты мой сирота! Как же я рада тебя видеть!

После долгих обниманий и поцелуев они наконец-то разошлись, и Гриша предложил:

– Давай, помогу!

Гость вынул свой косарь, в две руки они быстро разделались с буханкой, и Ксения поднялась, нашла глазами верную трудницу:

– Полина, принеси нам потом в келью перекусить! Пойду, с братиком поболтаю. Сто лет не виделись! Поначалу даже не узнала.

– Конечно, сестра, – согласно кивнула девушка, за минувшие месяцы заметно округлившаяся лицом и телом и хорошо приодевшаяся. Скромно, во все темное и монотонное, однако сшитое из добротных тканей.

Ксения провела гостя в свою тесную комнатушку, где брат с сестрой снова крепко обнялись.

– Однако зябко тут у тебя и тесно, – поежился Отрепьев, глядя по сторонам.

– Да уж страдаю, страдаю, – без единого признака искренности согласилась инокиня Марфа. – В скудости, в голоде да холоде… Ну да корпус новый срубят, перейду в келью над печью, рядом с игуменской. Там и опочивальня будет теплая, и светелка для работы, и горница для девок. Как-нибудь выкручусь. Ты о себе расскажи лучше, братик! Я же тут в глуши и неведении, токмо слухами да домыслами и питаюсь!

Про свою переписку с десятками князей и бояр Марфа, в силу монашеской скромности, предпочла умолчать.

– Да чего там рассказывать? – пожал плечами Гришка. – Хвастаться, по правде, нечем. Когда по весне на подворье Захарьиных толпа с оружием напала, я вместе со всеми из людской выскочил да понял, что рубка случится кровавая. А у меня на поясе чернильница заместо сабли висит и гусиных перьев пучок. Ну, писарь я, сестренка, а не воин! В общем, под шумок, да в темноте через забор перемахнул и утек. Ты уж прости мою трусость за-ради Господа!

– Жив, и слава богу, – отмахнулась монашка. – Одна сабля ничего бы не решила. Сгинул бы безвестно да попусту, и все. Дальше что было?

– Ну, ушел я в Белый город, у знакомых затаился. Через пару дней вышел, на торг сунулся, послушать, о чем люди шепчутся? А там сказывали, что в колдовстве мы все повинны. Ну, вы, Захарьины, и мы, холопы ваши. Тут я и понял, что, коли заметят, побьют. Али просто в Разбойный приказ сдадут. Меня ведь половина Москвы знает! По службе писарской да по пирушкам захарьинским. Ну, я ноги в руки и в отчий удел отправился. А душа болит! Я к Вологде подался, в твои поместья, каковые ты выкупила. Там, хочешь верь, хочешь нет, о случившемся и вовсе не слышали!

– Да ты что?! – вскинулась монашка. – Стало быть, мою землю в казну не отписали? Тогда, выходит, и тамошний доход тоже моим остался! Надобно приказчику отписать, чтобы серебро сюда присылал.

– Коли нужно, давай указание твое доставлю!

– Ты как меня нашел? – перебила его Марфа.

– Само получилось. В Костроме мед оброчный продавал, там купцы соболезнование по поводу опалы твоей выказали. Ну, все ведь знают, что я твой брат двоюродный. Сказали, что в ссылке ты, и доход из дела вынимаешь. Я спросил: куда серебро отсылают и где тебя искать? Они ответили. И вот я здесь.

Стукнула дверь, в темную келью вошла Полина, поставила на постель большую деревянную миску с горячей ухой – другого места для посуды здесь просто не имелось. Отступила на шаг.

– Спасибо, сестра, иди, – кивнула ей Марфа, и трудница послушно покинула комнатенку.

– Это кто?

– Это почти монашка, братик, так что попусту не глазей! – предупредила ссыльная и выдернула воткнутую в щель между бревнами деревянную ложку. – Не поссоримся?

– Мы с тобой? – улыбнулся гость, доставая свою ложку из поясной сумки. – Да никогда!

Они наклонились над общей миской, сразу столкнувшись головами, но ничего, кроме смеха, сие у обоих не вызвало. Ложка за ложкой вычерпали горячее варево, напоследок съели рыбьи куски, бросая кости в опустевшую миску.

– У меня есть к тебе одна просьба, Гриша, – старательно облизала ложку инокиня Марфа.

– Для тебя все, что угодно, сестренка! – точно так же облизал свою ложку Отрепьев и вскинул ее над головой.

– Я серьезно, брат, – покачала головой женщина. – Есть у меня одно поручение… Столь важное, что доверить его я не могу никому. Мучилась все минувшие месяцы, не знала, что и делать? Вестимо, тебя мне сам Бог послал. Тебе я могу довериться, как себе самой.

– Вот те крест! – осенил себя знамением молодой мужчина. – За тебя, сестренка, ни крови, ни сил не пожалею!

– Пойдем… – негромко ответила монашка и поднялась. – Мало ли услышит кто.

Свою тайну Марфа доверила только двоюродному брату да стылому зимнему ветру, что дул над замерзшей Онегой. Отведя Григория вдоль берега так далеко, что крики рабочих стали почти неразличимы, Марфа заговорила:

– Девять лет тому назад, будучи у нас в гостях, Василий Шуйский обмолвился, что царевич Дмитрий Иванович жив и здоров, что никто его в Угличе не убивал.

– Так ведь это здорово! – обрадовался Отрепьев. – Как токмо сие станет известно, Бориска Годунов сдохнет от ярости! Супротив сына государя у него прав никаких, даже патриарх Иов ничем не поможет! Его с трона погаными метлами погонят!

– Ну, скинуть Бориску мы, наверное, не скинем, – скрипнула зубами женщина, – за власть они с Иовой держатся крепко. Но вот утвердить династию не позволим точно! Под самый корешок подрежем! При живом царевиче его худородного крысеныша ни один боярин и ни один священник не признает и присяги ему не принесет! Бориска решил извести мою семью, опасаясь наших родовых прав? Так вот пусть получит законного царского сына вместо двоюродных братьев по женской линии! Пусть еще при жизни узнает, что нет у его приплода ни единого шанса, что передавят их всех, ако клопов, едва он токмо глаза на смертном одре закроет! – Монахиня с ненавистью сжала кулаки. – И даже корня годуновского не останется!

– Так надобно его сыскать, царевича-то! – деловито предложил Гришка.

– Сыскать несложно, – покачала головой женщина. – Труднее доказать. Доказать так, чтобы сомнений никаких не осталось, что сие есть истинный сын Ивана Васильевича!

– Как это сделать, Ксения? – спросил беглый писарь. – Ты ведь наверняка уже придумала!

– Василий Иванович сказывал, что в следственном деле нет ни слова лжи, – прищурилась на низкие облака инокиня Марфа. – Он есть потомок древнего княжеского рода и позорить себя враньем не собирался. А коли в сыске том записана правда и только правда, то и доказательства нужные тоже в нем должны находиться. Государев сыск, людьми знатными и уполномоченными подтвержденный, на Священный Собор представленный – это есть документ весомый и неоспоримый, на него можно опереться. Это уже не наша с тобою болтовня. Прочитай его, узнай, что в нем есть интересного, и отпишись мне. Тогда и решим, как сим документом можно воспользоваться.

– Легко сказать! Кто же мне его прочитать даст? И где сие следствие вообще хранится?

– Не знаю. Но полагаю, что где-то в Кремле. – Марфа помолчала. – Мой муж несколько лет назад сделал моего духовника, отца Пафнутия, архимандритом Чудова монастыря. Я напишу ему два письма. Одно с мольбами о заступничестве, дабы его можно было смело показывать кому угодно, второе с просьбой посодействовать в нашем деле.

– Как Федор Никитич, жив ли, здоров? – спохватился Отрепьев. – У тебя вестей о нем никаких нет?

Монахиня помолчала, вздохнула и призналась:

– Он в Сийском монастыре, на севере. Пострижен под именем Филарета, тяготится в скудости. Но пишет, что здоров.

– Пи-ишет?! – охнул от неожиданности беглый писарь.

– К нему Исаак ездил, сын священника Ермолая из Герасимовки. Им тоже очень хочется обновить храм и приобрести церковную утварь, – пожала плечами божья служительница. – Я помогаю им, они мне. Как сказал Господь: люди должны помогать друг другу. Я так думаю, Господь где-то и когда-то просто не мог сего не сказать!

25 февраля 1600 года

Москва, Кремль

Столицу накрыло снегопадом, и потому у подошедшего к Фроловским воротам путника различить можно было только глаза. Валенки, кафтан, поднятый ворот и низко надвинутую шапку – всю одежду густо покрывал пушистый липкий снег, и даже в ресницах и на бровях висело множество белых хлопьев.

– Куда прешься, смерд? – вышли навстречу трое привратников с длинными рогатинами, украшенными бунчуками из лисьих хвостов.

– Письмо у меня к архимандриту Пафнутию, в Чудов монастырь.

– А чего не к патриарху сразу? – хмыкнул один из караульных. – Проваливай отсель! Через священника свого челобитные передавай!

– Старшего позовите, – спокойно попросил путник.

– Это кого? Дьяка Разбойного приказа? – засмеялись привратники.

– Старшего караула.

– Михайло Лексеич! – оглянулись на ворота стражники. – Тут горожанин один тебя домогается.

– Чего надо? – Из-под арки ворот выступил боярин в сверкающем бахтерце, поверх которого лежала окладистая курчавая борода, ухоженная и украшенная синим шелковым бантиком.

– Челобитная у меня от супруги Федора Никитича, который Захарьин, к архимандриту Пафнутию.

– Это колдун, что ли, который?

– Так челобитные даже колдунам писать дозволено. Пропустите в Чудов монастырь, сделайте милость.

– Через приставов пусть жалуется! – отрезал боярин. – Гоните его отсель!

Прохожий отступил, но не сдался – прошел вдоль рва к следующим воротам и сразу велел скрестившим рогатины караульным:

– Старшего позовите!

К нему вышел крупный воин в юшмане и в похожей на железную тюбетейку татарской мисюрке на голове, со стриженной на три пальца бородой – по последней моде.

Путник повторил свою просьбу, и боярин вздохнул:

– Да-а, пиры у Федора Никитича были славные… – Начальник стражи подумал, пригладил подбородок, посторонился и кивнул привратникам: – Пропустите!

Заснеженный путник обогнул стоящие под стеной черные срубы государевых приказов, свернул возле громадной колокольни Ивана Великого налево и постучал в дверь монастыря:

– У меня письмо к архимандриту…

Открывший ему монах лишних вопросов задавать не стал, потребовал только отряхнуться и указал на лестницу:

– Покои Пафнутия наверху.

Гость, хорошенько потопав ногами, поднялся по застилающей лестницу кошме, свернул в темный коридор, постучал в крайнюю дверь, толкнул:

– Дозволь побеспокоить, святой отец?

Сидящий у окна за книгой священник оглянулся, прищурился, и глаза его тут же округлились:

– Гришка? Отрепьев? Вот так нежданность!

Пафнутий поднялся навстречу. За минувшие годы он ощутимо заматерел: взгляд стал суровым и надменным, в рыжую бороду пробралась проседь, тонкое дешевенькое англицкое сукно на его рясе сменилось толстым и лоснящимся индийским материалом, на груди появилось увесистое серебряное с эмалью распятие, на куколе красовалась золотая вышивка. И обниматься с гостем он даже не подумал – протянул руку для поцелуя.

Григорий послушно приложился губами к дряблому запястью и уже в который раз за сегодня повторил:

– У меня для тебя письмо от моей сестры Ксении.

– Да уж, доля ей досталась тяжкая и несправедливая, – поморщился архимандрит. – Я много молился о ее судьбе и за спасение души…

Он принял от Отрепьева туго скрученный сверток, порвал навощенную крапивную нить, развернул лист новгородской выбеленной бумаги. Погрузился в чтение. И чем дальше читал, тем сильнее округлялись его глаза и поднимались на лоб брови. В конце концов, священник не выдержал:

– Да она что думает, в государевом архиве разгуливать могут все кому не лень?! Что тамо каждому любопытному обыски для чтения запросто раздают?! – Святой отец недовольно фыркнул и вернулся к столу, сунул прочитанный свиток краешком в пламя свечи, дал полыхнуть, а потом бросил в медное блюдце для огарков.

– Моя сестра, отец Пафнутий, тебя всегда помнила, для твоего блага всячески старалась! – горько посетовал Григорий. – Из глуши и небытия вытащила, в архимандриты возвела, а ты…

– Не надо мне напоминать о милостях божьих, мою судьбу определивших! – резко ответил ему Пафнутий. – Я и сам хорошо ведаю, кому чем обязан и перед кем в долгу вечном остаюсь! Ксения моя дщерь духовная, и люблю я ее не меньше тебя. Посему умолкни, раб божий, и не мешай мне думать.

Гонец ссыльной крамольницы прикусил губу. Архимандрит же покачал головой, пригладил бороду, задумчиво посмотрел в двойное слюдяное окно, пробитое в толстой стене. Повернулся к гостю, склонил голову набок. Опять пригладил бороду и спросил:

– Помнится, почерк у тебя был красивый на загляденье?

– Не без этого, – со скрытой гордостью кивнул Отрепьев.

– Тогда так… – Архимандрит прошел к стоящему у стены сундуку, поднял крышку, немного порылся, достал черную рясу и бросил Григорию: – Переодевайся! Послужишь пару месяцев делу святой Церкви. Будут спрашивать – скажешь, что ты послушник в Оборенской обители али еще какой, коли иное место знаешь. Главное, чтобы подальше оно было и никого из тамошних иноков в Москву случайно не занесло.

– Оборенской… – послушно повторил Отрепьев.

– Там и постриг принимал.

– …постриг принимал, – эхом отозвался Гришка.

– Прислал тебя игумен за правлеными богослужебными книгами.

– …книгами…

– Над тем и трудишься.

– …тружусь…

* * *

И два долгих месяца переодевшийся в монаха беглый писарь старательно корпел над книгами, переписывая одобренные патриархом требники и псалтыри на чистые страницы.

В начале мая Пафнутий, отправляясь на торжественное богослужение, прихватил с собою две из сделанных Отрепьевым книг и после молитвенного стояния показал патриарху:

– Глянь, отче, каковой чистописец у нас в обители завелся, – раскрыл он один из томов. – Не пишет, а ровно песню из завитков выводит! Вестимо, кабы твои бумаги так составляли, смотрелись бы они куда лучше прежнего!

– И правда, славный писец, – согласился Иов. – Пусть старается.

На сем их разговор окончился.

Архимандрит отступил, но не сдался. Спустя две недели он вызвал к себе Отрепьева и посадил переписывать собственноручно сделанную «Похвалу московским чудотворцам». И сразу предупредил:

– Станут спрашивать, скажешь – сам сочинил, по воле своей и разумению!

И в конце мая положил свиток Иову на стол:

– Ты глянь, отче, чего чистописец наш начертал! Умен молодец, образован да старателен. Я так мыслю, полезен может зело оказаться. Хочу при себе удержать.

Престарелый патриарх, развернув грамоту, пробежал глазами, удивленно вскинул брови:

– Сколько лет чернецу?

– Двадцать пять.

– Разумен не по годам, прямо диво. Надо бы к нему присмотреться.

На том закончился второй разговор.

Терпеливый Пафнутий выдержал ровно месяц и поклонился патриарху снова:

– Дозволь, отче, чистописца мого в диаконы рукоположить? Зело полезен в делах моих, книги богослужебные наперечет ведает, исправления твои помнит, пишет бойко и красиво, умен на изумление. Каноны святым так сочиняет, душа от них поет просто!

– Коли так, дозволяю, – снисходительно согласился Иов. – И пришли мне каноны сии почитать, раз уж так хороши.

Отослав грамоты главе православной веры, архимандрит опять затаился на несколько недель. Но увы – по своей воле патриарх так и не вспомнил о многообещающем писаре. Пришлось идти к нему снова, в этот раз прихватив Гришку с собой.

Архимандрит выбрал нужный момент утром, якобы встревожившись о нехватке чернил в типографии, заодно уточнил возможность замены кожаных переплетов на деревянные, более прочные, а уже затем между делом обмолвился:

– Ты ведь ныне на заседание Боярской думы направляешься, святитель? Возьми с собой писаря моего, диакона Григория. Строчит бойко, красиво и чисто, сообразителен, набожен и честен. Вдруг пригодится?

– Это тот, каковой каноны и похвалы столь изящно сочиняет? – прищурился на склонившего голову монаха патриарх. – Ну что же, пусть сходит. Мои чернецы иной раз за боярами кричащими не поспевают. Может статься, три пера лучше двух окажутся.

– Благодарю за доверие, святитель, – низко поклонился Отрепьев.

Пафнутий быстро шепнул ему на ухо:

– Теперь все от тебя зависит…

Бывалый писец не подкачал. После заседания самолично свел три записи в общий, верный протокол, каковой, исполненный с торжественными завитками и буквицами, вечером передал для осмысливания святителю Иову. За что был похвален и оставлен в патриаршей свите.

– Ты, главное, не спеши, – предупредил Гришку на прощание архимандрит. – Дай всем привыкнуть, что ты доверенный секретарь Иова. Пусть знают, что ты от его имени говоришь и его поручения исполняешь. А уж потом…

Отрепьев кивнул, и полных два месяца тихой тенью ходил за патриархом. В Боярскую думу и на Соборы, к государю и на службы, на проповеди и пиры. Всегда трезвый и старательный, с чернильницей на поясе и стопкой бумаги в перекинутой через плечо сумке, всегда готовый записать каждое слово святителя, а вечером молча кладущий на его стол украшенную буквицей, завитушками и росчерками роспись случившихся за день событий.

Лишь семнадцатого октября Григорий Отрепьев зашел в государев архив и показал стряпчему листок с тремя строчками текста и патриаршей печатью:

– Святитель желает ознакомиться с Угличским обыском по поводу смерти Дмитрия Ивановича, – сказал он.

– Чего это вдруг про него вспомнили? – недовольно зачесал в ухе архивный служка.

– Патриарх обмысливает его канонизацию, – заученно ответил диакон.

– Так ведь самоубийцев нельзя!

– Для сих ответов дело со всей тщательностью изучить и надобно, – спокойно возразил Григорий.

Стряпчий тяжело вздохнул, взял масляную лампаду и отправился за дверь во чрево просторных срубов. Не было его очень долго, чуть ли не целый час. Наконец слуга вернулся, неся в руках явно увесистый холщовый мешок, тяжело водрузил на стол, развязал затяжной узел и показал желтый бумажный «столбец»: длинный-длинный свиток в половину обхвата толщиной.

– Вот он… – Мужчина завязал мешок и кивнул патриаршему диакону: – Забирай.

В «Угличском обыске» оказалось не меньше полпуда весу, а уж размер – за пазухой точно не унесешь и в тайном уголке не почитаешь. Поэтому свою добычу Отрепьев отнес в келью архимандрита Пафнутия. Там сообщники водрузили его на стол и весь остаток дня перематывали на начало. Столбец оказался свернут конечными строками наружу – вестимо, как на Священном Соборе его дочитали, так и оставили. В длину же свиток составлял, пожалуй, саженей пятьдесят. А может, и более.

Но зато, когда архимандрит Пафнутий и диакон Отрепьев начали читать следственное дело сначала…

– Святые угодники и кабаний клык мне в задницу! – смачно выругался Гришка. – Вот это да!

Он покосился на архимандрита, решительно оторвал первые полторы сажени свитка, смотал и спрятал в писарскую сумку. И принялся перематывать следственное дело обратно на конец.

Восемь дней мешок со «столбцом» лежал у Пафнутия под кроватью – вернуть его сразу было бы слишком подозрительно. На девятый Отрепьев отнес «Угличский обыск» обратно в архив.

– Чего решили? – спросил служка, развязывая мешок.

Патриарший диакон с полным безразличием пожал плечами.

– А почему столбец не перемотан?

– Каким получил, таким и возвертаю! – мстительно ответил Отрепьев.

Служка что-то недовольно буркнул и унес дело в темноту.

Гришка мог поклясться, что перематывать огромный свиток стряпчий не станет. Кому захочется добровольно заниматься столь муторным делом? А значит, пропажи части документа никто не заметит. Это радовало. Отрепьеву очень не хотелось, чтобы кто-то поднимал тревогу и объявлял его в розыск. Он нутром чуял, что путешествовать предстоит еще много и долго.

* * *

Второго ноября тысяча шестисотого года таинственный инок, явившийся в Москву из неведомой глухомани и совершивший невероятную, непостижимую карьеру, всего за девять месяцев вознесясь из безымянных писарей в личные секретари патриарха; монах, коего по уму и прилежанию уже прочили в самые молодые митрополиты в истории – сей чернец внезапно исчез, не оставив после себя никаких следов и объяснений. Вечером в трапезной откушал, а на рассвете даже мятой постели после него не нашлось. Чисто испарился! Как никогда и не было…

5 января 1601 года

Онежское озеро, скит Толвуя

Поздно вечером к занесенной снегом обители подошел лыжник в расстегнутом кафтане, с привязанной к поясу берестяной волокушей, прыгающей по снежным неровностям позади. Выбравшись на расчищенную перед храмом площадь, он оставил свое снаряжение у крыльца, вошел в церковь, несколько раз перекрестился, кланяясь высокому иконостасу, затем кинул в ящичек для пожертвований серебряную монету, взял толстую восковую свечу, поставил перед образом Николая-угодника и еще несколько раз перекрестился, кланяясь и молясь. Вестимо – благодарил небесного покровителя за благополучное завершение пути. После этого подошел к послушнице, прибирающей возле гудящей пламенем печи.

– Благослови меня, матушка, ибо я грешен.

– Бог простит, – распрямилась трудница. – Какими судьбами в наших краях?

– Святым крестам поклониться, в храме молитву вознести, от святых сестер благословение получить. Сказывают, сестра инокиня Марфа особым благочестием здесь отличается. Хотел бы от нее самой отпущение грехов получить.

– Снаружи дом стоит новый в два жилья, – ответила послушница. – Поднимись по лестнице, по левую руку дверь увидишь. В нее и постучись.

Паломник поклонился, вышел из церкви и, как и было указано, отправился в сияющей чистой белизной, еще пахнущий свежей древесиной жилой корпус, поднялся наверх, постучал:

– Инокиня Марфа здесь Господу молится?

Ему открыла молодая, румяная и круглолицая монашка. Посторонилась, указывая на дверь в глубине горницы. Паломник, скинув пышный лисий треух и перекрестившись, прошел дальше, поклонился женщине в черной рясе, сидящей за заваленным бумагами столом. В свете двух масляных ламп ее лицо почти не различалось, и гость неуверенно спросил:

– Ксения Ивановна?

– Давно это было, милый… – перекрестилась монашка и поднялась навстречу. – Нечто ты из прошлой жизни пришел? Что-то не припомню.

Паломник молча поклонился, достал из-за пазухи свиток и протянул женщине.

– Полина! – окликнула уже принявшую постриг верную помощницу ссыльная крамольница. – Проводи путника в людскую и проследи, чтобы накормили досыта и напоили, сколько пожелает. Пусть отдохнет с дороги.

Оставшись одна, она взглянула на подпись:

– Марфа Никитична, княгиня Черкасская…

Монашка недоуменно пожала плечами, но тут вдруг увидела внизу листа приклеенные на воск кресты, и сердце ее застучало, словно барабан: какая мать не узнает собственноручно выбранные для своих детей нательные крестики?!

– Что случилось?!

Ксения торопливо пробежала глазами текст, сразу выхватив самое главное:

«…сказывают, неведомые люди выкрали в Белозерском краю детей ссыльных супругов Захарьиных, Татьяну и Михаила, и от того ужаса кровь в жилах стынет. Посему прошу тебя, сестра Марфа, освятить и благословить крестики нательные воспитанников моих от всякого зла, дабы с ними беды подобной не случилось…»

– О, господи… – горячо выдохнула монашка и перекрестилась. – Значит, Таня и Миша спасены! Но как же остальные дети? Что с ними?

Увы, даже спросить об этом она не могла. Ведь посланная ей грамотка была составлена так, что истинный смысл письма могла понять только Ксения Захарьина, и никто более. Ответить на сие послание вопросами – значит выдать спасенных детей врагам, раскрыть место их пребывания. Посланник княгини Черкасской, вестимо, человек надежный, но ведь в дороге случается всякое. Попадет свиток в чужие руки – и быть беде.

– Паломник сказывает, дня три хотел бы отдохнуть, – вернулась в келью Полина и замерла: – Что с тобою, сестра? Ты плачешь?

– Все хорошо, милая, все хорошо, – отерла пальцами щеки инокиня Марфа.

В ее душе радость за двух спасенных детей смешалась с тревогой за остальных… И с ненавистью к Бориске Годунову, из-за которого творились все эти несчастья.

– Весь бы род поганый… Под корень! – тихо скрипнула она зубами.

Четыре дня спустя гонец княгини Черкасской отправился в обратный путь, унося письмо с искренними благодарностями и благословением – а за что благодарят, Марфа Никитична и сама догадается, – и пять рублей, подаренные инокиней на дорожные расходы.

Но уже на следующий день в ее дверь постучался новый гость:

– Сестричка-а… Ты дома?

– Гришка!!!

Брат с сестрой крепко обнялись и расцеловались, сели к столу. Полина побежала за угощением – все же не простой гонец ссыльную крамольницу навестил! Инокиня Марфа торопливо спросила, пока «лишние уши» отлучились:

– Ну как?!

– Половина свитка со мной! – подмигнул ей Отрепьев.

– Что же ты наделал, охламон?! – округлились глаза монахини. – Я же велела лишь прочитать! Токмо прочитать и рассказать! А мы бы уж придумали, чем из сего следствия воспользоваться можно, на что ссылаться, с чем Боярской думе ознакомиться! Коли документ не в архиве, кто же в него поверит?!

– Ты его просто не видела, сестренка! – нахально показал ей язык беглый писарь. – Ты остолбенеешь!

Однако тут вернулась Полина с румяными, с пылу с жару, пирогами и горячим сбитнем в кувшине, и разговор пришлось прервать.

Добытый Отрепьевым свиток они развернули ближе к вечеру, в светелке инокини Марфы, за запертыми дверьми. Монашка, светя себе масляной лампой, стала негромко пересказывать прочитанное вслух:

– Та-ак… Печать царская, печать патриарха, печать Крутицкой епархии… Обыск, проведенный по повелению государя всея Руси… Федора Ивановича… «Которым обычаем царевичу Дмитрию смерть случилась». Исполнили сей сыск под надзором митрополита Сарского и Подонского Геласия, подпись, князь Василий Шуйский, подпись, окольничий Андрей Клешнин, подпись, дьяк Елизарий Вылузгин, подпись… Та-ак, и еще пять человек… – Монахиня промотала свиток дальше. – Та-ак… Учинен осмотр тела мальчика убиенного, горло перерезано глубоко, на вид семи годов… По приметам царевича, названным няньками, мамками, окольничим Клешиным и иными людьми исчисленными, а именно: родинка большая на носу справа, родинка большая на лбу высоко по правой стороне, родинка продолговатая на груди, да родинка с волосом на плече правом, волосы рыжие, глаза синие, одна рука длиннее другой, по приметам сим в убиенном мальчике царевича Дмитрия Ивановича опознать не удалось…

Инокиня Марфа громко сглотнула и продолжила чтение осипшим голосом:

– Однако же по показаниям угличан и дворни городской, сие тело царевича убиенного было в церковь Спасскую перенесено и таковым является…

Женщина откинулась от стола, пошевелила губами и изумилась уже вслух:

– Ай да Василий Иванович! Ай да князь Шуйский! И вправду о чести позаботился и лгать не захотел… – Она снова резко качнулась вперед: – Три печати… Подписи восьми знатных людей на местах… Документ для Священного Собора! Прямо глазам не верю… Братик, это все! Бориске Годунову конец!

Ссыльная крамольница крутанулась, подняла крышку стоящего у стены сундука, достала из него шкатулку с замочком, открыла, небрежно вытряхнула серебро и золото на тряпки, внутрь с необычайной нежностью положила доставленный Отрепьевым свиток.

– Сие сокровище пуще глаза своего беречь надобно, а не за пазухой таскать! Истреплется же! И первым делом списки с него сделать! Людьми достойными заверенные! – Женщина бережно спрятала шкатулку в сундук.

– И что теперь? – проводил ее взглядом Григорий.

– Теперь надобно подумать…

8 марта 1601 года

Река Выкса, Судин монастырь

Судинская обитель, несмотря на малость размеров, была твердыней. Земляной вал высотой в два человеческих роста, поверх которого стояла еще и бревенчатая стена с башнями на углах, мрачно смотрящими по сторонам черными глазницами бойниц. Правда, пушечных стволов из этих бойниц уже давно не выглядывало, сами стены почернели и обветшали, местами покосившись. Однако шпиль колокольни, что возвышался над этими стенами, был недавно окрашен в синий цвет и расписан золотыми звездами и потому выглядел совсем новеньким.

Ворота обители стояли раскрытыми настежь, так что путник в монашеской рясе, поверх которой был наброшен овчинный тулуп, без труда вошел на тесный двор, в котором едва вмещались церковь, две большие избы и конюшня. Под прочие хозяйственные нужды, вестимо, использовались стены и башни, каждая в три яруса высотой.

Путник поймал за руку бегущего с пустым ведром мальчишку простецкого вида:

– У меня письмо к инокине Марфе.

– Там она! – махнул рукой паренек и потрусил дальше.

Гость вошел в указанную избу, в сенях скинул шапку, постучал в левую дверь, заглянул:

– Прощения просим, мне сестра Марфа надобна.

– Напротив ее келья! Иди отсель! – замахали руками на вторгнувшегося мужчину монашки.

– Ага! – отскочил гость, развернулся и нахально сунулся в дверь по другую сторону сеней.

Сидящая там у окна женщина лет пятидесяти, одетая в серую рясу, повела себя куда спокойнее. Вернее – никак себя не повела, даже головы не повернула. В слабом солнечном свете, с трудом пробивающемся через двойную преграду из промасленного полотна, она старательно выбирала из берестяных туесков крохотные бисеринки, нанизывала на иглу, делала двойной стежок и снова принималась перебирать бисер.

– Сестра Марфа? – перекрестился гость. – Меня прислала с письмом сестра, тоже сестра Марфа, и тоже насильно постриженная. В миру она была Ксенией Шестовой, в супружестве Захарьиной, а я Григорий, из рода Отрепьевых.

Монахиня не отреагировала, и гость сунул руку за пазуху, достал свиток. Протянул женщине.

Но ту куда больше интересовал бисер.

Григорий подумал, что в десятилетнем своем заточении Мария Нагая перестала понимать, кто есть кто и что значат имена многих знатных людей, а потому уточнил:

– Ксения есть жена Федора Никитича, двоюродного брата покойного государя. И через него твоему сыну тоже родня.

– У меня нет сына, – негромко ответила монахиня. – Зарезали его в Угличе. Десять лет тому, пятнадцатого мая.

– Неправда, – покачал головой Григорий. – У меня столбец обыскного дела на руках. Не было в Угличе твоего сына, не опознали. Другой мальчонка погиб.

– Нет у меня сына… – эхом повторила монахиня. – Убили его в Угличе. Десять лет прошло, как убили.

– Неправда, – повторил Отрепьев. – Мы можем это доказать. Прочитай письмо моей сестры!

Однако инокиня снова вернулась к вышиванию.

– Осьмнадцать лет твоему сыну исполнилось, не дитя более! – присел перед ней Отрепьев. – Кровь молодая, горячая. Самое время себя миру показать, право на трон объявить! Дмитрия ныне уж и Шуйские, и Салтыковы, и Захарьины, и Сицкие, и Мстиславские… – да вообще все поддержать готовы! Худородный полудурок на троне всем поперек горла стоит! Меж собой старшего князья выбрать не в силах, но за сына царского выступят не колеблясь! Заедино все поддержать готовы!

Ответом было молчание.

– Мы ведь все не власти ныне ищем, а справедливости, – еще раз попытался убедить ее Отрепьев. – Род самозванцев изгнать да законного наследника царем провозгласить! В том вся знать заедино стоит, без колебаний!

Бисеринка прыгнула на иголочку, два стежка закрепили ее на полотне, и унылая монахиня снова принялась рассматривать туески в поисках стекляшек нужного цвета.

– Ты не думай, матушка, мы твоего сына на явную смерть посылать не собираемся, – помявшись, продолжил беглый писарь. – Понимаем, что коли здесь он объявится, то убьют его сразу, ничего сделать не успеет. Поперва мы втайне к ляхам отъедем, там его и покажем. Доказательства у нас есть, утвердимся в звании истинном быстро, и всей Руси о здравии сына твоего доведем и о его праве на венец царский объявим. Дмитрий Иванович младше Бориски Годунова на тридцать лет, посему всяко его переживет. А как Бориска сдохнет, он в державу нашу с торжеством вернется и на престол сядет!

– Нет у меня сына… – все тем же тоном произнесла инокиня Марфа. – Убили его в Угличе. Десять лет прошло, как убили.

– Коли хочешь в безвестности сына сгноить, – не выдержав, рявкнул Гришка, – то на кой пес вообще его спасала?!

Вздрогнув, монахиня впервые скосила на него глаза. Ткнула иголку в шитье, выдернула свиток из руки гостя и развернула. Прочитала. Снова покосилась.

– Ты мне ныне, мил человек, на три виселицы наговорил. Да в письме еще пять. Сожги скорее, пока никто не увидел!

– Бориска Годунов загубил семью моей сестры, извел ее детей, сгноил братьев ее мужа, сломал мою судьбу, – спокойно ответил Григорий. – Ныне все мы не хотим ничего более, кроме мести. Если ради истребления Годуновых мне придется пойти на виселицу, я пойду. Если нужно возвести твоего сына на трон, я это сделаю. Если доведется висеть на дыбе, я согласен и на нее. Но я безоружен без истинного царевича! Так дай своему сыну шанс! Ведь он правитель, матушка, а не смерд! Позволь вспыхнуть его звезде! В этом пламени мы сожжем в пепел всех Годуновых и вернем величие роду Нагих. Отпусти сына на свободу! Другой такой возможности уже не появится.

– Печь в конце, сразу за сенями, – вернула грамоту ссыльной крамольницы инокиня Марфа. – Кухня там, в ней и печь. Сожги скорее.

Григорий послушался, сходил на кухню и метнул свиток в жаркую топку под большим медным котлом. Однако после этого снова вошел в келью ссыльной царицы. Марфа пальцем поманила его ближе, притянула за ворот тулупа, прошептала что-то на ухо, а затем сняла с пальца массивную золотую печатку, на которой родовой герб заменял выложенный маленькими изумрудиками крест:

– Вот возьми, Григорий из рода Отрепьевых. Это знак того, что ты пришел от меня, и вместе с тем мое благословение… – Монахиня осенила его крестным знамением и прошептала: – Не обмани моего доверия, боярин. Прощай!

* * *

Беглый писарь успел вернуться к сестре в обитель аккурат перед распутицей и застрял в Толвуе на полных две недели, терпеливо ожидая, пока с озера сойдет лед. Инокиня Марфа все это время трудилась не покладая рук, и в середине мая из затерявшегося в густых чащобах скита отплыли в разные края целых семь лодок, причем в сумках каждого из гонцов лежало по несколько грамот, адресованных очень многим, знатным и не очень, князьям и боярам.

В лодке Еремы по прозвищу Блездун Григорий доплыл до самого Ярославля, а дальше, оправив уже изрядно потрепанную рясу и забросив за спину заплечный мешок, беглый писарь, он же знаменитый своею ученостью диакон придворного Чудова монастыря, привычно зашагал пешком.

17 июня 1601 года

Село Тейково, поместье князей Тюфякиных

Тюфякинская усадьба выглядела куда солиднее, нежели далекий северный Судин монастырь. И хотя земляной вал здесь был вдвое ниже, вместо бревенчатой стены возвышался тын из кольев в половину обхвата размером, зато все было ухоженным, крепким, а по углам выступали вперед крытые утоптанные площадки для бокового огня: для стрельбы из пушек вдоль укрепления, дабы сносить картечью всех, кто рискнет перебраться через сухой неглубокий ров. Хотя оно и понятно – здешние земли все еще помнили татарские набеги, когда лихие степняки угоняли в рабство любого, кто не успел спрятаться под защиту подобных маленьких крепостей.

Караульной службы местные обитатели тоже еще не забыли – ворота оказались заперты, из боковых пристроек торчали пищальные стволы, а с площадки над тесовыми створками на одинокого путника нацелились сразу двое лучников. Хотя, скорее всего – от скуки и однообразия, нежели от избытка бдительности.

– Ты кто такой, смерд, и чего тебе здесь надобно? – громко заорал стражник в тусклой островерхой ерихонке без бармицы. – Стой передо рвом, не то продырявлю!

Холоп старался явно не для скромного гостя, а чтобы хозяин услышал, какой он весь из себя правильный.

Отрепьев остановился где сказано и пошевелил губами.

– Чего?!

Григорий повторил свой фокус.

– Чего?!

Беглый писарь снова захлопал ртом.

– Говори громче!

– Вниз спустись, раз не слышишь, глухая тетеря! – во весь голос крикнул Отрепьев, и из усадьбы послышался смех.

Потом послышался стук, в воротах отворилась калитка, и наружу вышел пожилой воин: седобородый, плечистый, с цепким взглядом и уверенно лежащей на рукояти сабли рукой. Он посмотрел по сторонам, вдоль стены, обошел гостя вокруг и спокойно, дружелюбно спросил:

– Каким ветром сюда занесло, святой отец?

– Послание у меня имеется для Григория Васильевича. От инокини Марфы.

Воин протянул руку.

Отрепьев широко улыбнулся.

– Тогда жди.

Воин ушел в усадьбу и запер за собой калитку.

Гришка спустился в ров, уселся там, откинувшись на заросший травою склон и закрыв глаза, и спустя пару минут на теплом солнышке задремал.

– Эй, монах! – внезапно послышалось над самой головой. – Заходи!

Внутри усадьба оказалась почти втрое просторнее Судина монастыря. Высокий бревенчатый дом смотрел во все стороны узкими окнами-бойницами, амбары, конюшни, свинарники и овины теснились под самым тыном, а все пространство между постройками покрывал толстый слой свежей ароматной травы. Вестимо – сушили покос с какого-то неудобья.

Князь Григорий Тюфякин оказался боярином статным и опрятным: с чисто бритой головой, модной короткой бородкой, одетый в синие шаровары и косоворотку, поверх которой красовалась расшитая ферязь с изумрудными пуговицами. Пояс оттягивала только сабля, и больше ничего – ни сумки, ни ложки, ни ножей. На вид хозяину было никак не больше тридцати лет, что вызвало у Отрепьева легкое подозрение: уж слишком молод. Поэтому писарь ничего говорить не стал – просто вынул из сумки печатку с крестом и показал князю.

Коли все правильно – сам догадается.

Мужчина посмотрел на перстень, на гостя и распорядился через плечо:

– Потапыч! Напоить, накормить, попарить, спать уложить… – Он окинул монаха взглядом и добавил: – И обстирать!

– А-а-а… – открыл рот беглый писарь.

– Он на охоте, – лаконично объяснил хозяин.

Возвращение царевича с охоты Гришка позорнейшим образом проспал – выскочил на крыльцо, когда двор уже наполнился шумом и конским ржанием. Отрепьев вгляделся в спешившихся охотников, что-то обсуждающих и смеющихся, и… И немало разочаровался.

Единственный рыжий паренек оказался удручающе неказист: заметно кривился на один бок, был скорее кряжист, нежели строен, невысок. И две большущие родинки на лице обаяния ему вовсе не добавляли. Впрочем, двигался царевич быстро и энергично, характер проявлял живой, разговор поддерживал легко. В общем – уродом или слабоумным Дмитрий Иванович никак не являлся. Просто был… Неказист.

– Ты уже поднялся? – увидел монаха князь Тюфякин. – Это хорошо. Через два часа выходи к малому столу.

– Это куда?

– Ах да, ты же не знаешь… – поморщился хозяин. – Ладно, тогда просто жди. Я пришлю за тобой слугу.

Стол оказался накрыт в самом высоком месте дома – наверху угловой башенки, наверняка построенной для наблюдения за окрестностями. Однако для беседы без свидетелей это место тоже подходило прекрасно – здесь не имелось ни стен, ни дверей, за которыми мог бы спрятаться соглядатай. Лесенка же просматривалась из люка далеко вниз, благо вместо обычных ступеней тут были сделаны перекладины из балок.

– Дядя, у нас сегодня на ужин проповедь? – увидев монаха, усмехнулся рыжий паренек. – Это что-то новое. Я много прогуливаю церковь?

– Есть вещи более важные, чем церковь, – взялся за кубок князь Тюфякин. – И более интересные, чем охота.

– Я весь внимание, дядюшка!

– Тогда я должен тебе кое в чем признаться, Дима, – откинувшись чуть в сторону, посмотрел на воспитанника Григорий Васильевич. – Когда тебя привезли сюда впервые, тебе было всего семь лет.

– Да, я помню.

– Сомневаюсь, – покачал головой князь.

– Я помню, как все ходил вокруг этого дома и не мог понять, где находится река? А ты сказал мне, что она просто пересохла от жары.

– Сейчас речь не о том, Дмитрий! – вскинул руку Григорий Васильевич. – Трудность вышла в том, что ты еще не понимал, что можно говорить вслух, а чего нельзя. Поэтому то, о чем нельзя проговориться, тебе просто не сообщали. Дабы ты случайно не выкрикнул этого в игре с друзьями или на охоте. Или даже холопам, ибо есть вещи, о которых нельзя знать даже твоей собственной дворне.

– О чем ты, дядюшка? – Смешливость рыжего паренька стала ослабевать.

– О том, что ты живешь чужою жизнью, Дима. Ведь ты же помнишь, что я тебе всего лишь дядя, а не отец?

– Ты говорил, мой отец умер, Григорий Васильевич. – Воспитанник наконец-то стал серьезен. – А матушка с горя приняла постриг.

Над столом повисла тишина.

– Это правда, – кивнул князь Тюфякин. – Но ее постриг был не совсем добровольным. То есть совсем не добровольным. То есть… Дмитрий, ей пришлось надеть куколь, чтобы скрыть твое существование.

– Какая-то бессмыслица, – мотнул головой паренек. – Принять постриг, чтобы скрыть… Меня? Как такое может быть? И зачем?

– Покажи ему, святой отец, – предложил Григорий Васильевич.

Григорий Отрепьев достал из сумки печатку и протянул юному боярину:

– Это наперстный крест твоей матери, Дмитрий Иванович. Знак того, что я пришел от нее, и ее материнское благословение. Ты стал взрослым, царевич. Пришло время заявить свои права на русский трон.

– Кто?! – заметно вздрогнул рыжий паренек.

– Твой отец есть покойный государь всея Руси Иван Васильевич, – сказал князь Тюфякин. – Ты его третий, младший и ныне последний сын. Единственный законный наследник нашей православной державы.

– Это такая шутка? – Дмитрий в растерянности смотрел то на дядю, то на странствующего монаха.

– Ты поедешь со мной на Онежское озеро и там получишь все потребные доказательства, – ответил Григорий. – Возить с собой столь важные документы я не рискнул. Затем мы тайно проберемся в Польшу и там откроем твое истинное происхождение. Делать этого на Руси нельзя. Сторонники Годунова уничтожат тебя прежде, нежели ты успеешь возвысить голос. Открыв свое истинное происхождение, ты заявишь права на царский венец, доведя их до всех иерархов и знатных бояр. На это понадобится время, но оно у нас есть. К тому моменту, когда царь Борис отдаст Богу душу, про тебя будут знать все, и его сын уже не сможет занять трон, по праву принадлежащий тебе!

– Разумно, – кивнул Григорий Васильевич. – Свергнуть утвердившегося царя зело трудно, даже невозможно. Такого случая я не припомню. Но вот нового государя утверждают Священный Собор и Боярская дума. Для них твои права на престол станут неоспоримы.

– Я… Я… – в растерянности пробормотал царевич. – Но как? Не может быть!

– Надень наперстный крест, – твердо потребовал Отрепьев. – Отныне он твой!

– Дядюшка, ты поедешь со мной? – с надеждой вскинулся Дмитрий.

– Как ты представляешь меня тайно пробирающимся через порубежье? – слабо улыбнулся князь Тюфякин. – Нет, наш гость прав. Вам помогут только скромные монашеские одежды и тихие забытые дороги, по которым придется пробираться пешком. Я же к такому поведению не привык. Рано или поздно себя выдам. Опять же – удел, служба, родичи… Нет, здесь от меня пользы выйдет больше.

– Я хочу увидеть свою мать! – вдруг решил царевич.

– Не стоит, – покачал головой Григорий Васильевич. – За ней наверняка присматривают. Если тебя заметят и повяжут, все ее старания, все жертвы пойдут прахом.

– Но я… Мне нужно подготовиться! – все еще перепрыгивал с мысли на мысль паренек.

– Я нашел для тебя лучших учителей, Дима, – сказал князь Тюфякин. – Лучших воспитателей, лучших историков, лучших математиков, лучших мастеров ратного боя. Я с самого детства готовил из тебя царя. Ты справишься, племянник. А сейчас… Сейчас тебе надобно просто привыкнуть к тому, кто ты есть на самом деле. Государь…

И Григорий Васильевич склонил перед племянником свою голову.

* * *

Князь Тюфякин оказался хорошим наставником и обстоятельным руководителем. Он не просто выставил воспитанника за ворота, а выделил ему двух преданных телохранителей и полностью подготовил всех в дорогу. В первую очередь – обеспечил добротным снаряжением: рясами, штанами, обувью, заплечными мешками, оружием. Сабель монахам, понятно, не полагалось, но вот кистени да ножи прятались в поясных сумках и рукавах с легкостью. Между тем в умелых руках кистень является страшным оружием. Саблей от него не закроешься, кольчугу проминает, голову раскалывает, а коли враг в шлеме, то запросто оглушает.

Разумеется, Григорий Васильевич не просто сунул царевичу и охране по грузику на ремешке, а потребовал выучить основные приемы боя против оружного врага, потренироваться, поставить удар. Да плюс велел пошить снаряжение, да плюс закон Божий заставил повторить, дабы в беседах с мирянами не позорились, да еще какие-то хлопоты нашлись… И потому в дорогу путники выступили только в августе, а в Толвую добрались и вовсе в сентябре.

Инокиня Марфа встретила царевича на удивление спокойно. Поднялась навстречу вошедшему в келью пареньку, окинула взглядом, после чего вручила ему шкатулку с драгоценным свитком и оставила на полдня изучать записи, сверяя внесенные десять лет назад в «обыск» приметы с собственным телом.

Дмитрий Иванович вышел только к ужину и согласно кивнул смиренно ожидающей его ответа женщине:

– Да, я верю. Это обо мне. Не понимаю токмо, зачем все было делать так сложно, запутанно?

– Предыдущий государь полагал постричь тебя в монахи и тем самым лишить права на трон, – спокойно ответила Марфа. – Дабы он сего не сотворил, твоя матушка и родные дядьки назвали тебя мертвым и приняли постриг, как наказание за твою гибель. Зато тебя никто не искал, и теперь ты жив, ты возмужал, и права на царский венец остаются за тобой.

– Ты тоже приняла постриг за меня?

– Можно сказать и так, – согласно кивнула монахиня. – И я, и мой муж Федор Никитич из рода Захарьиных. Все мы несем жертвы ради твоего возвышения.

– И что теперь?

– Ты не можешь выйти на городскую площадь и громогласно объявить о своем титуле, Дмитрий Иванович. Тебя тут же повяжут, отправят в Разбойный приказ и там тихо удавят, дабы никто не прознал о твоем существовании. Ты не можешь выйти на площадь и объявить о себе в Польше, ибо тебя просто закидают тухлым луком. Чтобы стать царевичем, тебе надобно явиться к королевскому двору и предъявить свои доказательства там.

– Если я постучусь в королевские ворота, меня просто повесят перед ними, – вздохнул паренек. – Это же схизматики! Для них казни есть главное развлечение. Вешают без колебаний и правых, и виноватых, по поводу и без.

– Это верно, – согласилась инокиня. – Поэтому я пытаюсь добыть для всех вас рекомендательные письма к знатным магнатам.

– Но почему Польша, матушка? Почему не Бухара, Хива, Персия, не Высокая Порта? Почему не Швеция, на худой конец?

– Потому, что у меня есть множество знакомых из числа Гедеминовичей и ни единого друга, имеющего родичей в Швеции, Османии или иных державах, – пожала плечами монашка. – Больше того, два письма у меня уже имеются. Но они адресованы мелкой шляхте. Нужно подождать ответа князей Глинского и Мстиславского. Они оба королевских кровей, могут дать рекомендацию сразу к высокой знати.

– Я не забуду твоих стараний, Марфа из рода Захарьиных, – пообещал царевич.

– Всегда к твоим услугам, Дмитрий Иванович, – склонила голову инокиня.

* * *

Монашка оказалась права. Спустя две недели до Онежского скита добралось письмо князя Ивана Михайловича Глинского, в котором тот обращался с просьбой дать приют и покровительство его добрым знакомым к самому князю Адаму Вишневецкому, властителю огромных земельных владений по обеим сторонам Днестра, своей знатностью и богатством мало в чем уступающему даже польскому королю. А скорее даже – превосходившему короля Сигизмунда по всем статьям. С подобным поручительством в диких западных землях бояться было некого – ни шляхтичи, ни стража, ни даже казаки связываться с друзьями князя Вишневецкого не рискнут.

Пересидев в Толвуе слякотную и дождевую осеннюю распутицу, четверо путников дождались ледостава и в середине ноября по надежному, крепкому зимнику отправились в путь…

Часть третья. Безумие настоящей любви

14 февраля 1602 года

г. Вишневец, замок князей Вишневецких

Разумеется, как и любой мальчишка, в детские годы Дима часто воображал себя самовластным государем: царем, падишахом или халифом, непобедимым воеводой несметных армий, строителем прекрасных дворцов, владельцем могучих слонов и стремительных кречетов, покорителем девичьих сердец, мечтал о троне. Но по мере взросления наивные детские мечтания сменились куда более приземленным беспокойством. Ведь на вопросы о своем происхождении Дмитрий получал односложные ответы о том, что он сирота: отец умер в самой его юности, мать же с горя постриглась в монастырь. Все это означало, что по своему роду-племени паренек оказывался самой обычной дворней, добровольным слугой в свите князя Тюфякина.

Правда, настойчивое воспитание, редкостные учителя, собственная постель, слуги и уважительное отношение Григория Васильевича наводили Диму на мысль, что не все так просто, и потому он тешил себя надеждой, что окажется внебрачным сыном князя, или… Или еще на что-то подобное.

Правда, внебрачный ребенок не просто так называется ублюдком. Прав на родовое имя, титул, место, наследство – нет у него никаких. И потому даже в самых смелых фантазиях и юношеских грезах Дмитрий не рисковал вообразить себя кем-то выше боярского сына. Если повезет – то достаточно богатого, чтобы иметь десятки холопов и деревень, чтобы выбиться при дворе в стольники, рынды, а коли сильно повезет, то стать воеводой крепости али города.

Но оказаться царским сыном, законным наследником величайшей державы ойкумены?!!

Это известие скорее оглушило, нежели обрадовало паренька, и много дней он ходил по двору как неприкаянный, не зная, что теперь делать и как себя отныне вести. И никак не в силах смириться с сей правдой, поверить в нее, он метался из стороны в сторону, хватался за всякие дела, тут же их бросал и много ночей совершенно не мог уснуть…

Только теперь Дмитрий Иванович стал понимать, с какой стати князь Григорий Тюфякин заставил его пять раз, с перерывом в полгода, прочитать «Книгу о подати» премудрого Абу Юсуфа и «Книгу назиданий» знаменитого ибн-Хальдуна, зачем воспитатель покупал ему «Рассуждения» аль-Кинди, «Преимущества денег» аль-Газали и «Мудрость правителя Харуна аль-Рашида», почему дядьки так настойчиво рассказывали ему про искусство водить полки, выстраивать оборону, организовывать осаду и определять слабые места вражеского строя – зачем ему так настойчиво забивали голову всякой великой мудростью, совершенно бесполезной для боярского сына или даже знатного князя.

Просто Григорий Васильевич с самого начала знал, что умения врезаться во вражеский строй с пикой наперевес или рубиться одному против пятерых врагов, имея в руках лишь саблю да епанчу, воспитаннику в его жизни окажется слишком мало.

Страх и тревога отпустили Дмитрия Ивановича только тогда, когда он понял, что путь к престолу будет очень долог и труден. Единственное, что он приобрел с визитом странствующего монаха – так это свое истинное имя. Сын государя Ивана Васильевича не получил царствия. Ему даровали всего лишь малый шанс этого царствия добиться. Сокровище, что дается через труд и терпение, всегда кажется более реальным и надежным, нежели то, что чудом сваливается с неба. Он станет царем, если не отступится и до конца исполнит свой долг перед родичами, пожертвовавшими собой ради царевича, и русской державой.

Не трон – а всего лишь шанс на него подняться!

Но ведь такое начало жизни куда лучше, нежели у любого иного новика, рожденного боярским сыном и обреченного боярским сыном умереть – какие бы подвиги он ни совершил и сколько бы сил на службу ни потратил!

Долгий путь сперва от Ярославля в далекую северную обитель, а затем, неспешными зимними трактами, обратно на юг, к берегам Днестра, дал царевичу время свыкнуться со своим новым именем, со своим новым званием, со своим положением. И потому сейчас, стоя в обитой светло-серым шелком горнице, на цветастом войлочном ковре, он ощущал себя спокойно и уверенно, не склоняя головы пред всемогущим князем Вишневецким и глядя ему прямо в лицо.

Сорокалетний властитель Приднестровья, с коротко стриженной черной бородой, одетый в отороченный бобровым мехом парчовый охабень с золотыми пуговицами, в соболью шапку с огромным яхонтом на лбу, опоясанный ремнем с янтарными накладками и с сапфиром на пряжке – дерзости гостя пока не замечал, прокручивая в пальцах пространную грамоту дальнего родича, повествующего о собственной жизни, вопрошающего о делах князей Вишневецких и заверяющего их в своей искренней дружбе.

– Иван Михайлович просит меня оказать покровительство подателям сего письма и поспособствовать им в их важном деле, – наконец поднял глаза на путников хозяин замка. – Но не называет их имен.

Гостей было четверо. Три монаха и некрасивый приземистый паренек, кряжистый и кривоватый, как сосновый пень – одетый, однако, в дорогую рубаху из зеленого бархата и замшевую ферязь с золотыми клепками. На плечах не склонившего головы юноши лежал добротный плащ из толстого сукна да с песцовым воротом, широкий пояс поблескивал серебряным тиснением, поясной набор покрывали накладки из резной кости. Столь изысканный костюм вызвал в князе любопытство и сдержал гнев. Ведь выпороть грубияна никогда не поздно.

– Дозволь слово молвить, всесильный Адам Александрович, – вышел вперед лопоухий монах лет тридцати с редкой бородкой и склонился в почтительном поклоне. – Мое имя Григорий, из рода боярских детей Отрепьевых выхожу. Рукоположен в диаконы Чудова монастыря царского, при патриархе Иове секретарем долгий срок состоял. Сие же пред тобой стоит царевич Дмитрий Иванович, сын государя Ивана Васильевича!

Князь Вишневецкий жизнерадостно расхохотался.

Первым его порывом было похвалить бродяжек за забавный розыгрыш, отсыпать чуток серебра, покормить на кухне да подослать с той же шуткой к кому-нибудь из знакомых. Однако же он быстро сообразил, что взять письмо с печатью князя Глинского бродяжкам просто негде. К тому же – гость говорил на откровенно русском наречии, легко отличимом от польского по постоянному «оканью», и явно вырос где-то в Московии. А значит – либо розыгрыш куда сложнее, чем показалось ему в первый миг, либо… Либо за визитом странных путников таится что-то еще.

Поэтому, отсмеявшись, но все еще сохраняя на губах улыбку, князь Вишневецкий чуть склонил голову и сказал:

– Прошу прощения за свою необразованность, отче. Может статься, я слишком далек от русского двора, однако же я не помню среди русской знати человека с таковым именем!

Монах с готовностью достал из-за пазухи полотняный сверток, раскрыл, извлек шкатулку, отомкнул крышку, извлек намотанный на палку с защитными ограничителями свиток и с низким поклоном протянул правителю Приднестровья.

Князь начал читать – и моментально посерьезнел. Несколько раз глянул на хорошо одетого гостя, высоко вскидывая брови. Закончив, перемотал в начало и внимательно рассмотрел печати и подписи.

Документ выглядел серьезно, правильно, и потому хозяин замка спросил:

– Откуда у тебя отрывок царского сыска, монах?

– Я есмь секретарь патриарха Иова, – напомнил Отрепьев. – Я случайно увидел сию грамоту и понял, что на троне сидит самозванец, а законный правитель томится в безвестности. Моя совесть не выдержала подобной несправедливости, я выкрал документ и с ним пришел к инокине Марфе, матери царевича. Она указала мне путь к царевичу и дала свое благословение.

– Допустим, – хмыкнул князь, мало поверивший в добровольный отказ монаха от высокого и доходного места из-за мук совести. – Чем же я могу вам помочь? Деньгами, кровом, поместьем для кормления?

– Благодарю за отзывчивость, Адам Александрович, – приложив ладонь к груди, слегка поклонился паренек, – но мы вовсе не желаем вводить тебя в расходы. Все, что нам надобно, так это твое дозволение жить в твоих землях и твое представление меня к королевскому двору под моим истинным именем. Столь знатному князю король Сигизмунд отказать не посмеет.

– Это верно…

Гости выдержали первую проверку хозяина. Адам Вишневецкий убедился, что его не пытаются обмануть ради сотни-другой злотых или иных каких подачек. Поэтому он вернул грамоту и спросил:

– Как же ты полагаешь поступать далее, Дмитрий Иванович?

– Мне надобно снять с сего свитка как можно более копий, княже, заверить у уважаемых людей и священников, разослать их всем князьям и знатным боярам, разместить в городах русских, дабы на Руси стало известно о моем существовании. Кроме того, я должен представиться королевским дворам в своем истинном звании. Сие так же подтвердит достоверность моего имени и подлинность доказательств. Когда царь Борис умрет, на Руси будут знать о моем существовании. После сего я вернусь в отчую державу, где буду избран Земским собором и утвержден Боярской думой.

Князь Вишневецкий хмыкнул. План паренька выглядел вполне трезво и разумно, без единого признака авантюризма. Имея неопровержимые доказательства своего происхождения и прав на престол… Пожалуй, в подобных обстоятельствах князь Адам поступил бы точно так же. Оповестить всех людей о своих правах, найти сторонников, подготовить торжественный въезд, дабы тайные убийцы тихо зарезать не смогли, выбрать удачный момент – и явиться к свободному престолу.

– Как же тебе удалось уцелеть, Дмитрий Иванович? – спросил хозяин замка, самим своим уважительным обращением признавая право гостя на знатное имя.

– Княже, мне было семь лет! Что я могу упомнить? – развел руками приземистый паренек. – Князь Григорий Ярославович опасался открывать мне мое происхождение, дабы я по детской глупости не сболтнул лишнего, и сие тянулось… До самых последних дней. До тех пор, пока я не получил материнского благословения, – гость показал перстень с изумрудным крестом, – и грамоту со своими приметами. Открыться в родных землях нам показалось самоубийством, и мы ушли от власти царя Бориса за Днестр. Так ты дозволишь мне остаться в твоем княжестве, Адам Александрович? У меня нет желания стать причиной твоей ссоры с русской державой. Коли ты против, я уйду дальше на запад!

– Ты меня как хозяина обижаешь, Дмитрий Иванович! – отошел к столу властитель замка. – Я не могу допустить, чтобы сын государя Ивана Васильевича, коего мы едва не избрали своим королем, ютился по постоялым дворам, словно разорившийся шинкарь! Я поселю вас в охотничьем домике, дабы там, в тишине и покое, вы смогли отдохнуть от долгого пути. Там же вам будет несложно заняться своим делом. Я найду уважаемых людей и православных служителей, каковые смогут заверить снятые со свитка копии своей печатью и своим именем, и даже согласен удостоверить оные списки сам.

– Благодарю тебя, княже, – снова поклонился паренек. – Я никогда не забуду твоей отзывчивости!

– Ты всегда можешь быть уверен в моей помощи, Дмитрий Иванович, – заверил хозяин замка и позвонил в колокольчик. – Все мы, истинные Рюриковичи, должны всегда помогать друг другу. Братья мы или нет?

На самом деле князь Вишневецкий еще не был уверен в том, как поступать далее. Воскресший царский сын? У него дома? Слишком невероятно! Как бы потом не оказаться в дураках, не стать жертвой насмешек… Гостю нужно устроить еще одну проверку. Но таковую, которую Адам Александрович придумает сам, по своему разумению, и в которой не может быть подвоха. А до тех пор…

Охотничий домик – это просто охотничий домик. Там допустимо жить и королю, и монаху. Никто и никогда не посмеет упрекнуть князей Вишневецких ни в том, что они приняли царевича без должного уважения, ни в том, что они воздали высокие почести безродному бродяжке.

В горницу вошел слуга – в добротном кафтане с беличьим воротом и оторочкой на рукавах, в лисьей шапке.

– Илия! – громко распорядился князь. – Посели моих гостей в нижнем охотничьем доме и проследи, чтобы они ни в чем не знали нужды!

– Слушаюсь, господин, – склонился холоп.

– Благодарю, Адам Александрович, – снова приложил ладонь к груди молодой гость.

– Я вижу, ты вырос вдали от дворцовых интриг, Дмитрий Иванович, – неожиданно прищурился на него князь Вишневецкий. – Ты честен и прямодушен. Дозволь дать тебе один совет?

– Приму с радостью, княже, – отозвался паренек.

– Никогда и никому не рассказывай, как ты уцелел, Дмитрий Иванович, кто помог тебе спастись и где ты скрывался от царских глаз. Во всяком случае до тех пор, пока ты не сможешь вознаградить своих покровителей. Не забывай, что ты здесь, а они там, под властью тирана. Если царь Борис узнает их имена, то обязательно захочет отомстить всем людям, проявившим к тебе доброту.

– Да, княже… – сглотнул царевич.

– Не беспокойся, – понял его опасения князь Вишневецкий. – Даю слово, что никогда и никому не раскрою имя твоего воспитателя.

Паренек молча склонился в поклоне.

– Ступай, отдохни, Дмитрий Иванович, – отпустил гостя хозяин замка. – Я искренне рад нашему знакомству и нашей встрече!

* * *

Нежданная встреча ждала в этот день еще одного знатнейшего князя, занятого службой на совсем другом краю славянской земли – в Господине Великом Новгороде. Василий Иванович Шуйский, уже больше года сидевший на берегах Волхова воеводой, пребывал в сей час в большом кресле, стоящем в темной и мрачной большой палате Приказной избы, на воеводском дворе Новгородского кремля.

– …а Неревский конец для сего дела ставит полтораста землекопов, по полтора алтына за неделю, – устало и однообразно зачитывал стряпчий грамоту, подставляя ее падающему из слюдяного окна свету, – а Людин конец ставит осьмнадцать лошадей с возками, да три бочки солонины, да три груздей черных, да короб рыбы разной, да пять пудов репы на прокорм, а Плотницкий конец ставит триста стволов окоренных в половину охвата, да четырнадцать топорников, а Словенский конец скоб железных четвертных три пуда, да гвоздей два пуда, да петли воротные, да два полных полотна…

Голос качался и убаюкивал, угрюмо пыхтели бояре, от прохудившейся печи тянуло гарью, дыхание множества людей делало воздух спертым.

– …и сего расхода выходит по полторы копейки на двор, да рубль двадцать с торга, да по копейке с верхних причалов… – продолжал бубнить писарь, крутя в руках гусиное перо. – А из плашек, снятых на нужды истопные, передать половину на двор пастырский, да половину на двор воеводский…

Сумеречной и черной палата была вовсе не потому, что кто-то желал здесь кого-то напугать. Просто с годами рубленые стены потемнели, бревенчатый потолок закоптился, тесовый пол затоптался – украшать же, вычищать присутственное место никому и в голову не приходило. Зачем? Красиво и светло должно быть в церкви, нарядно – дома. А в казенном деле надобно казенными делами заниматься, а не головой крутить.

– …а коли остаток в казне после дела возникнет, оный на нужды храма Софийского употребить! – громко выдохнул стряпчий и вроде как даже негромко зарычал от усталости.

– Так что, бояре, приговорили? – пристукнув посохом, вопросил князь Шуйский.

– Приговорили, приговорили… – забурчали бородачи в тяжелых шубах и стали по одному подходить к свитку, подписывать.

Последним свою подпись и печать поставил воевода и с облегчением перевел дух: смета на ремонт западной стены Земляного города наконец-то была утверждена!

Стряпчий торопливо свернул длинный свиток, явно разделяя радость воеводы, показал его князю:

– Прикажешь копию для работы снять да в архив отправить, Василий Иванович?

– Две копии, – уточнил князь Шуйский. – Одну для артели и одну в Москву, дабы о хлопотах здешних тоже ведали. Я же к грамоте о ремонте крепостных укреплений требование на огненное зелье и пушки приложу да испрошу разрешения на перестройку двора воеводского. Обветшал совсем, бесполезно ужо латать да конопатить. Из камня возводить надобно, дабы раз и навсегда от мороки сей избавиться! – Воевода Новгорода вздохнул и поднялся из кресла. – Ты мне о том напомни, как списки готовы будут.

– Воля твоя, княже, – поклонился стряпчий и вышел из присутственной палаты.

Воевода, тяжело ступая, подошел к окну, на треть заметенному снегом. Высокий посох из лакированной вишни, с золотой змейкой от основания до верха, да тремя яхонтами в навершии, соболья шуба, крытая драгоценным зеленым кашемиром, накинутая поверх красной ферязи с золотым шитьем и песцовой опушкой, высокая бобровая шапка. Достойное высокого поста одеяние давило на плечи сильнее ратной брони, и больше всего Василию Ивановичу хотелось сейчас оказаться в военном походе: свежий ветер, искрящийся наст, азарт смертельной схватки, взятая на меч богатая добыча… Душа просила простора и веселья – коли не войны, так хотя бы просто скачки, вина, сокола на руке и куропатки в небе! Однако служба держала его здесь, в черной, душной и прокопченной палате, вынуждая торговаться с выборщиками от новгородских концов за каждую копейку, надобную на городские нужды, да каждодневно разбирать однообразное сутяжничество.

От двери послышалось хриплое осторожное покашливание.

– Что там, Игнат? – не оборачиваясь, спросил воевода.

– Две вдовы, княже, да жалобщики низовские.

– И чего вдовы не поделили?

– Одна на немцев челом бьет, что ворота ей попортили да за обиду платить не желают, вторая на детей своих жалуется, ее материнский суд не признающих, да селяне на епископа говорят, что сено, ими заготовленное, в свои закрома вывез.

– Епископ сено ворует? – удивившись, повернулся князь.

– Трудники сказывают, плачено было за оное, вот и забрали.

– Наверняка смерды добро чужое перепутали, да признаться не хотят.

– Оно, знамо, так, княже. Но споры же меж святым двором и черным людом токмо ты разрешить властен. Никому иному служители церковные неподсудны.

– Да не мне, – угрюмо поправил воевода, медленно возвращаясь к своему креслу, – а царской власти, каковую я здесь представляю. И сужу я именем московского государя. Зови первыми жалобщиков низовских. Мыслю я, с ними быстрее всего разобраться выйдет. Без бабских слез.

Слуга раскрыл дверь – и внезапно в нее влетела, взмахнув, точно крыльями, меховым плащом, большегрудая и широкоплечая юная красотка с изумрудными глазками, жемчужными зубами и рубиновым ожерельем на плечах. Впорхнула, пролетела через зал и повисла на шее воеводы, радостно хохоча:

– Князь Василий!!!

Воевода только охнул от невероятного наваждения, столь яро гостья напомнила ему покойную Елену, и, не сдержавшись, крепко поцеловал ее в губы.

Гостья не отстранилась от поцелуя, но после отступила и закружила князя, схватив его за руки:

– Князь Василий, князь Василий! Я как услышала, что дядюшка тебе на смену направляется, воеводой в Новгород, так сразу вместе с ним сюда ехать напросилась! Князь Василий, ты чего молчишь?! Мы же целый год не виделись! Нечто ты не рад?!

Василий Иванович резко потянул ее за руки к себе, схватил за плечи и спросил полушепотом, почти в упор глядя в любимые глаза:

– А хочешь, Мария, никогда более со мной не разлучаться? Ни на день, ни на год, ни днем и ни ночью? Всегда всю жизнь оставшуюся быть со мною рядом?

– Это как? – насторожилась девушка.

– Замуж за меня, Мария моя, краса ненаглядная, пойдешь? – еще тише спросил новгородский воевода.

– Замуж?.. – Гостья замерла, стремительно наливаясь румянцем.

Трудно сказать, что в этот миг творилось в ее душе. Может статься, рвалась наружу истинная любовь к обаявшему девушку нежностью и страстью зрелому мужчине. Возможно, это было еще детское восхищение могучим витязем – статным, сильным, красивым и уверенным в себе. А может быть – юная девица уже успела обзавестись холодной расчетливостью и понимала, что перед нею стоит самый знатный человек этого мира, богатый и почти всесильный. Кто знает, какие мысли и чувства роились в эти мгновения в очаровательной головке юной княжны? Важно лишь то, что они вырвались наружу всего лишь одним заветным словом:

– Пойду!

И едва только оно слетело с губ Марии, девушка отпихнула мужчину, кинулась к дверям, спряталась за спину вошедшему отцу и коротко выдохнула ему в самое ухо, словно пожаловалась:

– Князь Василий меня замуж позвал! А я согласилась!

– Ты, верно, хотела сказать, что любезный Василий Иванович пообещал прислать сватов? – степенно поправил ее князь Буйносов. – И ты, Мария, всецело полагаешься на мою родительскую волю?

– Да, разумеется, Петр Иванович, – согласился князь Шуйский. – Дочка твоя выросла красавицей на диво. Гладка, бела, величава. Прямо сердце замирает и мысли кружатся. И от великого и искреннего своего чувства я пожелал узнать, куда мне присылать своих сватов? Ведь в Новгороде подворья вашего вроде как нет?

– Я ныне, княже, всего лишь брата своего провожаю, – спокойно поведал отец невесты. – После того, как он на воеводство сядет, я полагаю посетить свое смоленское поместье. Раз уж ты от службы здешней освобождаешься, Василий Иванович, то приглашаю тебя вместе с нами в сие путешествие. И коли ты не передумаешь, то наша родовая усадьба станет лучшим местом для приема сватов, а наша родовая церковь – лучшим местом для объявления о помолвке.

– Батюшка-а!!! – Девушка прыгнула сзади на шею родителю, чмокнула отца в щеку, от полноты чувств поджав ноги, и чуть не опрокинула князя Буйносова на спину. Хорошо, сил хватило в последний миг удержать!

2 мая 1602 года

Село Скоробово Смоленского уезда, церковь святых Петра и Павла

Звонница главного деревенского храма запела звонко и радостно еще задолго до полудня, объявляя всему честному миру, что сегодня случится праздник – и потому со всех краев богатого многолюдного поселения, числом жителей превосходящего иной город, к главной площади потянулись любопытствующие селяне. Вскоре возле крыльца спешился князь Шуйский, одетый ради такого случая легко и скромно: соболий плащ поверх сверкающей золотом ферязи, оплечье с самоцветами да широкая бобровая шапка с одиноким рубином во лбу. В этот день Василию Ивановичу хотелось выглядеть не знатным царедворцем, а добрым молодцем, и ради того он коротко постриг бороду, обрил голову до блеска, забыл про посох и спрятал глубоко в сундук тяжелую московскую шубу с высокой папахой.

Оставив скакуна двум хорошо одетым холопам с саблями на поясе и скинув шапку, знатный прихожанин вошел в плотно набитую людьми церковь и остановился недалеко перед алтарем, крестясь и шепча молитвы.

С совсем малым опозданием вслед за ним к храму подкатился украшенный лентами и белыми пучками ландыша возок, из которого вышел князь Буйносов, в шубе и горлатной шапке, а вслед за ним – княжна Мария. Удерживая дочь за руку, Петр Иванович прошел в храм и тоже остановился перед алтарем, старательно не глядя в сторону Шуйского.

– Благословения прошу ныне у Господа нашего Иисуса Христа в новом начинании, добром и православном! – объявил он и на громкий голос из-за аналоя вышел худой, как щепка, священник с длинной и тонкой, как веревка, седой бородкой.

– Господь всегда даст благословения православному делу, сын мой. Скажи, что за начинание вы затеяли во славу его имени?

– Желаем мы, отче, создать семью новую, скрепленную любовью и небесным таинством, отче, дабы крепился род князей Буйносовых и князей Шуйских новыми крепкими связями и новыми детьми, едиными для обеих наших семей!

– Но согласен ли жених, раб божий Василий, принять в невесты рабу божию Марию по своей воле и безо всякого принуждения?

– Я согласен, отче! – громко объявил князь Шуйский, делая шаг вперед.

– А нет ли у тебя другой названой невесты, раб божий Василий? – с подозрением спросил священник.

– У меня нет иной невесты, отче! – отчеканил князь.

– Нет ли у тебя иных тайн, раб божий Василий, каковые могут препятствовать вашему браку с рабой божьей Марией?

– У меня нет таковых тайн, отче!

– Клянешься ли ты в том пред очами Господа нашего Иисуса в его храме?

– Клянусь!

– Протяни руку, раб божий Василий! – потребовал священник. – Коли клятва твоя честна и беспорочна, сие кольцо обручальное окажется впору для твоего безымянного пальца!

Князь Шуйский послушно вытянул руку. Собравшиеся в церкви люди затаили дыхание, а попик, как назло, очень долго и кропотливо, со старательным пыхтением примерял к пальцу Василия Ивановича кольцо…

– Эка оно! Налезло все-таки! – расплылся в улыбке священник, и по храму прокатился облегченный смешок. – А ты, раба божия Мария, согласна ли принять в женихи раба божия Василия по своей воле и безо всякого принуждения?

– Я согласна, отче!

Девушка так же уверенно ответила на все остальные вопросы, и обручальное кольцо тоже пришлось ей в точности по пальцу.

– Коли вы оба, дети мои, единодушны в своем стремлении, то пред ликом Господа нашего Иисуса и в присутствии сих честных православных людей можете дать друг другу клятвы! – разрешил попик.

– Прими это кольцо, моя суженая, в знак моей любви и верности, дабы надеть его мне в час нашего венчания. – Князь Шуйский снял с безымянного пальца обручальное кольцо и протянул его Марии. Девушка сжала переданный завет в кулачок и сняла свое:

– Прими сие кольцо, суженый мой, в знак моей любви и верности, дабы надеть его на мой палец в миг нашего венчания, – негромко ответила она.

– Благословляю вашу клятву, дети мои, именем Господа, и да будет она нерушима и радостна для вас обоих! – объявил священник. – Отныне ангел небесный станет покровителем вашего союза и проследит за честным исполнением данного обета. Объявляю вас женихом и невестой, дети мои!

Храм взорвался приветственными криками, и почти сразу колокола на звоннице запели с новой силой и новой радостью.

Василий Иванович, выйдя на крыльцо, вскинул вверх руку, в которой крепко удерживал ладонь невесты, и громко объявил:

– Вино и закуска всем, кто готов выпить за нашу с Марией радость!

Два возка, груженных бочками с вином, огурцами и квашеной капустой, уже стояли на площади, и приставленные к ним слуги закричали:

– Подходи сюда! Угощайся! За здоровье молодых!

– Долгие лета! Совет да любовь! Любо князю и княжне! – Толпа отхлынула от церкви к телегам, и потому жених с невестой и отец с несколькими родичами благополучно отъехали в усадьбу. Тоже пировать, празднуя обручение.

До свадьбы, по общему мнению, оставалось не более полугода. Она планировалась уже в Москве – теперь не только для семейного круга князей Буйносовых, но и для всех знатных людей, и для всего честного мира…

* * *

В то время, как в Скоробово бояре садились к богатому столу, в замке Вишневец гости только-только начинали танцевать. Князь Адам Александрович объявил накануне весенний бал! И потому все достойные шляхтичи со своими женами и дочерьми спешили показаться на веселье у именитого властителя Приднестровья.

Просторный приемный зал вознесенной над рекой Горынью твердыни был освобожден от столов и скамей, стены и потолок заново выбелены, наборный паркет из дуба, граба и вишни, в очередной раз тщательно отполирован и до зеркального блеска натерт воском, слюдяные окна отмыты, подсвечники начищены. В люстры сего прекрасного зала слуги заправили три сотни свечей – да не сальных али хвощевых, а ароматных медовых, маканых, из настоящего воска; на столах по углам для утомившихся, измученных жаждой гостей стояли кубки с шипучим сидром и кислым испанским вином, на балконе заняли свои места специально приглашенные из самой Вены музыканты.

Второго мая, вскоре после полудня, зал стали наполнять мужчины в парчовых, бархатных и суконных с вышивкой кафтанах, колетах и ферязях, дамы в платьях из драгоценных тканей с пышными юбками. Зазвучала музыка, и князь Адам Вишневецкий вывел в центр зала свою благородную супругу.

В гордом одиночестве они станцевали менуэт, ригодон, после чего хозяин замка проводил жену к обитому бархатом креслу, сам сел на соседнее – и бальный зал поступил в распоряжение гостей.

Оркестр сыграл текучую куранту, заставляя панов расшевелиться и начать двигаться, затем медленную и величавую паванну, каковую сменила веселая гальярда с ее прыжками и кружением, чуть остудил общий пыл медлительной пассо-мецей – и оркестр снова вернулся к веселому быстрому брандлю, прыжково-притопному вурре, и опять к гальярде.

Запыхавшиеся гости потянулись к столам, утолять жажду. Вестимо – именно этого и ждали устроители торжества. Они дали гостям небольшой перерыв в виде величавого менуэта и плавной, как полуденный Днестр, аллеманды – и снова закружили гальярдой, курантой и брандлем…

Спустя пару часов танцующие уже достаточно захмелели, чтобы с хохотом бегать цепочкой в веселой фарандолле и высоко прыгать в вурре. И уже никто не обратил внимания на то, что хозяева покинули свои кресла и растворились в общей толпе. Княгиня – сбросив пелерину и надев полумаску, дабы стать равной всем в царящем веселье, а князь Адам, наоборот – завернувшись в плащ, дабы избежать приглашений на танец.

Пробираясь через хмельную толчею, властитель Приднестровья вскоре нашел гостя, ради которого, собственно, и затевался бал. Курчавый и низкорослый, весьма пузатенький шляхтич с лихо закрученными усами и крохотной, как вороний клюв, бородкой о чем-то беседовал с томной дамой в темно-синем платье, прячущей лицо под вуалью с крупными мушками. На вид ему было сильно за сорок, суконная ферязь с плотной серебряной вышивкой выдавала в нем человека из королевской свиты, однако общая беззаботность и хмельная распущенность уже заразили солидного пана, так что он расстегнул ферязь, потерял где-то головной убор и разговаривал на повышенных тонах, обещая собеседнице звезду с неба за поднятую вуаль. Вестимо, захмелел все же не столь сильно, чтобы предложить нечто более конкретное и весомое.

– Пан Збаражский! – окликнул гостя хозяин.

– О-о, княже! Мое почтение! – Гость махнул рукой у головы, ничего не нащупал и поклонился просто так, без снятия шляпы и особых реверансов. – Какой чудесный бал! Как давно я не бывал на подобных праздниках!

– Я рад, что смог угодить, пан Збаражский, – небрежно отмахнулся князь Вишневецкий. – Скажи, друг мой, тебе ничего здесь не показалось странным? Может статься, некие знакомые лица?

– В этом зале мне знакома добрая половина шляхты, княже! – расплылся в широкой улыбке гость. – И ты, Адам Александрович, в том числе!

– Пойдем со мной, – не сдался хозяин замка, ибо на балу и вправду было весьма многолюдно. – Я тебе кое-кого покажу…

Они совершили долгое путешествие вокруг зала, пока князь Адам не заметил нескладного паренька в зеленой бархатной рубахе и в колете, а также монаха рядом с ним – властитель Приднестровья особо настоял, чтобы его гость пришел на бал не один.

– Двое мужчин в простенке между окон, пан Збаражский, – указал хозяин бала. – Они не кажутся тебе знакомыми?

– Не могу сказать точно, княже, – неуверенно промычал его собеседник. – Ну, разве только лопоухенький кого-то напоминает.

– О прошлом годе ты был в Москве с посольством, друг мой… – осторожно намекнул князь.

– И то верно, Адам Александрович! – хлопнул себя ладонью по лбу знатный шляхтич. – Это лазутчик, москаль! Я его видел! Он постоянно за патриархом тамошним бегал, Иовой! Вот в сей же рясе и с сим же пояском чернильным! Где Иова ни появится, там и прохиндей сей следом. И все пишет да пишет! Носом поведет хищно – и опять за чернила!

– Есть! – сжал кулак князь Вишневецкий. – Не соврал бродяжка, не прихвастнул. Служил он при дворе, и документ выкрасть сумел!

Дальнейшее расследование не имело смысла. Человек, добившийся в жизни подобных невероятных высот – ставший в молодые годы личным секретарем патриарха – так просто, добровольно, подобного хлебного места не покинет. Только ради еще большего, вовсе невероятного возвышения! Коли боярский сын Отрепьев отважился на подобный риск – выходит, ни в документе, ни в личности царевича нисколько не сомневается. И поставил на выкраденный свиток всю свою судьбу!

Хозяин замка, оставив пана Збаражского возле очередной дамы, пробрался в угол, взял кубок с сидром, вернулся к русским гостям, вскинул руку над головой, чуть выждал, дабы его заметили, и щелкнул пальцами. И в зале тут же повисла тишина: хорошо вышколенные слуги знали свое дело.

– Слушайте меня все! – громко объявил он. – Пани и панове, пользуясь таковым удачным стечением, желаю представить вам всем своего именитого гостя! Сие есть русский царевич Дмитрий Иванович, младший сын московского государя Иоанна Васильевича, ныне законный наследник русского престола!

Неказистый паренек, гордо вскинув подбородок, сделал два шага вперед и слегка, без заискивания, поклонился собравшимся людям.

– Выпьем за здоровье моего гостя, царевича Дмитрия Ивановича! – вскинул кубок князь Вишневецкий.

– За здоровье царевича! – хором отозвались все остальные, даже те, кто находился далеко от столов и выпить не мог.

Адам Александрович осушил кубок, щелкнул пальцами – и музыка заиграла снова.

– Отчего же ты не танцуешь, Дмитрий Иванович? – вполне учтиво спросил гостя хозяин замка. – Неужели здесь нет ни одной приглянувшейся тебе панночки?

– К сожалению… – Кряжистый царевич прикусил губу.

– Да неужели?! – ошарашенно охнул властитель Приднестровья. – Тебя не учили танцам? Невероятно! Чем же занимался твой воспитатель? Искусство танца, умение играть в шары и карты, искусство обольщения – это первейшие знания, каковые необходимо постичь каждому знатному человеку! Но ничего. С завтрашнего дня я велю перевести тебя в замок и сам займусь твоим образованием. Найду лучших учителей танца и музыки, пришлю своих портных и… И да, у меня имеется чудесная книга монаха Туана Арбо «Орхезография». Она как раз посвящена мудрости просвещенных правителей! Там есть все о правилах этикета, о приглашениях на танец, искусстве делать комплименты. Ты обязательно должен ее изучить! А пока… Прошу прощения…

Князь Адам откланялся и поспешил к себе, дабы скинуть уже известный всем наряд, облачиться в другой и надеть маску. С делами было покончено – теперь можно и отдохнуть!

Паны и панночки пьянели и расслаблялись, вместо ригодонов и курант все чаще звучали вульгарные полонезы и вовсе похабные вольты – танец вконец распущенных людей, в котором мужчинам дозволялось хватать своих партнерш за талию, а дамам высоко подпрыгивать, так что юбки взлетали чуть ли не до бедер, открывая на всеобщее обозрение одетые в тугие чулки ножки. И потому хозяин замка спешил, дабы получить свою долю удовольствия от сумеречного наваждения из хмеля, веселья и вседозволенности, от шалостей великого Эроса, вовсю пускающего неприцельные стрелы в кружащую и гомонящую толпу…

16 июля 1602 года

Москва, Кремль, Великокняжеский дворец

Царь Борис Федорович выглядел нездорово. Бледное отечное лицо с мешками под глазами и свисающими щеками, бесцветные глаза, редкая седая борода, явно потерявшая большую часть волос. Да еще частый хриплый кашель – все это доказывало, что самозваный правитель всея Руси сильно нездоров. И даже наброшенная на плечи и запахнутая спереди мантия не могла скрыть изрядно раздавшегося тела. Годунов, похоже, отекал не только лицом.

– Оставьте меня наедине с Василием Ивановичем, – хрипло потребовал он, глядя в лицо князя Шуйского.

Бояре, кряхтя и постукивая посохами, покинули Думную палату. Дождавшись, когда за ними закроется дверь, Борис снял со столика рядом с троном белый бумажный свиток и протянул князю:

– Читай!

Василий Иванович развернул грамоту, пробежал ее глазами, пожал плечами:

– Да чушь полнейшая!

– Твоя работа? – грозно вопросил самозваный государь.

– В Польше объявился молодец, называющий себя чудом спасшимся царевичем Дмитрием Ивановичем? – Князь Шуйский презрительно поморщился. – Брехня! Царевич Дмитрий мертв! Убит еще десять лет назад, в Угличе.

– При дворах королевских Европы расходятся письма, в коих утверждается, что он цел и невредим и готов занять русский престол! И тому приводятся многие доказательства.

– Что тебе до мнения поганых схизматиков, Борис Федорович? – пожал плечами князь Шуйский. – Плюнуть и растереть.

– До дворов европейских мне дела нет! – повысил голос самозваный царь. – Но ведь кто-то по домам боярским и княжеским письма подметные рассылает с доказательствами прав Дмитрия Угличского на престол! И на письмах тех, князь Василий, твоя подпись!!!

Борис Федорович сгреб со столика сразу несколько свитков и швырнул в князя Шуйского:

– Что на сие скажешь, Василий Иванович?!

– Царевич Дмитрий мертв! – твердо ответил князь Шуйский.

– Уверен?! Почему же в грамотках твоих иное написано?!

– Я сам вел следствие! Оное дело государем Федором Ивановичем и Священным собором признано и утверждено!

– Твоя подпись стоит!!! – ткнул указательным пальцем в рассыпанные свитки Борис Годунов. – И печать Священного собора! Насквозь тебя вижу, Василий Иванович! Ты, по углам темным таясь, под меня, под сына моего копаешь, с царствия низвергнуть пытаешься!

– Хотел бы, давно скинул, Борис Федорович, – оскалился князь Шуйский. – Еще под Серпуховым повесил бы с холопами, и все дела! Мне для сего дела тайные сговоры ни к чему. Своей воли хватит!

Самозваный государь громко заскрипел зубами, глядя на знатного Рюриковича с неприкрытой ненавистью. Подумал, распрямился на троне, прижавшись к спинке:

– Ты один, Василий Иванович, в тайны следствия Угличского посвящен, твоя подпись на письмах подметных стоит. На тебя все признаки заговора супротив династии моей указывают. Коли ты, князь Шуйский, невиновен, то избавь меня от этого самозванца! – рявкнул Борис Годунов. – А до того часа жениться тебе, князь Шуйский Василий Иванович, воспрещаю!

Самозваный государь и первый по знатности человек православной Руси с минуту сверлили друг друга взглядом. Князь Шуйский остро жалел, что три года назад и вправду не повесил самозванца своею волей, не сговариваясь с прочими Рюриковичами. Борис Годунов радовался, что нашел для знатного соперника надежный поводок.

Василий Иванович вполне мог наплевать на приказы худородного правителя. Мог взбунтоваться и поднять против него толпу, мог тихо и мирно сказаться больным и жить своей жизнью, не обращая на царя внимания. Но вот князь Буйносов – Петр Иванович слуга преданный. Он воли Бориса Годунова не нарушит. Коли царь жениться запретил – своей дочери Шуйскому не отдаст.

Вспомнил о сем и князь Василий. И потому, скрипнув зубами, опустил глаза:

– Хорошо, Борис Федорович. Я с сей напастью разберусь.

* * *

Между тем в далеком Вишневце никто пока не догадывался, сколь великую головную боль они успели учинить русской столице. Князь Адам Александрович и царевич Дмитрий Иванович оценивали свои успехи более чем скромно. В этот самый день они вдвоем сидели в креслах на балконе замка, любовались текучими водами Горыни, склонившимися над рекой плакучими ивами и плещущейся в омуте прикормленной рыбой, попивали желтое токайское вино.

Убедившись в знатности русского гостя, властитель Приднестровья позволил ему многие вольности: сидеть в своем присутствии, есть за одним столом, смотреть в глаза и беседовать на равных, что сразу сблизило двух мужчин.

– Король Сигизмунд опять отказался допустить тебя на прием, – со вздохом признался князь Вишневецкий. – Наш правитель отчаянный трус! После разгрома, учиненного русскими королю Баторию и шведским войскам, он боится ссориться с царем Годуновым. Вместо того, чтобы железной рукой утвердить свою волю, король пытается сговориться с Москвой о вечном мире. Ныне переговоры идут успешно, и он опасается спугнуть удачу.

– Может статься, мне представиться при другом дворе? – сделал пару глотков вина неказистый паренек. – Если меня нигде не принимают, то мой титул и моя родовитость остаются под сомнением.

– Не спеши, Дмитрий, – покачал головой властитель Приднестровья. – Неуверенность и суетливость не пристали законному наследнику русского престола. Нам еще не ответил Римский престол. Между тем мнение папы может стать решающим для всего цивилизованного мира. К тому же твое происхождение делает тебя достойным трона Польского королевства и Литовского княжества. Нужно намекнуть Сигизмунду, что, если он не проявит достаточного дружелюбия, его несложно заменить. Пусть выбирает между согласием и враждой! Наш король труслив. Я уверен, что он предпочтет первое. Но главное, твои будущие подданные должны знать о твоем существовании и о том, что ты любишь их и полон тревоги за их судьбы, обеспокоен тяготами, что обрушивает на них злобный самозваный тиран. Одними рукописными листками тут не обойтись. Надобно купить типографию и печатать в ней твои воззвания и копии судного дела тысячами копий, отправлять их в Московию каждый месяц. Только тогда известие о твоем существовании дойдет до самого последнего русского пахаря!

* * *

Учиненный князем Василием Шуйским сыск показал, что «Угличское дело» около года назад истребовал для себя патриарх Иов. Подозревать оного смысла не имело – ведь именно Иов возвел на престол худородного Годунова и по сей день твердо его поддерживал. Посему интерес обратился на исполнителя поручения, некого Гришку Отрепьева – писаря, неведомо откуда возникшего и невесть куда скрывшегося. Архиереи Чудова монастыря дружно уверяли, что ничего о сем молодце не ведают, а выдвинули оного лишь ради его красивого почерка и умения сочинять благолепные хвалы святым. Попытки же проследить его рекомендации привели лишь к покойному священнику Загорского монастыря.

Упершись в тупик, Василий Иванович подошел к поискам с другой стороны и проследил судьбу писаря от происхождения и по службе. Документы показали, что Отрепьев пребывал по росписи при дворе Захарьиных. Заподозрить причастность оных к заговору тоже было невозможно, ибо все они с женами и детьми пребывали в ссылке, и в большинстве оказались уже заморены насмерть. Немногие еще выжившие томились в далекой глухомани, под строгим надзором приставов.

Вывод оставался один: захарьинский холоп и беглый диакон Гришка Отрепьев действовал по собственному умыслу! О чем князь Шуйский и поведал Борису Годунову, а тот указал Посольскому приказу без промедления уведомить о сем европейские королевские дворы.

Между тем в Европе подобным россказням московского правителя не особенно верили. После того, как специальный посланник римского папы, нунций Рангони ознакомился с документами, подтверждающими происхождение Дмитрия Ивановича, Святой престол признал царевича истинным наследником русских земель и сам наместник бога на земле начал с ним, как с равным, переговоры о распространении истинной веры на восток. Подобное признание пробудило многие европейские дворы вступить с гостем Адама Вишневецкого в переписку как с законным наследником русского престола и будущим царем. Последним сдался король Сигизмунд, и в новом, тысяча шестьсот четвертом году все-таки принял у себя во дворце сына Иоанна Васильевича. Правда, встреча случилась личной и полутайной, всего при нескольких свидетелях.

Месяц тянулся за месяцем, закончилось лето, началась зима. Христианский мир отпраздновал Рождество, а затем и языческую Масленицу, началась новая весна.

Жители православной Руси постепенно привыкли к тому, что где-то рядом, в близких землях, живет и здравствует сын государя Ивана Васильевича, законный наследник московского престола. Письма от него постоянно обнаруживались на торгах, на улицах, в церквях – где-то прибитые к стенам, воротам и заборам, где-то оброненные на пол, где-то подброшенные под дверь. Заверенные православными священниками южных земель, казачьими атаманами, литовскими воеводами и польской знатью, они постоянно напоминали о беззаконности правления царя Бориса и существовании истинного наследника, указывали на глупости и самодурство тирана, напоминали про устроенную им нищету и голод, обещая вернуть державу ко временам Федора Блаженного, старшего брата Дмитрия Ивановича.

«Государь» Борис Федорович от всего этого пребывал в состоянии бессильного бешенства. Дотянуться до знатного соперника он не мог, его опровержениям никто не верил. Крайним же в этой схватке оказался князь Василий Шуйский – запрет на женитьбу терзал его душу и душу его возлюбленной невесты. Терпеливо ждать ровно три года, пока невеста повзрослеет и окажется на выданье, даже обручиться! И вдруг в самый последний миг – оказаться перед захлопнутой дверью!

Мария уже не просто выросла из состояния невинной девочки – ей исполнилось девятнадцать. Впору второго ребенка в пеленках качать! А вместо этого у нее и у князя Шуйского оставались лишь спрятанные в амулеты заветные колечки да надежда на скорое разрешение всей этой напасти…

Царевич же сим противостоянием ничуть не мучился – он наслаждался жизнью, свободой, всеобщим уважением и восхищением. Балы и маскарады, загонная охота и игра в шары занимали большую часть его времени. Главная тяжесть «борьбы за престол» легла на типографию и плечи Григория Отрепьева, ведущего своим красивым почерком переписку с Ватиканом и королевскими дворами Европы. Но основным оружием Дмитрия Ивановича стало терпение. О нем знали, его поддерживали, в его правах не сомневались. Царевичу требовалось лишь дождаться смерти Бориски Годунова, и торжественно вернуться на Родину, к отчему престолу.

Так завершилось второе лето его жизни в гостях у властителя Приднестровья, минула вторая осень, случилось второе Рождество и вторая Масленица. В Приднестровье пришла новая весна.

24 мая 1604 года

Приднестровье, Вишневецкий замок

Весенний бал князя Адама с каждым часом разгорался все сильнее. Под влиянием вина, шуток и хорошего настроения общее веселье нарастало, после жеманных менуэтов с аллемандами и вполне приличных ригодонов с брандлями гости все охотнее кружились в гальярдах и прыгали в вуррах, а затем затеяли беззаботную всеобщую фарандолу – бегая по залу длинной цепочкой, взявшись за руки, проскакивая мимо столов, кружа испуганных слуг, выскакивая из бальной залы и ныряя в нее обратно через соседнюю дверь. В этом танце соседкой царевича оказалась крохотная, как куколка, и столь же изящная девица, ростом всего лишь по плечо не самому высокому Дмитрию Ивановичу. Красотка с пронзительным синим взглядом, с белым и изящным, словно вырезанным из слоновой кости, лицом, с такими же игрушечными и снежными руками.

Столь невероятная и совершенная красота, словно острый клинок, ударила в самое сердце юноши, перевернула его душу и оставила в ней только одно-единственное желание: подхватить красотку на руки, закружить, закружить и крепко-накрепко прижать к своей груди…

Оборвалась музыка, рассыпалась фарандолла, однако царевич удержал пальцы незнакомки в своих.

Она удивленно вскинула брови.

По счастью, музыканты, давая отдых запыхавшимся людям, заиграли паванду, и Дмитрий галантно предложил:

– Позвольте вас пригласить…

Девушка спорить не стала, позволила провести себя по кругу, сближаясь и расходясь в величавых фигурах танца, разворачиваясь и бросая боковые взгляды. Когда же музыка смолкла, она дала возможность проводить себя к окну, возле которого князь Вишневецкий, еще не спрятавшийся под маской, беседовал с дородным шляхтичем, длинноносым и высоколобым, ростом на две головы выше царевича.

– Ты очень вовремя, Дмитрий! – обрадовался появлению царевича хозяин замка. – Позволь представить тебе сандомирского воеводу пана Юрия Мнишека. Он мой старый друг, храбрый воин и ближний соратник покойного короля, сохраняющий ныне большое влияние при дворе. В две ближайшие недели он станет гостить в моем замке и сможет дать важные советы в нашем деле.

– А кто сия прекрасная фея? – Паренек проводил взглядом скользнувшую к стене и дальше, в сторону столов, девушку.

– Сие есть моя дочь Марианна, – самодовольно пригладил короткую черную бородку сандомирский воевода.

– Она восхитительна! – не сдержал своего восторга царевич. – Она светла, как ангел! Она красива, как озерная лилия! Она соблазнительна, как глоток вина в жаркий полдень! Она желанна, как тепло очага в крещенский мороз!

Пан Мнишек недоуменно крякнул. Подобные комплименты кавалер может расточать перед своей дамой сердца, но уж никак не перед ее родителем.

– После подобных слов, Дмитрий, ты, как честный человек, просто обязан на пани Марианне жениться! – попытался обратить все в шутку князь Вишневецкий.

Сын Иоанна Васильевича колебался не больше мгновения, после чего резко склонил голову:

– Я готов! Пан Мнишек, я прошу у вас руки вашей дочери!

– Юноша, я все понимаю… – покосившись на хозяина замка, мягко ответил сандомирский воевода. – Чудесный бал, крепкое вино, весна и праздник способны вскружить голову любому, а молодая кровь кипит в жилах. Поэтому, так и быть, я сделаю вид, что ничего не слышал, и мы забудем сей… странный… инцидент…

Родовитый гость всеми силами старался избежать скандала в доме своего знатного и богатого друга. Однако Дмитрий упрямо ударил кулаком себе в грудь:

– Мне двадцать лет, и еще никогда в жизни я не встречал столь прекрасного создания, как твоя дщерь, сандомирский воевода! И я уверен, что, ищи я еще хоть сто веков, второй такой красавицы мне не найти! Так к чему ждать и медлить? Твоя дочь прекраснее всех на нашей грешной земле, пан Юрий Мнишек, и я совершенно уверен в том, что никем не желаю обладать столь же сильно и страстно, как ею! И потому ныне я прошу у тебя, воевода, руки твоей дочери!

– Ты понимаешь, милый мальчик, что от подобных слов уже невозможно отказаться? – мрачно уточнил знатный шляхтич.

– И в мыслях не имею! – развернул плечи низкорослый царевич.

– Мы поняли, Дмитрий Иванович, ты говоришь серьезно, – втиснулся между ними князь Адам. – Пан Мнишек, друг мой, твоей дочери только что сделали предложение. Это вовсе не оскорбление, это радостная весть! Вы оба гости в моем замке и встретитесь еще много раз! И сможете обсудить все детали возможного союза! Но только не сейчас! У меня в доме бал! Бал – это место для любви и веселья, а не для серьезных разговоров. Праздник, друзья мои, праздник!

– Мое почтение, пан Мнишек. – В этот раз первым отступил царевич. – Надеюсь, вскоре мы станем добрыми друзьями и близкими родственниками.

– Мое почтение, Дмитрий Иванович, – выдавил из себя улыбку воевода. – Я подумаю над твоим предложением.

Нескладный паренек растворился в толпе, а сандомирский воевода задумчиво пригладил бороду:

– Мне так показалось, князь Адам, он и вправду намерен жениться на моей Марине?

– Мальчики двадцати лет иногда влюбляются, друг мой, – положил ладонь ему на плечо правитель Приднестровья. – Иные даже с первого взгляда. Не нужно гневаться. В конце концов, ты можешь ему просто отказать. Однако не забывай, пан Юрий, что к тебе сватается законный наследник русского престола и весьма возможный будущий царь.

– Я не гневаюсь, княже, – покачал головой сандомирский воевода. – Я думаю. Когда к твоей дочери сватается наследник русского престола, всегда есть над чем подумать. Мне кажется, Дмитрий был искренен в своем порыве и вполне серьезен…

Князь Вишневецкий, успокоившись, похлопал друга по плечу и тоже растворился в шумной, веселой толпе. Воевода же, потеряв интерес к веселью, отправился в свои покои, и оказался немало удивлен, обнаружив там сидящую у распахнутого окна дочь.

– Марина? Отчего ты здесь? Почему не танцуешь, не веселишься со всеми?

– Разве ты не видел прицепившегося там ко мне кривобокого карлика, отец? – откинула назад свою изящную голову юная дева. – Он прилип ко мне, как рыбья чешуя, едва только добрался до руки, и больше не отпускал! Насилу ускользнула… Мне знаком сей сальный взгляд. Он собирался приставать ко мне весь вечер, танец за танцем и увязаться за мною в ночи! Нет уж, нет уж! Лучше я пересижу полчасика здесь. Уродец, потеряв меня, отвлечется, забудет или найдет другую жертву, а я через десяток туров вернусь и продолжу веселье свежая и свободная!

– Не совсем, – покачал головой Юрий Мнишек. – Этот «кривобокий карлик» носит имя Дмитрия Ивановича, и он есть законный наследник русского престола.

– Да наплевать! – пожала плечами девушка. – Пусть хоть испанский кардинал!

– И он сделал тебе предложение.

– Надеюсь, ты прогнал его с сей безумной прихотью, отец?! – В этот раз встревоженная Марианна всем телом развернулась к воеводе.

– Он наследник русского престола! – повторил пан Мнишек. – Он сделает тебя царицей Московии.

– Но он уродлив, папа!

– Все правители некрасивы, – пожал плечами воевода. – Их ценят совсем за другие достоинства.

– Ты что, не понимаешь, отец? Ты хочешь, чтобы я спала в одной постели с уродом?!

– Ты можешь закрывать глаза.

– Но я не хочу закрывать глаза в постели! Я хочу видеть своего мужчину! Я хочу любоваться, наслаждаться им!

– Кто тебе мешает найти себе такого красавца и наслаждаться любовью? – невозмутимо скривился пан Мнишек. – А с мужем ты станешь закрывать глаза.

– Пся крев! – с криком вскочила Марианна. – Отец, ты продал меня уродливому карлику?!

– Еще нет, – холодно ответил воевода. – Но продам. Столь редкостной возможности упустить нельзя.

– Я не выйду замуж за урода! – взмахнула руками в стороны девушка. – Ни за что! Хоть на цепи меня в церковь притащи, все едино откажусь!

– Не будь дурой. Лучше стать царицей рядом с уродом, нежели пустодворной шляхтичкой рядом с красавцем. Любовные утехи коротки, а титул и богатство приходят навсегда.

– Где ты видишь богатство за сим карликом, отец?! – оскалилась, словно кошка, хрупкая девица. – Он приживалка, обычный приймак при дворе князя Адама!

– Дмитрий всем цивилизованным миром признан наследником Московии и скоро станет русским царем.

– Может, станет, может, нет. Может, скоро, а может, к старости. Царю Борису всего пятьдесят! Он запросто еще лет сорок прожить сможет, и что тогда? Кем я буду все это время? Подстилкой нищего уродца? Побирушкой у холопов? Я даже любовника приличного не смогу себе найти!

– Некоторый риск, конечно, есть, – задумчиво согласился воевода. – Но ведь и выигрыш при успехе огромен!

– Ты собираешься рисковать мною, отец! – застучала кулаками себя в грудь юная панна. – Моей судьбой, моей жизнью, моим телом! Да вот ни за что! Я не пойду замуж за урода! Ты слышишь, отец?! Не! Пой! Ду-у!!!

– Пойдешь, – невозмутимо ответил сандомирский воевода. – Ради возвышения нашего рода, ради чести и богатства – пойдешь как миленькая. Наступишь на свой крикливый гонор, закроешь в постели глазки и станешь делать все, как велено. Я лучше знаю, что тебе нужно для счастья. И, похоже, придется начинать с хорошей порки!

– Тебе надо, ты замуж и выходи!!! – щелкнула в ответ зубами юная красотка.

– Нет, ты все-таки непроходимая дура, – покачал головой пан Юрий. – Тебе царский титул предлагается. Трон величайшей и богатейшей державы! А ты, как девка дворовая, выкобениваешься…

Отец с дочерью спорили до поздней ночи, совершенно забыв про бал, но так и не смогли договориться. Единственное, чего добился воевода Мнишек за несколько часов от своей Марианны, так это уговорил не называть царевича уродом.

Впрочем, в замке в этот день до утра не ложился почти никто, а потому поднялись воевода с дочерью так же, как и большинство знатных гостей и хозяев – к обеду.

Малый стол, накрытый в горнице перед княжеской опочивальней, предназначался только для самых близких Адаму Александровичу людей. Да и тех явилось меньше половины. Не почтила гостей своим присутствием супруга хозяина, пропустил обед его свояк князь Константин, хотя его жена Анна и показалась – сонная, но румяная и крайне чем-то довольная; напротив царевича Дмитрия уселась черноглазая и черноволосая, с пухлыми губами Ядвига Тарло, панна лет сорока, также приехавшая из Сандомира. Но приборы слева и справа от нее остались невостребованы. На углу стола, ближе к окну, оказался князь Ходкевич, одетый лишь в шелковую рубаху и атласные шаровары, постоянно крутящий усы, но при том сонно хлопающий веками.

– Пан Маржерет, пан Немоевский, – кивнул еще двум гостям хозяин замка. – Похоже, для всех остальных мой бал все еще не закончился.

Властитель Приднестровья сел во главе стола, и слуги тотчас внесли блюда с жареными цыплятами и перепелами, моченые яблоки, курагу и мисочки с заливными судаками, серебряные кувшины с вином, покрытые тонкой вычурной чеканкой.

Именно вино и вызвало у всех наибольший интерес. Наплясавшихся вдосталь танцоров мучила нестерпимая жажда.

– Неужели это всего лишь токайское? – похвалил угощение воевода Ходкевич. – Столь вкусного токайского, как у тебя, князь Адам, мне не доводилось пить ни в одном из домов!

– Мне присылают вино, сделанное только из винограда, выросшего на одном-единственном склоне, – скромно признался хозяин дома. – Боюсь, ни для кого более его просто не остается. Легкая кислинка, чуть-чуть сладости и никакой горечи. Косточковая горчинка пусть остается неудачникам!

– Не уверена в такой категоричности, княже, – неожиданно подняла кубок пани Ядвига. – Легкая горчинка лишь подчеркивает общую чистоту напитка. Это как в жизни. Разве наслаждение праздником может быть полным и глубоким, если человек не знает горечи обид и неудач?

– А мне кажется, что все это лишь пустые рассуждения, пани Ядвига, – покачал головой князь Вишневецкий. – Ни один человек никогда не станет сокрушаться, коли ему повезло не познать голода и боли, обид и разочарований. Очень надеюсь, что в минувший вечер ни одна даже самая малая горчинка не омрачила праздника никому из моих гостей!

– Это уж кому как! – с неожиданной мрачностью отозвалась крохотная девушка, сидящая слева от своего отца.

– Марина, не смей! – схватил ее за руку воевода Мнишек. Однако его дочь даже бровью не повела, обратившись прямо к царевичу:

– Скажи, Дмитрий Иванович, хорошо ли будет мне, знатной и красивой панночке, оказаться женой приймака, человека без родной земли и своего места, без имени и звания, никчемного искателя неведомых, а то и несбыточных надежд?

– Я бы хотел сделать тебя своей царицей, прекрасная панночка, знатнейшей из знатных и величайшей из великих… – облизнув вдруг пересохшие губы, ответил младший сын государя Ивана Васильевича.

– Это ты хорошо так сказал, царевич Дмитрий, очень хорошо! – обрадовалась панночка. – И потому ныне при всех даю тебе такую свою клятву! Слушайте, пани и панове, и будьте тому свидетели! – крикнула она гостям, вскинув руки: – Коли ты, Дмитрий Иванович, пригласишь меня к себе в царицы, то я, Марианна Мнишек, дочь пана Юрия, клянусь приехать к тебе и стать твоею женой на веки вечные и до самой смерти! И ждать сего приглашения от тебя я готова сколь угодно долго! Пусть даже хоть целый год! Но до того часа прошу тебя, царевич Дмитрий, никак о себе не напоминать, ничего не присылать и ничем меня не беспокоить!

Марина Мнишек решительно опрокинула в рот кубок и поднялась из-за стола:

– Прекрасное токайское, князь Адам! А теперь прошу меня простить, мне пора. – Панночка поклонилась хозяину и вышла из горницы.

Царевич прикусил губу, затем тоже залпом выпил вино и поднялся:

– Прекрасное токайское, князь Адам! А теперь прошу меня простить, мне пора.

– Ты-то куда, Дмитрий Иванович?!

– Марианна права, княже, – покачал головой кряжистый паренек. – Засиделся я здесь. На моей отчине мерзкий узурпатор занимает мой законный трон, угнетает мой народ, позорит мою державу! Мне пора возвращаться домой. Я изгоню самозванца и верну себе отцовский венец!

– Постой, царевич! – теперь вскочил со своего места сандомирский воевода. – Дмитрий Иванович, всего два слова!

– Да, пан Мнишек? – остановился наследник русского трона.

– Ты хочешь сказать, Дмитрий Иванович, – подбежал к нему пан Юрий. – Ты хочешь сказать, что принимаешь условие моей дочери?

Паренек вскинул брови, пожал плечами и кивнул:

– Да!

– Но тогда это нужно как-то оформить… Письменно.

– Зачем?

– Ну… Чтобы наша договоренность была… записана.

– Зачем?

– Это будет доказательством, что мы обо всем договорились.

– Разве моего слова тебе недостаточно, пан Мнишек?

– Если мы договорились, Дмитрий Иванович, – терпеливо объяснил воевода, – то я тебе как бы получаюсь будущий тесть. И как будущий тесть, я готов помочь тебе со снаряжением, с воинами, с лошадьми. Я готов даже сам пойти вместе с тобой сражаться за твой трон! Но сначала нам нужно заключить письменный договор.

– А разве моего слова недостаточно? – снова не понял царевич.

– Князь Адам!!! – горестно взмолился пан Мнишек.

– Мой друг прав, Дмитрий. – Властитель Приднестровья тихо рассмеялся, однако выступил в защиту воеводы. – Ты не можешь вернуться на Русь как пришел, всего с двумя холопами и одним писарем. Тебя повяжет первый же дозор. Тебе нужна свита, которая оградит тебя хотя бы от мелких неприятностей. Две-три сотни сабель. Но война стоит денег, равно как и шляхтичи. Если ты дашь пану Юрию расписку в том, что намерен жениться на его дочери, то под эту гарантию он сможет получить заем и снарядить отряд в твою поддержку. Ведь ты готов жениться на панночке Марине?

– Хорошо, – согласно кивнул Дмитрий Иванович. – Составляйте обязательство, я подпишу.

* * *

Двадцать пятого мая тысяча шестьсот четвертого года царевич Дмитрий Иванович подписал Юрию Мнишеку расписку, согласно которой поклялся жениться на пани Марианне Мнишек сразу после своего воцарения на московском престоле. После чего наступила долгая, в два месяца, заминка, ибо сию бумагу еще следовало превратить в золото. И только клятвенное обещание сандомирского воеводы выбить у дочери отсрочку для исполнения клятвы еще в один год удержало влюбленного наследника от возвращения в отчие земли «как есть»: пешком с двумя телохранителями.

В августе деньги наконец-то появились. Всего за месяц пан Юрий Мнишек с помощью князя Адама смог собрать отряд из ста шестидесяти польских уланов и двухсот запорожских казаков, в сентябре эта маленькая армия двинулась в поход, в октябре пересекла границу и двенадцатого числа, спешившись перед мощной пограничной крепостью Монастыревский острог, царевич Дмитрий постучал кулаком в тесовые ворота:

– Открывайте двери своему законному государю, служивые люди! – громко крикнул он. – Взываю к вашей христианской вере и крестному целованию, коим клялись вы в верности отцу моему, государю царю и Великому князю всея Руси Ивану Васильевичу! Ныне пришел к вам я, его сын, истинный государь, и приказываю отложиться от изменника Бориса Годунова и служить мне, Дмитрию Ивановичу, как предписано сие законом земным и небесным!

6 ноября 1604 года

Москва, Кремль, Великокняжеский дворец

В малой Думной палате было тихо и тепло. Из сделанных у основания стен продыхов легким маревом струился жаркий воздух, отчего ноги выстроившихся на фресках апостолов дрожали, тела шевелились, а головы покачивались, как бы говоря: «Что же ты, Василий Иванович, наделал?»

Святители, сидящие напротив, меж оконных проемов, смотрели хмуро и сурово, ничего не говоря, но явственно о чем-то подозревая.

Однако князь Шуйский, одетый ныне в парадную московскую шубу и горлатную шапку, с любимым вишневым посохом в руке, никакой вины за собою не ощущал, а потому уверенно смотрел в глаза Бориса Годунова, сидящего на троне с отекшим, словно подтаявший холодец, и бледным, как куриный пух, лицом.

– Ты уже слышал последние вести, Василий Иванович? – просипел самозваный царь, завернувшийся в шитую золотом мантию с собольей опушкой. – Гришка твой Отрепьев, рекущий себя царевичем Дмитрием, границу пересек и открыто в земли Русские въехал.

– Ну, слава богу! – размашисто перекрестился князь Шуйский. – Наконец-то все закончилось! Порубежная стража его прибила али повязала? Когда привезут?

– Ныне он захватил Монастыревский острог, Чернигов, Курск, Рыльск, Севск, Кромы…

– Как захватил?! – опешил Василий Иванович.

– Да никак! – сорвался на крик Борис Годунов. – Пришел к Монастыревской крепости, постучал в ворота. Ему служивые люди отворили и на верность присягнули. А воевод Лодыгина и Волочанова связанными ему передали. Пришел к Чернигову и постучал в ворота. Ему отворили и присягнули, а князей Шаховского и Вельяминова вкупе с воеводой Татьевым повязали и ему на суд выдали. И так везде, куда он токмо ни приходит! Ни единого выстрела еще не сделал, а ужо весь юг державы моей под свою руку прибрал! Тамошний люд в его войско с восторгом безумным вливается. Пришел Отрепьев к порубежью с сотней оборванцев, ныне же больше тысячи служивых людей в его шайке исчисляется!

– У нас войска на юге есть? – оборвал его стенания князь Шуйский.

– В Новгороде-Северском воевода Петр Басманов преданные полки собрал и от польского засланца успешно отбивается. Города самозванцу не отдал.

– Пиши мне назначение! – дернул подбородком Василий Иванович. – Разгромлю я для тебя холопьего царя. А ты дашь мне разрешение на свадьбу с княжной Марией Буйносовой.

– Хорошо!

– Дашь разрешение на свадьбу, – с нажимом повторил самозваному государю князь Шуйский.

– Избавь меня от этого проклятого царевича и женись на ком захочешь и когда захочешь по своему разумению!

– Ты дал слово! – указал на правителя посохом Василий Иванович. – Не вздумай снова на попятную пойти! Иначе и я так же поступать стану.

– Получишь ты свою ненаглядную, получишь, – уверил его Годунов.

– Тогда я пошел собираться в дорогу, бо время дорого, – развернулся князь Шуйский и не без презрения бросил через плечо: – Назначение в воеводы пусть ко мне на подворье привезут. Мне сюда попусту бегать недосуг.

* * *

Однако к началу ратного дела Василий Иванович не успел. Едва токмо морозы крепко сковали землю, из ворот Новгорода-Северского выдвинулись стрелецкие и боярские полки и направились в сторону лагеря царевича Дмитрия, разбитого в двадцати верстах от крепостных стен.

Дозоры, вовремя заметив врага, известили о сем сына Ивана Васильевича, и тот поднял свою армию в седло, решительно направившись навстречу врагу.

К полудню двадцать первого декабря обе рати встретились на безымянной заснеженной поляне между заросшей камышами низиной и березовой рощей, вскинувшей к пасмурному небу черные тонкие ветви. Полки медленно развернулись в сверкающие броней и копейными наконечниками линии.

У Дмитрия Ивановича имелось всего полторы тысячи казаков и поляков против четырех тысяч царских воинов, однако он полагался не столько на острую саблю, сколько на свое слово и происхождение. Сын Ивана Васильевича был уверен, что все опять обойдется без крови, что он в очередной раз убедит врагов отложиться от Бориса Годунова и перейти на свою сторону…

Но не получилось!

Едва Дмитрий Иванович со свитой попытался приблизиться к годуновским полкам, с той стороны начали часто стрелять пищальщики, ранив двух лошадей и совершенно заглушая любые слова. Царевич и окружающие его поляки пана Мнишека отпрянули, и сандомирский воевода, одетый ради битвы в наведенную серебром кирасу и округлую железную шапку, торопливо заговорил:

– Этих уговорить не выйдет, зять мой! Воевода не дурак, специально рот тебе затыкает. Токмо кровь понапрасну прольем. Да чего доброго, еще и тебя поранят. Бить надобно по ним без промедления. Видишь, у русских правый край еще не построился? Врезать туда всей силой надобно, за спины им прорваться, окружить да порубать всех начисто! Токмо немедля, ибо закроют прореху-то!

– Давай! – после короткого колебания кивнул Дмитрий.

Юрий Мнишек дал шпоры коню, помчался к польским десяткам, на полпути выхватил саблю и закричал:

– К атаке, к атаке! Во славу Господа! Бей нехристей!

Где сандомирский воевода увидел нехристей, было непонятно. Вестимо, после многих схваток с татарами и османами привык звать своих людей на битву именно так. Сейчас же время к спорам не располагало.

– В атаку, в атаку! – Польские и казачьи сотни дрогнули, двинулись вперед сперва спокойным шагом, а затем быстро разогнались на рысь. Все разом опустили пики…

– Копье! – вытянул руку Дмитрий Иванович. Кто-то из шляхтичей вложил в ладонь правителя рогатину, и облаченный в драгоценный трехслойный пластинчатый бахтерец царевич начал разгон вместе со всей своей армией.

Под ударами тысяч кованых копыт дрожала, гудела мерзлая земля, хрипели несущиеся во весь опор скакуны, развевались на ветру плащи, сверкали начищенные кирасы, юшманы и бахтерцы, сияли островерхие шлемы и железные шапки, скользили над настом остро отточенные наконечники копий, жаждущие вкуса человеческой крови.

– За царя! За царя-а-а-а!

Дмитрий Иванович нацелился рогатиной на рослого бородача в кольчуге панцирного плетения, попытался ударить его в грудь, но когда до сшибки оставался всего один миг, воин вдруг резко опустился на колено, уперев ратовище своего копья в землю, и скачущий вплотную рядом с царевичем поляк напоролся на пику, словно воробушек на кухонный вертел: острие вошло его коню в грудь, а вышло из поясницы всадника. Бородач же закрылся щитом, и мертвая уже туша рухнула прямо на него.

Лава польско-казачьей конницы без малейшего труда раскидала, опрокинула, распугала тонкую линию пеших боярских детей и вырвалась на просторное поле за спинами главных русских полков, понеслась прямо на совсем уже близкую ставку царского воеводы…

Оглушительный удар по ушам выбил царевича из седла, швырнул в сторону, под близкие березы. Его почти сразу ударила в спину хрипящая лошадь, толкнула вперед, закувыркалась рядом. Паренек приподнялся – тут же получил новый хлесткий удар, откатился еще на несколько шагов и распластался на спине, вперив взгляд в низкие белые облака.

Немного так полежав и чуть придя в себя, Дмитрий закашлялся, приподнялся, закрутил головой.

Вся поляна справа и слева оказалась завалена конскими тушами и мертвыми телами. Но хуже того – завалена и еще живыми, но изрядно изувеченными существами. Брыкались и ржали раненые лошади, выли от боли казаки, ползали ляхи в поисках оторванных рук или выбитых глаз. Были среди всех и уцелевшие, каковые поднимались на ноги и, качаясь, ковыляли к березняку.

Царевич тоже привстал – и тут со стороны камышей снова грохотнуло. В воздухе басовито загудели пули, и у бредущего неподалеку казака взорвалась голова, а стоящий чуть далее поляк в горностаевом плаще вдруг испустил из груди кровавый фонтан и рухнул под брюхо мертвой лошади.

Жуткое зрелище близкой смерти взбодрило паренька – Дмитрий резко пригнулся и, стараясь держаться как можно ближе к земле, побежал к лесу.

Пищальные выстрелы звучали один за другим, в воздухе жужжали пули, тут и там падали отступающие под защиту деревьев люди. Царевичу повезло – небеса спасли его от прикосновения свинцовой смерти. Убежав в самую чащобу, он по широкому кругу обогнул место недавней схватки и только к сумеркам добрел до своего лагеря.

– Царевич жив, он жив!!! – заметили паренька караульные. – Дмитрий Иванович жив!

– Жив, жив! Царевич жив! Ура-а! – заметались крики от палатки к палатке.

Правда, как показалось наследнику престола, прозвучали они как-то жиденько. В то время, как во многих местах лагеря воины радовались его возвращению – в других люди суетились, бегали, сворачивали подстилки и палатки, грузили котлы и жерди, запрягали телеги.

– Дмитрий, ты жив! – подскочил к царевичу лопоухий Гришка Отрепьев, так до сих пор и не расставшийся с монашеской рясой, стал торопливо осматривать наследника: – Да у тебя в двух местах пластины бахтерца вырваны, царевич! Прямо с кусками плетения. Это что, топором? И кровь везде. Да ты, вижу, ранен?

– Пуля, наверно, зацепила, – рассеянно ответил Дмитрий. – А почему все грузятся?

– Ляхи драпают, – отмахнулся писарь. – Боятся, что к рассвету стрельцы уже здесь будут.

– Как драпают? Почему?! – Царевич отпихнул Отрепьева, кинулся к возкам: – Вы куда собираетесь, панове?! Зачем?

– Да отстань ты! – отмахнулся тощий лях в мятой кирасе. – Мы обещались у тебя в свите поскакать, а не с русской армией драться! Нашел дураков!

– Стойте, рыцари! Вы же воины! – метнулся царевич к другому возку, и тамошний шляхтич грубо его оттолкнул:

– Русские перебьют всех! Кому ты нужен, уродец, за тебя погибать? Тебе надо, сам и воюй!

– Пан Мнишек! Воевода! – увидел богатый возок Дмитрий Иванович. – Ты-то куда, Юрий? Ты же мой тесть! Я же не токмо за себя, я и за счастье твоей дочери сражаюсь!

– У меня важные дела в сейме, – повернувшись к нему спиной, отмахнулся пожилой воин. – Я поставлю вопрос о тебе на голосование. Потом пришлю подкрепление. Большое, целую армию. – И громко крикнул: – Все, увязано! Пошел!

Телеги с польским снаряжением одна за другой выкатывались на дорогу и скрывались в темноте. Не отставали от них и сами уланы с гусарами, во весь опор драпая от возможного врага.

– Я вижу, ты жив, Дмитрий Иванович! – вздрогнул от громкого возгласа над головой поникший паренек. – Приказывай!

Рядом с ним стоял рослый поляк в кафтане с лисьим подбоем и в лисьем же плаще. Смуглое, покрытое оспинами лицо украшали тонкие усики и крохотная бородка, на плечи ниспадали из-под шапки черные завитые локоны.

– Пан Дворжецкий? – удивился паренек. – Ты здесь?

– Я поклялся служить тебе до тех пор, покуда у тебя есть деньги, Дмитрий Иванович! – отчеканил гусарский сотник. – А я никогда не нарушаю своего слова!

– Боюсь, с деньгами у меня теперь не очень, – признался царевич.

– До часа выплаты очередного жалованья есть еще восемь дней, Дмитрий Иванович! Все эти дни мы готовы сражаться за тебя, не жалея живота своего и сил! Приказывай!

– Отдыхайте, пан Дворжецкий, – устало разрешил наследник русского престола. – Утро вечера мудренее.

К чести польской шляхты, после случившегося разгрома струсили далеко не все вышедшие в поход храбрые паны. Примерно треть наемников осталась верна своему слову – в том числе остринский староста Ратомской и ротмистр Тышкевич. Они и стали командовать отрядом из тридцати сабель, несущим над собой польский стяг. Весьма заметная доля армии из двух сотен человек, вышедших невредимыми из кровавой битвы.

Новый день явил чудо, еще раз доказавшее истинность происхождения наследника русского престола и небесное ему покровительство. Во-первых, царские воеводы не стали разорять лагерь Дмитрия Ивановича. Истребив его армию, победители безмятежно ушли обратно в город. А во-вторых, около полудня в лагерь пришли полторы сотни служивых людей из города Путивля, что привезли с собой связанных князей Салтыкова и Мосальского, правивших каменной твердыней именем Бориски Годунова, клятву верности, и – всю городскую казну!!!

На радостях Дмитрий Иванович заплатил двойное жалованье всем пережившим жестокую сечу воинам – и приказал сворачивать лагерь, отступать к Севску. Даже с новым пополнением сил на осаду Северского Новгорода у него более не имелось. Царевичу и его воинству требовалось отдохнуть и набраться сил.

* * *

Дойдя до встретившего царевича колокольным перезвоном Севска, наследник московского трона приказал в честь наступающего Рождества – доставить ему из Курска знаменитую икону Богородицы, покровительницу русского воинства.

А в Новгород-Северский, по установившемуся зимнику, наконец-то добрался князь Василий Шуйский, злой и усталый, и тут же потребовал ответа: почему войска стоят в городе, а не ловят бунтовщиков?

– Так побили их вроде, Василий Иванович, – развел руками молодой еще, и сорока лет не исполнилось, боярин Петр Басманов.

– Коли побили, Петр Федорович, отчего изменившие города не заняты? – сурово отчеканил московский гость. – Кто ныне в Кромах, Севске, Курске, в прочих крамольных гнездах воеводствует? Отчего не освобождены они и даже не осаждаются?

– Так… – растерялся воевода. – Дык, воевода главный, князь Мстиславский, ранен был в сече случившейся! – спохватившись, ответил боярин Басманов. – Пика польская его в плечо достала, и на излечение он неделю назад отбыл! Я же в городе сем воевода и к делам полковым отношения не имею. Не ведаю, отчего князья гнаться за царевичем поленились.

– Не царевич он, а расстрига беглый! – решительно отрезал князь Шуйский. – И ты более не городской воевода, а второй в Большом полку! Коли князьям ума не хватает рати по дорогам водить, придется тебе на их место садиться. Царским именем тебя на сие место отныне жалую!

Боярин Басманов встрепенулся и приосанился. Место второго воеводы в Большом полку всего южного ополчения – сие есть хороший рывок по службе. После такого возвышения можно будет всерьез с князьями знатными местничаться!

– Поднимай всех служивых, окромя больных да увечных, снимайте со стен пищали, верстайте лошадей. Пороху да жребия[16] с собой прихватите с запасом.

– А город кто оборонять станет, Василий Иванович? – осторожно спросил боярин.

– От кого? – недовольно рыкнул князь Шуйский. – С Польшей у нас мир на двадцать лет, Сигизмунд мир оный буквально вымолил и нарушать не станет. Степняки зимой не воюют, татар до весны можно не опасаться. Главная опасность есть Гришка Отрепьев. Гадину сию надлежит скорейше раздавить и растереть, дабы и следа от нее на земле не осталося!

Под напором князя Шуйского и благодаря энергичности молодого воеводы уже через неделю были снаряжены полки общим числом почти в шесть тысяч человек, каковые шестнадцатого января выступили в сторону Севска.

Однако многочисленные сторонники, живущие во вражеском городе, заранее упредили царевича об опасности, и потому в тот же самый день он с четырьмя тысячами воинов двинулся навстречу годуновской рати.

Недели, проведенные в молитвах и отдыхе, не прошли для Дмитрия Ивановича даром. В его лагерь из окрестных земель стянулось множество ратных людей, а также на его стороне выступил служивый люд из Кром, Путивля и Рыльска.

Обе армии встретились двадцатого января тысяча шестьсот пятого года возле села Добрыничи. Подошедшие первыми годуновские полки остановились в деревеньке на ночлег, а опоздавшие сторонники царевича заночевали в заснеженном поле, чтобы на рассвете выстроиться поперек него, закрывая врагу путь к родным городам.

Явившиеся из Новгорода-Северского служивые люди встали напротив них в несколько прямоугольников: отдельно стрельцы в одинаковых кафтанах, отдельно «черные сотни» из городского ополчения, отдельно боярские сотни бедные, в кольчугах и тегиляях, отдельно – богатая сотня, вся сплошь из юшманов и бахтерцов. Чуток выждав и осмотревшись, московские полки начали медленно, но настойчиво выдавливать врага за пределы дороги. Годуновцы часто постреливали из пищалей, по одному выбивая из Дмитриевой рати казаков, ополченцев, черный люд. Умирать никому не хотелось, и ратники, не имея возможности ответить, пятились, отступали от смерти. Вражеские полки тут же надвигались, вставали на сотню шагов ближе и снова начинали метать тяжелые пули.

У Дмитрия такого же числа пищалей, увы, не имелось – и потому требовалось как можно быстрее свести сие преимущество противника на нет.

– Смотри, царевич! – вытянул плеть полковник Дворжецкий. – Самый богатый полк русских самый малочисленный. Блеску много, ан глубины всего три ряда, и стоят на полтора шага друг от друга. Слитным ударом мы их опрокинем! Прорвемся по левому флангу в тыл, окружим и порубим в лапшу! В тесной сече от стволов толку нет. Токмо тяжесть лишняя, и всё.

Дмитрий Иванович прищурился, глядя в указанном направлении. Кивнул.

– Сотники, в отряды! – привстав на стременах, приказал шляхтич. – Приготовить конницу к атаке!

Полковник немного выждал, давая командирам время доскакать до своих людей, отдать нужные приказы, затем медленно вытянул саблю из ножен.

– Копье! – отвел руку в сторону царевич и тут же ощутил в ладони холодную грозную тяжесть.

– Во славу Господа! – вскинул клинок над головой пан Дворжецкий. – Сметем басурманскую нечисть с лица земли! За мно-о-й!!!

– Ого-го-го-о-о-й! – отозвались многие сотни всадников справа и слева от него и вслед за командиром начали свой разгон. – За Господа-а!!!

Дмитрий Иванович ринулся в атаку вместе со всеми, но его почти сразу обогнали стоящие более удачно рыльские сотни, и потому в самой сшибке царевич так и не поучаствовал, просто влетев в прорыв вместе со всей остальной конской лавой. Впереди открылся простор, крытые соломой хаты за полем, заиндевевший кустарник слева и череда пушечных и пищальных стволов справа, перемежаемая десятками положенных на сошки ручниц. Дымящиеся фитили, раскаленные запальники, сосредоточенные перед началом работы бородачи.

Царевича словно обдало жаром – он вдруг вспомнил прошлую битву, прошлую атаку, прошлый прорыв и понял, что именно сейчас произойдет…

– Карачунье сердце! – Паренек сделал единственное, что только оставалось: бросил рогатину и резко качнулся всем телом влево, прячась за тушу скакуна, удерживаясь в столь неуклюжем положении на одном лишь стремени, да цепляясь рукой за луку седла.

Низкий поклон князю Григорию Тюфякину – держаться на лошади племянника научил отлично!

По ушам ударил оглушительный пушечный залп – и конь сорвался с галопа, кувыркнулся на снег.

Еще один залп, еще…

Одетый в пластинчатый доспех князь Шуйский привстал в стременах, обозрел обширное окровавленное поле и презрительно сплюнул:

– Тупое мясо!

Он повернулся к боярину Басманову, слегка кивнул:

– Сделай милость, Петр Федорович, проследи, чтобы служивые добили раненых, повесили пленных и закопали всю сию мерзость где-нибудь в лесу. С ворьем церемониться ни к чему. Затем выдвигайся к Кромам и Рыльску, потом к Севску и Путивлю. И не возвращайся в Новгород, пока не выжжешь все крамольничьи гнезда дочиста! Оставляю тебя здесь первым воеводой, с местом своим и окладом! Мне же срочно надобно в Москву, – и впервые за последний месяц царский воевода улыбнулся, с теплотой признавшись: – У меня, Петр Федорович, ныне свадьба! Притомился ждать…

Когда стрельба утихла, царевич выбрался из-за туши, осторожно осмотрелся, а затем, где полупригнувшись, а где и на четвереньках, и изо всех сил стараясь остаться незамеченным для пушкарей и пищальщиков, стал пробираться к дороге на Севск. Из его глаз катились крупные слезы.

Два месяца! Всего за два месяца он потерял две полные армии!

Античные полководцы в таких случаях бросались грудью на меч…

По счастью, Дмитрий Иванович не был античным полководцем и потому вполне благополучно, не столкнувшись с врагами, смог добраться до своего лагеря, забежать в свою палатку.

– Царевич, ты жив?! – вскочил сидящий там монах.

– Гришка?

– Я писарь, а не воин, царевич, – виновато пожал плечами Отрепьев. – Смотрел издалека. Опосля сюда вернулся. Думал, уже все… Пусть делают, что хотят. А ты, оказывается, опять уцелел!

– У меня больше нет армии, – пожал плечами Дмитрий.

– Зато у тебя есть Путивль! Его каменная крепость трех таких армий стоит! Давай, уходим! – Григорий схватил царевича за руку и потянул за собой. – Нужно убегать, пока годуновцы грабить не нагрянули! Лошади в лагере пока есть, кого-нибудь из обозников в свиту прихватим. Бежим, бежим, царевич! Пока ты жив, еще ничего не пропало!

24 января 1605 года

Новгород-Северский, Литовские ворота

Князь Шуйский не шутил. Ратного опыта у него имелось дай бог каждому, и он отлично знал, что с шайкой Гришки Отрепьева покончено раз и навсегда. Поляки, казаки и прочий оружный сброд ложного Дмитрия истреблены, взбунтовавшиеся селения защищать некому. Петр Басманов вычистит крамольников месяца за два, за три. Самое позднее – к лету. Людей у него хватает, пороха и ядер в достатке. Да и сам воевода, высокое место заняв, будет жилы рвать, дабы выслужиться. Когда еще ему такая удача выпадет, чтобы один знатный воевода ранен оказался, а другой в отъезде? Боярину Басманову ныне укрепиться на посту надобно, себя показать! Так что со здешними селянами, даже если те ворота своих городов сразу не откроют, всяко справится, сил не пожалеет.

Поэтому Василий Иванович с чистой совестью покинул непривычно тихий без гарнизона и ополчения небольшой город, направляясь в сторону Смоленска, в Скоробовскую усадьбу, дабы забрать невесту и прибыть с нею в столицу аккурат к тому времени, когда туда доберутся вести о полном истреблении отрепьевцев. Князь Шуйский устал ждать свадьбы и не желал терять ни единого дня из своего столь близкого уже счастья! Пусть вся победная слава достается Басманову – князь Василий мечтал только о Марии!

* * *

О прекрасной, ненаглядной, желанной девушке – пусть и совсем другой – мечтал и Дмитрий Иванович, коего победа Василия Шуйского загнала в крохотную келью под кровлей путивльского монастыря. У него не осталось денег, у него не осталось людей, у него не осталось надежды. Только Гришка Отрепьев, знатное имя – и любовь к самой красивой из живущих в подлунном мире женщин. К женщине, которой он никогда не сможет обладать, ибо условием ее любви был царский титул!

– Две армии за два месяца! – снова покачал головой сын государя, стоя перед мутным, затянутым пергаментом окном. – Я безнадежный тупица. Я упустил все шансы, что давала мне судьба. Все до единого…

Он знал, что ждет его в будущем. Годуновские войска вскоре возьмут Кромы, Севск, Курск, Рыльск. Защищать сии крепости некому. Ведь войска из этих селений пришли к нему в лагерь. Сами, добровольно пришли его поддержать! И почти все полегли возле Добрыничей…

По его, царевича, вине!

Теперь у него есть выбор. Либо бежать, уехать в далекую Англию, в которой предусмотрительный дядюшка Афанасий оставил для него немного золота на самый крайний случай; скрыться, исчезнуть, раствориться в безвестности. Либо остаться – и погибнуть на стенах древнего русского Путивля… Чтобы раствориться в безвестности хотя бы героем, а не жалким неудачником.

Сколько у Дмитрия осталось времени? Месяц, два, три? Сколько времени понадобится годуновским воеводам, чтобы занять присягнувшие истинному государю города? Вернуть себе все южные крепости и закончить свой путь у главной, каменной твердыни, в которой заперся главный враг Бориски Годунова.

Пожалуй что к маю он наконец-то сможет принять в сердце копье какого-нибудь стрельца или боярского сына.

Как долго ждать!

Но ускорить течение судьбы царевич Дмитрий не мог. Он остался один. Даже двое холопов, что ушли с ним из Ярославля четыре года назад – и они тоже полегли в зимних полях под свинцовым градом.

Не выступать же навстречу годуновской армии одному, в сопровождении верного писаря!

Придется ждать…

– Царевич, царевич!

– Легок на помине, – узнал он голос Отрепьева и отступил от окна: – Что там, Григорий?

– К тебе посетитель, царевич!

Дмитрий сейчас не желал видеть никого. Однако писарь его мнением не поинтересовался. Узкая тесовая дверь отворилась, впуская поджарого казака лет сорока, в каракулевой папахе и накинутом поверх синего зипуна лисьем плаще. Лицо гостя украшали пышные русые усы, подбородок же оставался бритым.

Опоясанный саблей воин, сверх того имеющий под рукой еще и медный шестопер, внимательно осмотрел неказистого паренька и опустился на колено:

– Приветствую тебя, государь! Я привел тебе шесть сотен донцов, готовых драться за сына государя Ивана и царицы Марии до последней капли крови!

– Кто ты, откуда? – Царевича от такой неожиданности кинуло в жар.

– Атаман Андрей Корела, государь! – поднялся казак. – Я давал клятву твоей матери и ее братьям следить за тобой и оберегать, и ныне пришел исполнить свое обещание!

– Не боишься, атаман? Я за минувший месяц уже две армии потерял!

– В ратном деле тоже навык надобен, Дмитрий Иванович, – пожал плечами казак. – Без опыту токмо костьми понапрасну ляжешь.

– Так я не сам командовал, совету опытных польских полковников и воевод следовал!

– А разве ляхи хоть в единой сече когда побеждали? – криво усмехнулся казак. – Какие воеводы, таков и результат! Мои дозорные донесли, что рати царские к Кромам выдвигаются. Посему, с твоего позволения, я в сию крепость выдвинусь и от захвата обороню. С моими силами в чистом поле с ворогом лучше не встречаться.

– Полагаюсь на твой опыт, атаман!

Казак коротко поклонился, вышел из кельи и с громким стуком побежал вниз по лестнице.

– Третья армия… – в изумлении пробормотал царевич. – И кто теперь посмеет сказать, что сам Всевышний не на моей стороне?!

Дмитрий спохватился, повернулся в угол с иконами, опустился на колени и многократно размашисто перекрестился.

* * *

Полки царского войска простояли на месте битвы полных три дня. Боярин Петр Басманов дал войскам отдохнуть, а заодно – чего уж греха таить? – разграбить захваченный лагерь крамольников и обобрать собранные на поле брани тела. Погибших бунтовщиков закопали, раненых и павших боярских детей отправили в Новгород-Северский, кого на излечение, а кого на отпевание.

К полудню четвертого дня победители наконец-то погрузились на сани и телеги, и длинный обоз двинулся в наступление на крепость Кромы, что стояла в самом центре присягнувших самозванцу земель, защищая перекрестье путей между бунтарскими селениями. Спустя еще пять дней воевода Басманов самолично повел три сотни боярских детей вперед и въехал в обширный богатый поселок.

Кромы выглядели тихо и мирно – селяне не стали жечь своих домов, дабы оставить подступающего врага без теплого укрытия на зимнем ветру. То ли добро свое пожалели, то ли особо обороняться и не собирались. Петр Федорович понадеялся на второе, мысленно уже решив никого в городке не карать, не казнить – выпороть для острастки старших, оштрафовать остальных, позволить небольшой грабеж, дабы ратники не скучали, посадить кого-нибудь из пожилых боярских детей командовать – пару дней отдохнуть и двигаться дальше.

Однако, когда всадники, промчавшись по тихим улицам, приблизились к воротам черной бревенчатой крепости, с угловых башен внезапно грохнули выстрелы.

Бояре тут же потянули поводья и дали шпоры скакунам – кому же охота по-глупому пулю в голову или живот получить? Промчавшись вдоль стен и отвернув по ближним улицам, они снова вынеслись на главную дорогу, ведущую к крепостным воротам. Однако теперь всадники встали на безопасном удалении, издалека оглядывая выстроенную ровным прямоугольником твердыню.

Примерно три сотни шагов в длину и ширину, с четырьмя башнями, со стенами в четыре человеческих роста высотой и примерно такой же высоты валом, Кромы имели обширные амбары и погреба, и полный снаряжения арсенал, накопленный за долгие мирные десятилетия. Внутренний двор с легкостью вмещал все мирное население окрестных земель, а также мог принять пару тысяч ратных людей с лошадьми. Ведь для того, собственно, крепости и строят.

Однако ни одно, даже самое могучее укрепление ничего не стоит без обороняющих его людей. Есть ли в Кромах достаточно воинов? Вот какой вопрос мучил воеводу более всего…

Петр Федорович повел плечами от внезапно подступившей зябкости и тронул пятками коня, вынуждая его медленным шагом подъехать почти к самому подъемному мосту, громко крикнул:

– С вами говорит первый воевода Большого полка войска государева боярин Басманов! Именем государя нашего Бориса Федоровича повелеваю вам открыть ворота ополчению боярскому и впустить его для отдыха!

Воевода намеренно не стал ничего говорить ни про бунт, ни про польского самозванца, даруя местным жителям возможность сделать вид, что ничего у них в городе не случилось, никакой крамолы не возникало. Откроют ворота, скажут, что некие бунтовщики приходили, да задерживаться не стали – а они люди мирные. Сами же еще и пострадавшими окажутся, без защиты воеводой-предателем брошенными. Петр Федорович проведет скорое следствие, сделает вид, что поверил. Пару неудачников выпорет, с других денег возьмет, стрельцы чуток пошалят – тем дело и кончится. Царскому войску терять время понапрасну не с руки. Ему бы побыстрее порядок законный установить да дальше двигаться. Лишняя кровь не нужна никому.

– Не знаем мы никакого царя Бориски и знать не хотим! – громко ответили ему с надвратной площадки. – Государю Дмитрию Ивановичу мы присягнули, сыну великого государя Ивана Васильевича, коему отцы наши присягали. Сему крестному целованию до конца верны останемся!

– Нет никакого Дмитрия! – ответил боярин Басманов. – Вранье все это! Самозванец он польский, расстрига беглый!

– Сам ты расстрига! – захохотали в крепости. – Ступай отсель подобру-поздорову! Не знаем царя Бориски! Сам ему кланяйся!

На надвратной площадке появились пищальные стволы, на стене тоже, из бойниц угловых башен многие стрелки тоже прицелились Петру Ивановичу, как показалось, в самое сердце. Однако палить не стали – звание переговорщика уважили. И это достойное поведение кольнуло сердце воеводы нехорошим предчувствием. Оно означало, что в твердыне закрылась не какая-то испуганная шелупонь, не впервые схватившаяся за оружие голытьба, а воины дисциплинированные и опытные.

О том же говорило и регулярное появление на стене людей, опрокидывающих наружу воду из увесистых деревянных бадеек. Защитники крепости заливали вал, дабы ледяная корка превратила его в непреодолимое для атакующих препятствие. В такое укрепление хоть целую вечность ядрами лупи – поврежденное место потом опять водой обольют, вот и весь ремонт.

– До утра вам времени на размышление дарую! – привстал на стременах боярин Басманов. – Коли ворот не отворите, за крамольников сочту! Огнем и мечом зачищать стану!

– Одумайся, боярин! – вместо обычных в таких случаях оскорблений внезапно предложили воеводе. – Отрекись от Бориски-изменника, истинному государю присягни! С нами бог и правда! Присяге и предкам своим изменяешь, боярин! В аду гореть придется!

– Это мы еще посмотрим, кто первый загорится! – Петр Федорович повернул коня и поскакал к своим сотням.

Он насчитал на стенах и в башнях никак не меньше сотни стволов. А значит, взять крепость с ходу не получится.

Когда у защитников всего десять-пятнадцать стрелков да пара тюфяков, тогда да – можно пушки сразу перед воротами поставить, залпом створки вынести да внутрь конной лавой ворваться. Из стволов огненных точно стрелять невозможно, заряжаются они долго. За время таковой атаки пищальщики человек десять-пятнадцать поранят, тем потери и обойдутся.

Когда пищалей больше сотни, стрелки перебьют пушкарей еще прежде, нежели те успеют к залпу изготовиться. Да и из атакующих частой пальбой половину покалечат. Картечью по лаве стрелять – точности особой не требуется. Только заряжать успевай…

Разумеется, устоять супротив шеститысячной армии с большим пушечным нарядом у крепости все едино никаких шансов не имелось. Однако правильная осада, с рытьем сап, строительством укрытий для осадных батарей и установкой тынов на опасных направлениях займет никак не меньше полумесяца. Да еще нужно угловые башни разбить, дабы лишить защитников возможности безопасно стрелять по атакующим. На это еще две-три недели потратится.

Похоже, на ближайший месяц царская рать застряла накрепко.

– Игнат Ярославович, возьми полусотню, обойди Кромы и там, за крепостью встань, дабы никто ни подойти, ни выйти не смог, – подъехав к боярским детям, распорядился воевода. – Тебе же, Замятня Иванович, повелеваю с сотней напротив ворот укрепиться. Остальные за мной!

Назначив сотников на места, боярин Басманов с малой охраной медленно двинулся вокруг крепости, выбирая места для пушечных батарей. Может статься, дальние укрепления окажутся слабее привратных? Тогда есть прямой смысл ломать их, а не ворота. Рубить помосты, придвигать к валу, делать пролом в стене и атаковать, давя защитников числом и умением…

15 февраля 1605 года

Крепость Кромы, лагерь царской армии

Для осаждающих крепость ратников этот день начался задолго до рассвета – еще в сумерках с бревенчатой стены упали вниз сплетенные из конского волоса веревки, и по ним спустились до вала четыре десятка казаков, скатились далее, в неглубокий ров, перебежали на другую сторону. В тот же час опустился бревенчатый мост, растворились ворота, дружный залп полусотни пищалей разнес в щепы выставленный напротив тын, и в атаку с грозным ревом ринулись десятки воинов в кольчугах и куяках, сжимающие в руках длинные пики.

В заслоне стояло, пожалуй что, вдвое больше боярских детей, но они, завернувшись в плащи, кемарили в ожидании смены, оружие держали под рукой, а не в руках и в эту пасмурную ночь с лениво падающим снегом не ожидали ничего особенного. Пушечный грохот, падающая на голову щепа, вопли бегущих с оружием наперевес врагов застали их врасплох. И боярские дети откатились, тоже крича спросонок, размахивая саблями и пытаясь понять, что происходит.

Чтобы прийти в себя, служивым хватило считаных минут. Они сомкнули ряды, выставили щиты, опустили копья, направив острия рогатин на толпу в темных кафтанах.

– Что, что случилось?! – Разбуженный грохотом близкой пальбы, воевода Петр Басманов вскочил, схватился за бахтерец. Но тут же понял, что надевать броню выйдет слишком долго, и потому быстро опоясался, нахлобучил лисий треух, накинул крытый сукном горностаевый плащ и выбежал из палатки.

В лагере царила беготня, толчея, со стороны крепости слышался стук, звон железа. Петр Федорович, положив руку на рукоять сабли, быстро зашагал туда, оглядываясь по сторонам.

Очень быстро стало ясно, что показавшаяся поначалу беспорядочной суета имела вполне разумную цель. Холопы, спавшие кто где смог устроиться, иные у друзей или просто собутыльников, бежали к своим хозяевам. Отдыхавшие в своих палатках бояре расхватывали оружие, спешили к родичам. Семьи и рода сходились к соседям и землякам, под общее знамя, искали командиров, сбивались плечом к плечу. Прямо на глазах сонная людская масса превращалась в готовые к правильному бою сотни и полки.

– Знай наших! Больше не сунетесь! Только покажись еще, басурмане!

Воевода остановился возле разбитого тына, склонил голову набок:

– Кто тут ныне старший? Что случилось?

– Дмитриевцы вылазку надумали учинить! – вышел к нему могучий воин в кольчуге панцирного плетения, поверх которой лежала окладистая черная борода. – Но мы их всех разом обратно в короб загнали…

– А-а-а-а!!! – Истошный вопль чуть в стороне, сопровождаемый площадной бранью, заставил их повернуть головы и кинуться к пушечной батарее.

Неподалеку от ворот в глубоком, по пояс, земляном укреплении, под бревенчатым настилом, лежало полтора десятка изготовленных к пальбе по угловой башне туфяков, крепко примотанных к дубовым колодам и врытым для надежности в землю. В предрассветных сумерках между ними с трудом различались пятеро беспамятных стрельцов, валявшихся между стволами. Над павшими стоял в распахнутом тегиляе боярин Прокопий Ляпунов и бил себя кулаками по вискам.

– Убиты? – спросил воевода, скинул шапку и перекрестился.

– Пушки-и!!! – взвыл в ответ старший Большого наряда. – Запальники заклепали!

– Что?! – бросился к тюфякам Басманов.

Так и есть – вместо запальных отверстий во всех поблескивали железные шляпки.

Смысл переполоха начал проясняться. Похоже, казаки, прознав о готовой к пальбе батарее, сделали вылазку, прорвались сюда…

Много ли нужно, дабы запальник заклепать? Штырь в дырку сунул, молотком тяжелым сверху ударил – и можно возвращаться.

Воевода во гневе повернулся, но старший привратного заслона уже успел исчезнуть. Он тоже сообразил, что похвалы за службу сегодня не дождется.

– Ладно, боярин, что теперь? – вздохнул Басманов.

– Надобно либо грузить их все на сани, везти в Новгород-Северский и там на станке высверливать клепки, – ответил Ляпунов. – У станка привод на волах, за день все пушки вычистят. Либо здесь вручную высверливать. Но люди не волы, им по два дня на запальник надобно. И сверел у меня всего два.

– Коли везти, то неделю туда, неделю обратно, – с легкостью подсчитал воевода. – Да еще откапывать… А сам ты за месяц управишься, да к тому же уже через неделю шестью стволами палить начнешь. Сверли сам!

Один из стрельцов застонал, другой вроде бы пошевелился. Присмотревшись, Петр Федорович понял, что и остальные дышат.

Получалось, первая битва за крепость Кромы обошлась даже без раненых.

Однако еще неделю передышки осажденные для себя все-таки отбили.

* * *

В тот же самый день князь Шуйский на семнадцати возках, да с полусотней слуг и холопов въехал в просторный двор Скоробовской усадьбы князей Буйносовых.

– Князь Василий!!! – в одной лишь душегрейке, накинутой поверх бархатного платья, княжна Мария сбежала по ступеням крыльца и кинулась навстречу спешившемуся гостю, прильнула к нему в горячем поцелуе, благо венчанной невесте подобная вольность дозволялась. Могучий воевода крепко ее поднял и закружил. Однако вскоре поставил на приступку:

– У меня для тебя добрая весть, золотко мое! Выбил я из Бориса разрешение на свадьбу. В обмен на подавление бунта отрепьевского он нам жениться разрешил!

– А долго сие продлится? – насторожилась девушка.

– Я рати бунтарские уже истребил, сражаться за самозванца более некому, – отмахнулся Василий Иванович. – Петр Басманов остатки крамолы дочищает. Покуда до Москвы доберемся, все ужо решено будет.

– Борис Федорович не обманет?

– Если Бориска учудит подобное снова, я повешу его на воротах Кремля! – сжал кулак воевода. – Полагаю, твой отец меня поймет и простит.

– Мой отец честен. Иногда излишне честен, – вздохнула девушка. – Он так предан государю… Может статься, мы не станем искушать судьбу и обвенчаемся здесь и сейчас?

Князь Шуйский замер, прикусив губу, вдруг поморщился и резко мотнул головой:

– Меня тоже не стоит искушать, моя лебедушка. Не то я могу не устоять.

– Ну, так сдавайся мне на милость, мой витязь! – чуть откинулась девушка. – Наша родовая церковь всего в нескольких шагах!

– Делать сие тайно следовало много лет назад, мой драгоценный яхонт, – улыбнулся Василий Иванович. – Ныне же у тебя должна случиться настоящая свадьба! Звонкая, буйная, богатая, разгульная. Чтобы вся Москва хмелела, пела и веселилась. Чтобы вся Русь православная запомнила. Ты этого заслужила! Ну и… – Князь пожал плечами: – Зачем нам огорчать твоего папу, если и так все уже решено?

– Опять ждать, сокол мой желанный?

– О, кстати! Я привез тебе подарок! – Мужчина отпустил невесту, быстрым шагом прошел вдоль возков, скинул полог с одного из них, наклонился, открыл клетку, чуть покопошился и распрямился с молодым белым кречетом на руке: – Мне показалось, ты любишь охоту?

– О боги, какой красавец! – Мария протянула руки.

Князь вовремя перехватил запястье девушки:

– Милая, ты забыла про перчатку! Его когти способны пронзить до кости!

– Да, да, конечно! – Девушка наклонилась вперед, чуть подула соколу на грудь, резко оглянулась: – Мы ведь поскачем на охоту?!

– Конечно, моя ненаглядная! – качнулся к ней князь и поцеловал невесту в щеку. – Конечно, поохотимся!

* * *

Однако, понятно, после дальней дороги гостю требовалось попариться, отдохнуть, расположиться в отведенных ему покоях. А лесникам – объехать окрестные владения, дабы выбрать лучшие угодья для княжеского развлечения. Посему на соколиную охоту князь Шуйский с невестой отправились только через восемь дней. И аккурат в тот миг, когда юная Мария, сняв с головы кречета колпачок, подбросила его в воздух – в двадцати днях пути к югу от нее в крепости Кромы опустился мост, распахнулись ворота, и в восстановленный частокол, укрепленный изнутри турами[17], ударил пищальный залп.

Крупные тяжелые пули – каждая с большой палец – серьезно переломали часть кольев, но застряли в лежащей за ними земле, так что укрепление почти не пострадало. Однако казаков это ничуть не смутило. Грозно крича кто «Дмитрий!!!», а кто и просто «Ура-а!!!», они ринулись вперед. Первые ряды – с легкими жердяными помостами, вторые – со щитами и длинными пиками наперевес.

– Урра-а-а-а!!! – Помосты легли на верхний край тына, по ним тут же забежали атакующие, ударили пиками вниз, наваливаясь на древки всем телом – попав или нет во врага, неважно – и падая следом, на выставленные навстречу рогатины. Не телом, разумеется, на острые наконечники, а щитами, раздвигая смертоносную сталь, проваливаясь ниже в глубину чужого строя и выхватывая сабли, коля и полосуя оказавшегося совсем рядом врага.

– За царя-я-я!!! – яростно закричали обе стороны, звеня отточенными клинками.

В этот раз сторожевые сотни не дрогнули, не попятились, а казаки все прибывали и прибывали, прыгая через тын, и уже через считаные минуты схватка стала столь тесной, что сдавленным мужчинам оказалось не по силам даже руками пошевелить, не то что оружием воспользоваться. Все, что они могли сделать, так это в бороду чужую зубами вцепиться да дернуть посильнее. Хуже всех пришлось тем, кто воевал в шапках или шлемах без наносников – их до крови кусали за носы.

Такое противостояние длилось совсем недолго. Отставшие у ворот пищальщики перезарядили стволы, забежали на помосты, стали стрелять с них в годуновских воинов. Боярские дети из заслона отпрянули, спасаясь от неминуемой смерти, в толпе сразу стало свободнее, тут и там вспыхнули схватки, зазвенели клинки, послышались крики боли, стоны раненых.

Пока длилась схватка у подъемного моста, в воинском лагере успели подняться и снарядиться отдыхающие служивые люди, побежали на выручку товарищам. Стрельцы издалека открыли пальбу по пищальщикам, сбив с помоста троих или четверых. Остальные спрыгнули сами, убегая к распахнутым воротам, туда же попятились и остальные казаки, перебегая через тын по опущенным уже на другую сторону помостам.

– Перекрывайте подступы к мосту!!! – закричал, поспешая к месту схватки, воевода Басманов. – Видите суету на батарее?! Не дайте лазутчикам уйти!

Разумеется, отвлеченным битвой боярам оказалось не до того, чтобы крутить головой по сторонам, и потому нападение полусотни казаков на пушечное укрепление осталось воинами заслона незамеченным. Между тем над бревенчатым накатом клубился сизый тревожный дымок, а многочисленные казаки уже скатывались в ров.

Изменить того, что они натворили, было уже нельзя. Оставалось только отомстить.

– Не упустите! – еще раз крикнул воевода.

Однако казаки к мосту не побежали. Там уже затворялись тяжелые тесовые створки, а частая стрельба со стены отгоняла слишком близко подступивших ко рву боярских детей. Лазутчики же повернули вправо, за угловую башню.

Воевода, едва не взвыв от отчаяния, закрутил головой в поисках всадников, однако конницы в заслоне не стояло. Зачем? Сидеть за частоколом лошади не нужны. И потому Петр Федорович указал пальцем на боярского сына Сабурова:

– Замятня Иванович, догоняй!

– За мной!!! – взмахнул саблей второй воевода и побежал вперед.

За ним устремились с десяток боярских детей да два десятка стрельцов с бердышами, бросивших разряженные стволы. Но когда преследователи повернули за башню, то увидели лишь спины врагов, которых товарищи быстро затягивали веревками наверх по стене. Годуновцам оставалось только ругаться и грозить им вслед кулаками. Ни луков, ни пищалей никто из воинов с собой в погоню не захватил.

Однако Петру Басманову было уже не до лазутчиков. Он сунулся на батарею, и тут же выскочил обратно от нестерпимого жара. Похоже, напавшие на пушкарей казаки прихватили с собой олифу или масло и щедро все полили, прежде чем запалить – и потому укрепление занялось быстро и жарко.

Подбежавшие с боярином Ляпуновым люди сгоряча попытались забросать огонь снегом, но вскоре махнули рукой на пожар. Что за смысл крышу остужать, коли изнутри полыхает? Решили ждать, пока выгорит само…

Батарея погасла только к рассвету, а спуститься в образовавшуюся на ее месте горячую яму удалось и вовсе после полудня. Стрельцы раскидали золу и головешки, Прокопий Ляпунов осмотрел все еще раскаленные пушки и поднял глаза на стоящего наверху Петра Басманова.

– Опять заклепали, – развел руками старший наряда. – Да еще все промыслы куда-то сгинули. Вестимо, сгорели дотла. Вона жар какой был, ровно в кузнечном горне. И оба сверла тоже пропали.

Воевода зло сплюнул, наполовину вытянул из ножен саблю, с силой вогнал обратно. Вздохнул и приказал:

– Как стволы остынут, грузи на сани и в Новгород-Северский отправляй. Пусть там восстановят. Сам пока новую батарею приготовь, надежную, с залитыми водой подходами. Всех стрельцов возьми под свою руку, пусть отныне днем и ночью сие укрепление охраняют. Даже пустое! Дабы третьего позора на мою голову не случилось! Отныне лично за сие отвечаешь.

– Воля твоя, Петр Федорович, – перекрестился боярин Ляпунов. – Укреплюсь!

14 марта 1605 года

Город Путивль, Свято-Молчанский женский монастырь

Холодным снежным вечером в ворота могучей каменной крепости, вознесшейся на высоком холме возле реки Сейм почти под самые облака, постучали двенадцать монахов.

Вернее, постучал один. Однако в приоткрытую калитку вошло столько же престарелых, одетых в рясы бородачей, сколько было апостолов у всемогущего Иисуса Христа.

– Простите, святые отцы, – виновато кашлянул одетый в кольчугу стражник. – Но мы опасаемся лазутчиков.

Он кивнул, и к монахам подступили остальные ратники, вместо железной брони носящие набитые конским волосом и часто стеганные проволокой короткие куртки, каковые из-за малого размера назвать полноценными тегиляями было нельзя. Гости послушно развели руки, позволили охлопать себя по бокам, животу и спине, двое скинули заплечные мешки, распустили узлы, дали заглянуть внутрь.

– Хлеб, книги, сало, пшено, – перечислил караульный, повел носом: – Ух ты, халва!

– Одарила добрая путница, – басовито отозвался один из монахов.

– Да ладно, – пожал плечами стражник. – Главное, что не нож и не яд. И не пистоль.

Он сам затянул узел и протянул мешок гостю:

– Благослови меня, святой отец, ибо я грешен!

– Раскаяние есть путь к спасению, сын мой, – пробасил бородатый инок и осенил его крестным знамением, а затем и остальных воинов.

Двенадцать монахов прошли в твердыню, на ходу вытягиваясь гуськом, повернули к собору Пресвятой Богородицы, возле храма остановились, крестясь на тонущий в облачной дымке крест.

– Отец Игнатий?! Отец Тимофей?! Алексий, Матвей, Юлиан! Прокопий! Великие боги, откуда вы здесь?! – С крыльца сбежал лопоухий мужчина в серой истрепанной рясе, с чернильницей на поясе и большой сумкой на боку, кинулся к гостям обниматься: – Сколько лет! Какими судьбами?! Вот это радость!

Григорий Отрепьев обнял пятерых, затем отступил:

– Не молчите, святые отцы! Рассказывайте! Вы откуда, куда, зачем?!

– Мы пришли из Москвы, проходимец! – развернув плечи, степенно пробасил седобородый инок, коего Григорий назвал отцом Игнатием. – Дабы опознать тебя и обличить! Обличить прилюдно, выведя на чистую воду, открыть глаза всем честным христианам!

– Это очень хорошо, святые отцы! – ничуть не смутился писарь. – Но, может статься, сперва пройдем в трапезную? Подкрепитесь с дороги, отогреетесь, отдохнете. Тем паче, что здесь, кроме нас, все едино никого нет. Коли уж желаете меня обличить, давайте сделаем сие завтра, после заутрени, когда соберется вся братия, когда здесь будут многие прихожане и воины, а также государь Дмитрий Иванович. Тогда ваше истинное слово услышат сразу все, а не токмо я един.

– Хочешь сказать, ты там будешь?

– И я, отец Игнатий, и государь Дмитрий Иванович, и братия, и путивльские воеводы, и прихожане, – подтвердил Отрепьев.

– Но ведь это ты, Гришка, себя за Дмитрия воскресшего выдаешь!

– Делать мне больше нечего! – расхохотался писарь. – Ты, верно, отче, замерз до костей, вот и бредишь. Пойдем в трапезную. Покушаешь, выпьешь горячего, на душе станет легче. Глядишь, и от помутнения в рассудке избавишься. Идите за мной, святые отцы, я покажу дорогу и велю накормить.

Как и во всяком монастыре, трапезная Молчанской обители являлась главным зданием святого места. Прочное каменное строение на высокой подклети, сводчатый потолок, опирающийся на три столба, длинный стол, составленный буквой «П», посреди которого возвышалось на трех ступенях место чтеца с пюпитром и узкими столиками слева и справа.

Монахини уже успели отужинать, и потому в обширном гулком помещении царили полумрак и тишина. Григорий указал гостям, куда им садиться, сам отправился на кухню, сообщил еще о полной дюжине голодных ртов, а затем поднялся на самый верх собора Святой Богородицы, в никому не известную, потайную келью, неведомо зачем сделанную строителями под главной башней.

Спустя полчаса в трапезную вошли трое холопов с факелами, а вслед за ними – низкорослый, чуть кривоватый, кряжистый молодой боярин без шапки, в бархатной рубахе и рысьей душегрейке. Короткие рыжие волосы стояли дыбом, лицо уродовали две большие родинки, на носу и на лбу.

– Знакомься, друг мой! – вышел вперед Григорий Отрепьев. – Сие есть мои очень хорошие знакомые, монахи Чудова монастыря, с коими я провел бок о бок добрые полгода. Самые чтимые и уважаемые из служителей божьих!

– Искренне рад таким гостям! – приложил ладонь к груди молодой боярин. – Здесь невероятно скучно, и я буду рад немного освежить свои познания в православии. Полагаю, иноки самого известного на Руси монастыря смогут дать мне несколько уроков. Надеюсь, у вас найдется для этого неделя-другая? Вы ведь не очень заняты, святые отцы? С какой целью вы посетили сию окраинную твердыню?

– Вы ведь не станете лгать? – негромко поинтересовался писарь.

– Нам нечего стыдиться и нечего бояться! – вскочил со своего места седобородый отец Игнатий. – Мы посланы сюда самим государем, дабы опознать тебя, самозванца, в человеке, рекомом царевичем Дмитрием, и разойтись с сей вестью по городам и весям, по торгам и обителям, сказывая о том князьям и боярам, митрополитам и священникам, холопам и крестьянам, ручаясь за сии слова своей честью и своим именем!

– Я рад, святые отцы, – улыбнулся молодой человек. – Тогда вам будет интересно прочитать некий свиток, составленный князем Василием Шуйским и заверенный патриархом, государем Федором Ивановичем, Государственной думой и Священным собором.

– Ты ведь знаешь, каковы подписи и печати сих именитых бояр, отец Игнатий? – тихо добавил от себя Григорий Отрепьев. – И ты хорошо знаешь, что я, диакон Чудова монастыря и секретарь патриарха Иова, добраться до сей бумаги мог без особого труда.

Писарь поставил на стол шкатулку, открыл, с осторожностью достал свиток, намотанный на деревянную палочку с ограничителями по краям.

Холопы с факелами приблизились, освещая стол.

Монах с седой бородой исподлобья, с недоверием посмотрел на писаря, затем начал раскатывать грамоту. Остальные тоже приподнялись со скамеек, вытянули шеи. Некоторые шевелили губами, разбирая буквы на уже порядком истрепанной бумаге. Факелы потрескивали, пламя дрожало, свиток медленно прокручивался, монахи шепотом проговаривали слова.

– Рыжий, родинки на лице, руки разной длины… – поднял голову инок.

– Ты хотел опознать самозванца, отец Игнатий? – спросил Григорий Отрепьев. – Доверяюсь твоей чести и совести, слуга божий. Опознавай!

Монах поднялся, шумно втянул носом воздух. Затем широко перекрестился и склонился в низком поклоне:

– Прими мое почтение, царевич Дмитрий Иванович. Да пребудет с тобою воля Господа нашего, Иисуса Христа и благословение твоего отца, государя Ивана Васильевича!

Остальные монахи один за другим поднялись, вышли к молодому мужчине и тоже склонились в поклонах.

– Благословен будь, царевич Дмитрий Иванович! Пусть дарует тебе Господь мудрость, справедливость и долгие лета.

Григорий Отрепьев торопливо свернул драгоценную грамоту, спрятал в шкатулку, а коробочку зажал под мышкой. Спросил:

– И что ты станешь делать теперь, отец Игнатий? Что станете делать все вы, святые отцы?

– Не знаю, как братья мои, – опять перекрестился инок, – а я поступлю как велено. Царевича опознал. Теперича пойду по городам и весям, по обителям и церквам сказывать, что увидел, именем и саном своим за истинность сего ручаясь. Господь оставил нам для жизни мирской три завета. Не убивать, не воровать и не лгать. По его заветам я и поступлю. А там ужо будь оно как будет.

– Но сперва, я так надеюсь, вы отдохнете и примете мою исповедь, – поклонился монахам царевич. – Ныне же более задерживать вас не стану. Скоро ночь.

Он махнул рукой, подзывая слуг, и вышел из трапезной в сопровождении своей крохотной, но верной свиты.

Отец Игнатий перекрестился еще раз и повел плечами, изумленно крякнув:

– Эва оно как… Однако…

* * *

На рассвете нового весеннего дня из ворот Путивля вышли двенадцать монахов. Слегка ошарашенных, но суровых, уверенных в себе и в своей миссии. Как великие апостолы шестнадцать веков назад, они несли в мир людей горькое слово истины. Путь святых отцов лежал в Курск, где они намеревались разойтись в разные стороны: на юг, в нижнее Поволжье и дальше к Яику, на восток – в Казань, на Урал, в Сибирь, на северо-восток, в Заволочье и на север: к Белому озеру, на Онегу и Ладогу, на Студеное море. В Москву, Новгород, Корелу. И на северо-запад – в Смоленск. Во все концы обширного православного мира!

На рассвете того же весеннего дня врытая глубоко в землю и перекрытая двумя накатами бревен батарея, охраняемая тремя сотнями стрельцов, наконец-то начала стрелять по угловой башне крепости Кромы.

Ядра, попадающие в земляной вал, просто исчезали, оставляя маленькие черные точки. Те, что вонзались в стены, тоже оставляли лишь маленькие черные дырочки, с легкостью пронзая деревянное укрепление насквозь. Стреляй пушки точнее – их слитный залп, самое большее два, направленные в одно место, легко выломали бы угол строения и завалили башню. Увы, вкопанные в землю и направленные в середину вражеского укрепления стволы давали попадания с разбросом в сажень. Поэтому пушкарям приходилось стрелять и стрелять, в ожидании того часа, когда бесконечное число дырочек, тут и там пробитых в бревнах и в обвязке, не перейдет той грани, после которой башня обвалится под своим собственным весом.

Опыт подсказывал, что полтора десятка пушек изрешетят сруб до нужного состояния за две или три недели – как повезет. И тогда можно будет начинать решительный штурм.

На рассвете этого же дня из ворот усадьбы Скоробово выехал длинный обоз из десятка саней и двух десятков телег с тремя крытыми кошмой кибитками, в окружении доброй полусотни верховых холопов. Княжна Мария тоже скакала верхом, оставив кибитки для нянек и служанок. Прекрасная охотница хорошо держалась в седле и не желала качаться в душном возке, словно на лодке в бурном море, глядя на желтые лица борющихся с тошнотой служанок.

Василий Иванович провел с невестой сказочный месяц – охота и спуск наперегонки с ледяной горки, скачки и катания на санях, обеды наедине, бани и просто прогулки верхом по искрящемуся от снега и инея лесу. Их близости не хватало только одного…

Однако князь Шуйский готов был подождать. Он ощущал себя путником, который после многодневного перехода через сухую знойную степь наконец-то узрел впереди колодец. Или рудокопом, что поднимается из душной темной шахты, уже видя впереди солнечный свет и зная о близком глотке свежего воздуха. Он был окоченевшим путником, стучащимся в дверь жарко натопленного дома…

Василий Шуйский слишком долго ждал, чтобы не получать радости от предвкушения близости самого последнего шага. Еще немного, совсем чуть-чуть – и Мария станет его женой, его супругой пред Богом и людьми, войдет в его дом, его опочивальню… Предвкушение глотка ледяной воды для измученного жаждой человека порою становится слаще, нежели сам первый глоток. Еще немного – и под колокольный звон, который зальет всю Москву, он поведет свою любимую под венец!

Смоленск и Москва – они ведь совсем рядышком, всего десять дней скачки верхом или двадцать езды на повозке. Если двигаться без спешки, давая отдых лошадям и останавливаясь на постоялых дворах, дабы попариться и посетить церковные службы, – месяц пути.

Через месяц они с князем Буйносовым объявят день свадьбы, а самое большее через два – Василий при всех наденет Марии хранимое на сердце обручальное кольцо. И они наконец-то станут единым целым!

Так что никакой гонки путешественники не устраивали. Ехали с рассвета до сумерек, а ввечеру останавливались там, где удавалось купить пару стогов сена. Ведь прокормить сотню лошадей – не такая простая задача. После целого дня работы обычной тебеневкой не обойтись, не меньше пуда сена каждому коню надобно да желательно еще ячменя или пшена хотя бы с шапку насыпать.

Княжна в такие ночи спала в одной из кибиток, князь Шуйский – в поставленной неподалеку палатке из крытой атласом кошмы.

По пятницам обоз закатывался в какой-нибудь приличный постоялый двор, в котором лошадей заводили в конюшни, вычесывали скребками, прикармливали морковью, репой и свеклой, а люди перебирались под крышу, в жарко натопленные горницы и людские. В субботу неизменно была баня и церковная служба, а вечером – ужин с хмельным медом и мясом, в воскресенье – просто отдых. И в понедельник все, посвежевшие и чистые, снова выезжали на Литовский тракт.

Такое путешествие оказалось необременительным и для людей, и для животных. Тринадцатого апреля обоз благополучно вкатился в ворота Белого города, прогрохотал по деревянной мостовой и свернулся огромной, фыркающей и поскрипывающей улиткой на просторном подворье князей Буйносовых. Холопы спешились, отпустили подпруги скакунам, отводя их к конюшням, возничие стали выпрягать ездовых лошадей. Василий Иванович, натянув поводья возле крыльца, спрыгнул с седла, принял на руки княжну Марию, вместе с ней стал подниматься наверх.

– Дочка? – Хозяин подворья вышел на крыльцо, одетый лишь в каракулевую душегрейку, накинутую поверх рубахи. – Откуда ты здесь? Князь Василий, что происходит?

– Борис Федорович дал мне слово, что разрешит наш брак, коли я уничтожу самозванца, Петр Иванович, – громко объявил князь Шуйский. – Я разгромил крамольников, и посему полагаю нашу свадьбу решенной без очередных оговорок! Коли Бориска опять начнет врать и юлить, это станет бесчестным для государя поступком. Лучше я покину Русь вместе с молодой женой, нежели стану служить подобному человеку! Надеюсь, Петр Иванович, при сем раскладе ты более не станешь его покрывать?

– Ты, князь Василий Иванович, верно, в неведении пребываешь, – размашисто перекрестился царский советник. – Государь Борис Федорович сегодня около полудня, приняв монашеский постриг, преставился!

– Вот же негодяй! – невольно вырвалось у князя Шуйского. – Даже смертью своей, и то подгадить исхитрился!

– Ныне во дворце уже новые советники сидят, – вздохнул погруженный в свои мысли Петр Иванович. – Семен Годунов да Федор Мстиславский.

– Новый хозяин, новые слуги, – посочувствовал ему князь Шуйский. – У царевича Федора есть свой двор, к которому он успел привыкнуть. Теперь поменяется многое и многие. Я слышал, сын Годунова увлечен естествознанием?

– Геометрией и картографией, – мрачно ответил Петр Иванович. – Мария, вели служанкам не разбирать вещи. Отдохнешь, попаришься и отправишься в смоленское поместье, прочь от столицы и порубежья. Междуцарствие – опасное время. Его лучше переждать в спокойном удалении.

– Но я только приехала, отец!

– Я знаю, доченька. Но не желаю тобой рисковать.

– Отец, ты напрасно паникуешь. Нечто кто-то сеет смуту или отвергает право Федора Борисовича на престол? Кто-то ему угрожает? Что может случиться в Москве, полной бояр и стрельцов?

– Все что угодно, доченька, поверь старому человеку. И при воцарении Федора Ивановича волнения со стрельбой случались, и при воцарении Бориса Федоровича токмо чудом война не началась.

– Отец, тогда было совсем другое время и другие нравы! Скажи ему, Василий! – призвала на помощь своего жениха княжна Мария.

– Сорок дней траура, моя лебедушка, – покачал головой князь Шуйский. – Царь Борис своею неудачной смертию наказал нас до конца мая. И твой отец прав, в междуцарствие возможно всякое. Тебе следует поберечься.

– Тогда поезжай со мной!

– Прости, моя желанная, мне нельзя, – покачал головой ее жених. – Я старший из рода Рюриковичей…

– Ты намерен затеять крамолу против царевича?! – моментально вскинулся князь Буйносов. – Вот видишь, Мария! Вот тебе уже и бунт зреет! Вот тебе и смута! Твой жених намерен свергнуть царевича Федора!

– Я намерен жениться на твоей дочери, Петр Иванович! – твердо ответил князь Шуйский. – Я люблю ее, и для меня нет ничего важнее! Ради нее и ради твоей непонятной преданности покойнику я не стану трогать Борискина сына. Но я не могу поручиться за других! Годуновы худородны, половина Москвы имеет больше прав на престол, нежели они. Если начнется смута… Я обязан быть здесь и защитить права потомков Великого князя Ярослава Всеволодовича!

Петр Иванович Буйносов колебался всего мгновение, после чего громко распорядился:

– Вестак, Неждан, Староха! Пусть холопы запрягут в кибитки и дочкины возки свежих лошадей. Мария, ты уезжаешь немедля!

* * *

В этот день о случившейся в державе беде никто за пределами Москвы еще ничего не знал. Люди жили своей спокойной жизнью, рубили избы и пережигали уголь, готовились к весенней пахоте, проверяли сети и выскребали скоту остатки соломы из опустевших амбаров, пили хмельной мед из тяжелых братчин, точили сабли и копья перед призывом на летнюю службу.

В далеких Кромах царские рати готовились ко второму штурму крепости. Угловую башню пушкари развалили еще две недели назад, но упала она очень неудачно, поперек, закрывая собою пролом. Когда годуновские полки ринулись через ров, засевшие в обломках, вокруг и на ближних стенах казаки открыли столь ярую пальбу, что воевода Басманов, потеряв одного стрельца убитым и четверых боярских детей ранеными, приказал отступить и продолжить обстрел, дабы лишить врага укрытий.

Ныне от обломков укрепления осталось совсем мало целых бревен, а кроме того ядра развалили ближние стены. Теперь можно было попытаться взять крепость еще раз.

В еще более далеком Путивле метался в восьмиугольной тайной келье под башней храма Богородицы царевич Дмитрий Иванович, более беспокоясь о стойкости казаков, нежели о здоровье самозваного царя. Когда Кромы падут – царские войска придут на берега Сейма. И ему следовало принять решение: остаться или бежать? Умереть с честью или сгинуть в безвестности? Совсем еще молодому царевичу очень хотелось жить! Однако любовь, отравившая его сердце, обещала сделать таковую долгую жизнь горькой и бессмысленной.

А до берегов Онежского озера еще не добрались известия даже о вторжении царевича Дмитрия на Русь, о его первых успехах и неудачах. Инокиня далекой Толвуйской обители готовила послания для своего брата в Польшу, в дунайские земли, молилась о здоровье мужа, заточенного еще севернее ее и ныне оставшегося последним живым потомком рода Захарьиных, ибо всех остальных взрослых родственников покойного царя уже сожрала ссылка, заморили до смерти приставы и злоба Бориски Годунова.

О ненавистном царе монахиня Марфа тоже не забывала, вознося ему проклятия едва ли не чаще, нежели молитвы святым.

И еще по земле Русской шли, от селения к селению, от монастыря к монастырю двенадцать чудовских монахов, разнося людям слово о великом чуде, явленном Господом своим православным чадам! О спасении от смерти царевича Дмитрия Ивановича, о третьем сыне великого и грозного царя!

1 мая 1605 года

Крепость Кромы, лагерь царской армии

Полтора десятка боярских детей, одетых в кольчуги и колонтари, въехали в лагерь вскоре после полудня и спешились во дворе дома, избранного воеводой Басмановым для своей ставки. Один из воинов, одетый в дорогой бахтерец, с куньим плащом на плечах, решительно вошел в избу. Не прошло и четверти часа, как изнутри послышался болезненный, тоскливый вой, словно у связанной лосихи уводили ее лосят, и почти сразу воин в бахтерце выскочил наружу, быстро поднялся в седло, кивнул: «Поехали!» – и маленький отряд на рысях помчался прочь.

Проводив их взглядами, ближайшие бояре кинулись в дом.

Воевода Петр Басманов лежал на столе ничком весь в слезах и колотил по столешнице кулаками[18]:

– Негодяи! Подлая кровь! Выродки! Лжецы!

– Петр Федорович, да что же с тобою случилось-то? – забеспокоились воеводы разных полков.

Пока они утешали боярина Басманова, похлопывая по плечам и даже поглаживая по спрятанной в кольчугу спине, второй воевода Замятня Сабуров поднял упавшую на пол грамоту, развернул пробежал глазами…

– Что-о-о?! Меня, царского родича, первого воеводу всех походов Андрейке Теляковскому в холопы?! – Замятня Иванович, злобно зарычав, швырнул свитком в стену: – Да не бывать такому! Сдохну, а не попущу! Пусть сам списки свои ест, из рук холопьих назначения не приму! Они там все рассудка, нешто, лишились? Кто роспись составлял? Зачем?

Настала очередь боярина Ляпунова поднимать и разворачивать грамоту. Быстро ее просмотрев и не найдя лично для себя ничего позорного, он глянул в самый низ:

– Дьяк Разрядного приказа Семен Годунов… Именем государя нашего, Федора Борисовича…

В избе повисла мертвая тишина.

– Смотрите, смотрите, еще грамоты быть должны! – первым спохватился старший пушечного наряда.

Бояре закрутили головами, наклонились и почти сразу обнаружили отброшенную под лавку шкатулку. Достали, открыли, извлекли еще три свитка. Один содержал присягу новому государю, к каковой следовало привести полки, второй повествовал о смерти государя Бориса Федоровича и восшествии на трон царя Федора Борисовича, третий призывал мелких худородных воевод боярских детей Петра Басманова и Замятню Сабурова в город Новгород-Северский, в ставку старших знатных воевод князей Андрея Теляковского и Михаила Катырева.

– Чего делать станем, побратим? – толкнул плечом боярский сын Терентий Любавин боярского сына Каштана Турева. Худородные служивые, сидевшие на местах третьих воевод полков правой и левой руки, переглянулись. – Нас, вестимо, и вовсе в сотники задвинут.

– Да я бы лучше домой отъехал, – ответил соседу по Ярославским землям молодой воин с короткой русой бородкой. – Сев в разгаре, догляд за работой надобен, а нас всю зиму по домам не распускают. В хозяйстве дел невпроворот, кто без меня с оброками и ставнями разбираться станет? Еще в декабре ожидал вернуться, жене никаких наставлений не оставил.

– Вот и я так мыслю, побратим, – согласился такой же юный помещик, но одетый не в панцирную кольчугу, а в колонтарь из нашитых на войлочную куртку железных чешуек. – Пусть старшие воеводы о сем печалятся. Нам все едино здесь не выслужиться. Закончить бы хоть чем-нибудь, да домой!

С этими словами молодые воеводы отступили к дверям и ушли наружу. Вскоре их примеру последовали остальные служивые люди, оставив обоих командующих армией наедине с их горем и присланными бумагами.

– Я тут старался, ночей не спал, живота не жалел! На штурм дважды сам ходил, под пулями стоял! – продолжал сетовать Петр Басманов. – А меня разом, ако пса шелудивого, за шкурку, да в мусор кинули! Теляковскому в рабы! Ни слово, ни грамота воеводы Шуйского им более не указ! Свои руки у них нонеча заправляют!

– Зятя свого Семка в люди большие тащит, ни стыда ни совести не ведая! – соглашался с ним Замятня Сабуров. – Нет им до службы интереса, нет им до наших стараний и званий никакого дела! Место чужое хапнуть хотят, и плевать им на все прочее! Архип, вина принеси!

Холоп поставил на стол бочонок сливовой наливки, и служивые люди смогли залить свою обиду темным густым хмелем.

К вечеру воеводы поняли, как надобно поступить после подобного унижения, и призвали к себе на совет всех прочих командиров. Совещание оказалось кратким. Петр Федорович Басманов встал, хлопнул ладонями по столу и объявил:

– Сворачивайте лагерь, служивые, грузите возки, собирайте припасы. Завтра поутру выступаем ко городу Путивлю, в коем затаился самозванец, за государя Дмитрия себя выдающий. С ним мы воевать посланы, вот в самой берлоге сего негодяя и захватим!

– А как же… – неуверенно заговорил боярский сын Ляпунов.

– Когда иных воевод сюда пришлют, тогда они командовать и станут! – решительно отрезал Басманов. – А до того часа здесь приказываем мы с Замятней Ивановичем!

5 мая 1605 года

Город Путивль

Внезапно ударивший набат заставил жителей, что находились за пределами крепостных стен, бросить все дела и поспешить к крепости, скрываясь за ее высокими крепкими стенами от неведомой пока опасности. Кто был пугливее – бежал со всех ног сам, кто похрабрее али хозяйственнее – гнал перед собой скотину, птицу, быстро сворачивал в узел и волок на спине самый ценный скарб, что имелся в доме.

Путивлянам повезло. Показавшаяся на дороге армия повела себя на диво беспечно и не выслала перед собой конных разъездов, что первыми налетали на вражеские селения и – если везло – успевали перехватить припозднившихся людей, слишком долго собиравших в слободах свое добро. А если не везло – сталкивались с высланными из крепости встречь такими же легкоконными отрядами. Но только более свежими и многочисленными.

Однако в этот раз боярская кованая конница и закинувшие за спину бердыши стрельцы пришли без разведки. Они быстро заполонили слободские улицы и склоны под городской стеной, выстраиваясь полками и сотнями.

На стенах стрелки и пушкари торопливо зажигали фитили, раздували жаровни и начинали калить в них запальники; знающее свое место городское ополчение потащило наверх кули с порохом и ядра, пищали и копья из оружейных комнат, ведра с водой – на случай, если осаждающим удастся что-то зажечь. Ведь стены-то – они, может, и каменные. Да вот навесы от дождя, ящики с припасами, лесенки и подпорки – все едино из дерева.

Между тем царская рать не спешила разбивать лагеря, начинать осадные работы и не пыталась с ходу выбить ворота и войти в твердыню. Она мягко обтекла вознесшийся над полноводным Сеймом Путивль с трех сторон и остановилась. Вперед выехали двое хорошо одетых бояр: бахтерцы, шлемы с позолотой, крытые ярким сукном меховые плащи, сабли с вычурной отделкой.

– Эй, городские, кто тут есть такой храбрый, чтобы царским именем себя называть?! – привстал на стременах воин усталого вида, с короткой серой бородой, стриженной модно, однако ныне растрепанной и пыльной. – Кто тут среди вас Дмитрием Ивановичем себя величает?! Коли ты государь законный, так выходи к войску своему православному! Дай хоть глянуть на тебя, царевич, в облике твоем убедиться!

Воин развел руками и оглянулся на подступившую рать.

Стрельцы и боярские дети одобрительно загудели.

– Ждите! Сейчас я к вам выйду! – закричал с надвратной башни низкорослый парень и ринулся вниз по лестнице.

– Стой, куда?! – покатился следом Отрепьев. – Схватят! Повяжут! Убьют!

– Все едино убьют, Гришка! Уж лучше под именем своим сгинуть, нежели трусом безродным.

– Подожди хоть, пока грамоту принесу!!! – отчаянно взмолился диакон Чудова монастыря.

Спустя четверть часа подъемный мост Путивля опустился, створки ворот разошлись, и наружу вышли несколько монашек, как бы напоминая подступившим воинам о чести и совести, а затем быстрым шагом едва не выбежал низкорослый и чуть кривоватый молодой боярин в бархатной рубахе и каракулевой округлой шапке с большой бляхой на лбу. Его пытался догнать монах лет тридцати, несший под мышкой шкатулку, а на поясе – чернильницу и большую плоскую сумку для бумаги.

Воеводы переглянулись, спешились.

– Ты, что ли, царевич? – прищурился боярин Басманов, опустив ладонь на рукоять сабли.

– Я! – развернул плечи неказистый мужчина.

– Меня слушайте, бояре, меня! – пискнул сзади запыхавшийся монах.

– А ты еще кто? – поинтересовался Замятня Сабуров.

– Писарь мой. Гришка Отрепьев, – ответил ему царевич.

– А-а-а! – Воеводы с интересом перевели взгляд на лопоухого монаха. – Так кто из вас самозванец?

– Сейчас сами узнаете… – согнувшись, выдохнул Григорий. Перевел дух, распрямился, открыл шкатулку, достал свиток, развернул и закричал как можно громче, чтобы услышали все служивые до самых дальних рядов: – На сей грамоте есть печать и подпись патриарха Иовы! Так ли, боярин?

Он показал свиток Басманову, Сабурову, и воеводы согласно кивнули.

– Печать царская и подпись государя Федора Ивановича!!! – завопил Гришка и снова показал боярам. И оба опять подтвердили увиденное кивком.

– Печать Крутицкая!.. Подпись митрополита Геласия!.. Подпись князя Шуйского!.. – продолжал оглушительно перечислять Отрепьев, а когда длинный список окончился, подбежал к полкам и прошел десятка два шагов перед передними рядами, показывая документ служивым людям. Потом вернулся к воеводам и встал рядом с ними, держа свиток так, чтобы бояре могли читать вместе с ним. Снова во всю глотку заорал:

– Учинен осмотр тела убиенного!!! По приметам царевича, явственным няньками, мамками, окольничим Клешиным!!! А именно!!! Глаза синие, родинка большая на носу справа, родинка большая на лбу высоко по правой стороне…

Неказистый молодой человек прошел ближе к полкам, повернулся к ним лицом.

– …волосы рыжие!..

Боярин сорвал шапку и отшвырнул ее далеко в сторону.

– …родинка продолговатая на груди да родинка с волосом на плече правом!..

Путивльский сидельщик через голову содрал рубаху и тоже откинул прочь.

– …одна рука длиннее другой!

Мужчина раскинул руки в сторону.

– По приметам сим в убиенном мальчике царевича Дмитрия Ивановича опознать не удалось!!! – вскинул грамоту над головой Григорий Отрепьев.

– Потому что я жив!!! – провозгласил Дмитрий Иванович и вскинул кулак: – Вот, смотрите все! Сие есть наперстный крест, каковой даровала мне моя матушка, царица Мария, благословляя меня на царствие! А сие… – показал он крест нагрудный, – сие есть крест моего отца, государя Иоанна Васильевича! И сим крестом напоминаю я вам всем о клятве, что давали вы моему отцу! Я его сын, кровь от крови и плоть от плоти, и данные отцу клятвы даны и мне тоже! Говорю вам, православные воины! Все беды, что случились с державою нашей по вине самозванцев Годуновых, в мое царствие обратятся вспять! Не станут более боги земли и небес гневаться на Русь, что попустила на святой трон подлого вора! Я же стану править так, как правил отец мой! Я верну на Русские земли покой, сытость и процветание! И ныне я спрашиваю у вас, храбрые витязи, верны ли вы данному моему отцу крестному целованию?!

Вокруг Путивля повисла долгая, душная тишина. Служивые люди медленно осознавали услышанное и увиденное и отчаянно пытались сделать правильный, единственно верный вывод, который определит всю их дальнейшую судьбу.

Первым решился на ответ боярин Петр Басманов. Он положил обе ладони на выточенную из белой кости рукоять сабли, опустился на одно колено и склонил голову:

– Мой государь!

Воевода Замятня Сабуров размашисто перекрестился и тоже преклонил колено перед наследником царского престола:

– Мой государь!

– Мой государь… Мой государь… Мой государь… – один за другим преклонили колено перед сыном Иоанна Грозного все русские полки. – Мой государь!..

– Клянусь вам, храбрые православные витязи, – сглотнул царевич Дмитрий. – Клянусь честью, вы никогда не пожалеете о своем выборе!

* * *

Обретшая царя армия пировала и веселилась два дня. Теперь, когда всем стало ясно, что кровавой осады и разорения не случится, князья Татьев, Мосальский, Лыков, принявшие Дмитрия Ивановича в своих землях, не жалели ни съестных припасов, ни хмельных. А на третье утро ратный обоз снова втянулся на узкую пыльную дорогу, направляясь в далекую северную Москву.

Армия двигалась обычным походным шагом, по пятнадцати верст в сутки. Легкие верховые гонцы, летящие одвуконь, проносились за день по пятьдесят. И потому весть о возвращении царевича Дмитрия к отчему престолу разлеталась далеко во все края, намного опережая самого героя. Когда спустя неделю сын Ивана Васильевича добрался до Орла, его уже дожидались с подарками выборные люди всей Рязанской земли во главе с митрополитом Рязанским и Муромским Игнатием.

Именно митрополит Игнатий и привел к присяге законному государю русские полки, а также примкнувших к походу князей и бояр.

Остановка в Туле стала еще более долгой. Здесь царевича Дмитрия ждали хлеб-соль, богатые царские хоромы, а также выборные люди уже всей Русской земли, воеводы разных полков и городов, казачьи атаманы, послы многих стран. Отсюда он впервые рискнул отправить письмо своей матери, сообщая о своем будущем воцарении и приглашая ее в Москву.

1 июня 1605 года

Москва, подворье князей Шуйских

– Если бы я не отпустил Марию, сегодня могли бы обвенчаться, – с грустью произнес князь Василий Иванович, стоя на крыльце в одном лишь стеганом татарском халате и с кубком шипучего кислого сидра в руках. Внизу, на разбитом вокруг небольшого пруда цветнике распускалась ароматная, как липовый мед, разноцветная сирень.

Самому воеводе все эти ягодки-цветочки, рыбки-цесарочки были глубоко безразличны. Князь Шуйский старался ради будущей супруги. Качели, вертушки, пруд с вечно грустными медлительными карпами, странные птицы с ярким оперением и необычным видом, клумбы с цветами и кустарниками – все это было сделано для развлечения юной Марии. Василий Иванович хорошо понимал, что княжна Буйносова, почитай, еще ребенок, и веселья ей захочется детского, шумного и веселого. Вышиванием бисера и плетением кружев она точно не успокоится. И вот теперь пруд есть, сирень есть, цесарки с лапами размером с кулак есть. А супруги – нет.

Однако же междуцарствие проходило тихо и даже благообразно. Никаких смут, никаких заговоров, никакого волнения. Бояре чинно похоронили и отпели царя Бориса, чинно признали его сына Федора законным наследником и спокойно, чинно и пристойно принесли ему присягу. Ни единого признака споров или недовольства. Даже просто взгляда косого на юного царя, и то никто не бросил.

– Чего боялись? – пожал плечами Василий Иванович и допил вино. – Теперь ждать, пока вернется…

Внезапно послышался стук, ругань, и у лестницы распрямился споткнувшийся о нижние ступени холоп:

– Княже, на Лобном месте посыльные царевича Дмитрия, бояре Пушкин да Плещеев, грамоту его читают!

– Царевич Дмитрий мертв! – сурово ответил князь.

– Царевич, может, и мертв, – пожал плечами слуга. – Ан посыльные его здесь!

Василий Иванович в задумчивости огладил пальцами бородку, а затем распорядился: «Коня седлайте!» – и ушел переодеваться.

Спустя полчаса князь, в стеганой ферязи, крытой шелком и опушенной куницей, в сопровождении шести холопов в распахнутых зипунах, выехал за ворота и на рысях помчался в сторону Васильевского спуска. Приблизиться к Лобному месту он не смог – толпа начиналась прямо от Варварки, однако даже сюда доносился голос одетого в добротную шубу и войлочную тафью боярина, в котором Василий Иванович не сразу узнал окольничего Богдана Бельского.

– Вот этими руками я его вынес, малого! – рассказывал князь, выставляя перед собой растопыренные пальцы. – Как известие дошло, что злоумышляют на царевича Дмитрия Годуновы, так сразу порешили мы с Нагими его в потайном месте спрятать, на иного мальчишку подменить. Нагие с попом ярославским договорились сына его в почете царском воспитать, а самого Дмитрия я сам, лично в Ярославль доставил! В целости и невредимости! Посему вот вам крест, православные, истинно говорю, жив Дмитрий Иванович и ныне в Туле к возвращению готовится!

– Врешь! – закричал со своего места князь Шуйский. – Врешь, паскудник! Я сам царевича покойного смотрел и свидетелей опрашивал! Царевич Дмитрий мертв, зарезался!

– Это ты врешь, князь Василий! – указал на Шуйского пальцем окольничий. – Поповича вы зарезали, не царевича! Дмитрий жив, я его сам из Углича тайком вывез!

– Бей Шуйского! – завопили несколько ближних москвичей, однако холопы двинули вперед лошадей, огрели кого-то плетьми, кого-то пнули в лицо ногой, пригрозили ножами, и толпа отхлынула, лезть на клинки побоялась.

– Годуновых бей!!! – призвали от Фроловских ворот. Горожане ринулись в Кремль и, к немалому изумлению Василия Ивановича, их пропустили. Стража не то что сабель не обнажила – даже ворот, и то закрывать не стала!

– Похоже, о караулах позаботились, – привстал на стременах князь. – Своих в смену поставили, прикормленных. Вот тебе и междуцарствие…

Князь Василий повернул туркестанца и поскакал обратно на подворье, теперь уже радуясь тому, что Мария находится в безопасности где-то среди смоленских чащоб.

Ее отцу, по счастью, тоже ничего не угрожало. Пару недель назад он ухитрился-таки разлаяться с Семеном Годуновым, занявшим место князя Буйносова возле нового царя, и Петра Ивановича упекли на воеводство в крепость Ливны. Вроде как и не в ссылку, но по сути – с глаз долой. Не будь этого, наверняка вступился бы князь Буйносов за царя Федора, не утерпел. И били бы его сейчас вместе со всеми прочими годуновцами смертным боем…

Выходит, Петру Ивановичу с наказанием очень повезло.

* * *

Москва побузила, покуролесила, погуляла, разграбила царский дворец и подворья ближних годуновских сподвижников: Вильяминовых, Сабуровых, Телепневых, – выпила все вино из их погребов, вытащила из Архангельского собора тело покойного Бориса Годунова, бросив его в ров – и успокоилась. Спустя три дня князь Шуйский даже разоружил своих холопов, оставив им лишь обычные два ножа на поясах. К чему понапрасну целыми днями сабли и броню на себе таскать да пугать прохожих выставленными над стеной рогатинами?

Между тем по мере приближения Дмитрия к столице вестей о нем становилось все больше и больше.

Пятого июня он выехал из Тулы и спустя три дня дал большой пир в Серпухове боярам, окольничим и думным дьякам. Еще через пять дней пир случился в шатрах у села Коломенского, причем туда допустили крестьян, приславших своих выборных поклониться законному царю. Затем сын Ивана Васильевича разбил палатки уже перед воротами Москвы, пируя в них целых три дня, и только двадцатого июня Дмитрий Иванович верхом на белом жеребце торжественно въехал в свою столицу: под звон колоколов, приветственные крики, осыпаемый зерном и цветами, с боем барабанов и воем медных труб – с последним отличились ляхи из свиты царевича.

Первым делом Дмитрий отправился в Архангельский собор – помолиться у гроба своего отца, – затем отстоял благодарственную службу в Успенском соборе, после чего устроил еще один пир, теперь уже в Великокняжеском дворце.

И только двадцать третьего июня постучавшие в ворота шуйского подворья царские телохранители пригласили Василия Ивановича в Кремль.

В до мелочей знакомой малой Думной палате, под угрюмыми взглядами замерших на стенной штукатурке святых, с шестью рындами за спиной Василий Иванович с некоторым удивлением узнал здесь все тех же бояр, что заседали рядом с Бориской Годуновым: князья Воротынский, Бельский, Мстиславский, Телепнев, Шереметев, Власьев. И только на троне вместо тяжело дышащего, одутловатого, отекшего самозванца Бориски сидел другой: маленький, кривоватый, с бородавками на лице и рыжими патлами на макушке.

– Один другого краше… – пробормотал себе под нос князь Шуйский.

– Сказывают люди, Василий Иванович, – заговорил коротышка, – смущаешь ты умы московские, утверждая, что я умер четырнадцать лет назад в Угличе!

– Не ты, – покачал головой князь Шуйский. – Это царевич Дмитрий четырнадцать лет тому назад зарезался.

– А я тогда кто?! – повысил голос бородавчатый мужчина.

– Самозванец, – пожал плечами князь.

– А не твоей ли рукой записано в Угличском деле, что опознать меня в убиенном ты не смог?

– То не важно, смог я или не смог. Я человек чести и лишь записал в деле сем то, что увидел али узнал, без утайки и обмана. Но Священный собор, изучив все сведения, что мне удалось собрать, постановил царевича Дмитрия зарезавшимся по болезни. Священный собор не может ошибаться. Царевич Дмитрий мертв!

– Вот он я, стою перед тобой, Василий Иванович! – хлопнул ладонями по подлокотникам коротышка. – Сын государя Ивана Васильевича! Перестань упорствовать и поклонись мне, знатнейшему из Рюриковичей, старшему потомку князя Ярослава Всеволодовича! Склонись, коли не желаешь узнать моего гнева!

– Я есмь старший из рода Ярослава Всеволодовича! – вскинул подбородок Василий Иванович. – И я никогда не склонюсь перед неведомым безродным мальчишкой.

– Что-о?! Это бунт?! – Коротышка сжал кулаки и ударил ими по подлокотникам: – Взять крамольника! – Бородавчатый недоросток вскочил и вытянул руку: – За бунт и неповиновение! За все беды, что учинил ты моей матери и моей семье! За ложь и смущение умов моих подданных наглой ложью приговариваю тебя к смерти, князь Шуйский! Уберите его прочь с моих глаз!

Рынды кинулись на Василия Ивановича, скрутили руки за спиной и уволокли из палаты.

Дмитрий Иванович рухнул обратно на трон, перевел дух и махнул руками:

– Хватит на сегодня заседания, бояре! Пора и горло промочить после столь долгой болтовни. Ступайте с богом!

Думные бояре склонились в поклоне и величаво поплыли к дальней двери. Дмитрий, шустро спрыгнув на пол через все ступени возвышения, ушел в створку за троном.

– Сегодня ты был грозен! – оценил его приговор Григорий Отрепьев, поспешая рядом.

– Да он просто в лицо хамит! – возмутился сын Ивана Васильевича. – Мне что, терпеть?!

– Да ладно, – отмахнулся писарь. – Приговорил, и пес с ним. А я тут хотел архимандрита Пафнутия навестить, сбегал поутру до обители. А он, оказывается, в ссылке! Наказан за то, что помог мне грамоту добыть, каковая твое происхождение доказывает. Сидит где-то в земляной яме. А если бы не он, то о твоем происхождении…

– Я понял, понял! – поморщился наследник трона, замедляя шаг. – Он пожертвовал собой, чтобы вознести меня на трон, и достоин высшей награды. Но я не могу сделать его патриархом! Это место уже занято Игнатием!

– Сделай митрополитом Крутицким и Сарским. В Церкви это второе место по старшинству.

– Хорошо, – пообещал Дмитрий.

– И моя сестра…

– Я помню про твою сестру и про то, что она для меня сделала, – вздохнул сын Ивана Васильевича. – Но она женщина! Я не могу дать ей никакого церковного поста! И избавить от пострига тоже не могу, это не в моих силах! Да даже патриарх, и тот не может!

– Но у Ксении есть муж! Федор! Теперь Филарет, его тоже остригли.

– Я чего-нибудь придумаю, – смиренно кивнул Дмитрий Иванович.

– Когда?

– Когда стану царем. Пока что я, если ты не заметил, просто наследник. На царствие меня еще не венчали.

– Так венчайся! Чего ты ждешь?

– Жду, когда мама приедет, – покрутил пальцами наперстный крест Дмитрий. – Хочу, чтобы она это увидела.

– Понятно… – против сего простого объяснения Отрепьев возражений не нашел. – А ты знаешь, царевич, забавно выходит. Сегодня ты приговорил князя Шуйского к смерти за те самые слова, на которые мы все время ссылались, доказывая твое происхождение. Он честно записал, что видел. Теперь он честно указывает на постановления, сделанные из его слов. Это ведь не он тебя приговорил, а Священный собор!

– Теперь еще и Василий Иванович? – Дмитрий Иванович мотнул головой: – Слушай, Гришка, отчего ты все время за других просишь? Попроси чего-нибудь для себя! Чего хочешь? Земли, деревень, чинов, мест? Воеводства? Проси!

– Не-не-не, к бубенчикам собачьим! – обеими руками отмахнулся Отрепьев. – Насмотрелся я уже на вашу знатную жизнь! У вас коли все хорошо – так или приказчики воруют, или смерды жгут али надобно с пикой наперевес под пули и на рогатины во весь опор скакать. А коли плохо – так или ссылка, или постриг, или топор и плаха, как князю Шуйскому. Не-не, Дима, чур меня, чур от такой жизни! Мне бы пожрать нормально пару раз в день, ковш вина да одежку справную заиметь, и больше ничего не надо. И писарем при тебе остаться!

– Дело твое! – усмехнулся наследник трона. – Оставайся. Сиречь, пошли обедать!

Он стремительным шагом понесся по коридору, в голове же все крутились и крутились сказанные писарем слова:

«Приговорил за то, благодаря чему возвысился…»

Дмитрий всю жизнь провел под чужой опекой, без собственных средств. И ныне вдруг оказался всесильным, ничем не ограниченным властителем с бездонной казной! Мог делать все, что хочется, – и никто даже слова поперек не смел молвить! Перед соблазном вседозволенности трудно устоять. Сегодня вот взял – да и лишил знатного человека, именитого воеводу жизни. По сути, только за то, что тот сослался на решение Священного собора и не захотел склониться перед тем, в кого не верил. Но с другой стороны – это была дерзость, открытый бунт!

Однако возмущением своим князь Шуйский оберегал родовую честь. Ту самую честь, благодаря которой Дмитрию и его грамоте верили все встреченные люди. Честь, требующую понимания и уважения.

И что теперь делать?

Во всех книгах о достоинствах правителей, которые успел прочитать юный Дмитрий, все ученые мудрецы дружно утверждали, что повелитель должен быть строгим, но справедливым и обязательно милостивым. Однако никто из них так и не удосужился объяснить: что такое справедливость? Или строгость? И как можно быть милостивым и строгим одновременно?

– Царевич! – окликнул задумавшегося наследника Отрепьев. – Трапезную проскочил!

– Ась? – оглянулся Дмитрий. И тут же спохватился: – А, ну да! Пойдем.

При царевиче Дмитрии все происходило быстро, даже стремительно. Уже через день, двадцать пятого июня, у срубленного на Васильевском спуске эшафота остановилась запряженная старой серой клячей телега. Стрельцы сняли с повозки сидящего на ней со свечой в руках князя Шуйского, поставили на землю.

– Я сам, – повел плечами Василий Иванович, и служивые люди отступили.

Всего лишь одни сутки, проведенные в порубе, никак не отразились на облике бывалого воеводы. Он был ухожен и суров: темные с проседью короткие волосы, стриженная на пять пальцев русая бородка. Плечи развернуты, спина выпрямлена, шаг тверд. На плечах все еще лежала украшенная вошвами и каменьями соболья шуба, под которой виднелась такая же драгоценная парчовая ферязь. Все же – царедворец, не бродяжка какой-нибудь.

Удерживая в обеих руках свечу, воевода поднялся по ступеням, встал у дубовой колоды, на которой должен окончиться его жизненный путь. Остановился. Рядом глашатай в простеньком кафтане развернул грамоту:

– За крамолу бесстыжую на Дмитрия Ивановича, наследника престола русского… за ложь и подстрекательство к неповиновению… по общему приговору Боярской думы и Священного собора… князь Василий Шуйский приговаривается к смерти!

Движением плеч Василий Иванович сбросил шубу. Три раза широко перекрестился, кланяясь на все стороны, кроме кремлевской. Затем потушил свечу, откинул ее в сторону и опустился на колени возле плахи, крепко ее обняв и положив голову на свежую древесину.

– Ну, прощевай, княже, – взялся палач за топор…

– Сто-о-ойте!!! – вылетел из Фроловских ворот всадник. – Остановите казнь!!!

Подковы гулко простучали по опущенному мосту, выбили щепу из деревянной мостовой. Гонец натянул поводья возле ступеней эшафота и встал на стременах, подняв над головой свиток с ярко-красной восковой печатью:

– Волею государя нашего, Дмитрия Ивановича! Дмитрий Иванович сим объявляет кровь русскую священной и запрещает проливать ее отныне и вовеки веков! Никаких смертных казней его в царствие не случится! Никаких смертей, православные! Казнь князя Шуйского, назначенная думой и Собором за вину его безусловную, заменяется ссылкой в Вятку!

Всадник передал свиток стряпчему, что распоряжался действом на эшафоте. Тот развернул бумагу, пробежал глазами.

Топор прорезал воздух и сочно вонзился в край колоды.

– Ну вот, Василий Иванович, – наклонившись, шепнул палач. – Похоже, я остался без твоей шубы. Бог даст, больше не увидимся.

Князь распрямился, удивляясь оглушительному стуку своего сердца и восторженному гомону толпы, жаркому солнцу и свежему ветру, дующему с реки. Тяжелая шуба вернулась ему на плечи, и стрельцы, подхватив осужденного под руки, потащили его обратно в возок…

18 июля 1605 года

Деревня Тайнинская близ Москвы

Известие о скором прибытии матери обогнало неспешный возок почти на четверо суток. Три дня Дмитрий провел весь в нетерпении, и на рассвете восемнадцатого июля не выдержал – велел оседлать коня и помчался навстречу, перехватив обшитую толстой кошмой и кожей кибитку в пяти верстах от города. Охрана из полусотни царских телохранителей во главе с князем Скопиным-Шуйским подсказала царевичу, в какой именно повозке путешествует царственная инокиня. Наследник трона спешился и кинулся к дверце:

– Мама! Мама, это я! Я здесь!

Заменяющий окно полог отдернулся, наружу выглянула пожилая монахиня с покрытым морщинами, серым лицом. Ее взгляд остановился на лице неказистого молодого человека с двумя большими родинками на лице, и тонкие бледные губы тронула улыбка:

– Димочка…

– Мама!!! – Наследник престола кинулся на шею матушке прямо через окно, и больше они ничего сказать не смогли, поскольку обоих душили слезы.

Оставшийся до Москвы путь Дмитрий проделал пешком, шагая рядом с повозкой и удерживая мамину руку в своей и постоянно кивая в ответ на приветственные крики собравшихся к дороге селян, ремесленников и служивых людей.

А тридцатого июля патриарх Игнатий наконец-то венчал юного государя Дмитрия, сына Ивана Васильевича и далекого потомка великого Ярослава Всеволодовича, на царствие великой православной Руси.

Вечером сего дня молодой человек наконец-то смог поставить дату в давно приготовленном коротком послании:

«Пани Марианна, сим письмом напоминаю тебе о данном тобою обещании.

С уважением и почтением, Божиею милостию Великий Государь Царь и Великий князь всея Русии Сомодержец, Владимерский, Московский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгорский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовские земли, Черниговский, Резанский, Ростовский, Ярославский, Белаозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, и всея Северныя страны Повелитель, и Государь Иверские земли, Грузинских и Горских князей, и иных многих государств Государь и Обладатель, любящий тебя Дмитрий».

22 августа 1605 года

Онежское озеро, скит Толвуя

Одинокий струг, презирая бушующий на озере шторм, мчался под гордо поднятыми парусами, чуть не цепляя мачтой низкие черные тучи, разбивая тесовым носом высокие, в рост человека, волны, ныряя под пенные гребни, отважно принимая на крытый толстой воловьей кожей нос потоки воды. Вперед и вперед, через дождь и брызги, под низкие тучи, местами касающиеся волн, между разрядами молний и через грохот грома.

Наконец внимание путников привлек мерный колокольный звон – и корабль повернул к шпилю звонницы, с трудом различаемому в струях дождя, свернул носовой парус, а в полусотне саженей от берега убрал и основной. Однако ветер давил на мачту с такой силой, что весла корабельщикам все равно не понадобились – на хорошей скорости судно врезалось в пологий галечный пляж и выскользнуло на него почти до середины корпуса.

Однако путникам этого оказалось мало – двое одетых в кожаные робы корабельщиков выпрыгнули на берег, пробежали вперед и крепко привязали носовой канат к растущей на камнях могучей сосне.

Вслед за корабельщиками на берег буквально перекатился через борт лопоухий монах, потрусил к обители, постучал в ворота:

– Открывайте паломникам, бабоньки! Да баню, баню сразу топите, бо до мозга костей мы все заледенели!

– Кто? – открыла смотровое окошко строгая пожилая монахиня.

– К инокине Марфе мы! – поежился гость.

Дальнейших уточнений не потребовалось. Грохнул засов, отворилась калитка.

Гость забежал внутрь, уверенно повернул к жилому корпусу, поднялся на второе жилье, постучал кулаком в дверь:

– Сестренка, ты здесь?! – И монах навалился плечом на створку.

– Гришка! – Женщина встретила его сразу за дверью, крепко обняла: – Гришка, сколько лет! Куда же ты, шельмец, запропал? Три года, почитай, ни единой весточки!

– Я тоже соскучился, сестренка, – поцеловал монашку в щеку гость. – Видишь, самолично приплыл, едва токмо возможность такая появилась!

– Ты, верно, рассудка лишился, братик, – укоризненно вздохнула инокиня Марфа. – Погода-то какая! Утонуть же могли!

– Спешил очень. Каждый день на счету!

– Случилось что-то? – посерьезнела женщина. – Дмитрий погиб, да? Его схватили, казнили? Или он бежал? Я слышала, сей безумец вторгся в страну!

– Да не то слово, сестренка! – расхохотался Отрепьев. – Не то слово! Ну, тут у вас, однако, и глухо-ма-а-ань!

– Хватит ржать! Говори толком!

Гость полез за пазуху, вынул шкатулку, открыл, достал сверток из тонкой замши, раскатал…

– Гришка, ты издеваешься? – не выдержала монашка. – Так сказать не можешь?

– Могу… – Григорий стал закатывать свиток обратно. – Нам с тобой нужно спуститься до Студеного моря, пройти по нему до Двины, по ней против течения до Сийского монастыря, потом все так же против течения до Костромы, через Волгу, да потом еще до озера Неро. В общем, путь неблизкий. Если хотим успеть до распутицы, то каждый день на счету.

– Бориска снимает с нас опалу?! – радостно охнула монашка.

– Какой-такой Бориска? Нет никакого Бориски, ни борисят, ни даже памяти о них не осталося! – Григорий Отрепьев крепко взял женщину за плечи и улыбнулся, глядя ей в глаза. – Ты победила, сестренка! Рода Годуновых больше нет. Истреблен дочиста!

– Не может быть! – перекрестилась инокиня.

– Да вот тебе крест! – ответил тем же монах. – С тебя баня, горячий ужин и теплый ночлег. И одежду нам с корабельщиками просушить. Все, сестренка, собирайся. Пора домой.

* * *

Сборы заняли четыре дня. Не столько из-за медлительности инокини Марфы и преданной ей насельницы Полины, сколько из-за того, что попавшие в тепло корабельщики проспали весь следующий день, да одежда сохла двое суток, да еще струг после шторма потребовалось местами проконопатить, местами подлатать. Зато погода к пятому дню установилась ясная и спокойная, так что провожать полюбившуюся крамольницу на волю вышла на берег вся Толвуйская обитель, кроме двух приставов – те опять лежали пьяные, и Марфа оставила целых пять рублей, чтобы скит и далее поил служивых брагой столько, сколько они пожелают.

– Не забывай нас, матушка! – по очереди обняли ее все женщины.

– Бог даст, свидимся, – пообещала Марфа и позволила брату отнести себя на корабль. Полина забралась на струг сама, корабельщики отпихнулись от берега. И ссыльная крамольница поплыла на свободу.

Тихая погода имела свой большой минус – очень слабый ветер. Не самый большой Повенецкий залив путники одолевали целых два дня. Выгозеро, в которое пришлось пробираться сперва волоком, а затем на веслах узкой протокой пересекали еще пять. Дальше – опять за весла, и два дня спуска по торфянистой лесной Онде.

Уже на берегу Белого моря, в шумной торговой Шижне, путники задержались, дабы попариться в бане, поесть горячего и выспаться в нормальной постели, а потом струг поймал парусами морской ветер и помчался через пологие волны дальше на север. На рассвете, полагаясь на известные только корабельщикам приметы, парусник повернул на восток, через день войдя в устье Северной Двины, с попутным ветром ушел далеко вверх по реке, и двадцатое сентября путешественники встретили уже в Холмогорах.

Помывшись и отдохнув, они двинулись дальше, местами поднимаясь против течения на бечеве, а местами проскакивая по несколько верст с попутным ветром, и через две недели, пробравшись по реке Сие в Михайловское озеро, наконец увидели вознесенные над прозрачными водами золотые купола и шпили стоящего на узком длинном полуострове Антониево-Сийского монастыря.

Гости нечасто баловали затерянную в лесах обитель своим вниманием, и потому к причалившему стругу сошлись почти все насельники. Первым на причал спустился Григорий Отрепьев, второй – инокиня Полина, третьей – матушка Марфа.

– Ксения, ты?!

– Федор! Федор, любый мой! – Монахиня пробежала по причалу и кинулась в объятия худощавого седобородого инока. – Родной мой, долгожданный, ненаглядный! Наконец-то мы свиделись, мой желанный!

Монах и монашка прижимались друг к другу, чуть расходились, целовали лица, руки, смеялись и плакали, снова обнимались и снова начинали целоваться. От такого зрелища прочие иноки зачесали головы, начали креститься, пока самый пожилой из них, низкий и упитанный, с крючковатым носом и большим нагрудным крестом поверх рясы не вопросил:

– Кто сие такие и чего делают в моей обители?!

– Я есмь диакон Чудова монастыря и личный писарь государя нашего Дмитрия Ивановича Григорий Отрепьев! – вскинул руку лопоухий монах. – Сия насельница есть инокиня Марфа, а обнимает она Ростовского митрополита Филарета, коего ужо заждались на его кафедре. И потому завтра же я забираю его с собой!

– Митрополит Ростовский?! – повернулись все к писарю. В том числе и монашеская влюбленная парочка.

– Сестренка, ты меня никогда не слушаешь, – укоризненно покачал головой Григорий и постучал себя пальцами по груди. Спрятанная под рясой шкатулка отозвалась гулким стуком. – Разве я не говорил, что до ледостава нужно успеть к озеру Неро? Назначение, подписанное царем и патриархом, всегда со мной. Осталось только доставить грамоту вместе с вами в Ростов. Поспешайте, милые! Зима близко!

С рассветом струг, пополнившийся еще одним путником, выбрался обратно в глубокие воды Северной Двины и продолжил борьбу с течением. Вдохновленные обещанной наградой, корабельщики двигались без привалов, днем иногда ловя в паруса попутный ветер, ночью шагая почти на ощупь бечевником, с веревкой за плечами, тем самым отвоевывая у реки лишних пятнадцать верст в сутки, а отсыпаясь по очереди на струге, в крытой носовой постройке, каковую путники, ради этих самых дополнительных пятнадцати верст в день, уступили работникам.

Гонка такая принесла успех, и через две недели, в середине октября, когда на землю уже стали падать ночные морозы, корабль миновал Вологду, вошел в Кубенское озеро, осьмнадцатого октября прошел почти опустевший Славянский волок, соскользнул в Шексну и стремительно помчался вниз по течению, для пущей скорости распустив паруса.

Двадцатого октября на землю пришел настоящий покров, укутав ее самым первым, липким, тусклым и рыхлым снегом, а первый морозец подернул лужи тонкой, толщиной в палец, ледяной коркой. Однако путники в этот час уже успели привалить к ярославским причалам, и приход зимы их более не пугал. До Ростова оставалось всего три дня пути обычным трактом. А на зимнике, известное дело, чем крепче мороз, тем лучше дорога.

Отдохнув четыре дня на постоялом дворе, двое монахов и две монашки продолжили свой путь – и двадцать девятого октября тысяча шестьсот пятого года митрополит Ростовский Филарет наконец-то ступил на свою кафедру.

А шестнадцатого ноября на подворье митрополита въехали богато отделанные, огромные сани княгини Черкасской – запряженные шестеркой цугом, десяти шагов в длину, четырех в ширину, с тремя слюдяными окнами и чернеющей наверху железной трубой, доказывающей, что в редкостном передвижном строении имеется даже собственная печь!

Раскрылась обитая замшей дверь, на чисто выметенный от снега двор вышли двое растерянных ребятишек лет десяти в лисьих шубейках. Следом за ними – солидная упитанная дама лет пятидесяти, в собольей шапке и бобровой душегрейке, накинутой поверх отороченного рысью стеганого бархатного сарафана.

– Миша! Танечка! Боже, как же вы выросли! – рядом с детьми упала на колени монашка в рясе из добротного, начесанного до пуха сукна, обняла отроков, поцеловала одного, второго. – Деточки мои, наконец-то! Как же давно я вас не видела! Как соскучилась!

Дети не ответили, и монашка чуть отстранилась:

– Вы что, чада мои, не узнаете? Это же я, ваша мама! Я вас нашла, я вернулась! Теперь мы всегда будем вместе! Я мама, мама! – Женщина снова прижала к себе детей и тряхнула головой, пытаясь избавиться от набежавших слез. Подняла голову: – Низкий тебе поклон, Марфа Никитична. Век буду Бога за тебя молить!

– Василия Шуйского благодари, он надоумил, – ответила княгиня. – По-христиански.

– Ты спасла моих детей! Не боясь ни опалы царской, ни мести!

– Это был мой ответ Бориске за постриженную невестку. Каждый должен получать по заслугам. Вы – за любовь, Годунов – за подлость. Господь рассудил всех по справедливости. Живите с мужем своим в мире, Ксения, и будьте счастливы!

– Проходи к крыльцу, Марфа Никитична, дорогим гостем станешь, – пригласила монашка и повернула детей к обширным бревенчатым хоромам, окружающим высоченный белокаменный и многокупольный Успенский собор. – Смотрите, Таня и Миша, это наш новый дом, отныне мы всей семьей станем жить здесь. Теперь пойдем к папе. Он тоже сильно-сильно по вам соскучился!

У князя Василия Шуйского столь же преданного сторонника, как у Ксении Захарьиной, не нашлось. И потому весть о том, что тридцатого июля, в честь своего венчания на царствие, государь Дмитрий Иванович помиловал всех, им осужденных, добралась до Вятки обычной неторопливой почтой в самом конце сентября. Получив помилование, князь Шуйский перебрался на постоялый двор ждать ледостава – в дорогу по реке в это время, опасаясь вмерзнуть в неудачном месте, уже никто не отправлялся.

Увы, зимник наладился только в конце ноября, и в Москву Василий Иванович смог попасть лишь перед самым Рождеством.

Без особой надежды он постучался в ворота собственного подворья – однако, завидев князя в окошке, смутно знакомый холоп торопливо распахнул калитку и склонился в низком поклоне:

– Добро пожаловать домой, Василий Иванович!

Князь Шуйский прошел на мощенный дубовыми плашками двор, остановился, с подозрением оглядываясь.

Окна – целы. Амбары – на месте. Сено – свежее. В конюшне фыркают кони, в соколятне слышно хлопанье крыльев, у крыльца лежит желтая, нетоптаная солома. Даже цветник, хоть и занесенный снегом, выглядит целым и невредимым, равно как и качели, и прудик в центре…

– Василий Иванович, наконец-то! – захромал к хозяину опрятно одетый Горчак, верный шуйский холоп, лет пятнадцать назад получивший в сече удар татарской пикой в бедро и с тех пор приволакивавший ногу. Оставленный при хозяйстве, он выказал завидную толковость и очень быстро стал приказчиком вместо старого Нетопыря.

– Что, даже не разграбили? – развел руками князь.

– Так тебя же не здесь, тебя во дворце повязали, княже! Сюда токмо стряпчие пришли, опись делать. Подворье на казну перевели, меня же приказчиком оставили. Однако теперича уже царским. Ну, и холопов тоже. Пока дьяки помышляли, чего с сим добром делать, царь тебя помиловал и добро конфискованное вернул. Ну вот. Я сызнова приказчиком остался, токмо опять твоим. И холопы все здесь, и лошади, и добро все на месте до копеечки. Приказывай!

– Единственная приятная весть за весь год, – хмыкнул Василий Иванович. – Надеюсь, с прочими уделами и поместьями все получилось точно так же.

– Вестимо, там и вовсе ничего о случившемся не проведали. Время-то было летнее, тягло с оброками считать рано. А без насущной нужды кто в такую даль потащится описями-переписями мучиться? Переменчив больно царь новый, чтобы приказы за его прихотями поспевали.

– И как тебе, Горчак, новый государь? – полюбопытствовал князь.

– Ветреный он какой-то, – пожал плечами приказчик. – По городу часто бегает – ни шубы, ни охраны, никакой солидной степенности. Однако же о люде простом заботится, да… Сыск беглых крестьян до трех лет сократил. А кто без добра утек, с голодухи, так и вовсе искать запретил. Теперича, княже, коли в голодные годы помещик крепостных не кормит, так они себя вольными могут считать и отъезжать, куда пожелают. Тягло на всех ослабил, а северные города и вовсе на десять лет от любого обложения освободил. И холопам отдушина дана. Теперича мы токмо тому принадлежим, кому в закуп продались. А продать нас, подарить али по наследству оставить – уже шалишь! Все запреты и ограничения на любые ремесла и дела Дмитрий Иванович отменил. Теперича хоть ты крестьянин, хоть боярин – имеешь полное право хоть торг свой вести, хоть мосты строить али самолеты[19] гонять. Свободу полную дал хоть уезжать из державы нашей, хоть к нам переселяться. Жалобы и челобитные поклялся у простого люда самолично принимать, на ступенях своего дворца, по средам и субботам.

– Вижу, время коротышка даром не терял. – Василий Иванович почуял в словах слуги восхищение новым царем, если даже не любовь к нему и преданность. И это князю очень не понравилось. – Устал я ныне, Горчак. Баню хочу, вина и постель. Сделаешь?

– Баня холодная, не меньше двух часов греть надобно, – предупредил приказчик. – Но дом протоплен и покои твои, княже, тоже. Вино, буженину и орешки сей миг принесут!

Приведя себя в порядок и осмотревшись по хозяйству, на третий день князь Шуйский отправился на подворье князей Буйносовых. Но там никого не застал. Приветливая дворня поведала знатному жениху, что Петр Иванович все еще сидит в Ливнах, а княжна скрывается в Скоробове и в столицу носа не кажет.

Тем же вечером князь Шуйский приказал приготовить походные седельные вьюки и на рассвете с пятью холопами умчался в сторону Смоленска. Все – верховые, с двумя заводными скакунами, несущими лишь легкие сумки.

Тащиться с обозом показалось Василию Ивановичу невыносимо долгим…

И десятого января он самолично постучал рукоятью плети в ворота буйносовской усадьбы.

– Князь Василий!!! – Мария буквально спорхнула с крыльца жениху в руки и крепко обняла. – Ты цел! Ты жив! Хвала богам! А то нам доносили, что тебя казнили… – Девушка запнулась.

– Доносчик не досмотрел представление до конца, – провел ладонями по щекам любимой князь Шуйский и крепко поцеловал ее в губы.

За минувшие годы княжна превратилась в настоящую взрослую женщину. Двадцать лет ей давно минуло! И теперь Мария рисковала остаться в старых девах. А они до сих пор так и не поженились! Несмотря на случившийся аж восемь лет назад уговор!

– Ты сама-то как? – тихо спросил Василий Шуйский.

– Отец во гневе. Держит нас, ако в тюрьме.

– И где он?

– Так на службе! Как Семен Годунов отослал, так и сидит!

Князь Шуйский вместо ответа поцеловал ее снова.

Со своей ненаглядной голубкой Василий Иванович провел пять дней, а затем вновь поднялся в седло и стремительной скачкой пронзил одетую в белое искрящееся платье Русь, уже через шесть дней въехав в ворота маленькой, словно боярская усадьба, пограничной крепости Ливны.

Воевода принял его с радостью, даже обнял, пригласил к столу, благо гость примчался аккурат к обеду, налил желтоватого местного вина, покачал головой:

– Что же это творится, Василий Иванович, что творится? И о тебе наслышан, наслышан. Чудом миновало, чудом. Давай выпьем за твое здоровье…

Князь Буйносов заметно сдал. Борода его теперь была с проседью, не вычесанная и без косичек, длинные волосы выпадали из-под куньей шапки, одежда была добротная, но и только. Новизной и золотом не сверкала.

– Благодарю, Петр Иванович, – принял предложенный кубок князь Шуйский.

– И как ты теперь, Василий Иванович? – поставив на стол пустую чашу, спросил воевода. – Служишь али лытаешь?

– О себе думаю, – ответил гость. – О твоем слове и нашей с Марией помолвке. Ты обещал мне руку своей дочери. Мы помолвлены. Никаких царских запретов и иных препятствий для брака больше нет.

– Ты хоть думаешь, что говоришь, Василий Иванович?! – вскочив, закричал князь Буйносов. – Какая свадьба?! Цареубийца на троне! Цареубийца и самозванец! Ты знаешь, что они сотворили с царем Федором Борисовичем? Они его просто задушили! Удавили, ако котенка слепого вместе с матерью! И сего ныне даже не стесняются! В думах сидят, в советах! Цареубийцы, изменники, клятвопреступники!

Петр Иванович заметался по горнице из стороны в сторону, схватившись за голову:

– Какая свадьба, княже?! Какие праздники, откуда радости взяться? Вся страна в ужасе замерла, не ведая, чего ждать! Самая мерзкая чернота из ада выбралась и на трон уселась! Ты же сам сказывал, Василий Иванович, что истинный царевич мертв! Что из Польши поганой к нам самозванца заслали! И вот теперь сей самозванец и цареубийца на троне восседает в окружении предателей и клятвопреступников! Как можно жить в таком мире, Василий Иванович?! Как можно играть свадьбы, рожать детей? В какой мир мы детей приведем, княже? Что покажем им, как случившееся объясним?

Князь Шуйский молчал. Поведение тестя его почему-то ничуть не удивило. Князь Буйносов и до того был излишне предан роду Годуновых, готовый служить худородкам на троне, несмотря ни на что. А уж случившееся в минувший год не могло не потрясти старого служаку. Смерть Бориса Годунова, собственная ссылка, убийство жены Годунова и ее сына, почти венчаного царя… Действительно мерзкая, неприятная история.

– Но ведь жизнь продолжается, Петр Иванович, – наконец ответил он.

– И ты, княже, даже готов гулять в Москве свадьбу? – прищурился на него воевода. – Несмотря ни на что? Может статься, еще и цареубийцу-самозванца на свадебку пригласишь? Вместе с подельниками?

Князь Шуйский поджал губы, обдумывая услышанное. Он начал понимать, что обещанной любимой княжне свадьбы «на весь крещеный мир» может не получиться. Своего благословения отец невесты давать явно не собирается, а без оного – какие торжества? Возможно, Мария и согласится пойти под венец без согласия батюшки, однако такая свадьба получится скромной, даже тайной. Ибо – не по канону.

Но даже если уломать Петра Ивановича, в Москве и вправду все зависит от воли правителя всея Руси! А полагаться на благосклонность уродливого карлика князю Шуйскому не хотелось. Просто потому, что сей взобравшийся на трон самозванец ему не нравился. Взобравшемуся на трон Ярославовичей, по праву принадлежащий ему – самому старшему из живых потомков основателя династии!!!

– Мне нужно посетить свои земли, – внезапно спохватился Василий Иванович. – Своими глазами убедиться, что самозванец там ничего не натворил, что работники на местах, а холопы верны присяге. Прости, Петр Иванович. Надобно скакать.

30 апреля 1606 года

Москва, подворье князя Голицына

Василий Иванович знал, что при любом правителе всегда найдется множество недовольных людей. Кому-то кажется, что его не замечают, кому-то – что не ценят. Дураки полагают, что начальники не замечают их великого ума, лентяи – что не восхищаются трудолюбием. Но самое страшное – это умные слуги, которым не повезло оказаться в нужный час на удачном месте, да завистники, каковым вообще не интересно, как награждают их самих. Завистникам плохо, когда другим хорошо.

Князь Шуйский знал, что найдет в Кремле недовольных, но никак не ожидал, что первым отзовется на его осторожные намеки князь Василий Голицын – первейший из приспешников самозванца, воевода его армии, преданный слуга, самолично задушивший для нового царя прежнего правителя, Федора Годунова.

Но все оказалось как всегда: старательный, исполнительный слуга решил, что его недостаточно наградили. Убивал он, командовал войсками он – а в любимчиках государя оказались Басманов, Молчанов да Шаховский.

Князь Голицын обиделся. И при словах о возможном бунте москвичей супротив самозванца в сердцах выдохнул: «Туда ему и дорога!» – причем столь прочувствованно, что Василий Иванович сразу ему поверил.

И потому пиры в честь государя Дмитрия Ивановича ныне давались на подворье Голицыных. Ибо подворье Шуйских было буквально забито сотнями исполченных холопов.

У богато накрытого стола веселились в большинстве рынды да бояре из царской свиты, поднимая кубки за государя Дмитрия Ивановича и за боярина Петра Басманова, ставшего при нем первым слугой. А сверх того – за здоровье, за прибытки, за хозяина дома…

Когда первый круг веселья прошел и многие бояре стали отваливаться от стола, забывая про места, Василий Шуйский подсел к сидящему в распахнутой бархатной ферязи, отороченной бобром и расшитой золотой нитью, изрядно хмельному молодому воеводе Дмитрию Пожарскому, стукнул краем своего кубка о его чашу:

– Рад видеть тебя в добром здравии, княже! Как служба новому государю?

– Служба как служба, Василий Иванович, – пожал плечами воевода, не избалованный вниманием знатного князя. – На крымчаков вот собираемся. Хотим избавить порубежье южное от басурманского разбоя. Войско уже собрано. Вестимо, после свадьбы царской и выступим. Твое здоровье, Василий Иванович!

– Благодарю, Дмитрий Михайлович! – кивнул князь Шуйский и отпил немного слабенького меда, вкусом и цветом больше напоминающего квас. – Гонять крымчаков дело нужное, да как бы в самой Москве беды не случилось. Бродят слухи, недовольных государем в городе много. Сказывают, к иконам он неправильно прикладывается, не по-православному, крестится странно, мясо в постные дни вкушает, после обеда не спит… Смущаются люди, ропщут изрядно.

– Пустое, Василий Иванович! – рассмеялся молодой воевода. – Что кому за дело, спит государь днем али нет? У нас половине народу днем не до сна! И откель люду простому знать, что именно Дмитрий Иванович кушает? Я вот князь – так и то не ведаю!

– Однако же надобно все же осторожность проявить, защитить государя от опасности. Людей верных в Кремль как-то провести, ибо там, окромя немцев да стрельцов, и нет никого.

– Оставь, Василий Иванович, – отмахнулся князь Пожарский. – Боярин Петр Басманов лучше пса цепного государя сторожит. Да и немцы, они ведь наших споров не ведают, даже с речью человеческой не в ладах. Токмо охранять и умеют. Хоть от правого, хоть от виноватого. Беды не попустят, не беспокойся!

– Хорошо, коли так! – перекрестился князь Шуйский. – Удачи тебе в походе. Славы ратной и побед поболее.

С этими словами Василий Иванович поднялся и отошел.

Не клюнул Дмитрий Пожарский – и ладно. Пусть и дальше лижет самозванцу сапоги, коли весь из себя такой преданный. Он ведь в Кремле не единственный служивый человек! К примеру, князья Куракин, Татищев, Головин, бояре Валуев, Осипов, Бегичев, Одоевский – отозвались. Но самое главное – французский наемник Яков Маржерет, всеми немцами командующий, откликнулся и «обеспокоился».

С наемниками дело иметь вообще проще всего. Пятьдесят рублей заплатил – и сражение за тобой.

Василий Иванович нисколько не боялся, что о его намеках донесут. Ведь князь ныне не злоумышлял против самозванца, а беспокоился о его благе и безопасности! Желал защитить от бунтовщиков! А догадываются сбившиеся возле Шуйского служивые люди о его истинных намерениях али нет, князя не беспокоило. Главное, просочиться в Кремль. Остальное – неважно.

Больше того, Василий Иванович знал, что о его подозрениях, о слухах про зреющий бунт, про народный гнев, царю уже успели неоднократно донести. Но самозванец только посмеялся. Он легко и просто бегал в Москву на торг, на карусели и качели, просто погулять, ходил без свиты и охраны, ничего не боясь, и был уверен в народной любви.

Наивный мальчик даже не подозревал, что настоящий, страшный «народный гнев» мнением народа никогда не интересуется.

30 апреля 1606 года

Подмосковье, Литовский тракт

Украшенная чеканным серебром карета, которую тянули двенадцать серых в яблоках лошадей! Конная стража, одетая в золоченые доспехи, в плащах из соболей, с поясами, сверкающими самоцветами! Радостные крики и низкие поклоны многих тысяч смердов и служивых людей, встреченных на дороге! А еще – тяжелое от драгоценных камней и золота платье, полная шкатулка самоцветов, наряды, дорогие украшения, почтительные слуги из знатных родов. И это – не считая всех оплаченных долгов ее семьи, мешков с деньгами, подаренной золотой посуды, коней, охапок самых ценных мехов… Осыпанная сокровищами с головы до ног, Марианна Мнишек наконец-то начала понимать упрямство своего отца. Похоже, и вправду лучше закрывать глаза в постели с уродливым мужем, но жить царицей, нежели любоваться красавчиком-супругом, оставаясь при том нищей шляхтичкой.

Млея от обрушившегося богатства и восхищения, девушка даже поклялась себе быть с супругом ласковой и нежной, дабы он не разочаровался в своем выборе.

Заплаченные за ее изящное тело сокровища стоили такой благодарности!

Снаружи протяжно завыли горны, ударили барабаны, покатился колокольный звон. Девушка приоткрыла занавеску, выглянула – и поняла, что наконец-то въезжает в сверкающую бесчисленными золотыми куполами и изразцовыми шпилями Москву. Бесчисленные толпы, радостные крики, смех. Будущие ее подданные бросали в карету цветы, зерно и украшали ее лентами, желали невесте долгие лета и детишек поболее, а улицы все тянулись и тянулись, сливаясь в бесконечность.

Наконец гулко загрохотал под колесами мост, карета въехала в самый Кремль, остановилась. Слуги подскочили, поставили к ступеням скамеечку с бархатной обивкой, откинули лесенку, открыли дверцу.

Мария поднялась, выглянула наружу, увидела бородавчатого коротышку и приветливо ему улыбнулась:

– Наконец-то мы встретились, мой любимый!

Царь Дмитрий подал ей руку, помог сойти на расстеленный прямо на земле персидский ковер, расцеловал в щеки и указал на алую парчовую дорожку, ведущую к дверям большого каменного здания, обликом очень похожего на монастырь:

– Пойдем, моя ненаглядная! Я познакомлю тебя с мамой.

«С мамой – вместо угощения с дороги? – мысленно удивилась хрупкая красавица. – В обители? Хотя… Если для русской царицы так полагается, то пусть будет мама и пустой желудок!»

Она подала уродцу свою руку и вместе с ним пошла по драгоценной парче к дверям храма.

Тем временем на подворье князя Шуйского все продолжали прибывать и прибывать холопы, призываемые со всех земель и усадеб. Русь большая, из иных краев до столицы по три месяца приходится добираться. Целыми возками подвозилось оружие: пищали, рогатины, сабли и бердыши. Даже пушки – Василий Иванович приказал доставить пять тюфяков из родной Шуи, оголив свой тамошний дворец перед возможными опасностями.

– Свадьба… Свадьба – это хорошо, – в задумчивости приговаривал он. – Свадьба – это толпа, суета, несуразицы, неразбериха. И никто никого не знает.

Кремль тем временем гулял и веселился. Балы, обеды и карнавалы следовали один за другим. Купаясь во всеобщем поклонении, наслаждаясь богатством и величием, Марианна все-таки влюбилась. Если не в бородавчатого карлика, то в свое новое положение. И потому восьмого мая тысяча шестьсот шестого года перед алтарем Успенского собора на вопрос о том, согласна ли стать женой раба божьего Дмитрия, она уверенно, без единого колебания выкрикнула: «Да-а!!!» – и с большим трудом сдержала радостный, счастливый смех.

Больше того – вечером в постели она не стала закрывать глаза! Приведенная к мужу в опочивальню шестью служанками и обнаженная ими перед царем, Марианна сама взошла на брачное ложе, словно на эшафот, и возлегла возле супруга, торжественно объявив:

– Отныне я вся твоя, мой господин! Всем телом и душой с сего дня и до конца жизни!

Уродливый карлик немедленно воспользовался своим правом, оказавшись грубым и неуклюжим, но Марина смогла ощутить даже некое удовольствие в сем надругательстве над своим телом. Ведь через плотские муки она восходила на самую вершину земной власти!

Обычная шляхтичка – в нынешнем болезненном преображении она становилась истинной русской царицей!

Эта мысль настолько остро пронзила ее воображение, что Марианна вдруг застонала, мелко задрожала, царапая ногтями плечи мужа, опала на батистовые простыни и жалобно простонала:

– Еще, мой любый, еще!

Ее ночь становилась долгой и воистину сладкой!

Утром был новый пир и торжественное богослужение. Ради Николина дня, священного для всех православных, новобрачные отказались от гуляний, но со следующего утра празднества возобновились с новой силой. Карнавалы, обеды, балы, на которых играло аж семьдесят лучших немецких музыкантов, сменяли друг друга, смущая придворную знать и приучая ее к новой, веселой жизни. Раздача угощений, денег, наград случалась по два-три раза в день, карусели и «гигантские шаги» на всех площадях работали бесплатно, на столбах висели самые дорогие призы из царской казны, скоморохам вопреки обычаю вместо плетей пообещали награды…

Дмитрий Иванович, безымянный сирота, воспитанник ярославского помещика обрел свою мать, обрел свой трон, добился любви самой прекрасной из женщин!!!

Дмитрий ощущал себя невероятно счастливым человеком и искренне желал, чтобы счастливы стали и все вокруг.

Князь Шуйский тоже был почти счастлив. Приехавшие в Москву на свадьбу шляхтичи повели себя в точности так, как он и ожидал: перепившись на торжествах, они стали заниматься тем, что грабили прохожих, задирали юбки девкам, врывались в дома, хватали то, что видели, и с хохотом улепетывали, в пьяном угаре палили из пистолетов в воздух, орали про величие Польши и обещали сделать всех русских своими рабами.

На пятый день праздника горожане уже ненавидели всех их лютой ненавистью и начали бить при каждом удобном случае.

Василий Иванович тем временем объезжал улицы, смотрел, как разместили иноземных гостей, какие дворы занимала шляхта под командою воевод, а каковые – всякий сброд. Где поселились просто знатные люди без особой охраны, а где – всякие купцы да ремесленники, желающие заработать некую прибыль на столь редкостных разгульных торжествах. Составляя роспись, он выделял против дворов с боеспособными отрядами холопьи десятки с пушками, против сброда – пищальщиков, на прочих оставлял кого придется.

Князь Шуйский был опытным, бывалым воеводой и ратными силами умел распоряжаться грамотно и с умом.

Он подумал даже о том, чтобы московским холопам рассказать про банды иноземцев, желающих убить законного царя Дмитрия Ивановича, про необходимость остановить их и уничтожить, истребить подлых ляхов всех до единого и спасти государя! И отправил ненадежные отряды в самые опасные места, подкрепив пушками и пищалями. Холопам, пришедшим с близких поместий, сказал то же самое, но назначил перекрывать подступы к Кремлю. И только явившиеся из Шуи и далекого Шенкурска воины, до которых еще не дошли слухи о «благородстве» нового царя, знали настоящую цель предстоящей битвы.

Пятнадцатого мая все было готово: пули, картечь, порох, сабли и булавы, кистени и стволы, и прочее оружие; телеги были сосчитаны и гружены всяким хламом для строительства баррикад, приготовлены короба с лубками, полотняными лентами и болотным мхом для неизбежных раненых, составлена подробная роспись и назначены на места все наличные люди. Почти две тысячи холопов – для захвата Москвы, из них две сотни самых преданных – для атаки на Кремль.

Если все пойдет по плану, сил должно было хватить.

На следующий день Василий Иванович съездил к полковнику Маржерету домой и предупредил:

– Слышал я, господин Яков, что завтра может случиться смута. Твоим людям сегодня вечером надо бы хорошенько отдохнуть, дабы утром быть сильными и свежими. И тебе тоже, служивый… – В руки французского наемника перекочевал тяжелый кошель.

– Благодарю за совет, обязательно воспользуюсь, – кивнул тонкоусый воин, опуская золото в поясную сумку. И честно предупредил: – Мне не удастся убрать всех, Василий Иванович. Три десятка стражников придется оставить. Меньше пяти воинов на пост выделять нельзя. Но я выберу самых чахлых.

– Хорошо, полковник…

Мужчины разошлись. Наемник – отдавать приказы. Князь Шуйский – выяснять, у каких ворот сегодня стоят согласные с ним бояре.

Между тем Кремль играл, пел и веселился, кружась на очередном балу. Царь и царица шалили, пытаясь спрятаться под масками и в новых одеждах – учитывая малый рост обоих, уловка была весьма наивной. Однако гости делали вид, что не признают своих правителей, весело увлекая их в фарандолле или пиная в вурре. Под конец, увлекшись, один из поляков утянул Марину на вольту, подбрасывая за талию так высоко, что юбка взлетала почти до плеч – и сие веселье тут же перестало Дмитрию нравиться. Он забрал половину музыкантов и ушел с женой в ее новый, еще недостроенный дворец, дабы далее развлекаться на своем личном, семейном балу.

Поскольку и сам царь, и его жена покинули большой дворец со свитами, этот бал получился не столь уж и маленьким.

После тринадцати туров и пяти осушенных почти без закуски бочонков с вином, когда на город опустилась уже глубокая ночь, повелители величайшей державы все же утомились и удалились в опочивальню. Их свиты тоже значительно поредели. Некоторые бояре, не имея пристанища «на женской половине», ушли, иные получили приглашение от истомившихся за долгий вечер хмельных дам, и только Петр Басманов и Григорий Отрепьев, преданные без оговорок, остались ночевать в горнице перед царской спальней, охраняя покой своего повелителя.

Впрочем, та же обязанность – сторожить дверь царицы до рассвета – лежала на княгинях Трубецкой, Лукиной и Стародубской. Постельничей, кравчей и спальницы государыни. На женщинах тоже хмельных, веселых и отнюдь не самых старых…

17 мая 1606 года

Москва

Колокол на Ильинке ударил перед самым рассветом – и уже через миг в разных концах города загрохотали выстрелы, послышался треск и грохот, громкие крики. Вскоре набатным гулом отозвались и другие колокольни. Звонари еще не понимали, что происходит, однако знали: если кто-то поднял тревогу, Москву нужно будить, поднимать, готовить к бою. Тем более что по улицам уже кто-то носился, что-то кричал, а где-то и вопил.

Тут и там горожане выскакивали наружу и видели выломанные во многих домах и дворах двери, окровавленные тела, бегающих полуголых людей.

– Держи, держи! – пытались догнать их мужчины с саблями. – Бей литву! Литвины царя убить затеяли! Поляки против Дмитрия бунтуют! Бей литву! Режь ляхов!

– Бей ляхов!!! – упал призыв на благодатную почву. – Спасай царя, режь поляков!

Москвичи, хватая спросонок первое подручное оружие – кто ножи, кто кистени, кто просто увесистую дубину, – бежали на помощь землякам, без колебаний избивая любого, кто странно выглядел и плохо говорил по-русски.

– Схизматики взбунтовались!!! Бей ляхов! Спасай царя!

Некоторые дворы пали под ударами сразу – и их обитатели бежали куда глаза глядят в поисках спасения. На иных шляхта смогла запереться, организовать сопротивление – этих выбивали картечью и рогатинами, умело и жестоко.

Город от края и до края полыхнул кровавой войной – и князь Шуйский, ожидавший у Спасской башни нужного момента, потянул саблю из ножен, вскинул над головой:

– Спасай царя! Литва бунтует! – Он проскакал по мосту и застучал в ворота: – Открывайте! Ляхи бунт подняли, царя хотят убить! За-агово-ор! Спасай государя!

Послышался стук засовов, створки поползли в стороны, наружу выглянул боярский сын Григорий Валуев, старший караула, с приторной обеспокоенностью спросил:

– Царь в опасности? Что случилось?

– Бунт! – ответил Василий Иванович, с обнаженным клинком въезжая в Кремль, и кивнул холопам: – Вперед! Бей схизматиков, ищи еретика!

Воины со всех ног устремились к Великокняжескому дворцу, обходя его с двух сторон – к парадному крыльцу и задним дверям. Немецкая стража выставила было алебарды, но, быстро оценив численность и оружие врагов, попятилась. Холопы, не тратя на них время, кинулись по ступеням наверх…

Набат и далекие выстрелы разбудили супругов.

– Что случилось? – приподнялась в постели крохотная красавица.

– Сейчас узнаю… – Дмитрий выбрался из-под одеяла, натянул мягкие бархатные штаны, нырнул в желтую шелковую рубаху, опоясался, выглянул из спальни.

Боярин Басманов и писарь уже успели привести себя в порядок и стояли у распахнутого окна, оглядывая пустынный проулок между дворцами и прислушиваясь к происходящему вдалеке. Три придворные дамы чинно замерли у стены чуть в стороне.

– На Москву напали? – спросил молодой государь.

– Откуда? – мотнул головой Басманов. – Это же не деревня, к которой десяток татей тайно подкрасться может да разграбить! Супротив Москвы армия нужна. А ее незаметно не приведешь.

– Тогда что происходит? – Царь огладил голый подбородок и кивнул знатным служанкам: – Помогите царице одеться! В городе что-то неладно.

– Смотрите, кто-то бегает! – указал вдоль улицы Отрепьев. – Там кто-то был. С рогатиной.

– Найдите оружие! – твердо приказал Дмитрий Иванович.

Застигнутых врасплох, сонных и полуголых царедворцев, пойманных прямо в постелях, кого-то убивали на месте, кого-то с хохотом выгоняли в позорном виде на площадь – это как настроение у холопов выходило. Среди перепуганных, жалких, трясущихся, но живых ляхов князь Шуйский узнал жирного воеводу Мнишека, его старшего сына, еще нескольких престарелых или совсем юных шляхтичей, на которых у холопов не поднялась рука. Русских нападающие не трогали вообще – ведь взбунтовалась «литва», а не свои!

Туркестанец под Василием Ивановичем крутился и хрипел, пританцовывал в нетерпении, а самого главного все еще не случилось.

– Ну же, ну… – процедил сквозь зубы князь Шуйский.

Между тем в Кремле стало изрядно прибывать людей. Появились татищевские холопы, кураевские, голицынские, боярские дети из стражи, даже рынды, обнажив оружие, стали заскакивать во дворец и разбегаться по Кремлю:

– Бей ляхов! Схизматиков на кол! Режь выродков! Ведьму, ведьму польскую лови!

– Бей ляхов… – расслышал Гришка Отрепьев. – Вестимо, стрельцы взбунтовались. Кому еще в Кремле на них ополчаться?

– С чего вдруг среди ночи?! – запустил пальцы в волосы Петр Басманов.

Между тем шум поднял и остальную свиту. Бояре и шляхтичи подходили к опочивальне царицы, за ними подтягивались и испуганные женщины.

– Что станем делать? – спросил кто-то из коридора.

– Прорываться к немецкой казарме! – кратко распорядился государь всея Руси. – Там четыре сотни умелых воинов и оружие. Там можно удержаться до прихода честных людей, вызвать помощь. Моя супруга одета?

– Да, Дмитрий Иванович! – ответили служанки из открытой в опочивальню двери.

– Тогда идем!

Царь, как всегда быстрый и решительный, растолкал свиту, первым побежал по пахнущим свежей древесиной коридорам, местами даже не покрашенным – ведь дворец еще не успели достроить. Спустя минуту Дмитрий уже выскочил на крыльцо – и замер, увидев внизу полтора десятка людей с копьями и бердышами. Они явно не походили ни на стражу, ни на стрельцов, ни на свадебных гостей. Чужаки тоже вперили в него удивленные взгляды.

– Шапки долой! – крикнул из-за царского плеча боярин Басманов. – Перед вами государь!

– Еретик! Держи! – толпа ринулась вверх по ступеням. – Бей ляхов, лови ведьму!

Дмитрий выдернул нож, но более разумные бояре из свиты потянули его назад, захлопнули дверь.

– Засов! Где засов?!

Увы, дворец был еще не достроен…

Послышались выстрелы, пищальные пули расщепили доску у подпятника двери.

– Уводите Марину! – крикнул свите царь. – Спрячьте ее!

Дверь затрещала от сильных ударов, нижний угол, поломанный пулями, подался внутрь, створка перекосилась.

Царица испуганно попятилась, служанки подхватили ее за плечи, потащили в глубину коридора. Дмитрий, сжимая нож, шагнул бунтовщикам навстречу, но в щели между створками показался ствол. Яркая вспышка, грохот – и низкорослый властитель всея Руси отлетел назад, распластавшись на белом полу. По доскам стала растекаться кровавая лужа.

– Государь! – сразу несколько бояр упали рядом с правителем на колени, наскоро осмотрели, облегченно поняли: – Дышит!

Пробившая грудь пуля ушла навылет, оставив более страшную рану на спине, нежели спереди. Однако почти все мужчины во дворце были опытными воинами и знали, что делать. Кто-то оторвал и скомкал подол рубахи, кто-то закрыл шелковым тампоном рану, кто-то наложил повязку.

Створка упала, бунтовщики ворвались в коридор – и сразу двое из них упали, напоровшись на ножи знатных царедворцев.

– Спасайте царя! – крикнул боярин Басманов, подныривая под еще одну пику и вонзая косарь врагу в живот. – Спасайте!

Отрепьев и еще трое мужчин схватили раненого под плечи, за ноги, бегом понесли по коридору прочь.

Бунтовщики, не ожидавшие столь яростного отпора, чуть отступили, сгруппировались. Дружно, разом ударили «в копья», и грудь Петра Басманова пронзили сразу две рогатины.

– Спасайте… Государя… – прошептал верный до конца воевода и упал на колени. Однако на его место тут же встал другой мужчина, своей жизнью выигрывая для правителя всея Руси еще несколько спасительных мгновений.

– Куда? Куда? – жалобно стонала царица, вместе с остальными женщинами убегая от смерти.

– Сюда! – вдруг толкнула одну из дверей княгиня Трубецкая. – Здесь ткани для отделки! Разворачивайте, смотрите! Ведите себя спокойно, они ищут только литву!

– А я кто?! – чуть не заплакала властительница всея Руси.

– Государыня… – крупная телом постельничья кашлянула и приподняла край платья.

Мария сглотнула… Но тут снаружи послышался топот – и она испуганно нырнула женщине под юбку.

Дверь распахнулась, внутрь заскочили трое растрепанных мужиков в полотняных рубахах и с саблями.

– Вы кто такие?! – вскинула подбородок постельничая. Она размашисто перекрестилась и уверенно заявила: – Я княгиня Трубецкая, служу при дворе! Что вам в сей кладовой надобно?!

– Крыску ловим, – ответил один из бунтовщиков, проходя вперед. – Маленькую, вонючую польскую крыску. Не забегала?

Мужчины наскоро осмотрели не самую большую комнату, несколько стушевавшись под надменными взглядами спокойных женщин, и выскочили наружу.

Бояре, что тянули по коридору раненого Дмитрия, тоже услышали позади уже близкие шаги, опустили свой живой груз и выпрямились:

– Спасай царя! – сказали они и ушли навстречу смерти.

Писарь схватился за ворот рубахи, потянул.

Для одного человека груз оказался не самый легкий. Не побегаешь.

– Как спасать?! – Гришка покрутил головой, толкнул плечом ближнюю дверь. Та поддалась. Да и какие засовы, коли внутри даже пол не до конца настелен и окна еще не вставлены?

Писарь затащил бесчувственное тело в светелку, остановился.

– Почему все время я? – в отчаянии простонал он. Прислушался к шуму в коридоре. Метнулся к окну, выглянул. Оно выходило на какой-то хозяйственный двор, в сей ранний час совершенно пустой.

– Прости меня, государь… – вздохнул Григорий, подтянул раненого к бревну, все еще заменяющему подоконник, и перевалил его наружу. Перекрестился и спрыгнул следом. И сразу понял, что натворил дел: тело раненого лежало криво и выглядело… странно.

Но думать было некогда – он перехватил Дмитрия под мышки, утянул за ближние постройки. Осмотрел властителя всея Руси и тихо себя обругал.

Хотя окно и находилось на высоте всего в три человеческих роста, но бесчувственное тело упало настолько неудачно… Похоже, писарь сломал царю бедро. И это было только то, что Отрепьев заметил с первого взгляда.

Григорий проверил рану Дмитрия, поправил повязку на спине, оттянул раненого дальше и заполз с ним под стоящий на крупных валунах амбар.

– Только не очнись, государь, – умоляюще прошептал писарь. – Только не очнись…

Он выкатился из-под сруба, распрямился, отряхнул рясу, сложил ладони на животе и медленно двинулся вперед – ни лях, ни литвин, ни царедворец, ни бунтарь. Просто диакон придворного Чудова монастыря.

– Нашли Басманова!!! – наконец послышалась радостная весть. Князь Шуйский дал шпоры коню, поскакал к недостроенному царицыному двору, спешился, поднялся по ступеням. Он был уверен: тело самозванца тоже валяется где-то здесь. Верный слуга от обманного Дмитрия никогда даже на шаг не отходил!

Василий Иванович прошел по залитому кровью, заваленному трупами коридору. Толкнул одну дверь, другую.

– Князь Шуйский?! – неожиданно услышал он из распахнутой створки. – Василий Иванович, может, хоть ты знаешь, что здесь творится?

– Литва взбунтовалась… – рассеянно ответил воевода княгине Трубецкой, несмотря ни на что занятой переборкой тканей. Прошел дальше, увидел боярского сына Осипова, спросил: – Ну, нашли?

Тот лишь виновато развел руками:

– Проклятье! Ищите! Ищите! Этот проклятый карлик должен быть где-то здесь!

Но час проходил за часом, холопы перешерстили оба дворца от подклети до чердака, но ни единого следа самозванца найти не смогли. Затеянный князем Шуйским переворот грозил оказаться обычным бунтом. Если коротышка остался жив – значит, он и царь. Все старания – впустую. И князь Василий Иванович решился:

– Игнат! – позвал он доверенного холопа. – Найди какого-нибудь мертвого малорослика, изуродуй лицо и тащи на площадь! Киньте рядом с Басмановым, скажите, что мертвый самозванец.

– А если узнают?

– Лицо маской накройте! – подобрал с пола мятую личину князь. – Он ведь карнавалы зело любил? Вот пусть и после смерти в карнавал поиграет. И хватит уже разбоя! Бунт окончен, наводите порядок, собирайте живых и убирайте мертвых.

Потея от страха, Григорий Отрепьев степенно дошел до Чудова монастыря и, только закрыв за собой калитку, перешел на бег, взлетел на второй этаж, застучал в одну из дверей:

– Отец Прокопий, отец Прокопий!

– Да открыто, кто еще ломится там? – отозвались изнутри.

Григорий заскочил в келью, прикрыл за собою створку.

– Чего там творится, в миру, с самого спозаранку? – спросил благообразный старец, крупный телом и имеющий длинную и широкую, пышную, как соболий мех, седую бороду, доказывающую все еще изрядное здоровье монаха.

– Смута, отец Прокопий! Кто-то чернь городскую в Кремль впустил, поляков бить начали да государя зарезать пытались.

– Государя нехорошо, – покачал головой Прокопий. – Он есть помазанник Божий, землю Русскую, православную оберегающий…

Прокопий был одним из двенадцати монахов, что опознали Дмитрия Ивановича в Путивле. Тем подвигом инок гордился, за то обласкан был государем и патриархом Игнатием. Потому-то именно к нему и прибежал за помощью Отрепьев.

В Чудовом монастыре, каковой был обителью русского патриарха, законного царя почитала вся братия. Ропщущих и сомневающихся поставленный государем святитель быстро разослал куда подальше – зачем ему в свите крамольники? Однако после ночного бунта лопоухий писарь не верил уже никому и потому предпочитал действовать тайно, только через тех, кого знал и кому верил.

– Во имя человеколюбия и милости Божьей, отче! – перекрестился он. – Помощь твоя нужна. Скорая и тихая.

– А что случилось?

– Умоляю, отец Прокопий! – сложил ладони на груди лопоухий писарь. – Пойдем!

– Ладно, пошли…

Вдвоем они отправились на конюшню, вместе с тамошним трудником запрягли лошадь в свободный возок, проехали через кремлевские хозяйственные проулки на житный двор, на глазах удивленных слуг вытянули из-под амбара бесчувственное тело, уложили на телегу, накрыв от посторонних глаз рогожей, укатили обратно в обитель и на плетенной из рогоза циновке перенесли раненого в келью Прокопия.

– Ох ты ж господи, ох ты ж господи, – несколько раз перекрестился монах, осматривая раненого. – Рана плохая, чистить надобно да мхом болотным набить. Иначе загниет. Нога у бедра сломана, лубки примотать придется. Ребра помяты, вона как хрипит…

Отец Прокопий, как и большинство русских монахов, начинал свою жизнь боярским сыном. Сиречь, воином. Так что в ранах разбирался.

– Сделаешь, отче? – с надеждой спросил Отрепьев.

– За сеном беги, – распорядился инок. – Он теперича долго под себя ходить станет. В одежде да на постели не оставишь.

– Ага! – метнулся писарь к двери.

– Стой! – окликнул его монах. – Коли сие переворот, Гришка, то патриарха Игнатия вскорости погонят. Вестимо, и нас вместе с ним. Коли хочешь царя спасти, думай, где спрятать?

– Дык… У меня ни кола ни двора! – развел руками Отрепьев. – И кому верить после сегодняшнего, уж и не знаю…

Прокопий в ответ только пожал плечами.

– Ладно, – кивнул писарь и побежал за сеном.

Князь Василий Шуйский умел следить за порядком и поддерживать дисциплину. Сказал: конец бунту – и его холопы мгновенно остановили развлечение, а непонятливых чужаков взашей погнали из кремлевских дворцов. Немецкие алебардщики вернулись на посты, готовые храбро защищать все входы и выходы от чужаков. Они уже получили уверения в сохранении прежних окладов, а потому стали преданы князю Шуйскому так же крепко, как царю Дмитрию Ивановичу. Выживших ляхов отвели обратно во дворец, у польского посольства появился крепкий караул, отряды в броне и с оружием прошли по городу, выгоняя грабителей из разоренных городских дворов и ставя везде охрану. Уже к полудню в столице воцарился полный покой.

Стрельцы боярина Бегичева, холопы князя Шуйского и Татищева выволокли на лобное место двух голых мертвецов, одного кинули на принесенный из Кремля стол и надели на лицо маску, второго бросили под стол, повернув головой к людям.

– Смотрите, люди православные! – крикнул Григорий Валуев. – Сие есть самозванец, Гришка Отрепьев, царем себя называвший! А с ним пес расстриги, Петрушка Басманов! Нет больше ложного царька!

Собравшаяся возле Фроловских ворот толпа, всего пару часов назад резавшая поляков в защиту государя Дмитрия Ивановича, мрачно молчала. А случившиеся в ней бабы даже заплакали, горестно завывая над судьбой невинно убиенного царя.

Стоявший здесь же князь Куракин забеспокоился, отправил пару сотников в Кремль, и вскоре те вернулись с грамотами, составленными князем Шуйским к иноземным дворам, стали громко зачитывать историю вора и еретика Гришки Отрепьева, выдающего себя за государя.

Григорий, как раз в это время вышедший из Чудова монастыря, остановился, прислушался. Облегченно перекрестился: коли мертвый – искать не станут. Оно и лучше. И повернул к Боровицким воротам, на Чертольскую улицу[20], где размещались многие польские гости, каковым не хватило места в Кремле, в царских хоромах. Свита пана Мнишека, в отличие от хозяина, тоже разместилась на «Чертолье» – и писарь не раз бегал сюда с мелкими поручениями царицы.

Постояв немного у лежащих в пыли выбитых ворот, на которых скучали несколько холопов в кольчугах и с рогатинами, Отрепьев прошел за тын. Одинокий монах не заинтересовал ни охрану, ни унылых слуг, собирающих по земле разбросанные вещи.

В углу двора, в тени, лежали тела полутора десятков людей[21]. Возле них понуро стоял босой мальчишка лет четырнадцати, в одной лишь длинной льняной рубахе.

– Бернард? – узнал юного Мнишека писарь. – Ты цел? Слава богу! Как тебе удалось спастись?

– Когда ворота ломали, Ежик через тын перетолкнул, – указал на одного из мертвых холопов мальчишка. – В чем спал, в том и выбросил. Я по улице побег, в двери чьи-то постучал. Впустили…

Юный шляхтич поднял голову. В его глазах стояли слезы.

– Отомстить хочешь? – кратко предложил Отрепьев, нисколько не сомневаясь в ответе.

На лобном месте тем временем появилась инокиня Марфа, царица-мать. Остановить ее стрельцы не посмели – женщина подошла к телу, сняла маску, всмотрелась в лицо и облегченно перевела дух, широко перекрестилась, громко объявила толпе:

– Это не он! Это не мой сын!

– Конечно нет!!! – возопил боярский сын Валуев. – Это Гришка Отрепьев, самозванец!

Однако монашка, презрев его старания, спокойно удалилась.

– Конечно, это не царь! – громко согласился кто-то в толпе. – Дмитрий Иванович перед свадьбой прихорошился, подстригся коротко. А у этого вон патлы длинные и ногти, как у кота.

– И родинки под соском нет! – добавил другой голос. – Когда мы Дмитрию присягали, он рубаху перед нами снимал. Я родинку и приметил. А у этого ее нет!

– Это самозванец! – снова напомнил Григорий Валуев. – Это не царь! Это Гришка Отрепьев! Вор и расстрига.

– Это не царь! – согласно закричали в толпе. – Это не Дмитрий! Дмитрий Иванович жив! Государь жив! Это не он!

Крики закачались от края до края площади вздохами огромного облегчения. Плач прекратился, москвичи стали потихоньку расходиться, унося по домам радостную весть:

– Убили ляхи с утра какого-то Отрепьева. А царь Дмитрий Иванович жив! Прячется где-то от изменников, но жив!

В затихшем дворце неожиданно обнаружилась царица Мария – Марианна. Василий Иванович, получив сие известие, бросился туда, застигнул крохотную полячку в окружении свиты. Замер, вперив в нее тяжелый взгляд.

– Где твой муж? – наконец спросил он.

– Ночью в постели ласкал, ныне по делам ушел! – дерзко ответила маленькая женщина.

Князь Шуйский немного подумал и предложил:

– Коли хочешь жить, самозванка, то покайся прилюдно, что муж твой – Гришка Отрепьев, беглый расстрига. Иначе камень на шею, и в омут, как ведьме положено!

– Лучше умереть царицей, нежели расстриговой женой вековать! – звонко выкрикнула полячка. – Убивай, проклятый Иуда! Не стану на себя наговаривать!

Княгини переглянулись. Этакой прыти от девчонки, только что прятавшейся под юбкой, они явно не ожидали.

– Не искушай меня, ведьма, – покачал головой Василий Иванович. – Не искушай.

Он еще немного подумал и распорядился холопам:

– Отведите ее к остальным ляхам. Потом решу, что с ними делать.

Ругаясь себе под нос, князь вышел на свет – и тут перед крыльцом спешился Игнат, забежал на несколько ступеней и поклонился:

– Княже, убитого опознали! Это Петр Борковский, дворцовый холоп. По приметам всем, родичами названным, именно он выходит.

– Вот же кабаний клык мне в ребра! Все одно к одному! – сжал кулаки Василий Иванович.

Весь его тщательно проработанный и безупречно исполненный план катился в тартарары только потому, что проклятый бородавчатый коротышка вздумал заночевать не в своих хоромах, а в недостроенном дворце супруги! И его не удалось застигнуть сонным в своей постели…

– Приказывай, княже! – ждал ответа преданный холоп.

– Сожгите труп, пепел забейте в пушку, да выпалите, чтобы и следа не осталось! – распорядился Василий Иванович. – А то как бы его еще кто-нибудь не опознал.

– Слушаюсь, княже… – Холоп запрыгнул обратно в седло.

Князь Шуйский, стоя на крыльце, задумчиво кусал губу.

Можно сжечь мертвого лжецаря, можно выстрелить из пушки его прахом. Однако это не станет залогом того, что Дмитрий не возродится снова! Уж больно живуч оказался коротышка: второй раз мимо смерти проскальзывает… Дмитрия Ивановича требовалось убить. Надежно, накрепко – так, чтобы не возродился.

При отсутствии тела – хоть живого, хоть мертвого – задача не из простых.

Григорий Отрепьев оказался прав в своих подозрениях – уже на следующий день после начала смуты в числе предателей оказался сам Пафнутий, митрополит Крутицкий и Сарский! Тот самый, что помогал ему добыть документы об истинности происхождения царевича Дмитрия, отбывал за сие ссылку и по воцарении истинного государя столь высоко правителем возвеличенный! И вот теперь нежданно-негаданно именно Пафнутий ворвался во главе шуйских холопов в покои патриарха Игнатия, громко обвинил святителя в потворстве еретикам и содомитам, венчании схизматиков и покровительстве лютеранам и своею волей запер старика в подвале, приставив к нему крепкую охрану.

После этого диакон Чудова монастыря сразу почувствовал себя в здешних стенах крайне неуютно. Как бы и про него самого тоже не вспомнили!

По счастью, вершителям судеб державы ныне было не до худородной мелюзги. Покуда заговорщики торопливо меняли патриархов, воевод и дьяков, начальников в приказах, тюрьмах и полках, писарь и отец Прокопий запрягли телегу, сказав трудникам, что отправляются за овсом, потом принесли и положили на возок завернутого в двойную рогожу раненого, сверху закидали корзинами – и поехали со двора…

Впрочем старания монахов оказались излишними. Стража и кремлевских, и городских ворот стояла в беспечности. Никто не отдавал приказов кого-то ловить, искать, проверять. Гришка Отрепьев вроде бы как был торжественно мертв и потому никак не мог оказаться иноком с чернильницей на поясе и сумкой на плече, надвинувшим на голову капюшон и сидящим в телеге спиной к возничему.

Выезжающим полякам тоже никто никаких препятствий не чинил. Оставив под замком Юрия Мнишека с дочкой и застигнутой в Кремле свитой, Василий Шуйский позволил всем прочим иноземным гостям спокойно уехать домой. Он даже издал указ, повелевая москвичам вернуть все награбленное во время бунта, но горожане почему-то не поспешили исполнять это повеление.

Когда монахи подъехали к деревне Одинцово, обоз Бернарда Мнишека стоял уже здесь. Мальчишка, одетый ныне в простеганный проволокой зипун, с серьезным видом подошел к Отрепьеву. Писарь молча откинул край рогожи.

Шляхтич всмотрелся в бледное лицо с двумя большими родинками, прищурился, кивнул.

Слуги подняли живой груз и перенесли его в крытую тисненой кожей кибитку, украшенную вензелями и коронами.

– Семь дней отсчитай, и мох из раны можно вынимать, – наставительно поведал опытный монах. – Силу не применяй. Коли не поддастся, еще день выжди. Опосля просто тряпицей завяжи. Мыслю я, еще дня два государь в беспамятстве пролежит, ибо крови много потерял. Но коли не очнется, начинайте отваром крепким костным с ложечки поить. Ну а там… Как Господь решит. Коли не помрет, то выживет.

– Может, ты с нами, отец Прокопий? – предложил Отрепьев.

– Нет, милый, стар я уже бегать, – покачал головой монах. – Приму участь свою со смирением, каковую Господь ни назначит. Тебя же благословляю… – Седобородый Прокопий осенил его крестным знамением и спохватился: – Чуть не забыл! Доставать больно будет. Вы Димитрию в зубы чего-нибудь дайте и вином крепким поперва напоите.

Лопоухий писарь согласно кивнул. Вздохнул:

– Тогда прощай, отче?

– Прощай…

Монахи крепко обнялись и разошлись. Отрепьев полез в кибитку к раненому, а инок Прокопий забрался обратно на возок. Ему еще надобно было разжиться где-то ячменем или овсом, дабы оправдать свою поездку.

Новое утро началось с того, что возле рва у кремлевской стены, неподалеку от Фроловской башни, почти на самом Лобном месте, стала собираться толпа москвичей. В силу какой-то случайности в большинстве своем это оказались шуйские холопы, но имелись в толпе и посадские люди, и случайно забредшие сюда купцы, и стрельцы, и боярские дети. К ним из ворот торжественно вышел митрополит Пафнутий в сопровождении нескольких монахов и князь Шуйский, рядом с которым торжественно вышагивали, опираясь на посохи, князья Головин и Куракин.

– Слушайте меня, возлюбленные чада! – громогласно начал митрополит, обращаясь к людям. – Престарелый патриарх наш Игнатий безумен оказался, ересям и богохульству потакая, и потому обязанностей своих исполнять не способен. Надобно нам всем миром избрать нового патриарха!

– Да без патриарха жить можно, вот без царя нельзя! – закричали хором сразу несколько голосов. – Царя надобно сперва выбрать! Престол-то пустой! Царя, царя хотим!

– Кого же вы хотите в цари? – спросил Пафнутий.

– Князь Шуйский первый заступник вере православной! – закричали в толпе. – Князь Шуйский кровь за Русь святую проливал! Князь Шуйский самый знатный на Руси! Шуйского хотим! Шуйского, Шуйского!!! – толпа слилась в едином восторженном вопле.

– Глас народа, глас Божий, Василий Иванович, – повернулся к князю митрополит. – Надо подчиняться.

– Ну, коли сего желает вся земля русская, православная…

– Желаем, желаем!!! – кричали в толпе. – Шуйского на царство!

– Коли такова воля всей Русской земли, я покоряюсь, – смирился Василий Иванович.

Митрополит, князь Шуйский и их небольшая свита поклонились «народу всей Русской земли», вернулись в Кремль, вошли в Успенский собор, и митрополит Пафнутий тут же начал службу, нарекая Василия Ивановича на царствие.

Спустя ровно два дня после того, как князь Василий Шуйский ворвался в Кремль с обнаженной саблей в руке, он уже стоял здесь полновластным хозяином. Государем всея Руси!

– Божию милостью мы, великий государь, царь и великий князь Василий Иванович всея Руси, по челобитью и прошению всего православного христианства учинились на отчине прародителей наших, на Российском государстве царем и великим князем! – торжественно огласил князь Шуйский со ступеней Успенского собора заранее приготовленное обращение. – Государство сие даровал Бог прародителю нашему Рюрику, бывшему от римского кесаря, и потом, в продолжение многих лет, на сем Российском государстве были прародители мои! И я на их место возвертаюсь! Целую ныне крест на том, что не стану на троне православном ни над кем не делать ничего дурного без собору, и если отец виновен, то над сыном ничего не делать, а если сын виновен, то отцу ничего дурного не делать, а которая была мне грубость, то никому за нее мстить не стану!

Боярские дети, холопы и дворня огласили площадь приветственными криками – и Василий Иванович торжественно прошествовал от собора к Великокняжескому дворцу, отныне принадлежащему ему на законном основании. На нижней ступеньке остановился, повернул голову к верному слуге:

– Игнат, пошли гонца в крепость Ливны. Пусть скажет воеводе Петру Буйносову, что государь всея Руси призывает его к себе. И пусть захватит с собой дочку. Государь всея Руси дарует ей разрешение на свадьбу. – Василий Иванович криво усмехнулся и добавил: – Надеюсь, хоть теперь-то его душенька будет довольна?

Новый «государь» торжественно поднялся по ступеням, прошел через тихие и мягкие, выстланные коврами коридоры дворца, вошел в малую Думную палату и поднялся на трон. Повернулся к нему спиной, немного так постоял. Потом сел, опустил руки на подлокотники, распрямил спину. Расплылся в гордой улыбке:

– Ну что, бояре? – поинтересовался он у князей Головина и Куракина. – Какие вопросы мы станем обсуждать сегодня?

– Собранная государем Дмитрием Ивановичем для похода на Крым армия сегодня уходит, – ответил ему воевода Куракин.

– Как уходит? Куда, почему? – не понял только что венчанный царь. – Я ведь еще ничего не приказал!

– Бояре да стрельцы православные намедни порешили тебя не признавать, ни в чем не слушать, ждать возвращения царя Дмитрия. – В голосе князя Куракина сквозило плохо скрываемое ехидство. – И до того времени постановили идти по домам…

* * *

«А черниговцы, и путимцы, и кромичи, и комарицы, и вси рязанские городы за царя Василья креста не целовали и с Москвы всем войском пошли на Рязань: у нас, де, царевич Дмитрей Иванович жив» – лаконично описал случившееся летописец.

Русская земля начала отторгать нового правителя с самого первого часа его воцарения.

Царь Дмитрий, сын государя Ивана Васильевича, даже еще полумертвый, неведомо где находящийся, уже начал одерживать над князем Василием Шуйским свои первые победы.

21 мая 1606 года

Ростов, двор митрополита

За окнами еще не начало светать, а в просторной опочивальне митрополита супруга уже собирала святителя к службе, старательно расчесывая его седую бороду черепаховым гребнем. Мужчина вздрагивал, сжимал и разжимал кулаки. Женщина, невозмутимо что-то напевая, разбирала пряди:

– Вот была, Федя, у тебя бородка коротенькая… – пропела она, – и не было у тебя этаких хлопот. Но ныне ты завел дли-и-и-инную, вот и терпи…

– Ты хоть надень чего-нибудь, Ксюша! – взмолился святитель. – Не могу я на твои прелести спокойно смотреть, мысли бесовские одолевают! К заутрене из-за тебя не поспею!

– Не Ксюша, а матушка Марфа, – невозмутимо поправила его обнаженная монахиня. – Ляпнешь прилюдно, не дай боже, потом объясняй, о чем сказываешь…

– Адово искушение! Змиева посланница! – Не утерпев, митрополит наклонился и поцеловал соски крупных, белых грудей своей жены, опустился на колени…

И тут в дверь постучали!

– Проклятье! – повернул голову святитель. – Кто там?!

– Срочно! Письмо из Москвы!

Поцеловав жену в пупок, супруг одними глазами указал ей на постель, и монахиня Марфа быстро юркнула под одеяло, утонув головой между подушками и оставив снаружи только ухо.

– Входи! – оправил мантию митрополит.

Дверь распахнулась, в опочивальню заскочил запыхавшийся, весь пыльный паренек, низко поклонился:

– Прости, святитель, но письмо срочное! На перекладных всю ночь мчался!

Митрополит взял свиток, порвал восковую печать, развернул. Хмыкнул. Скрутил снова:

– Хорошо, отрок. Иди, отдыхай. Пару дней покоя и баню ты заслужил.

Гонец попятился, вышел. Тяжелая тесовая дверь затворилась.

– Что там? – высунула голову супруга.

– Васька просит срочно приехать. Так срочно, что даже подорожную приложил, на перекладные.

– А что случилось, Федя?

– Не Федя, а святитель Филарет, – поправил ее супруг. – Ляпнешь еще прилюдно, потом оправдывайся.

– Я к тебе прилюдно и близко не подойду! – пообещала инокиня Марфа. – Так что случилось?

– Не пишет, – пожал плечами митрополит Ростовский. – Заутреню отслужу и поскачу. Коли на перекладных, к ночи буду в Москве.

– Постой, любый, ты забыл надеть нагрудный крест. – Откинув одеяло, женщина опустила ноги на пол.

– Назад, искусительница! – округлив глаза, вскинул руку святитель.

– Я только крест тебе надену, Феденька!

– Назад, порождение ночных грез! Назад, видение из плотских мечтаний! Я сам! – Митрополит подхватил с сундука тяжелый святительский крест и выскочил за дверь.

Ксения, жена Захарьина, она же инокиня Марфа, рассмеялась, раскинула руки и рухнула обратно на перину.

– Счастье вернулось… – прошептала она. – Господь всемилостивый, Триглава милосердная, Купава судьбоносная, оставьте его нам! Шесть лет разлуки… Неужели мы не заслужили обычного семейного счастья?

После службы митрополит Ростовский наскоро перекусил с детьми и супругой, переоделся в мирское и поднялся в седло, галопом умчался со двора. Спустя час, влетев на хрипящем, роняющем розовую пену скакуне в распахнутые ворота почтового яма, он спешился и хлопнул свитком по груди подскочившего слуги:

– Царская подорожная! Коня!

И уже через мгновение вылетел на тракт на свежем скакуне, чтобы еще через час бросить его, вымотанного донельзя, на следующем дворе:

– Царская подорожная! Коня!

Безжалостная стремительная скачка позволила святителю пролететь двести верст всего за день, и еще в ранних сумерках постучать рукоятью плети в ворота шуйского подворья:

– Открывай!

– А ты кто? – с детской наивностью спросил, выглянув в окошко, юный привратник.

– Порка твоя на конюшне, вот кто! – спешился уставший, как лошадь, всадник. – Ключника зови, приказчика, старшего!

Вскоре в окошко выглянул холоп постарше – и привратник действительно получил кулаком по лбу:

– Чем думаешь, бестолочь?! Отпирай!

Створки стукнули, покачнулись, поползли в стороны. Во дворе гостя ждала ладная девка с ковшом в одной руке, полотенцем в другой и два оседланных туркестанца.

Святитель выпил пенистую жидкость, оказавшуюся едким реповым квасом, отер губы полотенцем снова поднялся в стремя. Рядом легко заскочил в седло бритый наголо, безбородый и безусый холоп: шелковая рубаха, бархатные штаны, тисненый, наведенный серебром пояс, сумки и ножны ножей с резными костяными накладками. Сразу видно – слуга близкий, преданный. Обласканный.

Вместе они сорвались в карьер, пронеслись через ворота Китай-города, Фроловские ворота Кремля, миновали Чудов монастырь и окруженную соборами площадь, спешились у дворцового крыльца, забежали наверх, ярко освещенными коридорами поднялись в тихий Теремный дворец и, наконец, вошли в застеленную коврами горницу. В центре комнаты стоял увесистый стол с толстыми резными ножками, с покрытой лаком столешницей. За ним сидел крепкий мужчина в легком атласном халате и в небольшой вытертой тафье, вышитой серебряной нитью.

Увидев гостя, мужчина отложил перо и моментально свернувшуюся грамоту, поднялся:

– Игнат, вели угощение принести, – приказал он холопу.

И только когда створка закрылась, широко улыбнулся:

– Ты не похож на святителя, Федор!

– А ты, Вася, на царя!

Мужчины рассмеялись и крепко обнялись. Хозяин указал на стоящие чуть в стороне вычурные кресла – обитые гобеленами, с резными ножками и подлокотниками, и амурчиками на подголовниках.

– Это еще что? – удивился гость, указывая на бесовских лучников.

– От поляков отрепьевских осталось, – виновато пожал плечами государь. – Коли брезгуешь, велю скамью принести. Ты, кстати, отчего в ферязи да в штанах?

– Сам же подорожную прислал! Думаешь, скакать в рясе верхом очень удобно?

– Я полагал, ты в возке отправишься.

– Чтобы на каждой яме перепрягали? – Митрополит уселся в кресло. – Я бы тогда токмо послезавтра доехал!

– Тоже верно, – признал Василий Иванович. – Как Ксения, как дети?

– Жена, слава богам, здорова, с детьми хуже, – вздохнул святитель. – Пока ты их из лап годуновских вырвал, приказчики царские успели чуть не до смерти малышей довести. Танечка с тех пор слаба, задыхается постоянно. А у Мишеньки ноги болеют. Ходит плохо.

– Прости, Федор, – развел руками царь Василий. – Как успел, так сразу и выкрал.

– Я понимаю… – вздохнул святитель. – Иные и вовсе ничем не помогли. Но хватит о прошлом, сказывай, зачем звал? Не зря ведь спешку такую учинил!

– Гришка Отрепьев опять ушел, – признался государь, тоже садясь в кресло. – Скользкий, паскуда! Два раза на поле брани из-под картечи выскакивал, в Путивле от яда спасся, здесь неделю назад от ножа увернуться ухитрился. Опасаюсь я, оклемается он и снова себя царем Дмитрием провозгласит, смуту в державе затеет.

Митрополит Филарет промолчал, не желая напоминать другу разговор пятнадцатилетней давности, в котором тот сам признавался, что младший сын государя Ивана Васильевича жив. Одно дело – признание в кругу друзей, и совсем другое – то, что человек говорит вслух. Вслух за последние полтора десятилетия Василий Иванович ни разу не признал царевича выжившим. И, возможно уже и сам уверовал в смерть истинного Дмитрия.

– В общем, мне надобно объявить Дмитрия мертвым.

– Опять?! – изумился святитель. – Но как?!

– Если царевича канонизировать, он станет мертв с тройной надежностью. Ведь святой, коему во всех храмах по всей стране каноны поют и чудотворной усыпальнице коего поклоняются, не может быть живым, верно?

– Святотатство… – после долгого молчания ответил митрополит Ростовский.

– На благо державы русской, ради покоя земель православных, – чуть наклонился к нему через подлокотник государь.

В сей миг после осторожного стука отворились створки, несколько нарядных слуг внесли в горницу легкий низкий столик, поставили его между креслами, украсили высоким золотым кувшином с глянцевой эмалью на боках, поставили два кубка, блюда с мелко нарезанной бужениной, жареными пескарями, изюмом и курагой. Наполнив драгоценные, с самоцветами, бокалы, слуги, так и не проронив ни слова, исчезли.

– Поляки умеют дрессировать рабов, – негромко сказал царь всея Руси. – И жить с удобствами.

– Ты еще балы заведи по их примеру, – посоветовал святитель.

– Мария приедет, ее и спрошу, – ответил государь.

– Мария? – удивился гость.

– Елену мою помнишь? Это она! Токмо совсем юная… – мечтательно вздохнул Василий Иванович.

Митрополит Ростовский, оголодавший в дороге, прожевал несколько пескариков, закусил бужениной, выпил вино, кинул в рот курагу и наконец спросил:

– Так чего ты хочешь от меня?

– Ты должен обрести нетленные мощи Дмитрия Угличского. Так, чтобы имелись основания для канонизации. Здесь, в Москве, я устрою чудотворство с исцелениями. После чего мы его канонизируем… И Дмитрий Иванович будет надежно мертв!

– Это должен сделать я? – после короткого раздумья уточнил святитель ростовский.

– Холопам же такого не поручишь! – откинулся на спинку царь Василий. – Обрести святые мощи должен высокий церковный иерарх. Худородным людишкам подобные находки просто невместны.

– Я в митрополитах без году неделя!

– Но ты мой друг! – снова наклонился через подлокотник государь. – Федор Никитич… Мы с тобой друзья с ранней юности. Ты единственный, кому я могу рассказать всю правду. Ты единственный из всех, кому я могу полностью доверять!

– Мое имя Филарет… – размеренно ответил гость.

– Хорошо, – поморщился царь всея Руси. – Говори, чего ты хочешь? Хочешь, я сделаю тебя патриархом? Хочешь, награжу твоих детей местами и званиями?

Святитель подумал и отрицательно покачал головой:

– Не нужно, Вась. Я сделаю это для тебя без наград. Просто ради нашей старой дружбы. Только ради дружбы.

– А я ради дружбы сделаю тебя патриархом! – облегченно рассмеялся Василий Иванович.

– Не нужно, – снова покачал головой митрополит. – Друже, поганый Годунов разлучил меня с женой и детьми на шесть лет. Шесть лет! Все, чего мы со Ксюшенькой сейчас желаем, так это остаться вместе, одной семьей. И как можно дальше от любой суеты!

– Хорошо, – моментально согласился царь. – Обрети мне мощи святого Дмитрия, и я больше никогда ничем тебя не побеспокою! Э-э-э… Я дам тебе свиту, для солидности. Думных бояр, арихиереев. Но они ничего знать не будут. И хорошо бы поскорее, пока он опять не возродился!

– Это я уже понял. Зови своих холопов!

– Зачем?

– Василий! – даже изумился гость. – Вообще-то я митрополит. У меня нет мирских слуг. Ты хочешь, чтобы я поручил сие дело монахам и трудникам ростовского двора?

Василий Иванович в задумчивости склонил набок голову, затем встал и позвонил в колокольчик.

В горницу вошел уже знакомый Филарету бритый холоп.

– Игнатий! – поднялся митрополит. – Возьми четырех доверенных людей и скачи в Углич. Приготовьте добротный детский гроб, с доской свежего сандала в изголовье. Одеяние хорошее, царское. И осторожно поспрошайте среди бедноты, у кого там есть мальчики лет семи-десяти при смерти. Не всякий нам надобен, а красивый, благообразный. Ну, или вдруг кто уже преставился… Деньги за тело предложите. Мертвого уж не воскресить, а живым серебро надобно. Я завтра в Ростов возвернусь, а оттуда дня через три в облачении полном и со свитой на Волгу прибуду.

Слуга перевел взгляд на государя. Тот кивнул, и Игнатий ответил митрополиту:

– За три дня не управимся.

– За три не обязательно. К моему приезду надобно токмо домовину приготовить. А мальчика… Люди смертны. Будем ждать божьей воли.

28 мая 1606 года

Углич, причал перед Кремлем

Митрополит Ростовский Филарет в полном парадном облачении – в бархатной голубой с золотом мантии, белом клобуке с золотым крестиком на макушке и ликами Богоматери, вышитыми на лбу и на наушах, с панагией на груди, висящей немногим выше нагрудного креста, с красной палицей – бархатной тряпицей, подвешенной на правый бок; с высоким пастушьим посохом, обитым золотом и украшенным наверху самоцветами – все же он пастырь, пастух верному Христову стаду. Во всем этом облачении митрополит стоял на краю причала и просто смотрел на воду, манящую своей текучей прохладой.

Вот уже третий день прибывший из столицы в его епархию царский синклит: князья Воротынский и Шереметев, архиепископ Феодосий и архимандрит Авраамий – пытались разыскать в городе могилу царевича Дмитрия. Получалось плохо, ибо никто из священников и горожан не мог припомнить, чтобы его вообще погребали[22]. Слуги московских гостей бегали по городу, хватали за руки баб и мужиков, но больше пугали, нежели добивались ответов. Угличане отмахивались, крестились и убегали от назойливых столичных гостей. Сами посланцы снизошли только до расспросов служилого люда, однако те тоже лишь разводили руками.

Митрополит не вмешивался, сказав всем, что полагается на волю Господа и будет молиться. Но большую часть времени проводил на причале, греясь на солнце и любуясь водами, птицами и ныряющими между ладьями кряквами.

Осторожное покашливание заставило святителя повернуть голову. В ведущих на реку воротах он увидел бритого холопа, с независимым видом щелкающего орехи. Поняв, что его заметили, слуга повернулся, направился в глубину двора. Митрополит двинулся следом, прошел на сенной двор. Ожидающие его люди Василия Шуйского отпихнули в сторону кипу сухой травы, и Филарет увидел лежащего в гробу розовощекого мальчишку в парчовых и бархатных нарядах. Малой выглядел совершенно живым – словно прямо сейчас встанет и побежит.

– Откуда? – кратко поинтересовался святитель.

– Стрелецкий сын, Роман, – расколол зубами еще один орех холоп, сплюнул на сторону скорлупу. – С лестницы упал, да неудачно. Головой на торчащую скобу.

Филарет с подозрением покосился на холопа, и тот размашисто перекрестился:

– Вот те крест, святитель, сам свалился! Нечто я душегуб какой, детей убивать?! Семь рублей родителю отдал!

Митрополит еще раз осмотрел ребенка.

– Чего-то не хватает… Неестественный он какой-то… – пробормотал святитель, подумал. Достал из поясной сумки бязевый платок, вложил чаду в руку. Склонил голову набок. Затем решительно отобрал у холопа орехи и вложил в пальцы малыша. – Вот так лучше. Гулял невинный мальчик, кушал орешки. Таким его кровопийцы годуновские и порешили.

Митрополит широко перекрестился и приказал:

– Во рву у бузины прикопайте и стойте рядом наготове. Часа хватит?

– Земля рыхлая, поспеем, – кивнул бритый слуга.

Святитель вернулся к сложенному из красного кирпича княжескому дворцу, в котором остановился царский синклит, и замер перед крыльцом, склонив голову к посоху.

Спустя некоторое время его терпение было вознаграждено. На крыльце послышались шаги, и слегка насмешливый голос спросил:

– Твои молитвы сильно помогают тебе в поисках, святитель?

– Ты напрасно богохульствуешь, отец Авраамий! – резко вскинул голову Филарет. – Токмо вера истинная способна открыть нам глаза на любую тайну!

– Я не то имел в виду… – забеспокоился священник. – Я лишь спросил… На хулу ни малейшего помысла…

– Иди сюда! – потребовал митрополит. – И Феодосия тоже с собою покличь!

Архимандрит и архиепископ подчинились, вышли к святителю на двор. Митрополит заставил их встать справа и слева напротив себя – так, чтобы образовался круг, и потребовал:

– Молитесь! Молитесь со всей искренностью о прозрении! Молитесь до тех пор, покуда не откроется вам!

Архиереи замерли, опершись на посохи, опустив головы и шепча что-то себе под нос.

Странное поведение святителей привлекло внимание служивых людей и дворни. Они стали останавливаться, прислушиваться, наблюдая за священниками.

– Вы ощущаете свет? – приподнял голову святитель Филарет. – Вы его видите, братья? Мы же молимся вместе! Он исходит оттуда, из-за стены! Видите?

– Что-то есть… – неуверенно согласился Авраамий.

– Так поспешим туда! – Митрополит быстро прошел мимо дворца, остановился возле крепостной стены, тут же обернулся, направился к приречным воротам, в сопровождении заинтригованной толпы пробежал вдоль стены, остановился на углу. – Что за дым? Авраамий, ты видишь дымок под бузиной?

– Э-э-э… Да… – не рискнул противоречить архимандрит.

– Эй, чада! – окликнул митрополит пятерых ковыряющихся во рву рабочих. – Ступайте к бузине и копните под ней землю. Что там есть?

Смерды поднялись к указанному месту, взялись за лопаты…

– Ой, тут что-то прикопано! О боги, да это же гроб!

Толпа угличан, что следила из отдаления, кинулась вперед, отпихнула несчастных работяг, раскидала землю, извлекла продолговатый ящик, вынесла к реке, на свет. Под нажимом десятков ножей в сторону отлетела крышка – и люди громко ахнули в немом изумлении:

– Царевич! Это царевич Дмитрий! Нетленный! Это чудо! А как благоухает, други, вы только понюхайте! Ако цветок! Чудо! Чудо! Царевич! Святой, святой! – Люди вокруг упали на колени, крестясь и вознося небесам искреннюю молитву.

Митрополит Ростовский святитель Филарет тоже перекрестился и тихо, с горечью признал:

– Я буду гореть в аду…

12 августа 1606 года

Ростов, двор митрополита

В темном, ночном Успенском соборе оставшийся уже в полном одиночестве святитель продолжал стоять на коленях перед большим позолоченным распятием и молить Господа о прощении, широко крестясь и склоняясь в низких поклонах.

Послышался тихий шорох. Рядом с мужем опустилась на колени инокиня Марфа, осенила себя крестным знамением, поклонилась и тихо сказала:

– Бог простит, он милостив, а раскаяние твое искренне. Ты ничего не хочешь мне рассказать, мой любимый?

– Против тебя я не грешил, матушка, – покачал головой митрополит.

– Тогда против кого?

– Я молюсь за спасение души раба Божьего Василия, матушка, ибо он потерял рассудок. Покуда я был в Москве, при ребенке, мною найденном, по десять-пятнадцать увечных в день исцелялось. Слепые прозревали, парализованные вставали, хромые начинали ходить. Сие уже не есть забота о покое на православной земле. Сие есть глумление над верой отцов наших и святотатство в храме святом. Патриарх же Гермоген святотатству сему потакает, и иерархи прочие тоже. От того страшно мне, матушка, и бежал я сюда, от участия в бесовстве антихристовом спасаясь. У меня недобрые предчувствия, матушка. Такого греха и великого глумления Господь, покровитель наш небесный, всем нам не простит.

– Ты меня называешь матушкой, потому что я мать твоих детей, или ты совсем уже записал меня в монашки? – поинтересовалась инокиня Марфа.

– Душа у меня болит, Ксюшенька, – ответил митрополит. – Неладное я что-то натворил. Ох, неладное…

– Пойдем в постель, мой любый, – поднялась женщина. – Утро вечера мудренее.

* * *

Стараниями царя Василия Ивановича и его помощника патриарха Гермогена Русская земля обрела нового святого. Однако она все равно не захотела принимать князя Шуйского в свои правители – и восстала, полыхнув от края и до края. Именем государя Дмитрия Ивановича крестьянские, казачьи и боярские полки уже к сентябрю обложили Москву, желая низвергнуть изменника. И все, что князь Василий Шуйский смог сказать приехавшей по его приглашению невесте, так это:

– Нужно еще немного подождать, моя любимая. Трудно играть свадьбу, когда под стенами стреляют пушки.

Сам государь, во имя которого шла война, в это самое время еще только пытался встать на ноги, находясь за высокими стенами Сандомирского замка. Юный Бернард Мнишек нанял для него самых лучших лекарей, но страшная рана на спине зарастала медленно, перелом ноги тоже требовал времени. Все, чем мог сейчас помочь своим сторонникам законный царь Дмитрий Иванович, так это письмами, начертанными красивым почерком диакона Григория Отрепьева. Государь напоминал подданным, что он жив и что скоро вернется домой.

Впрочем, особой помощи восставшей против изменника державе и не требовалось. По общему мнению, уже к Рождеству народное ополчение должно было войти в Кремль и посадить предателя Василия Шуйского в прорубь…

Однако в начале декабря случилось страшное. Предатели потянулись к предателям, подлость к подлости, звон золота заглушил веления совести… И боярский сын Прокопий Ляпунов, верный соратник царя Дмитрия Ивановича еще со времен Путивля, польстившись на титул думного боярина – в самый разгар битвы за Москву внезапно ударил своими полками в спины сотоварищам. С ним заодно оказались боярские дети Сумбулов и Пашков.

После учиненной ими резни русская армия откатилась от столицы и заперлась в Туле, обложенная московскими стрельцами, полками рязанских предателей и пришедшими аж из-под Смоленска боярами, поддержавшими севшего на трон заговорщика ради его невесты, каковая многим из них являлась родственницей…

В далекий Сандомир, лежащий в тысяче верст от Москвы, вести о катастрофе дошли только в начале марта. Государь всея Руси в тот же день сел на коня и вместе с верным писарем помчался на родину, в мае месяце въехав в Стародуб. Въехав как есть: сам собой, с единственным слугой. И, видимо, поэтому оставшись почти незамеченным. Никто не ответил на разосланные царем призывы записываться в ополчение, собирать снаряжение и припасы. Но в сем не было ничего удивительного: все честные люди, способные носить оружие, уже сражались против изменника возле Тулы…

Лишь в июне месяце к Дмитрию Ивановичу наконец-то вернулся атаман Корела, два года назад ушедший домой на Дон, затем привел еще три сотни казаков атаман Заруцкий, в августе пришел гетман Меховецкий, следом хорунжий Будзило с двумя сотнями гусар – и царская армия наконец-то стала обретать реальную силу.

В сентябре законный государь наконец-то смог выступить в поход на изменников, начав наступление на Брянск. Брянск встретил его колокольным звоном, крестным ходом и распахнутыми воротами. К нему примкнули Козельск, Почеп, Орел, Карачев. Однако спасти Тулу Дмитрий не успел – десятого октября она сдалась изменникам…

6 ноября 1607 года

Москва, Кремль

Княжну Марию Буйносову пригласили в Кремль через царского холопа, попросившего ее явиться к полудню и подняться на крыльцо Грановитой палаты. Девушка удивилась, но капризу государя подчинилась, придя в указанное время вместе с двумя девками, одетая в парчовый опашень, подбитый теплым мехом росомахи, в горностаевые рукавицы и соболью шапку. Царские слуги почтительно встретили гостью у Боровицких ворот, проводили через двор. Придерживая под локти, помогли взойти по ступеням и встать впереди знатнейших князей: Мстиславского, Шереметева, Голицына, Мезецкого, облаченных в дорогие парадные шубы и опирающихся на высокие посохи.

Княжна открыла было рот, дабы узнать, зачем ее позвали, но тут вдруг в Кремле, а следом и во всем городе зазвонили колокола, заглушая всякие попытки разговоров, с крепостных башен ударили пушечные залпы, послышались крики, литавры, барабаны…

Томиться в неведении пришлось не более четверти часа – миновав Фроловские ворота, на площадь перед Великокняжеским дворцом въехал Василий Шуйский. И как въехал! На алой квадриге, запряженной четверкой белых лошадей, в пурпурной бархатной ферязи и в пурпурном плаще с огромной золотой фибулой на груди. На поясе его переливался жемчугами огромный меч, голову венчала сверкающая самоцветами шапка Мономаха. Воевода сам правил лошадьми и ради такого случая сбрил бороду и усы, дабы еще больше походить на великолепных римских императоров, сказками о которых были забиты все московские книжные лавки.

Для полноты триумфа не хватало только тоги и лаврового венка, но медленно кружащийся снег не располагал к подобным нарядам.

Зато Василия Шуйского сопровождали три сотни холопов – на серых в яблоках скакунах, в пластинчатых бахтерцах, сверкающих наведенным серебром, и в красных плащах, в островерхих ерихонках, покрытых арабской вязью, с нацеленными в небо полированными наконечниками рогатин. Подобная красота и роскошь не могли бы привидиться ни единому римскому императору даже в мечтательных грезах!

Сойдя с квадриги, воевода поднялся по ступеням и гордо бросил Марии под ноги связку тяжелых железных ключей:

– Я привез вам мир, бояре и князья! Враг повержен, его города сдались, его воины склонили гордые выи! Я привез вам победу, бояре и князья! Я привез победу тебе, прекрасная Мария! Отныне в державу нашу пришли покой и процветание. И потому я хочу спросить тебя, прекраснейшая из смертных: готова ли ты разделить со мною трон сего государства? Согласна ли ты стать моей женой, Мария Петровна из рода князей Буйносовых?!

Василий Иванович преклонил колено и опустил голову.

– Да! Да! Да! – радостно воскликнула девушка и кинулась ему на шею.

Губы любящих друг друга мужчины и женщины крепко сомкнулись под радостные крики окружающих:

– Совет да любовь! Совет да любовь!

Торжественные пиры, данные Василием Шуйским в честь завоевания Тулы, смешались с торжествами предсвадебными. Волей Василия Ивановича Марию еще до свадьбы переселили в женские хоромы Великокняжеского дворца, и она сразу получила полную царицынскую свиту. Благодарственные богослужения сменялись охотой и катанием на санях, штурмы снежных крепостей – осмотрами тканей, самоцветов, украшений, привозимых иноземными купцами. Будущая царица готовилась к свадьбе – и князь Шуйский щедро раскрыл государеву казну, закупая для нее лучшие драгоценности, лучшие ткани, лучших лошадей… Все – самое лучшее, чего бы оно ни стоило!

Складывалось даже впечатление, что устроивший переворот узурпатор стремится превзойти невиданной пышностью, торжественностью и веселостью своей свадьбы бракосочетание царя Дмитрия Ивановича с Марией Мнишек.

Девятнадцатого января тысяча шестьсот восьмого года это наконец-то случилось!

После полных десяти лет любви, надежд, страстей и преград князь Василий Шуйский смог назвать очаровательную зеленоглазую княжну своей законной супругой! И смог подарить ей такую свадьбу, память о которой осталась в памяти потомков и разнеслась во все края обитаемого мира. С колокольным перезвоном и пышными столами на улицах, со скоморохами, скачками и кулачными боями, с каруселями и катаниями с крутых гор и щедрыми призами для победителей всех соревнований на всех площадях.

Потом были выезды по окрестным монастырям и известным храмам, охоты соколиные, загонные и медвежьи – и пиры, пиры, пиры…

Между тем в эти самые дни в Орел, в ставку царя Дмитрия Ивановича со всех краев необъятной православной Руси ехали посланцы. Убедившись, что видят перед собой истинного государя, сына Ивана Васильевича, они соглашались принять его власть: его суд, его законы, его право раздавать и изымать поместья, призывать ополчение на службу и получать тягло – налоги. Так неспешно, без грохота битв и шумных переворотов под руку законного правителя вернулись Псков и Великие Луки, Ивангород и Астрахань, Муром, Касимов, Арзамас, Суздаль, Углич, Кострома, Владимир и многие десятки других городов. К венчанному царю стали переезжать дьяки государственных приказов, князья, церковные иерархи, переходить ратное ополчение. В помощь державному другу прибыл со своими холопами знатнейший польский магнат князь Адам Вишневецкий, а вместе с ним – пан Тышкевич, пан Лисовский, пан Валавский. Причем все шляхтичи – со своими сотнями.

Весной государь Дмитрий наконец-то двинулся к своей столице.

Первым ему распахнул ворота Зарайск – разумеется, добровольно, без единого выстрела. Правда, этому попытался помешать стоящий неподалеку отряд рязанских бояр, присланный изменником Прокопием Ляпуновым, но почти весь полег под саблями польских наемников. Потом царские войска впустили Михайлов и Коломна, а Тула, которую князь Василий Шуйский осаждал больше полугода, встретила вернувшегося законного государя крестным ходом и хлебом-солью. Возле города Болхова перед Дмитрием Ивановичем частью разбежалась, а частью присягнула на верность перекрывающая путь на Москву шуйская армия. Дальше под руку Дмитрия перешли сам Болхов, Калуга, Звенигород и Можайск.

За Можайском навстречу правителю всея Руси вышла еще одна наспех собранная князем Шуйским армия, каковая… Внезапно развернулась и ушла обратно в столицу[23].

Продолжая охватывать свою столицу в кольцо, двадцать пятого июня государь Дмитрий Иванович выехал на Ходынский луг. Никаких сражений уже никем не ожидалось, а потому царская свита выглядела достаточно беспечно. Большинство всадников скакало без брони, хотя и с саблями на поясах. Кто-то в кафтанах, кто-то в ферязях. Царь и едущий справа от него князь Адам Вишневецкий – так и вовсе в переливчатых шелковых рубахах. Родовитость обоих позволяла мужчинам обходиться без показной мишуры, заменяющей знатное происхождение простым шляхтичам и боярам.

Однако надо признать, перед свитой шло, развернувшись к сече, три сотни казаков и две сотни польских гусар, за свитой – три сотни боярских детей. Так что добраться до лакомой добычи возможному ворогу оказалось бы весьма, весьма непросто.

– Это что, последняя русская армия?! – насмешливо спросил тощий, с приплюснутым носом пан Лисовский, одетый в серую плоскую кольчугу древнего плетения. Шляхтич указал пальцем в сторону текущей через просторное поле реки. – Они все еще надеются нас остановить?

Там, на просторе, действительно покачивались алые стяги над отрядом примерно из трех сотен одетых в сверкающую броню бояр.

Казачьи и польские сотни с двух сторон ринулись на храбрецов, конница закружилась, разошлась…

– Что за черт?! – привстал на стременах шляхтич. – Они играют?

Все три отряда выглядели совершенно целыми, нетронутыми схваткой.

– Гонец… – тихо ответил князь Вишневецкий.

Через поле мчался одинокий всадник с красным великокняжеским вымпелом под острием длинной пики.

Князь Дмитрий Трубецкой громко кашлянул, выехал чуть вперед, но одетый в броню всадник вдруг опустил свое копье, вонзив его в землю, сунул руку в поясную сумку, выхватил свиток, поднял над головой:

– Письмо Дмитрию Ивановичу от Василия Ивановича! – крикнул он, вполне разумно не упоминая титулов. Слегка придержав коня и прищурившись, нашел в свите низкорослого воина с двумя большими родинками на лице и протянул грамоту ему. Тут же отвернул и поскакал обратно, на ходу выдернув из земли свою пику и снова вскинув над головой.

Государь всея Руси осмотрел печать, поморщился. Выдернул из воска две нити, развернул бумагу. Тут же оскалился:

– Вот же старый паскудник!

– Что там? – заинтересовался Адам Вишневецкий.

– Если мы войдем в Москву, князь Шуйский обещает в тот же час повесить мою жену и мою мать. – Дмитрий смял грамоту в кулаке и зло отбросил в сторону. – Выродок! Чисто выродок!

– Он не посмеет!

– Когда крысу загоняют в угол, княже, – покачал головой государь всея Руси, – она способна на любое безумие. Шуйский это сделает! Два года назад он легко приказал зарезать меня и мою супругу. Полагаешь, он смутится повторить сей приказ еще раз?

– Тогда что ты станешь делать?

– Крысу надобно плотно обложить, дабы не сбежала, – ответил Дмитрий. – И немного подождать. Глядишь али сама от страха сдохнет али товарки сожрут. Шуйский ведь там не один!

– Разумно, – согласился князь Вишневецкий. – Сколько себя помню, какие токмо шайки не гонял, но во всех бандах своих атаманов чаще всего сдают их собственные подельники. Как виселицей запахнет, моментально атамана вяжут и волокут менять на свое помилование. Посидят москали в осаде, и глядишь, сами своего Шуйского скинут и в кандалах к тебе привезут.

– Дмитрий Тимофеевич! – окликнул князя Трубецкого государь. – Как полагаешь, каковое место для моего главного лагеря лучшим выйдет? Может, здесь?

– Слишком близко от твердыни вражеской, Дмитрий Иванович, – ответил опытный воевода. – Коли на вылазку шуйские решатся, даже пешие ратники здесь ужо через полчаса окажутся. А конные, почитай, так и сразу. Надобно хоть до Тушино отойти. Туда часа полтора бежать придется. Они запыхаются, мы же даже хоть сонные, и встать, и вооружиться успеем.

– Коли там удобнее, Дмитрий Тимофеевич, то командуй, – согласился царь. – Пусть будет Тушино!

11 июля 1608 года

Москва, Кремль

– Государь, тебя послы свейский и польский принять просят. Наедине, – войдя во время обеда в трапезную, шепнул князю Шуйскому на ухо Игнат, после чего так же тихо и скромно вышел.

– Что-то случилось, царь Василий? – тут же заинтересовалась Мария, одетая лишь в легкую шелковую рубаху.

После полуденного зноя в царицыных покоях было так жарко – не продохнуть. Вместо того чтобы открыть окна и наказать разгильдяев, допустивших подобную духоту, государыня, наоборот, разрешила свите раздеться. Вроде как и ничего особенного – откуда взяться чужим глазам на женской половине дворца? Да вот гляди же ты – царь обедать пришел. И глазки мужчины сразу забегали, забегали, а сердечко застучало… Да еще из-за жары пришлось и самому ферязь и шапку скинуть. И сапоги, и штаны бархатные… синие…

Дворовые девки вовремя исчезли, княгини из свиты к середине обеда тоже удалились – и Василий Иванович остался наедине со своей юной супругой. Статной, большегрудой, фигуристой. А шелк – он ведь так прозрачен! И к коже прилипает, и скользит, искрясь и переливаясь нежным перламутром, каждую выемку и каждый выступ подчеркивая…

Ну как тут, к лешему, можно вспомнить о еде?!

С женской половины государь вышел с изрядным опозданием, однако холоп встретил его в переходе и снова напомнил:

– Послы свейский и польский просят…

– Сколько они тебе отвалили, Игнат, что ты такой настырный? – спросил, оправляя ферязь, князь Василий.

– Сказывают, дело зело важное для державы твоей, государь, – не стал отвечать слуга.

К Василию пристроилась охрана из шести молодых рынд в белых кафтанах с бердышами. Справа и слева стало узко, холоп отстал и прозудел в затылок:

– Могу в малую Думную палату их призвать.

– Ладно, зови! – сдался Василий Иванович. – Всё едино все планы кувырком.

В малой палате он взошел на трон, опустил руки на подлокотники, выпрямил спину, прижался спиной к жесткому дереву…

Царский трон и любимая жена – это все, что ему осталось в этой жизни. Все остальное убегало, растекалось, исчезало между пальцами. От всей огромной державы токмо Рязань, Смоленск и Москва считали его своим царем. Нет земель – нет податей, нет денег. Князья, бояре, служивый люд разбегались, ровно цыплята под тенью ястреба – кто в Тушино, кто в свою усадьбу, кто и вовсе в чащобы лесные, разбоем промышлять. Дьяки, воеводы вместе с полками и приказами – тоже в Тушино перебрались. Посольский приказ убег и послы иноземные вместе с ним – опять же в Тушине дела заморские решают. А у венчанного на царствие государя Василия – только трон остался да жена… Хотя… Ради зеленоглазой Марии Василий отдал бы и свой трон!

Василий Иванович поднял веки и вдруг обнаружил, что послы уже стоят здесь, перед ним.

Граф Иоахим фон Мансфельд – молодой совсем, тридцати лет еще не стукнуло, – стоящий на тонких, затянутых в сиреневые чулки ногах, заканчивающихся в пышных полосатых пуфах. Похожие пуфы украшали и плечи. Тело между тряпочными шариками обтягивал коричневый бархат, за плечами посла болтался тоже бархатный плащ, не доходящий до колен. Рядом с графом замер князь Ян Друцкий-Соколинский – ровесник князя Шуйского, приличия ради стоящий в широкой горностаевой шубе, крытой парчой. Просторная одежда полностью скрывала тело, и правитель Москвы мог видеть только седую окладистую бороду посла, чуть розоватые щеки и мясистый с черными точечками нос.

– Вы хотели увидеть меня? – поинтересовался Василий Иванович, вслух удивляясь тому, что эти двое пришли к нему, а не самозванцу из тушинского лагеря.

– Король шведский Карл обеспокоен случившейся с тобою бедой, великий князь всея Руси, – поклонился граф Иоахим.

– Король польский Сигизмунд обеспокоен случившейся с тобою бедой, великий князь всея Руси, – повторил вслед на ним князь Друцкий.

– Король Швеции считает тебя братом, коему нужна помощь в трудный час.

– Король Польши полагает так же.

– Когда подданные любой державы восстают супротив своего властителя, это подает плохой пример рабам из соседних стран.

– Очень плохой пример! – Послы легко и просто говорили на два голоса, словно успели давным-давно спеться.

– Поэтому король шведский Карл искренне желает помочь тебе, государь Василий, в уничтожении твоего врага, – почтительно поклонился тонконогий граф.

– Король Сигизмунд тоже с радостью поможет тебе разгромить самозванца Дмитрия.

– Вы уверены, что он самозванец? – наконец-то заинтересовался князь Шуйский.

– Мы уверены, что его нужно уничтожить, – ответил князь Друцкий.

– Чем же вы можете помочь? – чуть наклонившись вперед, спросил Василий Шуйский.

– Между нашими державами долгие годы есть недопонимание по поводу земель, что лежат по берегам моря Балтийского и озера Ладожского, государь всея Руси, – сладко улыбнулся граф Иоахим. – Если ты, великий князь, откажешься от земель Новгородских, псковских и карельских в пользу шведской короны, это позволит навсегда устранить сии разногласия, установить вечную дружбу, и в знак этой дружбы король Карл готов предоставить тебе пятнадцать тысяч шведских воинов для разгрома твоих бунтовщиков.

– И как скоро шведская корона сможет направить сию армию к Москве? – спросил князь Шуйский.

– Как только ты поставишь свою подпись на договоре о передаче земель моему королю.

– Пятнадцать тысяч… – пересохшим голосом прошептал Василий Иванович.

– Если ты, великий царь, откажешься от города Смоленска и окрестных земель в пользу польской короны, а также отпустишь домой польских пленников, захваченных в Москве на свадьбе самозванца, – добавил польский посол, – король Сигизмунд отзовет из Русских земель всех своих подданных и под страхом смерти запретит им наниматься к твоему врагу. Без могучей шляхты войско Дмитрия ослабнет, и шведская армия сможет одолеть его без особых усилий.

– Отпустить Мнишеков? Они же сразу примкнут к самозванцу и зачнут добывать корону! Мелкая девка даже под угрозой виселицы от царского звания отрекаться не пожелала! Если она вернется к мужу, то все поверят, что он есть венчанный на царствие Дмитрий!

– Уверяю тебя, великий князь, король Сигизмунд заставит сию панну отречься от царского титула и признать своего мужа мертвым, – пообещал посол. – Возьми с Мнишеков твердую клятву, что они вернутся в Речь Посполитую, никуда в Русских землях не отворачивая, и отправь домой. Его величеству трудно объяснять своим подданным, отчего он помогает тебе в твоей борьбе, покуда ты держишь в плену знатного шляхтича с семьей.

– Могу ли я быть уверен в королевском слове ваших повелителей? – заколебался Василий Шуйский. – Что, если я передам оговоренные земли, а помощи потом не получу?

– Если ты, великий князь Руси, в знак своей доброй воли, отпустишь польских пленников, – степенно ответил князь Друцкий, – то король Сигизмунд, в знак своей доброй воли, отзовет шляхту в польские пределы, после чего ты передашь ему Смоленск.

– Пятнадцать тысяч шведских солдат будут готовы к оговоренному сроку, – пообещал граф Иоахим. – Твой посол сможет увидеть их, прежде чем поставить подпись под соглашением, и убедиться, что они получили все надобные приказы и готовы к походу. После подписания договора копейщики в тот же час перейдут границу и направятся к Москве или в иное место по твоему желанию.

Князь Василий Шуйский колебался всего несколько мгновений и решительно кивнул:

– Хорошо, да будет так! Вы получите Русские земли, я же хочу иметь им взамен обученную и добротно вооруженную армию! А Дмитрий должен лишиться любой помощи от шляхты и литвинов!

Послы переглянулись и склонили головы:

– Мы рады, что так быстро смогли понять друг друга.

Спустя две недели пан Юрий Мнишек поклялся на Библии, что, отпущенный вместе с дочерью из царских «гостей», он немедленно отправится в свой родной Сандомир, ни с кем не встречаясь, никуда не отворачивая и нигде не задерживаясь.

Воевода Мнишек оказался невероятно честным человеком. Его клятва стоила царю Дмитрию Ивановичу целых тридцать тысяч рублей. Поворачивать в Тушино за меньшие деньги пан Юрий категорически отказался.

6 сентября 1608 года

Ратный лагерь возле деревни Тушино

С самого раннего утра в Тушине началась суета. Едва поднялось солнце, холопы принялись убирать с главных проходов мусор и объедки, оттаскивать за палатки и срубы пьяных шляхтичей и казаков, засыпать липкую чавкающую глину где древесной щепой, где песком, где свежей соломой. Возле царского шатра были поставлены новые, крытые атласом навесы, приготовлены рулоны кошмы и ковров. Дальше, в глубине лагеря – в длинных палатках слуги носили на столы вино и всяческую особо вкусную снедь: соленую семгу и копченую осетрину, печеную телятину и розовую буженину, мед и ревень, персики и арбузы.

Когда солнце поднялось к зениту, наконец зазвенели литавры, загудели трубы, ударили барабаны. Выскочившие слуги быстро раскатали ковры, из шатров на них вышли богато одетые князья, шляхтичи, бояре, трое седобородых священников в синих рясах и с большими крестами на груди, а среди них – невысокий, рыжий, чуть кривоватый воин в коричневом вельветовом колете, выпущенном поверх просторных голубых шаровар, и в длинном собольем плаще, висящем на одном плече.

По соломе, застилающей дорогу, уже скакали гусары в малиновых кафтанах, с саблями на зеленых бархатных перевязях, в широких шапках с высокими страусовыми перьями, пришитыми посередь лба. Между воинами катилась дрожка, обитая бархатом, украшенная золотыми коронами и лебедями. Возок остановился напротив шатра, открылась дверца, и в дрожке выпрямилась крохотная женщина в сером платье с широкими юбками. Тонкие руки, белое точеное лицо. Легкая вуаль закрывала черные волосы, украшенные несколькими крупными разноцветными камнями…

– Марина! – не выдержав, кинулся вперед мужчина.

– Дми-итрий!!! – гостья, презрев условности, выпрыгнула из возка, перемахнув ступеньки, чуть пробежалась и кинулась мужу на шею. Супруги закружились, обнимаясь и покрывая лица друг друга поцелуями…

Порыв женщины был совершенно искренним. Два года в четырех стенах! Два года наедине с отцом, слушая его брюзжание, сетования о пропавших землях, лошадях и драгоценностях. Два года скучных разговоров с дряхлыми бородатыми стряпчими, то убеждающими ее не именовать себя царицей, не подписываться сим титулом, не называться царским именем, то выпытывающими, куда спрятаны, отправлены, куда даны государевы подарки, то угрожающими уморить, отправить в далекие чащобы, утопить, коли не смирится, не признается, не назовет своего мужа расстригой. А еще несколько раз ее даже расспрашивали, какими чарами она Гришку Отрепьева заворожила и как убедила русским царем назваться? Явственно намекая на костер за колдовство…

Но Марианна не сдалась, не отступила, не дрогнула ни разу! И вот теперь наконец-то свобода! Она вольна делать все, чего захочется, ехать куда пожелает, и она снова находится среди свиты, оказывающей ей царские почести!

Как же тут не обрадоваться, не опьянеть от вольного воздуха, не развеселиться?! Да на ее месте любая девка даже жабу поцелует и к сердцу прижмет! А государь Дмитрий Иванович все-таки красивее жабы! Хотя и не намного…

Искренне, счастливо смеясь, Марина взяла мужа за руку и вместе с ним вошла в шатер, легко ступая вдоль череды низко склоненных обнаженных голов, поднялась на стоящий на красной кошме трон, всего на полладони ниже мужниного, и первая сказала:

– Рада видеть вас всех в полном здравии, мои любезные подданные! Надеюсь вскорости я смогу одарить вас милостями уже в Грановитой палате, а не в здешних тряпочных домах!

Князья и бояре одобрительно загудели, а затем стали подходить к присяге, целуя руку и принося клятву верности – Дмитрий Иванович знакомил царицу со своим новым правительством. После присяги был пир, и только на нем государь решился спросить:

– Скажи, Марина, отчего твой отец ставит ваши палатки так далеко от моих шатров, чуть ли не на другой стороне лагеря?

– Разве ты забыл уговор, мой милый? – Женщина, улыбаясь, накрыла своей хрупкой ладонью руку супруга и тихонько сжала. – Я твоя целиком и полностью, душой и телом, когда ты царь… Ныне же ты опять застрял к трону на дальних подступах. В Москве ведь сидит Васька Шуйский, правильно? И многие называют его настоящим правителем.

Мария была рада видеть мужа – искренне, без оговорок. Но она не желала портить себе настроение необходимостью спать с бородавчатым карликом! И намеревалась отбрыкиваться от сей супружеской обязанности так долго, как это только получится.

Дмитрий, мгновенно помрачнев, откинулся на спинку кресла. Царица же, наоборот, засмеялась и вскинула свой кубок:

– Я хочу выпить за вас, храбрейшие из храбрых! За вас, не жалеющих живота своего во славу царского трона! За вас, бояре!

– Любо государыне! Любо государю! Долгие лета! – обрадовались гости и встали, поднимая кубки над головой.

После пира царицу ждал сюрприз. Любящий муж устроил ей бал! В примыкающем к пиршественной палатке шатре слуги застелили брошенный прямо поверх земли тесовый пол кошмой, превращая парусиновый навес в бальную залу, в углу появились невесть откуда выписанные семеро музыкантов – скрипачей, фонистов, трубачей, вспыхнули вдоль стен и под потолком свечи. Зазвучал торжественный ригодан, и государь всея Руси вывел свою прекрасную супругу в центр зала.

Ригодан, затем куранта – и в соответствии с этикетом хозяева бала уступили зал для гостей.

Однако никто выходить на танец не спешил…

Тогда оркестр вместо менуэта заиграл простенький деревенский полонез. В этот раз на танцевальном полу появились четыре пары – плохо стоящие на ногах от выпитого вина шляхтичи, пригласившие на тур нескольких из назначенных в царскую свиту боярских дочек. Но в следующем туре пар оказалось уже две. Бал стремительно угасал, позорно проваливался – и не желающая потерять праздника Марина попыталась взбодрить стоящих по краю гостей:

– Ну же, паны! Смелее, бояре! Какая музыка, какой вечер, какие дамы! – Она остановилась перед крепким мужчиной с пышными черными усами, облаченным в коричневую суконную ферязь с богатым золотым шитьем: – Вот ты, воевода! Ты отчего не танцуешь?!

– Не обучен, государыня, – басовито отозвался мужчина.

– Но это же так просто! Закружился, подхватил даму за талию, подбросил вверх, снова закружился. Вот как раз вольту играют! Пойдем! – Она потащила боярина на открытый пол. – Смотри, вот так подхватываешь, кружимся, и подбра-а-а-а-а-а-а!!!

Весело, как всегда в сем танце, подпрыгнувшая Марина внезапно вспорхнула в сильных руках под самый потолок, коснувшись макушкой парусины, и ухнулась вниз, вбок и в сторону. Воевода, ею же самой и закрученный, тоже потерял равновесие и рухнул на спину. Женщина упала ему на голову и на плечи, опрокинулась на живот.

Кто-то засмеялся, кто-то кинулся на помощь. Среди последних оказался государь, бережно удержавший за локти уже поднявшуюся супругу:

– Милая, ты как?

– Кажется, вина оказалось слишком много… – вскинула запястье ко лбу царица.

– Я прошу прощения, государыня, – виновато пробасил могучий воевода. – Сказывал же, необучен.

– Сие есть боярин Иван Мартынович Заруцкий, милая, – представил воина правитель всея Руси. – Он командует запорожскими казаками.

– Рада знакомству, – тяжело выдохнула Марина. – Голова кружится. Я, пожалуй, пойду.

– Подожди, милая! Твои палатки слишком далеко, а в лагере полно пьяной шляхты. Я вызову охрану.

– Не изволь беспокоиться, государь, – прогудел Иван Заруцкий. – Я провожу.

– Полагаюсь на тебя, Иван Мартынович, – наконец отпустил локти супруги Дмитрий. – Дорогая моя, до завтра! Отдыхай, у тебя был долгий день.

– До завтра, мой дорогой, – согласилась Марина и подала руку воеводе.

На улице оказалось зябко, дул холодный с моросью ветер, и женщина невольно ускорила шаг.

– Разве нам не нужно подождать твоей свиты, государыня? – удивился воевода.

– Это же бал, – отмахнулась Марина. – Бал всегда завершается приключением. Пусть веселятся.

– Значит, у нас приключение? – повеселел казачий атаман.

– Ночь, костры, мы вдвоем. Разве нет?

– Ой, а это тут кто? – поднялся из соломы кто-то темный, но воевода небрежно пихнул его обратно на землю.

– Да уж, тут может случиться всякое, – мрачно согласился Заруцкий.

По счастью, вскоре впереди появились палатки с гербами Мнишеков: рыцарский щит со страусовыми перьями. Марина торопливо нырнула в свою и с облегчением повела плечами. В очаге, в центре шатра, горел костер, так что было тепло и светло. Справа от входа стоял стол и скамья перед ним, слева – два сундука, дальше – тряпичные узлы. Постели царица не увидела, как и прислуги. Похоже, дворня не успела разобрать вещи, ее на что-то отвлекли.

– Еще раз прошу прощения, государыня, за неуклюжесть, – склонил голову воевода. – Я ничего не видел.

– Ты о чем, Иван Мартынович? – не поняла Марина.

– Ну, когда ты на меня села… Я ничего не видел…

– Совсем? – И тут шальной шкодливый бес кольнул подвыпившую молодую женщину веселым желанием слегка скромного воеводу подразнить. Царица поставила ногу на скамью и немного приподняла край юбки: – Не видел даже этого?

Атаман отрицательно покачал головой.

– И этого? – Женщина сдвинула край юбки выше. А потом еще чуть-чуть, почти до колена: – И этого?

– Паук… – спокойно ответил мужчина.

– Где-е?! – взвизгнула и отскочила Марина, смотря вниз. И не сразу сообразила, что задрала юбку чуть ли не до самой груди. – Ах ты похабный обманщик!

Она бросила платье, подскочила к атаману Заруцкому, размахнулась… Но не ударила, передумав в последний миг. Просто провела пальцем по его губам. И добавила:

– Охальник!

– Но он там был.

– Где?

– Здесь… – Мужчина опустился на колено и запустил обе руки ей под платье, скользя ладонями вверх по ногам.

Марина охнула и привстала на цыпочки, приоткрыв рот. Ее резко захлестнула целая волна чувств – и возмущение наглостью атамана, и удивление тому итогу, к которому привела милая невинная шутка, и непонимание, как теперь поступать, и странное томление от вторжения чужака в ее святая святых, ее сокровищницу. Гнев смешивался со сладострастием, гордость – со смирением, с желанием, с горячей непонятной тоской.

Все разом смешалось в ее душе и разуме, и всесильная царица… Ничего не сделала – то ли растерявшись, то ли обрадовавшись тому, что кто-то посмел принять решение вместо нее. Достаточно просто расслабиться – и ощущать прикосновение к ногам выше чулок, и еще выше, взлететь в сильных руках, от которых потекла по телу горячая и одновременно колючая волна.

Атаман положил царицу на стол, и через миг горячая волна ударила вверх упругой плотью, окончательно смешивая мысли и сознание и оставляя только сладость. Острое, всепоглощающее томление, вихрем закручивающее душу и уносящее вдаль…

Марина пришла в себя от поцелуев – в губы, в глаза, в лоб.

– Ты что себе позволяешь, Иван Мартынович?! – грозно спросила женщина, и сама ощутила всю фальшь своего вопроса. Не очень-то ведь она и протестовала. И тогда царица спросила другое: – Паука-то хоть поймал?

– Сейчас проверю, спугнул или нет, – снова приподнял ее юбку казачий атаман, и Марина ощутила осторожные прикосновения губ к своим ногам. К коленям, над ними, к бедрам, все выше и выше. И она, словно в горячую ванну, опять стала погружаться в сладкую негу, тонуть, растворяться, не желая оказывать никакого сопротивления, наслаждаясь своим смирением и доступностью, кружась в тягучем нежном томлении, уносясь куда-то в высоту…

…и вновь очнулась на столе, торопливо одернула юбку.

Разум наконец-то взял верх над плотскими желаниями, женщина села на столе, тихо ругнулась:

– Вот проклятье!

– Теперь можешь отрубить мне голову, моя царица! – широко оскалился атаман. – Ради сего вечера мне ее не жалко!

– Не-ет, так просто ты не отделаешься, воевода, – пообещала Марина. – Вот только…

– Что?

– После того, чем мы тут с тобой занимаемся, Ваня, очень часто дети появляются! – резко сообщила женщина. – А я отдельно от мужа поселилась! Что мне теперь говорить, коли понесу?

– Что?

– Ты знаешь, где ночует Дмитрий? – Марина решительно спрыгнула на пол. – Веди меня к нему!

Через полчаса в палатке государя дрогнул полог, послышался шорох.

– Кто здесь? – приподнял голову государь.

– Неужели ты не ощутил сего своим сердцем?

– Марина? – изумился Дмитрий. – Это ты? Почему?

– Да я подумала: к черту договоры! – Женщина сдернула с царя одеяло. – Ты мой муж, я твоя жена! И да станет разная плоть единой! Владей мною и повелевай! – Ночная гостья села мужу на бедра и расправила подол платья. – Ты даже не представляешь, как я по тебе истосковалась!

Поутру, к восторгу обитателей Тушино, шатры царицы были перенесены вплотную к палатке государя. Семья властителей державы снова обрела единство!

* * *

Это было время, когда любовь и счастье победили везде. Когда митрополит Ростовский мог спокойно целовать глаза своей любимой супруги, радуясь тому, что все невзгоды остались позади. Когда князь Шуйский ласкал губами бедра своей ненаглядной Марии, надеясь на продолжение нового царского рода, когда царь Дмитрий Иванович каждый вечер крепко обнимал свою ненаглядную Марину, внезапно ставшую любящей и ласковой.

Счастлив был даже казачий атаман Заруцкий, нежданно-негаданно обретя любовь прекрасной царицы и впервые поняв, что мир состоит не только из сражений и золота.

Любовь и счастье правили в этом мире целый месяц.

А потом в ворота ростовского митрополичьего двора ударил слитный пушечный залп.

11 октября 1608 года

Ростов Великий, митрополичий двор

Слитный пушечный залп буквально смел ворота, и в облаках порохового дыма на двор ворвалась торжествующе вопящая толпа. Митрополит Филарет, в синей фелони, с большим золоченым крестом, предназначенным для крестного хода, во главе толпы местных жителей двинулся навстречу победителям.

– Остановитесь, несчастные! Одумайтесь! – громко потребовал он. – Вы же православные! Вы же христиане!

Ростовцы уже знали, что большинством нападающих были их соседи, плещеевцы. Еще вчера Плещеев-Залесский числился в числе городов, признающих правителем Руси князя Шуйского, но едва к городу подошел ратный отряд из Тушино, местные жители моментально присягнули царю Дмитрию Ивановичу. И не просто присягнули, а примкнули к тушинцам и вместе с ними пошли громить сторонников «поганого самозванца», каковыми все еще считались ростовчане. Хотя любви к Василию Шуйскому в Ростове было, разумеется, ничуть не больше, нежели в Плещееве-Залесском.

– Одумайтесь, православные! – увещевал, поднимая крест над головой, Филарет. – Мы же все братья во Христе! Мы же соседи!

«Соседи» тем временем распахивали двери амбаров и погребов, ломали крышки кладовых, обегали ростовцев, стремясь быстрее ворваться в храм, полный драгоценной утвари.

В клубах дыма во двор въехал всадник, одетый в железную кирасу и странную железную шапку, вытянутую в длину, с широкими полями. На лице вражеского воеводы красовались аккуратные черные усики и подбритая на щеках курчавая бородка в два пальца длиной, его плечи грел явно ворованный плащ – бобровый, крытый парчой; ноги прятались в вышитые цветочками женские валенки.

– Святитель Филарет? – поинтересовался на неплохом русском языке всадник и поклонился прямо с седла: – Дон Жуан Крузатти к твоим услугам! У меня к тебе приглашение от государя Дмитрия Ивановича. Царь желает тебя видеть.

– Это так-то вы в гости приглашаете?! – указал рукою на грабителей, на выбитые ворота митрополит.

– Что же я мог поделать, коли вы не открываете на обычный стук? – пожал плечами испанец. – Не все приглашенные едут к государю с радостью. Иных приходится везти кулем на телеге.

– Я поеду! Токмо останови сей разбой без промедления!

– Я воин, а не монашка, святитель, – покачал головой испанец. – Люди идут на войну ради обогащения. Коли запретить грабеж, кто станет сражаться, проливать кровь, рисковать жизнью? Кто станет слушаться командира, мешающего разбою? Однако ты другое дело, святитель. Насколько мне ведомо, ты есть пастырь всех сих христиан. Так останови их жадность и похоть! Я не возражаю. Пусть воцарятся мир и покой!

Митрополит Филарет посмотрел по сторонам и скрипнул зубами от бессилия.

Испанец усмехнулся и посоветовал:

– Стой здесь со своей паствой, святитель, и не шуми. Ведь все люди в душе своей добры и миролюбивы. Если не мешать им грабить и насиловать, то и они убивают далеко не всех. Не привлекайте внимания и наверняка останетесь живы.

Ростовчане после этого предупреждения плотнее сбились в толпу, задвигая молоденьких девиц и детей дальше к середине, выставляя ближе к краю мужчин, вцепившихся руками в рукояти ножей.

Разумеется, нож – это просто игрушка против копья или сабли, и уж тем более – против пушки. Однако у испанца не имелось ни приказа, ни желания истреблять местных жителей, и потому тушинские воины никого не тронули. Больше того – ближе к вечеру дон Жуан Крузатти приказал посадить святителя Филарета в сани и выступать в ставку, чем совершенно прекратил разорение города. Отведя душу, набив сумки и мешки самым ценным, что удалось найти, испанские наемники с легкостью подчинились, а переяславцы оставаться во враждебном городе без прикрытия их стволов и алебард не рискнули.

Тушинский лагерь поразил митрополита своей пышностью и размерами. Филарет ожидал встретить землянки, палатки и костры, возле которых дремлют на потниках, с седлами под головой грязные разбойники. А увидел – широкий, светлый город с церквями, торговыми рядами, срубами домов, конюшнями, амбарами и погребами. Правда, палатки и шатры здесь тоже имелись. Однако же не по причине походной скудости, а ровно наоборот – стоящие на улицах избы-пятистенки годились для жизни, но не для торжеств. В богатых шатрах устраивались пиры, балы и общие воинские собрания.

Упрекнуть Тушино можно было разве что в грязности улиц, состоящих из глины, тысячами ног, колес и копыт перемешанной с песком и соломой до совершенно болотного состояния. Однако наступающие холода обещали избавить военное поселение и от этой извечной для русских городов напасти.

Испанцы довезли своего гостя-пленника до одного из пышных шатров, подняли из саней, мимо охраны из полусотни боярских детей провели по толстому слою соломы к зеленому, с ликом Николы-чудотворца, пологу, протолкнули внутрь, и дон Жуан Крузатти звонко ударил себя кулаком по кирасе:

– Твой приказ исполнен, государь! Святитель Филарет здесь!

– Благодарю, капитан, – кивнул с высокого трона чуть кривобокий маленький повелитель всея Руси, запахнувшийся в рысий плащ, накинутый поверх коричневого вельветового колета.

Было похоже, митрополит попал в самый разгар заседания Боярской думы. За двумя длинными столами, стоящими бок о бок, перед троном сидели в шубах и плащах хорошо знакомые Филарету люди: князья Юрий и Дмитрий Трубецкие, двое князей Засекиных, князья Сицкий и Черкасский, Бутурлин и Рубец-Мосальский, Салтыков и Звенигородский – и еще многие другие, знать из знати, лучшие из лучших. Здесь же были дьяки разных приказов Иван Грамотин, Пётр Третьяков, Богдан Сутупов, Иван Чичерин, Федор Андронов, здесь были многие святители, и в том числе архиепископы Феоктист и Галактион[24]…

– Господь всемогущий! – невольно воскликнул, перекрестившись, митрополит Ростовский. – Да остался ли в Москве еще хоть кто-нибудь?

– Да полагаю, что и никто, святитель, – ответил с трона Дмитрий Иванович. – Токмо подлые предатели с русской кровью на руках. Бояре, прошу вас, дозвольте мне со святителем Ростовским наедине несколькими словами перемолвиться.

Бояре с князьями и дьяками поднялись и с поклонами ушли. Но не на улицу, а в стоящую за шатром избу. Вестимо – греться. Ибо под натянутой над столами парусиной изрядно подмораживало.

– Ведомо мне, святитель, что два года тому назад ты обрел в Угличе мое нетленное тело, – размеренно произнес царь Дмитрий и зачем-то коснулся родинки на своей щеке. – Не расскажешь, как сие смогло произойти?

– По просьбе князя Василия Шуйского, – кратко признал Филарет.

– Как же ты решился на подобное святотатство?

– Когда я попал в опалу, князь Шуйский спас моих детей. Выкрал из лап годуновских приставов. Он совершил сие опасное деяние ради меня вопреки воле тогдашнего царя. Я совершил свое деяние в знак благодарности. Это называется «дружба», государь.

– Васька спас твоих детей? – вскинул брови царь. – Не знал… Это многое объясняет. Но тогда почему ты не остался с ним?

– Не захотел святотатствовать. Покрывать имя свое позором.

– Значит, ты все-таки честен, митрополит Филарет? – улыбнулся Дмитрий Иванович. – Это хорошо.

Святитель слегка, одною головой, поклонился.

– Когда я услышал, что ты явил миру мое нетленное тело, митрополит, то больше всего мне захотелось отправить в Ростов своих людей, дабы тебя повесили, – признался царь. – Однако именно твоя супруга, инокиня Марфа, нашла меня в полном забвении, вернула мне имя, дала доказательства моего происхождения и возвела меня на трон. В ее отношении сей поступок стал бы черной неблагодарностью. И потому я решил предать твое преступление забвению.

– Почему же ты вспомнил про меня сейчас?

– По той же самой причине, – пожал плечами царь. – Ради твоей жены. Три года тому назад в награду за ее деяния мне искренне хотелось вернуть ей свободу и наградить со всей щедростью! Но, увы, постриг не имеет обратного пути. Я захотел возвысить ее в церковной иерархии! Но и тут, увы, женщинам не дано занимать великих постов в православной Церкви. Тогда я решил возвысить в патриархи хотя бы ее мужа! Однако к тому моменту, когда я получил таковую возможность, место патриарха уже занял Игнатий, первый из поклонившихся мне святителей. Так ты оказался всего лишь митрополитом. Но время прошло, все изменилось, и ныне я имею возможность исполнить свое желание. Я поручаю тебе, святитель Филарет, муж инокини Марфы, занять место православного патриарха всея Руси!

– Но на Руси уже есть патриарх! Святитель Гермоген.

– Святитель, устроивший святотатство, учинивший череду исцелений возле мертвого мальчика по пятнадцать увечных в день, а затем канонизировавший бедолагу? Еретика и лжеца нам нужно чтить патриархом? Ты, верно, шутишь, митрополит?

Филарет подумал, снова покачал головой:

– Я благодарен тебе за доверие, Дмитрий Иванович. Но я не могу принять этой чести. Я недостоин…

– А кто тогда достоин? Папский нунций?

– Почему нунций? – не понял Филарет.

– А почему нет? – выпрямился на троне царь всея Руси. – Если православный патриарх отказывается нести мирянам пасторское слово – значит, это сделает кто-то другой! Иезуиты, содомиты, сарацины, язычники. Свято место пусто не бывает, а души человеческие нужны всем!

– Ты можешь выбрать в патриархи кого-нибудь другого!

– Сейчас речь не о моем выборе, а о твоем, святитель! – возвысил голос Дмитрий. – Отрекаешься ли ты, святитель, от своего пастырского долга нести мирянам слово Божие, свет истины и глас совести?!

Митрополит не отвечал, мучаясь в раздумьях. Ему очень не хотелось принимать участия в случившейся на Русской земле смуте, в войне между его другом и законным царем, открыто занимать чью-то сторону. Однако сидящий на троне коротышка был прав в главном. Защищать истинную веру, вершить церковные таинства и возносить молитвы Господу – это его, святительский долг. И этот долг никак не зависел от того, кто прав в случившейся смуте, а кто в ней виноват.

– На все воля Божья, – наконец произнес Филарет. – Если судьба посылает мне митру, значит, мой долг принять эту ношу, а не отказываться от нее. Я согласен стать твоим патриархом, государь.

– Не моим! – поправил его царь. – Патриархом всей Русской православной земли!

– Да, государь, – склонил голову Филарет.

– Сделай милость, хлопни ладонью по столу, – попросил кривобокий правитель. – Пусть сюда заглянет кто-нибудь из слуг и позовет бояр. Я должен представить правительству нового патриарха.

* * *

Обретя свободу и новое звание, патриарх первым делом послал за женой, но вернувшийся из Ростова гонец передал, что инокиня Марфа уехала из разоренного города в Москву. Филарет написал в столицу и наконец-то успокоил супругу, каковая уже воображала его растерзанным поляками и отданным на поругание иезуитам.

С самой Марфой и детьми все тоже оказалось благополучно.

Но едва только супруги решили снова съехаться вместе, как началась новая напасть. Польский король Сигизмунд созвал в январе сейм и призвал шляхту к оружию, собираясь посадить на пустой, по его мнению, русский престол своего сына Владислава. Поляки обрадовались и стали нападать на русское порубежье, разоряя Смоленские земли.

Военный лагерь в Тушине пришел в изрядное смятение. Из тридцати тысяч собравшихся здесь воинов больше пяти тысяч были польскими наемниками. Сигизмунд требовал их к себе, одновременно напоминая об обязанности воевать с русскими – и в царском войске воцарилась анархия. Поляки теперь не понимали, кому подчиняться, боярские и стрелецкие полки не знали, как относиться к ним, а Дмитрий Иванович не мог решить, как ему поступить в новых обстоятельствах? Идти на помощь Смоленску, который не признавал законной власти и был верен князю Шуйскому, или радоваться тому, что занятые подготовкой к войне смоляне больше не станут помогать изменнику?

В Тушине началась своя собственная, малая смута – и Филарет немедля предупредил жену, чтобы и носа сюда не казала.

В феврале пришло новое известие: князь Шуйский подарил Швеции все богатые и густонаселенные северо-западные Русские земли в обмен на войско для войны с собственной державой, и уже в марте шведские полки под командованием Якоба Делагарди вторглись в Новгородские земли, двигаясь в сторону Москвы и вытаптывая на своем пути малочисленные отряды боярского ополчения. В конце мая шведы раздавили у Тороповца отряд Яна Кернозицкого, спустя месяц завоеватели захватили Торжок, к концу лета – Тверь.

Шляхту охватила паника. Полякам нравилось безопасно сидеть в окружении Москвы и грабить безоружных селян, прикидываясь то татарами, то шуйскими дозорными, но совсем не хотелось драться с закованными в железо шведскими копейщиками! Между тем русский царь предпочитал воевать руками польских наемников, проливать польскую кровь, сберегая русских воинов для жизни на отчей земле. Поэтому, когда в сентябре польская армия осадила Смоленск, многие шляхтичи кинулись туда, к своему королю – сидеть за звонкое золото в другой осаде.

Оставшиеся поляки совершенно перестали выполнять приказы, требуя, однако, плату за службу, и как можно больше, и с задатком. И хотя шляхты в лагере была всего малая часть, но криков, скандалов и пьяных дебошей от них случалось куда более, нежели от всей остальной армии. Но хуже всего – безумие польских сотен разлагающе действовало на прочие полки…

16 ноября 1609 года

Ратный лагерь возле деревни Тушино

Учитывая походные условия, государыня всея Руси не воспользовалась для передвижения по лагерю каретой, а прошла по центральной улице пешком, остановилась перед шатром атамана Заруцкого. Телохранители откинули полог, нырнули под него, следом скользнули фрейлины. Только после этого царица Марина прошла под натянутую парусину и громко потребовала:

– Иван Мартынович, я желаю, чтобы хоть ты побеседовал с моим мужем! Он совершенно не желает передвигать нашего лагеря! Ни смрад его не смущает, ни собаки, валяющиеся меж палаток вперемешку со шляхтичами, ни вонь от выгребных ям! Ну сколько можно это терпеть, атаман?!

Казаки, коих под навесом перед домом любимого воеводы всегда пребывало в изрядном количестве, притихли. Кто-то побежал в дом, и почти сразу оттуда появился черноусый красавец в атласной рубахе и бархатных шароварах, опоясанный широким кушаком.

– Моя государыня, – склонился в низком поклоне атаман. – Умоляю, государыня, не станем обсуждать дела царские прилюдно! Прошу в дом…

– Здесь обождите, – кивнула свите царица и прошла в избу мимо почтительно склонившегося воеводы.

Казачий командир вошел следом и махнул рукой на дворню:

– Оставьте нас наедине! Богдан, проследи, чтобы никто беседы нашей не подслушал.

Пузатенький казак в белой рубахе – без шапки, с длинным чубом и столь же длинными свисающими усами, кивнул, обнажил сарацинский ятаган, вышел наружу и подпер створку своей широкой спиной.

– Наконец-то! – радостно выдохнула крохотная женщина и подпрыгнула, повисла у могучего воина на шее, прильнув в страстном поцелуе.

– Моя царица! – уже совсем другим тоном ответил мужчина и, подхватив почти игрушечную гостью на руки, понес в опочивальню, осторожно опустил на перину.

– Завязки, завязки! – замотала ногами царица.

Атаман спохватился, поднял ее, поставил на лавку перед собой, распустил шнуровку платья, одним движением снял одежду, вернул в постель, быстро разделся сам – и нырнул в сладкий омут вслед за своей любимой – к грудям пуговкой, звонкому смеху, точеным ручкам, крепким объятиям и колдовскому лону.

Когда истощившая свои фантазии крохотная повелительница обмякла на его груди, воевода пригладил черные жесткие волосы любимой и тихо сказал:

– Ты должна поехать со мной. Дмитрий уже не жилец, а тебя убьют вместе с ним.

– Кто убьет? – вскинулась царица.

– Да не пугайся так, я не про заговор, – успокоил ее атаман. – Супротив твоего мужа ополчились все, и шведы, и поляки. Он никому не нужен живым. Сигизмунду нужен свободный трон для сына, а шведам совсем не надобен законный царь, каковой не признает Русские земли за ними. Ты думаешь, Дмитрий сможет устоять сразу против самых двух могучих армий? Живой он не нужен никому! Его вот-вот разгромят и зарежут. Так что я вскорости уйду к Сигизмунду, тот десять золотых за всадника обещает. Поехали со мной!

– Ты с ума сошел! – поднялась Марина. – Ты знаешь, что он мне написал? Сигизмунд хочет, чтобы я вдовой шляхтичкой назвалась! Обещает Гродно в кормление, коли исчезну и о себе напоминать более не стану. Мне, русской царице!

– Тебя убьют! Вместе с Дмитрием!

– Лучше умереть царицей, нежели жить худородной шляхтичкой!

– Без Дмитрия мы будем вдвоем. Всегда, без уловок. И днем, и ночью… Любить тебя стану, ласкать, холить и нежить, в бархат кутать, жемчугами осыпать, смех твой ловить, прихотям твоим радоваться…

– Эк ты петь-то умеешь, воевода… – уже не так уверенно произнесла женщина. – Кем же я стану при тебе?

– Богиней!

– Даже и не знаю… – царица всея Руси легла на живот, сползла немного вниз, потом села, прикусив губу и играя бедрами. И вскоре казачий атаман тоже закусил губу, зачем-то пытаясь устоять перед ее сладким коварством. Но не выдержал, часто задышал, задрожал и выгнулся, отчего Марина, смеясь, свалилась на бок, тут же откатилась еще дальше, спрыгнула на пол и стала одеваться. Спрятав под бархат плечи, повернулась спиной к воеводе и потребовала: – Зашнуруй!

И только когда атаман Заруцкий завязал узлы, она наконец ответила:

– Я подумаю…

Подождав, пока казачий воевода облачится, царица распахнула дверь, сделала шаг наружу, обернулась и погрозила пальцем:

– Ладно, Иван Мартынович, на сей раз я вниму твоим уверениям. Но если ничего не изменится… – она гневливо вскинула подбородок, дернула плечом, отвернулась и направилась прочь из шатра, достаточно громко бормоча: – Он еще спорить станет! Оправдывать! А то я сама не созерцаю!

Свита пристроилась к царице по сторонам, охрана двинулась вперед, а Марина все еще словно бы переживала минувший разговор:

– Они всегда заодно! А тут просто дыхнуть нечем!

Свита молчаливо сочувствовала госпоже, у которой довольно часто случались серьезные размолвки с казачьим воеводой. И ведь никуда не денешься, с глаз не отошлешь – любимец государя, дьяк Казачьего приказа!

Вскоре Марианна вошла в царский шатер, но заседания Государевой думы, как полагала, застать не смогла. Царица прошла дальше, в избу и застала мужа читающим грамоты. Дмитрий поднял голову, на его лице тут же появилась улыбка. Коротышка вскочил, подбежал к супруге, обнял и поцеловал, махнул рукой на свиту:

– Снаружи подождите!

Царь всея Руси вернулся к столу, оттуда сказал:

– Нам надобно отъезжать, душа моя. Мы с боярами обсудили дела и обстоятельства возникшие и поняли, что надобно покидать сей лагерь. Полякам веры больше нет, совсем от рук отбились. Однако уходить не хотят. Силой гнать хлопотно. Проще отъехать самим. Опять же, так выходит, что Сигизмунд ныне Шуйскому врагом оказался, а Смоленск – город шуйский. Коли у Васьки шведская пехота объявилась числом в половину моей армии, пусть идет и защищает. А чтобы не боялся, осаду Москвы я на некоторое время сниму. Пред угрозой врага внешнего наша вражда с московским предателем не так важна. Надобно отбиться от Сигизмунда, меж собой опосля разберемся… Так что мы отбываем к югу, в Калугу.

– Как уезжать? Куда? – испугалась Марина. – Я не поеду!

Дмитрий удивленно поднял голову, и женщина горячо заговорила:

– Нет, ты торопишься! Здесь обжитое место, цивилизованные люди. Здесь богатый торг, запасы, здесь Москва рядом! С Василием договориться можно, раз такая беда. И с Сигизмундом… – она поняла, что заговаривается, и резко закончила: – Я не поеду!

– Милая, я тоже не хочу. Но надо!

– Не хочу! – воскликнула царица и выскочила из избы, оставив супруга в полном недоумении.

* * *

Этот разговор Дмитрий начинал еще несколько раз, упираясь в глухое: «Не хочу!»

Знал бы он, что точно такие же уговоры и так же часто царица Марина слышала от атамана Заруцкого! И точно так же отвечала воеводе отказом.

Хрупкая польская красавица никак не могла решить, что для нее важнее. Любовь – с великолепным Иваном Мартыновичем, непобедимым могучим воеводой, или царский титул – но рядом с бородавчатым карликом.

Как назло, любовь и титул больше не желали находиться рядом, разъезжаясь в разные стороны. И сердце гордой шляхтечки рвалось вместе с ними на части… Трон – или любовь? Любовь – или трон?

Ведь уехать можно только с кем-то одним!

Дмитрий Иванович оказался не способен распорядиться, чтобы жену связали по рукам и ногам и бросили в повозку. Дотерпев до самого предела, вечером двадцать шестого декабря царь вошел в дом-пятистенок Марианны и сказал:

– Оставляю тебе в охрану атамана Корелу и две сотни казаков. Решай скорее, и то как бы за тебя сие кто-то иной по-недоброму не решил! А мне пора.

И поутру государь всея Руси поднялся в седло, уводя кованую боярскую рать на юг, к Калуге. И буквально даруя влюбленной Марине объятия статного красавца!

Однако миновал «медовый» месяц, и в дверь царицы постучался одетый в броню и рысий плащ воевода Михаил Заруцкий.

– Прости, моя царица, но ждать воли твоей я более не могу, – прямо при всей свите пробасил он. – Дорога зовет. Оставляю тебе две сотни донцов в охрану, бо шляхта способна учинить всякое. Решай скорее, чего тебе по сердцу, а то как бы за тебя сие кто-то иной по-недоброму не решил. Всегда твой слуга!

Он поклонился и вышел прочь.

– Чего это он? – удивилась фрейлина княгиня Слуцкая, перекладывавшая старые платья из сундука, дабы не запрели, не слежались, не гнили.

– Дело ратное… – задумчиво ответила царица. – Бросай это тряпье и подай мне шубу. По торговым рядам желаю прогуляться. Хочу алого бархата купить. И себе, и тебе, и всем остальным.

– Зачем он нам надобен, государыня?

– Скоро узнаешь, – коварно улыбнулась царица Марианна.

Только женщина способна понять этот каприз хрупкой прекрасной государыни – потратить две недели на пошив алых гусарских мундиров для себя и своих фрейлин! Однако Мария знала, зачем она это делает. Ей была нужна твердая дата!

Тринадцатого февраля мундиры были готовы. Это означало, что пришла пора отдавать приказ.

Так царский титул или любовь?

– На белом снегу такой цвет особенно хорошо смотреться должен, да ведь, княжна? – спросила Марина свою кравчую, приглаживая ладонями красный бархат к телу и пытаясь разглядеть себя через маленькое фряжское зеркало в черепаховой оправе.

– Да, государыня! – согласилась молодая женщина.

Так титул или любовь?

Неожиданно в дверь избы постучали. Кравчая вышла наружу и вскоре вернулась со свитком:

– Государыня, тебе письмо…

Мария развернула грамоту и пробежала глазами несколько второпях начертанных строк:

«Тому Бог свидетель, что печалюсь и плачу я из-за того, что о тебе, моя надежда, не ведаю, что с тобою делается, и о здоровье твоем не знаю, хорошо ли, ты ж, моя надежда, любимая-с, дружочек маленький, не даешь мне знать, что с вами происходит. Моя-с птичка любименькая, верь мне! Прилетай ко мне, мое сердце. Мой-с ты друг, знай, что у меня за рана без тебя в сердце, а больше писать не смею!»

Любовь и нежность, которой повеяло от сего короткого послания, кольнули гордую шляхтечку в самое сердце… И весы, каковые на протяжении последних двух месяцев взвешивали все за и против, внезапно сломались, лопнули, с треском рухнули, определив единственно возможный путь раз и навсегда. Письмо дышало таким трепетным теплом, что на какой-то миг Марина совершенно забыла про облик того, кто его начертал, – и решилась!

– Дамы, по коням! – резко выкрикнула хрупкая гусарка, скрутила свиток и сунула себе за пазуху, на самое сердце[25]. – Приключения ждут!

14 февраля 1610 года

Москва, Варварка

Возле ворот захарьинского подворья остановились сани, груженные двумя сундуками и одним пухлым узлом. Сидящий на них седобородый мужчина, завернутый в добротную, пухлую шубу из куньего меха, застонал, распрямился, потянулся. Сказал возничему:

– Сиди, я сам, – и сошел на натоптанный до наката снег. Неспешно, с покрякиванием дойдя до ворот, постучал кулаком в калитку. Опять поморщился: – Вот проклятие! Что не отсидел, то затекло.

Окошко открылось, на гостя воззрился престарелый слуга со шрамом над бровью.

– Тюля, ты так и станешь таращиться али все-таки откроешь? – не выдержал гость.

– Федор Никитич?! Не может быть! – наконец выдавил из себя холоп.

– Конечно, не может, – согласился мужчина. – Не Федор Никитич, а патриарх Филарет. Ты открывать будешь али нет?

– Боярин вернулся-а-а!!! – во всю глотку закричал привратник и наконец-то кинулся к засовам.

Вскоре створки распахнулись, к мужу сбежала по ступеням монахиня, принялась целовать в лицо, потом обняла, снова начала целовать:

– Федя, Феденька вернулся!

Несколько москвичей от такого зрелища шарахнулись, закрестились. Но сани уже заползали во двор, а следом за ними вошли и супруги.

– Как же ты, Феденька, откуда?

– Двор государев из Тушина в Калугу переезжает, – ответил патриарх Филарет. – Я тоже собрался, да и подумал: а чего мне там делать, коли ты здесь? Вот и повернул.

– Все, теперь ты мой! – опять крепко обняла мужа инокиня Марфа. – Никуда более тебя не отпущу!

* * *

С отъездом государя тушинский лагерь начал таять, словно снежок, закатившийся в теплую избу. Казачьи, боярские полки один за другим снимались с места и уходили на юг, в новую царскую ставку. Царские приказы грузили документы в сундуки, ключники упаковывали вещи и припасы, длинные обозы один за другим выкатывались на дорогу.

Поляки бегали и протестовали, напоминали, что они тут главные и без их согласия ничего делать нельзя, несколько раз собирали воинский круг и на нем постановляли, что надобно остаться на месте, возмущались и махали саблями, при отъезде Яна Тышкевича дело дошло даже до перестрелки с убитыми и ранеными с обеих сторон, но русские бояре и холопы не обращали на ляхов никакого внимания и спокойно занимались своим делом. Гетман Роман Рожинский, называвший себя самым главным управителем в Тушине, даже попытался помешать переезду силой, но был бит мужиками и вскоре скончался «от истощения сил».

К середине марта в лагере осталась только шляхта. Брошенная хозяевами, она пометалась, повыла от тоски и безнадежности, а потом подожгла постройки и разошлась. Часть – к Смоленску, наниматься на службу к королю Сигизмунду, а часть – в Калугу, проситься обратно в войско русского царя.

В середине марта до Москвы добрались и шведские полки – десять тысяч королевских копейщиков и пять тысяч всадников графа Делагарди. Князь Шуйский так обрадовался сему явлению, что закатил торжества для всей Москвы – прямо как во время своей свадьбы. Столица гуляла несколько дней, а затем Василий Иванович приказал объявить сбор ополчения – идти вместе со шведами против польской короны.

Государь Дмитрий Иванович на это время тревожить своего врага перестал. Уничтожение польского врага казалось ему куда важнее личных обид. Если князь Шуйский готов защищать Русские земли от схизматиков – бить предателя в спину царь всея Руси не собирался.

В начале мая московская армия и вправду начала движение по Смоленской дороге навстречу корпусу гетмана Стефана Жолкевского, чтобы двадцать третьего июня развернуть свои порядки возле деревни Клушино.

Готовясь к битве, русские бояре ставили палатки, разводили костры, варили кулеш.

Шведские полки поставили шатер только для самого полковника, остальные воины обходились подстилкой да местом у общего для своего десятка котелка. В ожидании сражения шведские офицеры ходили без кирас, с однообразными, бритыми по моде, лицами и потому появление в их лагере еще одного сорокалетнего мужчины с узкими усами и маленькой бородкой клинышком, одетого в простой колет из английского сукна и обтягивающие чулки, не привлекло ничьего внимания.

Гость же подошел к шатру, откинул полог и постучал по одной из деревянных опор:

– Вы позволите, господин полковник?

Сидящий за столом столь же элегантный мужчина в бриганте – замшевой куртке, выдающей множеством заклепок наличие спрятанной под кожу брони – поднял голову, перевернул лежащую перед собой карту.

– Чем обязан?

– Полковник Яков Маржерет к вашим услугам! – слегка поклонился гость.

– О-о, какая честь! – поднялся полковник Делагарди. – Наслышан, наслышан!

– Я тоже наслышан о вас, граф. И потому решил потревожить визитом.

– Очень рад! – Швед щелкнул пальцами, указал появившемуся слуге на стол и предложил: – Бокал вина?

– С удовольствием! – Гость присел на предложенный стул.

– Я слышал, полковник Маржерет, вы успешно воевали за англичан?

– Было дело.

– И за царя Годунова?

– Да.

– И за царя Дмитрия?

– Разумеется.

– И даже за царя Шуйского?

– Не без этого.

– И за князя Трансильванского?

Гость развел руками.

– Какая интересная у вас жизнь!

– А вы, граф, как я слышал, служите исключительно шведской короне?

– Присяга превыше всего, полковник! – чуть склонил голову полковник. – Дворянская честь не позволяет мне нарушать однажды данного слова.

– Я тоже никогда не изменяю своему повелителю, – признался гость.

– Я могу узнать имя вашего сюзерена?

– Его величество Золото, граф!

Полковники рассмеялись, выпили вина из наполненных слугой кубков.

– Так куда послал вас ваш король на этот раз, полковник Маржерет?

– На службу к королю Сигизмунду, граф. В настоящий момент я состою в полку гетмана Жолкевского. И, кстати, гетман просил уточнить… Неужели, граф, вы и вправду собираетесь сражаться за царя Василия? Насколько он помнит уговор польской и шведской короны, мы пришли сюда, чтобы снять с русского медведя шкуру, а не драться за нее между собой!

– Передайте гетману, что шведский дворянин никогда не нарушает своего слова! – приподнял свой кубок граф Делагарди. – Однако коли уж русский медведь платит нам за походы по его дорогам, то почему бы напоследок и не прогуляться?

– Приятно слышать, граф.

– Мое почтение гетману, полковник…

В стороне от шведского шатра боярские дети тоже вели разговоры, но совсем на другую тему.

– Слыхал, побратим? – спросил боярский сын Терентий Любавин боярского сына Каштана Турева. – Сказывают, Васька Шуйский своего брата Скопина отравил. Из зависти. Тот, мол, всех побеждает, а у него не получается.

– Этот может, – размешивая ложкой варево из крупы и сушеной мясной крошки, согласился с соседом по Ярославским землям помещик. – Государя Дмитрия убил, государя Ивана отравил. Государь Годунов тоже странно умер. Мог и брата прикончить.

– Ну да… Половину земель одним схизматикам продал, половину другие схизматики топчут. А с третьими нам с тобой завтра рубиться. Положим животы свои на этой дороге, а Васька Шуйский опосля и эти земли продаст. Токмо детей своих попусту сиротами оставим.

– Не оставим, – ответил Каштан Тураев. – Я свою палатку и разбирать не стал. Как стемнеет, лошадь в возок запрягу, да и домой подамся. Коли цареубийце так надобно, пусть сам с ляхами дерется. А мне за него помирать не с руки.

– Да-а-а… – задумчиво ответил Терентий. – Коли со схизматиками воевать, так оно лучше к Дмитрию Ивановичу подаваться. Он царь законный, он не предаст. А Васька сперва поцелует, потом отравит. Потом детей твоих татарам продаст. Слушай, ты за кашей посмотри, а я пойду, холопу сворачиваться прикажу.

Боярский сын отправился к своей стоянке и махнул рукой слуге:

– Терентий, собирайся.

– Куда ты собрался? – грозно спросили из-за спины.

– А ты что, за Ваську голову класть собираешься? – обернувшись, спросил пожилого старосту Терентий Любавин. – Ну и дурак!

И прошел мимо своего воеводы обратно к костру.

– Ну… – пожал тот плечами. – Хотя… Мутный он какой-то. Не царь, а колдун. Токмо порча одна на землю нашу от него. Пусть за него немцы дерутся, коли он со свеями снюхался.

Тем временем из воинского лагеря, тихо поскрипывая, выкатилась телега. Потом еще одна и еще. Дозорные отъезжающих не задерживали. Они тоже складывали пожитки.

Ранним утром двадцать четвертого июня пятнадцать тысяч шведских воинов графа Делагарди споро свернули свой лагерь и походными колоннами ушли на север – к Новгороду. Стараниями «царя» Василия Шуйского – теперь уже не «Великому», а шведскому городу. В ратном лагере боярского ополчения полторы сотни проспавших общие сборы неудачников в недоумении крутили головами, осматривая опустевшее поле, покрытое черными оспинами погасших кострищ. И только холопы князя Василия Шуйского, поставившего свой шатер в полуверсте от основного лагеря, были уверены и безмятежны, спокойно готовили для своего хозяина завтрак, свежую одежду, чистили оружие и броню.

Воеводе надобно быть собранным вовремя, ведь до начала битвы оставалось всего два-три часа, не более!

24 июня 1610 года

Дорога у деревни Клушино

Гетман Жолкевский использовал казаков точно так же, как царь Дмитрий Иванович поляков: бросал вперед первыми, под вражескую картечь и на острия копий. Возле Клушино гетман опять же именно коннице Заруцкого приказал атаковать с рассветом врага – и жестоко просчитался!

Лихие сотни атамана Ивана Мартыновича помчались вперед, к огороженному возками русскому лагерю, перемахнули телеги – никого, однако, за ними не обнаружив, обогнули стреляющих из кустарника стрельцов. Чего делала в зарослях жалкая полусотня пищальщиков, никто так и не понял. Помчавшись дальше, конница нагнала обоз из пятнадцати телег – возничие, завидев врага, успели удрать в близкий осинник, – пронеслась дальше и ворвалась во вражескую ставку: несколько крытых атласом шатров, полковые вымпелы, богатая кухня с несколькими большими котлами, подвешенными над длинным очагом.

Слуги с визгом кинулись кто куда, возле коновязи раздались выстрелы, какой-то чумной мальчишка попытался выставить копье…

На этом все и кончилось.

К тому времени, когда к месту битвы подошли главные польские полки, ставка была разграблена дочиста, и гетману досталась в добычу только груда бумаг да недоеденный князем Василием Шуйским все еще чуть теплый цыпленок.

Такой же оказалась и вся остальная война. Казаки шли походным маршем по Смоленской дороге, по трое в ряд, вскинув копья к небесам, следом за ними так же гордо скакали разношерстные отряды гордой победами шляхты. И единственное, что мешало стремительному наступлению армии, так это медлительность тяжело груженного войскового обоза.

Единственным тревожным известием стало сообщение о том, что царь Дмитрий, узнав о поражении русской армии, бросился наперехват наступающим полякам, стремясь оседлать Литовский тракт и не пропустить королевскую армию в свою столицу. Но на пути законного государя грудью встали воеводы князя Шуйского и не допустили подобной катастрофы. Войска Дмитрия Ивановича освободили Серпухов, Боровск, Пафнутьев монастырь, но завязли в боях, потеряли драгоценное время и первыми до Москвы не успели.

Посему главную опасность для наступающей армии составили москвичи. Наконец-то согнав с трона ненавистного «царя» Ваську, они готовились оборонять свой город до последней капли крови, доставали из кладовых оружие и броню, чистили пищали, закупали свинец и порох и звали себе во спасение законного правителя…

По счастью, подельники свергнутого князя, провозгласившие себя новым правительством России, позаботились и об этом. В ночь на двадцать седьмое августа поставленная ими, особо доверенная стража отворила ворота и впустила польскую армию в город. Сотники и боярские дети князей Мстиславского, Воротынского, Лыкова, Шереметева повели по стенам, по башням и казематам, по оружейным погребам и крепостным воротам польские отряды – и везде поменяли русские караулы на польские.

Вот так готовые сражаться за свою свободу москвичи проснулись жалкими польскими рабами.

27 августа 1610 года

Москва, Варварка

Во второй половине дня перед воротами захарьинского подворья остановилась телега, выстланная несколькими охапками сена, и вместе с нею – полусотня польских гусар.

– Эгей, отворяй! – застучали они в ворота. – Филарет русский здесь прячется?! Давайте его сюда!

Скоро заскрипели створки. А попробуй не открой – быстро вышибут.

Радостные шляхтичи ворвались на двор, тут же полезли в двери и под навесы в поисках чего можно украсть. Сдержал себя в руках только молодой, еще безусый сотник в расшитой катурлином суконной куртке и широкополой шляпе с сиреневым петушиным пером. К нему и обратился Филарет, спускаясь по ступеням в богатом патриаршем одеянии и с посохом в руке:

– Чего тебе надобно, чужеземец?

– Да ты и надобен, святитель. Ты ведь патриарх всерусский? Так вся Россия отныне королю Сигизмунду принадлежит! Стало быть, и твое место отныне не здесь, а рядом с польским королем, твоим господином. Приказ гетмана Жолкевского, наместника московского! Сам на возок залезешь али подсадить?

– Нет, нет! Не пущу! – сбежала следом монахиня и обняла святителя. – Феденька, сокол мой ясный! Не оставляй!

– Не нужно, Ксюшенька… – тихо прошептал патриарх. – Вспомни о детях, они опять токмо на тебе. Не дразни ляхов, эти могут и зарезать. Береги себя, сердце мое. Люблю… Бог даст, еще свидимся. Очень тебя люблю…

Филарет крепко поцеловал плачущую жену, на краткий миг обнял, отстранил и, величаво опираясь на посох, прошествовал к позорному возку, сел на его край, положил посох рядом и задумчиво расправил подол мантии.

– Поехали! – крикнул сотник, и разочарованные шляхтичи стали выбираться из разных углов двора, пряча уворованное в чересседельные сумки, поднимаясь в стремя и выезжая за ворота.

Заплаканная женщина еще долго сидела на нижних ступенях крыльца, глядя прямо перед собой.

Верная Полина, поначалу крутившаяся в стороне, где-то через час набрала в ковш колодезной воды и подошла к хозяйке.

– Вот, матушка, выпей, – предложила она. – Может, легче станет.

Инокиня Марфа отодвинула ковш и вздохнула:

– Вели собирать вещи. Чего нам теперича здесь делать? Домой лучше поедем, в Кострому. В тамошних лесах будет куда спокойнее.

Между тем в пирах для знати и в загулах простых шляхтичей польская армия продолжала праздновать свою великую победу. И храбрый атаман Иван Мартынович Заруцкий – тоже. Ведь он был в числе победителей, он был обласкан и возвеличен, получил награды и свою долю добычи из богатых кремлевских подвалов!

И все же на душе статного усатого красавца не было радости. Не приносили былого восторга ни слава, ни вино, ни женщины. Словно бы упала в сердце непонятная горчинка, и чего бы ни делал – все получается не так. Мед не больно сладок, вино – недостаточно хмельное, слава – не шибко приятная, ветер – несвежий и солнце – неяркое. И вроде все, как всегда, все правильно – но сосет, сосет в душе непонятная тоска…

Очередной пир, устроенный гетманом в сверкающей золотом Грановитой палате, был таким же, как всегда: смех, здравицы в честь короля и его сына, во славу короны и непобедимого польского оружия, и за скорую победу над загнанным куда-то в Калугу русским царем.

– Пан Сапега сам напросился в последний поход супротив Димитрия пойти! – поведал раскрасневшийся пан Мархоцкий соседним шляхтичам. – Страсть как хочет девку царскую отловить и всенепременно в мундир гусарский нарядить, прежде чем ее оприходовать.

– В гусарский?! – Воины захохотали. – Так Ян Сапега, выходит, содомит?

– Да при чем тут содомит? – отмахнулся пан Мархоцкий. – Самый что ни на есть честный мужчина! Али вы ничего про сию историю не ведаете?

– Какую такую историю? – тут же навострили уши пирующие. – Сказывай, сказывай, просим!

– Сие чудо чуть менее семи месяцев назад случилось, в середине февраля, – отвалившись на обитую бархатом спинку белого резного стула, начал сказывать, подкручивая усы, пан Николай Мархоцкий. – Полковник Сапега тогда еще на стороне царя русского сражался и город Дмитров от шведов оборонял. Прижали его копейщики графа Делагарди изрядно, острог разломали, внутрь полезли и совсем уже в угол зажали, по счастью возле ворот. И вот тут вдруг влетает в ворота девка, в гусарском красном бархатном мундире, на белом коне, да с ружьем у седла, да саблей на боку. Увидела случившееся, саблю выхватила, на стременах поднялась да как закричит: «Что же вы трусите, шляхтичи?! Я, баба, и то не боюсь, а вы испугались! За мной, паны, в атаку!» Шведы от зрелища такового остолбенели, а удальцы сапеговские глядь: ан это царица русская пред ними! Сиречь, Марина, жена Димитрия. Ну, тут они взялись все дружно да в копья и ударили. И выбили шведов из города напрочь! Вот такая история. Царица же в Дмитрове переночевала да дальше поскакала. К мужу своему, в Калугу. Ну, а сапеговцы все с тех пор на этой бабе в красном гусарском мундире просто помешались, так она всем им в сердце запала! Мундир ладный, по ней впритирку сшит, прямо как голая в нем, но в бархате. Грудь выпирает, бедра распирают, волосы черные, лицо белое… Они теперича ею прямо грезят, такое вожделение Маринка у всех вызвала! Я так мыслю, как Сапега Калугу возьмет, у бабенки тяжелая неделька выйдет. Да не по одному разу!

Шляхтичи дружно расхохотались, а атаман Заруцкий ощутил, как по всему телу побежали колючие мурашки. Весь хмель из его головы мгновенно выветрился, тело и сознание наполнились холодом. Воевода поднялся, вышел из-за стола, направился к дверям.

Никто не обратил на это внимания – мало ли кому до ветра понадобилось отлучиться? Но казачий воевода шел не до ветра. Вернувшись на свое подворье, он поманил чубатого Богдана и негромко распорядился:

– Передай по сотням, чтобы собирались. Завтра на рассвете выходим.

Польским привратникам повезло – они не стали спрашивать, куда собрались казачьи полки. Иначе висеть бы ляхам на воротах в назидание сотоварищам! Но стража решила – раз едут, значит надо, и потому армия воеводы Заруцкого вместе с обозом благополучно выехала на Калужский тракт.

– Куда идем, атаман? – полюбопытствовал скачущий стремя в стремя слуга.

– Шляхту резать идем, – спокойно ответил Иван Мартынович. – Обозы грабить, панов рубить, холопов себе забирать.

– А чего, можно? – не поверил собственным ушам толстый чубатый запорожец.

– Гуляем, Богдан, – подмигнул казаку атаман. – Веселись, воинство православное, весь мир наш!

Задохнувшись от восторга, слуга поворотил коня и помчался вдоль скачущих сотен, привлекая внимание залихватским посвистом:

– Веселись, гуляй вольница! Бей купцов, вешай ксендзов, режь ляхов! Чтобы и корня поганого польского более не осталося-а-а-а!!!

Тридцатого сентября Калуга зазвенела вся колокольным звоном, наполнилась радостным гомоном. Из Московских ворот вышел на подвесной мост государь Дмитрий Иванович с супругой – одетые в бархат, в крытые парчой меховые плащи, в сверкающих самоцветами коронах. Царица Мария несла перед собой весьма заметный животик, а потому и некоторая ее неуклюжесть, и особо почтительное отношение к супруге Дмитрия имели свое оправдание.

Спешившийся чуть в отдалении воевода Иван Заруцкий, сверкающий панцирной кольчугой и хорошо начищенным островерхим шлемом, подкрутил усы, громко отчеканил по дощатому настилу с десяток шагов и преклонил колено:

– Прости, государь! На пути к тебе я заблудился. Но я тебя нашел, и пусть сии пленники станут оправданием моей медлительности! – Атаман указал на связанных шляхтичей, поставленных возле рва на колени. – Армии Яна Сапеги больше нет. Кончилась!

– Встань, дружище! Я всегда верил тебе, Иван. Доверяю, как себе самому! – Царь Дмитрий Иванович крепко обнял казачьего атамана. – Я знал, ты вернешься! Не все в этом мире измеряется золотом. Есть еще и совесть!

Когда государь отпустил своего преданного воина, тот приложил ладонь к груди и склонил голову:

– Государь, для твоей супруги у меня тоже есть подарок. Дозволь, я ей покажу?

– Да, конечно. – Дмитрий взял Марианну за руку, вложил ее ладонь в руку своего воеводы. – Вечером жду тебя на пир. Там и обсудим, как нам дальше Русскую землю от ляхов вычищать!

Царь ушел обратно в город, а воевода Заруцкий провел женщину к себе в обоз и указал на роскошную кибитку, крытую сверху кожей ровной и глянцевой, а по бокам – тисненой, с наведенным золотом изображением львов. Открыл боковую дверь, опустил железную лесенку:

– Теперь посмотри, какова она внутри!

Марина, опираясь на его ладонь, поднялась. Иван Заруцкий вскинул руку, останавливая свиту и охрану:

– Вы что, все вместе туда набиться собрались? Что там внутри с царицей случиться может? Сейчас выйдем! – Он поднялся по лесенке, затворил дверь. Повернулся к Марине, и она тут же вцепилась в него горячим поцелуем:

– Ты вернулся ко мне, мой рыцарь! Ты вернулся, мой любимый! Я так ждала! Я так истосковалась! – Женщина попятилась, забралась на столик, села и приподняла юбку: – Тебе можно, моя радость. Но только осторожно, хорошо?

Иван Заруцкий развязал пояс, подступил к царице, крепко обнял, целуя шею, лицо, глаза. Вдруг спросил:

– Коханечка, признайся, а с гусарским нарядом, это правда?

Марина откинулась, громко и счастливо расхохоталась. Потом снова качнулась к любимому, закинула руки ему за затылок и шепотом пообещала:

– Когда бременем разрешусь, мой любый, я его для тебя надену!

В это самое время государь Дмитрий Иванович вернулся на заседание Боярской думы, сел на трон, ударил ладонями по подлокотникам и изрек:

– Ну что же, бояре, ситуация выправляется! Атаман Заруцкий опасность сапеговскую от нас убрал, из Стародуба, Козельска, Почепа и Мещевска мы поляков выбили. Бегут, ляхи, бегут. Мне на верность присягнули Вятка и Казань, прислали казну и ратных людей. Я так мыслю, пришла пора снова к Москве выдвигаться и кольцом ее обкладывать, дабы ляхи с шуйскими прихвостнями ни с Польшей, ни с предателями в иных городах и весях сношаться не могли.

– Опасно, Дмитрий Иванович, – громко вздохнул плечистый, дородный князь Дмитрий Трубецкой. – С юга и севера мы отбились, однако же с востока Рязань остается. Ее война затронула слабо, деньги и ратники есть. Супротив нашей армия втрое меньше будет, но коли мы на Москву пойдем, а они в спину ударят… Беда выйдет превеликая…

– Рязань ведь от шуйской шайки отреклась! – мотнул головой низкорослый государь.

– От Москвы, может, и отреклась, да тебе не присягнула, – ответил многоопытный воевода. – Прокопий Ляпунов там заправляет, каковой нас всех возле Тулы предал. Он тебя пуще Сигизмунда поганого боится! Тот ведь просто нехристь нерусская, а у тебя на Ляпунова обида. Так что как увидит предатель слабину, может ударить. А коли мы под Москвой воевать крепко увяжемся, этой слабины половина России выйдет!

– Что же это творится… – яростно потер подбородок Дмитрий. – Почему нам всем перед ворогом внешним никак не объединиться, обиды прежние откинув? Грыземся русские с русскими, а поляки со шведами тем временем наши земли делят и людей православных вырезают!

– Русская победа, государь, – это твоя победа! Сего Ляпунов и иные изменники пуще всего и боятся! Не верят, что простишь. Гнева твоего опасаются. Так что не сомневайся, государь. Начнешь побеждать, ударят в спину обязательно!

– Но сидеть так просто, державу на поругание отдав, тоже нельзя, Дмитрий Тимофеевич! – сжал кулаки государь. – Надобно хотя бы дорогу из Москвы на Польшу перекрыть, дабы хоть эти связи обрезать. У нас теперь казаки появились. Пусть Иван Мартынович к Серпухову выдвинется и там закрепится. Как полагаете?

– Разумно, – согласился князь Трубецкой.

– Разумно, – согласились остальные бояре.

– Значит, решено! – подвел итог государь.

5 октября 1610 года

Поле перед городом Серпухов

Беда случилась, когда не ждали. Воевода Иван Заруцкий осматривал укрепления острога, недавно захваченного поляками, когда со стены раздался пищальный выстрел. Случается такое сплошь и рядом. Обычно осажденные стреляют не из желания попасть – разве с трехсот шагов из пищали в человека угадаешь? Чай, не лук! Стреляют просто из желания отогнать. Ну и на «авось».

Грохнул одинокий выстрел – и казачий атаман, резко дернувшись и даже не вскрикнув, повалился из седла.

– Заруцкого убили!!! – Запорожцы тут же подхватили своего слабо дышащего командира, отвезли в лагерь. Там старый знахарь, окурив раненого дурман-травой, разрезал рану под правой рукой и вытащил застрявшую сразу под перебитым ребром пулю, старательно набил кровоточащую рану болотным мхом. Бледного от потери крови воеводу повезли в Калугу.

– Атаман Заруцкий ранен! – Это известие обрушилось на бояр во время очередной Думы. Наскоро закончив обсуждение закона «О вдовьей доле» и оставив Григория Отрепьева выписывать своим красивым почерком царский указ, Дмитрий поспешил в лагерь за стенами крепости, где располагались казачьи сотни.

Его ничуть не удивила свита царицы у шатра атамана – понятно, что Марианна встревожилась здоровьем доверенного казачьего воеводы. Свою охрану государь тоже оставил снаружи. Откинул полог и тихо, дабы не потревожить раненого, вошел внутрь…

– Коханый мой, ненаглядный, сокол мой, не покидай меня! Не оставляй меня одну с этим уродом! – Узнав голос Марины, Дмитрий замер. – Токмо ради любви нашей живу, токмо ради встреч наших существую! Витязь мой, не уходи! Дитя у нас вскорости родится, не забывай сего, коханый! Шевелится ужо в животике, ножками бьет.

Царь всея Руси оглушительно сглотнул, но его не услышали.

– Откуда дитятко? – слабым шепотом спросил Заруцкий.

– Так после встречи нашей последней тушинской понесла, ты ее помнишь? Димка к тому дню уехал ужо давно. Выходит, токмо твоим дитя может быть, больше некому…

– Что?! – не выдержав, закричал Дмитрий и кинулся через шатер вперед, не откидывая, а срывая полог, ворвался в спальню: – Ты мне изменяла?!

Бледный атаман дернулся в постели, но не смог не то что встать – даже руки поднять.

– Так ты мне изменяла?! – Ладонь сама опустилась на пояс, нащупала рукоять ножа, и царь выдернул косарь.

– Не тронь его! – закричала Мария, становясь перед постелью и раскидывая в стороны руки. – Хочешь, меня убей, а его не тронь!

– Польская шлюха!!! Ты изменяла с ним!

– А ты чего хотел?! – взвизгнула царица. – В зеркало на себя посмотри! Бородавчатый карлик! Я с тобой токмо ради титула спала, и то тошнило! Я токмо с Иваном о любви узнала! Да будь ты проклят, урод!

– А-а-а!!! – Дмитрий вскинул нож…

…и замер.

Даже в самом лютом гневе он не мог убить беззащитную беременную женщину.

Как не мог зарезать и беспомощного раненого.

– А-а-а!

Дмитрий со всей силы вогнал косарь в древесину опорной стойки шатра и выскочил наружу. Увидел всадника, толкнул его с коня, сам заскочил в седло и дал шпоры, во весь опор уносясь куда-то под солнце, сам не зная куда. Спустя час, когда со скакуна уже падала кровавая пена, он оказался на излучине реки и со всего хода врезался в воду. Но конь дальше на глубину не пошел, запутался в водорослях. Мужчина соскользнул с седла, отплыл к берегу и сел на присыпанную снегом корягу, схватившись руками за голову.

Спустя некоторое время послышался топот: это охрана наконец-то догнала своего государя – несколько касимовских татар и пятеро казаков Корелы вместе с атаманом. Воины тут же спешились, отпустили подпруги, стали выхаживать вымотанных скакунов. Старшие дозоров направились к царю.

– Дмитрий Иванович, ты чего?! – вышел вперед, за корягу, атаман Корела.

– Моя жена шлюха, Андрей! – выдохнул мужчина. – Моя жена есть поганая польская шлюха… Я покорил для нее величайшую державу, я выстроил для нее трон, я сделал ее царицей! А она оказалась мелкой, грязной шлюшкой…

– Хочешь, мы отрубим ей голову? – с готовностью предложил Корела.

Дмитрий поднял на него взгляд, и атаман сразу все понял.

– Ох уж эти бабы, – присел он рядом с царем. – И жить с ними нельзя, и убить рука не поднимается. Может, хоть Заруцкого тогда зарубить?

– Его казаки – это четверть нашей армии. Если они захотят отомстить, у нас в Калуге такая смута начнется… Что поляки умрут от восторженного хохота.

– Я вижу, Дмитрий Иванович, в тебе заговорил государь!

– Из меня никудышный государь, Андрей, – покачал головой царь всея Руси. – Те, кого я милую, пытаются меня убить. Те, кого возношу, предают. Те, кого нанимаю, начинают мною командовать. Я обещал не проливать русской крови, но в моей державе четвертый год творится резня. Я обещал сделать страну свободной, и она оказалась в польском и шведском рабстве. Я обещал сделать ее богатой, но в иных краях уже жрут от нищеты собак и лягушек. Я обещал сделать ее образованной, и в ней закрылись последние приходские школы. И даже моя собственная жена оказалась обычной польской шлюхой!!! – Он ударил себя кулаком по колену. – Из меня не получилось правителя, атаман. Даже самого плохонького. Похоже, царем мало родиться, и им невозможно стать по книгам. Царем можно только вырасти!

В этот раз Андрей Корела предпочел промолчать.

– Ты помнишь, атаман, в чем я поклялся присягнувшей мне царской армии? – вздохнул Дмитрий Иванович. – Я пообещал им всем, стрельцам и боярским детям, что они никогда не пожалеют о своем выборе! Когда сейчас я вспоминаю эту свою клятву, мне хочется пойти и утопиться.

– Не надо топиться, государь, это большой грех, – внезапно сказал стоящий за спиной царя Петр Урусов. – Коли хочешь умереть, скажи мне, я тебя зарежу!

Дмитрий и Андрей одновременно повернули к татарину головы, и тот пожал плечами:

– Воля государя – закон. Самоубийство – грех.

– Я полагаю, это была шутка? – мрачно предположил атаман.

– Смотри, татарин, ты сам предложил, – еще более зловеще скривился сын государя Ивана Васильевича и поднялся на ноги. – Что-то я продрог. Дайте мне сухой плащ и лошадь с сухим седлом и давайте возвращаться.

Спустя шесть часов все они, втроем, сидели в жарко натопленной горнице у сонного воеводы Дмитрия Трубецкого и пили горячее вино, закусывая его яблоками и грушами, вылавливая фруктовые дольки из густой сладкой патоки.

– У меня больше нет жены, Дмитрий Тимофеевич, – негромко поведал царь всея Руси, – я больше не жду ребенка и не желаю быть государем. И я не хочу, чтобы блудливая полячка считалась правительницей Русских земель. Из меня никчемный государь, воевода. Жалко, что я понял это слишком поздно. Но у меня все равно остается долг перед предками, создавшими православную державу и возвеличившими ее. Я знаю, что меня недолюбливают в Нижнем Новгороде и ненавидят в Рязани. Но я также знаю, что они желают изгнания ляхов и шведов с Русской земли не меньше меня. Раз только я один мешаю русскому единению и русской победе, то пусть меня не станет! Напиши в эти города, что я умер. Предложи им объединить армии и разгромить захватчиков. Перестав убивать друг друга, мы с легкостью управимся с иноземной напастью.

– Как это умер? – не понял боярин.

– Поехал на охоту и был зарублен злыми татарами. На такие мелкие кусочки, что и опознавать оказалось нечего. Погиб, умер, исчез!

– Но как же… Как быть с тобой?

– Когда я уходил из дома своего воспитателя, Дмитрий Тимофеевич, – признался Дмитрий, – то Григорий Васильевич открыл мне одну тайну. После беды в Угличе мой дядюшка Афанасий сделал для меня вклад в английское торговое дело. На тот случай, коли тайна моя откроется и придется бежать. Дабы я от нищеты не страдал в скитаниях своих. Давно бы сии сокровища потратил, но за ними за море плыть надобно. Вестимо, настала пора воспользоваться дядюшкиной закладкой. Так выйдет лучше всего и для меня, и для всей моей державы.

– Англичане обманут, недорого возьмут, – пробормотал воевода и тоже потянулся к вину.

– На такой случай ты мне из казны немного золота отсыплешь, Дмитрий Тимофеевич, – слабо улыбнулся царь всея Руси. – Ты ведь пожертвуешь на благое дело немного казенных денег?

– Казенная казна – твоя казна, государь, – задумчиво пригладил бороду воевода.

– Вот и договорились, – облегченно вздохнул Дмитрий Иванович. – Ну что, Андрей, поедешь со мной за море?

– Куда же мне деваться, государь? – пожал плечами атаман. – Я матери твоей поклялся за тобой до смерти приглядывать.

– А ты, Петр?

– Не поплыву, – мотнул головой татарин. – Дикие люди, холодные города, чужая вера. Коли ты уходишь, то я в степь уйду.

– Дело твое, Петр, – кивнул Дмитрий. – Неволить не стану. Ну, коли дело решено, станем собираться.

* * *

Путь в заморскую державу путники выбрали самый простой: на север до Ивангорода, а там сесть в порту на корабль, и прямо на остров. Ватага атамана Корелы, узнав о планах государя, уменьшилась почти впятеро – уплывать в далекие края захотелось немногим. Однако даже полусотня всадников с пиками и саблями при небольшом обозе все равно отбивала охоту задавать вопросы у вооруженных отрядов, что иногда попадались путникам на дороге. На постоялых дворах нос в дела проезжих тоже не совали. Раз люди исправно платят за постой – значит народ честный. Чего попусту любопытствовать?

К Рождеству Христову Дмитрий Иванович со свитой наконец-то добрался до Ивангорода и снял небольшой дом под крепостной стеной. И приготовился скучать. До весны и прихода первых кораблей надобно было ждать еще не меньше трех месяцев. А коли весна припозднится, то и четырех.

Однако поскучать не удалось. В феврале шведы накидали на полной промоин лед Наровы жердяных щитов, перешли реку и обложили город заслонами, стреляя из пушек по восточным воротам и требуя впустить королевского коменданта – «по уговору с русским царем Василием».

Ивангородцы в ответ ругались и ворот не открывали. Шведы требовали покорности и тревожили покой горожан редкими выстрелами. Они явно никуда не торопились и хотели заполучить крепость неповрежденной.

Дмитрий Иванович наблюдал эту картину два месяца, поначалу удивляясь смирению горожан перед подобной наглостью, потом злясь, а к концу марта начал приходить в бешенство.

Двадцать четвертого марта он взорвался:

– Да вы кто здесь все собрались, люди русские али бабы трусливые? Сколько можно погань всякую терпеть на своей земле? Отчего отпора не даете схизматикам?! – наорал он на стоящих у восточных ворот стражников.

– Так ведь они держава, а мы что? – уныло ответил один из караульных. – Царь Васька Шуйский нас всех свеям подарил и обороны нашей поддерживать не станет. А куда нам в одиночку супротив всей Швеции?

– Не было никогда царя Шуйского и не будет! – рявкнул на него Дмитрий. – Я есмь русский царь и никому вас никогда не отдавал! На морду мне посмотри, нечто не узнаешь? Вот родинки царские, вот волосы рыжие… Хватит спать! Снимайте тюфяки с башен и за ворота ставьте! Корела, седлайте коней, надевайте броню! Готовьте атаку!

– Да, государь! – встрепенулся атаман, тоже давно озверевший от унылого зрелища. – Сей миг людей подниму!

– Пушки к воротам, служивый, заряжать ядрами! – повторил царь всея Руси. – Когда вернусь, чтобы все было готово!

Он вслед за атаманом побежал к снятому дому. Казаки уже седлали коней, разбирали с возков кольчуги и юшманы, вешали на бока сабли. Двое воинов помогли царю застегнуть бахтерец и подняться в седло, дали в руки рогатину. Полусотня двинулась к воротам.

Ивангородцы, побросав все дела, высыпали на улицы, стали подниматься на стены.

Когда всадники выдвинулись, шесть тюфяков и вправду лежали на земле, смотря жерлами в сторону ворот.

– Как створки разойдутся, сразу пали по шведскому заслону, – приказал Дмитрий Иванович и опустил личину: – Давай!

Полсотни шведских копейщиков, вот уже два месяца скучающих у ворот, услышав скрип опускающегося моста, поднялись, побежали к наваленным у рва фашинам.

– Русские сдаются! – закричал кто-то из солдат. – Они открывают ворота!

Ворота и вправду распахнулись, чтобы тут же ударить по завалу и столпившимся копейщикам крепкими чугунными ядрами. Фашины разлетели в стороны, брызнула кровь, закувыркались куски тел, а из порохового дыма стремительно вылетели одетые в железо всадники, держа в руках низко опущенные копья.

Дмитрий опять оказался в конной атаке во вторых рядах – едва грохнул залп, стоящие по сторонам казаки успели сорваться с места раньше. Поэтому, пролетая через мост, государь смог увидеть только со стороны, как нескольких шведов пронзили стальные наконечники, других сбили с ног тяжелые конские тела, а потом по ним просто прошли кованые копыта, не оставляя уже надежды подняться.

– Ур-ра-а!!! За царя-а-а-а!!! – Лава вырвалась на волю, расходясь в стороны, и через считаные минуты ударила в главную цель: по шведскому лагерю.

Перемахнув в длинном прыжке опрокинутую телегу, Дмитрий увидел выскочившего из палатки бритого шведа, чуть наклонился, подправляя направление удара, и вогнал пику ему под ребра. Тут же поднял руку, выворачивая и выдергивая рогатину, снова приготовил ее для удара, продолжая скакать между палаток. На дальнем краю навстречу повернулся пехотинец в кирасе и с алебардой. Царь налетел на него, откидываясь назад и влево. Острие алебарды скользнуло по прочным пластинам бахтерца, а хорошо поставленный удар копья пробил кирасу на всю длину наконечника. Дмитрий бросил рогатину – все едино теперь не выдернуть, выхватил саблю, повернул коня. Увидел драпающего в одной рубахе мужчину, нагнал и рубанул вдоль спины, повернул к другому, с алебардой, пришпорил коня. Направленное в грудь острие встретил саблей и отвел в сторону, а врага просто опрокинул лошадиной грудью и добил прямо из седла быстрым точным уколом.

Огляделся.

Схватка закончилась. Часть казаков уже спешилась и бегала по палаткам, семеро волокли к Нарве две из четырех шведских пушек. Загрохотали выстрелы, ядра ударили по переправе, сметая жердяные щиты, раскалывая и без того коварный лед.

– Готово! – наконец распрямился атаман Корела, командовавший стрельбой, оглянулся: – Бросайте лагерь, бездельники! Все по коням и руби шведов из остальных заслонов, пока не разбежались!

Через два часа все было кончено. Воины Дмитрия Ивановича полностью зачистили берег реки от шведов, и казачья полусотня возвращалась в город под колокольный перезвон, пушечную стрельбу и радостные крики:

– Государь с нами! Царь Дмитрий вернулся!

Передохнув всего день, казаки вместе с двумя сотнями ивангородцев совершили вылазку к Яму и вырезали обложивших его осадой шведов. Через день вернулись назад с новыми пушками и неплохой добычей. Отдохнули – и ушли вверх по Нарове и Чудскому озеру, сбив осаду со Гдова и истребляя шведских и польских фуражиров. К концу апреля Дмитрий, имея под рукой уже четыре сотни всадников, вышел ко Пскову.

Город ворота не открыл, однако к государю всея Руси вышло из него около сотни крепких мужчин, желающих защищать родную землю от захватчиков. Отряд продолжил свой путь, свернув сперва к Порхову, а от него дойдя до Копорья. Зачистив от свеев все приморские земли, к середине лета Дмитрий благополучно вернулся в Ивангород.

Уже на следующий день через Нарву переплыла лодка под белым флагом. На берег сошел маленький сухонький старичок с бритым лицом, одетый во все черное: черные чулки, куцая черная курточка, черная шляпа с широкими полями и само собой – черным пером.

Дмитрий спустился к гостю на берег, и тот тут же вскинул подбородок.

– Король Карл возмущен безобразиями своих ингерманланских подданных! – заявил старичок. – По уговору с царем Василием Шуйским все прибалтийские земли принадлежат шведской короне! Король требует немедленно прекратить разбой и принять его наместников во все города от Чудского озера до Новгорода!

– Нет, и никогда не было на Руси никакого царя Василия Шуйского! – отрезал Дмитрий. – Есть только я, Божьей милостью царь всея Руси Дмитрий Иванович, сын Ивана Васильевича! И другого государя в державе нет!

– Шведская корона не признает Дмитрия Ивановича!

– А я не признаю шведской короны! – Царь развернулся и пошел обратно к крепости.

Засидеться на месте государю не позволили. От Пскова пришло известие, что его взял в осаду генерал Эверт Горн. Казаки помчались на выручку. Вступать в открытое сражение с умелой шведской пехотой Корела не стал – просто перекрыл все дороги вокруг Пскова крепкими разъездами. И оказавшись возле осажденного Пскова в собственной, более широкой осаде, генерал спустя два месяца отступил.

В конце ноября на берегу Нарвы опять появился уже знакомый Дмитрию старичок. В этот раз он снял шляпу, поклонился и сообщил:

– Король шведский полагает, что Дмитрий Иванович имеет право на свою волю в делах русского народа. Поэтому он предлагает Дмитрию Ивановичу место пожизненного наместника Пскова и окрестных земель и титул графа.

– Королю Швеции не должно быть никакого дела до русского народа, – вежливо ответил Дмитрий. – Иначе он получит ответ, равноценный его претензиям.

– Очень жаль, – надел шляпу старичок и отплыл.

А уже через неделю Дмитрий получил от вольного города Пскова приглашение войти в его пределы и принять древнюю твердыню под свою защиту.

Четвертого декабря тысяча шестьсот одиннадцатого года царь всея Руси прибыл во Псков и в тот же день отправил казаков к шведам с «ответным визитом»: расстрелять из четырнадцати пушек город Юрьев и хорошенько разграбить тамошние деревни. Дабы соседи крепко помнили, что каждый долг – платежом красен.

* * *

Между тем из Москвы на север с каждым днем приходили все более радостные вести. Расчет сына Ивана Грозного и его советников оказался точен. После исчезновения Дмитрия Ивановича рязанцы перестали донимать царскую армию своими нападениями, и князь Трубецкой вполне успешно обложил Москву осадой. Больше того – вскоре к нему присоединились нижегородцы князя Дмитрия Пожарского и рязанское ополчение, и все вместе русские полки успешно взяли Москву, загнав шуйскую шайку и поляков в цитадель – в Кремль и Китай-город.

Правда, потом Прокопия Ляпунова за давнюю измену все-таки зарезали, после чего многие нижегородцы, рязанцы и казаки ушли, но царская армия князя Трубецкого все едино осталась твердо стоять в осаде.

В середине января под стенами Пскова появился большой казачий отряд – почти три сотни сабель. Посмотрев на вооруженных гостей с высоты башни, Дмитрий велел ворот не открывать и вышел к ним из города через тайницкую калитку.

Увидев царя, один из казаков спешился, двинулся навстречу. В двух шагах скинул шапку и преклонил колено:

– Прими мое почтение, государь!

– Раз видеть тебя в добром здравии, Иван Мартынович, – кивнул ему Дмитрий.

– Царица Марина передает тебе свое раскаяние и просит ее простить. Винится, что глупостей пустых и обидных напрасно наговорила. Сказывает, испугалась очень, когда с ножом тебя увидела.

– Бог простит, – кратко ответил царь.

– Ты должен вернуться, Дмитрий Иванович, – поднялся с колена атаман Заруцкий. – Без тебя в русских ратях настал полный разброд и шатание. Истинного государя нет, каждый своей волей все воротит. Марину и сына ее за честно рожденных не признают, Трубецкой засел возле Москвы, ако сыч, никого не слушает и денег никому не дает… Ты нам нужен, государь! Всей земле православной нужен!

– Ты знаешь, почему ты до сих пор жив, Иван Мартынович? – вдруг спросил государь. – Почему спокойно стоишь под стенами моего города и разговариваешь со мною свободный и невредимый? Такое возможно только потому, что я вырвал подлую тварь из своего сердца! Совершенно, с корнями! И у меня больше нет на тебя зла. Передай Марине, пусть не надеется. Я не стану делать ее русской царицей. Я не вернусь…

Государь мотнул головой и пошел обратно ко Пскову.

Однако в марте от казачьего ополчения приехало еще двое посланцев: Казарин Бегичев и Нехорошка Лопухин. Увидев на торгу государя и признав его, они страшно обрадовались, принесли подарки: трофейные польские сабли и большой самоцвет, а потом долго уговаривали вернуться, ибо без истинного царя – нет и согласия.

Дмитрий отказался, проводил гостей. Но в конце марта прибыл Иван Плещеев, привез целовальные грамоты от московских детей боярских и обычных столичных жителей, звал в столицу. Потом пришло письмо от Дмитрия Трубецкого, потом целовальные грамоты из Арзамаса и Алатыря.

Государь Дмитрий Иванович начал колебаться…

17 мая 1612 года

Псков, Кислинская башня

Дмитрий Иванович вслед за Отрепьевым спустился в каменный сводчатый подвал, посмотрел на качающегося на дыбе мужика лет сорока, с раздвоенной черной бородой, потом перевел взгляд на атамана Корелу.

– Вот, горожане подметные письма передали, – протянул тот государю несколько свитков. – И этого тоже они споймали.

– Чего в грамотах? – спросил царь.

– Князь Дмитрий Пожарский призывает тебе не верить, – ответил Григорий, – хватать тебя и вязать и к нему отправлять али к свейскому наместнику. А буде псковичи сего не сотворят, то полки честные русские и свейские совместно придут и город разорят, дабы суд над вором справедливый учинить. Над тобой то есть.

– Этот паскудник признался, – кивнул на обмякшего мужчину Корела, – что прислал его князь Пожарский, дабы тебя отравить али зарезать. Но лучше всего супротив тебя горожан возмутить, дабы сомнений в воровской сущности твоей не осталось.

– Да что же это такое? – смял грамоты Дмитрий Иванович. – Стоит мне где-то появиться, как все люди благие дела любые сразу забывают и супротив меня грызню устраивают, со всякой самой страшной мерзостью соединяясь и Россию разоряя! Русский князь совместно со шведами русский Псков воевать собрался! Что же сие за безумие такое повальное?! Почему он не против поляков, не против шведов сражается, а вместе со схизматиками – и супротив меня?!

– Князю Пожарскому нельзя оставлять тебя в живых, государь, – ответил Григорий Отрепьев. – Он из тверского рода, потомок Всеволода Большое Гнездо. Если Шуйские иссякли и царский род иссяк, то они следующие по старшинству. Особливо с учетом того, что прочая знать кто семибоярщиной опозорился, а кто в плену у Сигизмунда томится. Но покуда ты жив, путь на престол ему закрыт. Поэтому он никогда не признает тебя истинным Дмитрием и не успокоится, пока ты не умрешь!

– Так пусть бы сперва ляхов изгонял, а уж опосля со мной сие решал!

– Не-ет, государь, все как раз наоборот, – покачал головой писарь. – Коли ляхов прямо сейчас одолеть, то ты на престоле накрепко утвердишься. А если тебя сперва убить, а уже потом захватчиков разгромить, то после победы случатся выборы. И Дмитрий Пожарский на них первый кандидат! И потому, покуда ты жив, ляхи ему нужны в Кремле, а свеи для него – лучшие друзья!

– Вот проклятье! Из тебя, Гришка, государь лучше, чем из меня, получается, – признался Дмитрий. – Мне бы такие хитрости и в голову не пришли. Со мною же, так опять выходит, Русской земле одна токмо разруха грозит.

Царь подумал, походил. Вздохнул:

– Зря мы останавливались, зря. Стоило показаться на свет, и все прежние беды начинают вырастать на прежних местах.

Он прошелся от стены к стене еще раз и кивнул на пленника:

– Снимите!

Казаки отпустили веревку, положили мужика на пол, окатили водой из ведра. Тот закашлялся и зашевелился.

– Скажи, несчастный, – склонился над ним государь, – тебе чего больше хочется, смерти или славы и богатства?

Пленник чуть отполз на локтях, посмотрел Дмитрию в глаза. Прохрипел:

– Богатства, коли не шутишь.

– Тогда поезжай к князю Пожарскому и скажи, что я мертв.

– Но ты же жив…

– Это только до завтра, дурень. Завтра я исчезну. А ты поедешь к князю Пожарскому и скажешь, что я мертв. Что псковский народ восстал, связал меня, тебе отдал, и ты повез меня в Москву. Но на тебя напали злые татары, изрубили меня на мелкие кусочки и даже опознавать оказалось нечего. За столь радостную весть князь тебя наградит и возвысит.

– Лучше я скажу, что утопил тебя в болоте, – ответил заметно успокоившийся пленник.

– Это хорошо, – распрямился государь. – Ты начинаешь соображать. Отлежись здесь до завтра, отдохни. Когда придешь в себя, отправляйся к Пожарскому.

Восемнадцатого мая тысяча шестьсот двенадцатого года отряд из полусотни казаков атамана Корелы с обозом вышел из ворот Пскова и растворился в утреннем тумане.

И это последнее известие, что сохранилось в истории о царе всея Руси Дмитрии Ивановиче, младшем сыне государя Ивана Грозного – четырежды убитом, но так и не оставившим потомкам ни одной своей могилы.

14 марта 1613 года

Кострома, Ипатьев мужской монастырь

Просторный двор монастыря наполнили десятки знатных бояр, опирающихся на дорогие посохи, одетых в парадные московские шубы. Они гомонили, переглядываясь, покашливая и к чему-то готовясь. На крыльцо углового каменного дома неожиданно выскочила простоволосая монашка, сбежала вниз, сжимая на горле ворот беличьей душегрейки.

– Что с моим мужем? – сиплым голосом спросила она. – Зачем вы приехали?! Что с Филаретом?!!

– Нет пока вестей, матушка, – переглянулись князь Мстиславский и князь Голицын. – В плену томится. Но мы не к тебе, Марфа, мы за твоим сыном. По единодушному решению Великого Земского собора сей отрок по родству своему и благонравию избран новым государем всея Руси!

– А-а-а-а… – Женщина посмотрела на одного, на другого. Попятилась обратно на крыльцо, торопливо заскочила в дом и захлопнула тяжелую тесовую дверь.

Бояре недоуменно переглянулись. Князья Мстиславский и Голицын поднялись по ступеням, громко постучали.

– Подите прочь! – громко крикнул изнутри женский голос.

– Отворяй, Марфа, мы к твоему сыну пришли! – степенно поведали бояре.

– Идите вон!

– Отворяй, Марфа! Волею всей земли Русской и народа православного твой сын Михаил избран на великое царствие! Покажи его нам!

– Подите вон! Сына своего не отдам! Последнюю кровиночку свою вам на растерзание не допущу! Не отда-ам! Убирайтесь прочь!!! Нет! Не отда-ам!

Шестнадцатилетний Михаил сидел в это время в дальней светелке и пытался разглядеть происходящее снаружи через радужное слюдяное окно.

До его венчания на царство оставалось еще целых пять месяцев.

До его встречи с любовью – четыре года.

И в силу семейной традиции – любовь царя Михаила тоже заставит вздрогнуть всю огромную православную страну.

Россия Смутного времени. Опыт исторической реконструкции

История ложная и мнимая

Начиная разговор о Смутном времени, в первую очередь следует сказать о том, что исторические данные об этом периоде у нас отсутствуют целиком и полностью, начисто. Все сведения, каковые дошли до нашего времени, – это только оголтелая пропаганда нескольких противоборствующих сторон. В результате одни и те же события, излагаемые разными источниками, выглядят не просто по-разному – они категорически противоречат друг другу!

Самый яркий пример подобных разночтений – это битва под Новгородом-Северским 21 декабря 1604 года. Русские воеводы отчитались в Москву о полном разгроме в этом сражении войск «самозванца», удравшие в Польшу шляхтичи рассказывали о добытой ими в сей эпической битве полной своей победе, а французский наемник Яков Маржерет, в тот период своей биографии служивший Борису Годунову и побывавший на поле боя, упомянул в мемуарах, что эта мелкая стычка прошла без заметных потерь с обеих сторон, а поляки бежали исключительно потому, что невероятно трусливы.

Василий Шуйский в одних источниках описывается как мелкий подслеповатый старикашка, который катался по эшафоту весь в слезах и умолял о спасении, в других – как могучий зрелый воин, каковой, развернув плечи, обличал «Лжедмитрия» в самозванстве до тех пор, пока над его головой не взметнулся топор палача. (Далее – театральная пауза и переход на другую тему.)

Поездка патриарха Филарета к полякам в одних источниках излагается так: «Филарет стал активным сторонником призвания на русский трон польского принца Владислава и отправился к королю во главе русского посольства просить его приезда», в других: «Захватив Москву, гетман Жолкевский приказал арестовать самых опасных и влиятельных врагов Польши и отправил их к королю в качестве заложников».

Захват Филарета в Ростове одними пропагандистами описывается, как «тушинцы вырезали население Ростова, город сожгли, а митрополита отправили ко Лжедмитрию привязанным к толстой гулящей бабе», другими, как «Филарет встретил посланников из Тушина хлебом-солью на пороге Успенского собора».

Ну, и так далее по всем датам и событиям.

Кроме того, в томах пропаганды намешано еще изрядное количество событий чисто вымышленных, не имеющих никаких документальных или даже косвенных подтверждений, а потому называемых «тайными».

«Борис Годунов тайно приказал убить царевича».

«Борис Годунов (или Лжедмитрий, или князь Шуйский, или братья Нагие) тайно приказали уничтожить могилу царевича».

«Царица Марфа тайно рассказала одному поляку, что Дмитрий не ее сын и попросила тайно передать это польскому королю».

«Один чудовский монах (или группа монахов) тайно узнал Отрепьева, и тот приказал его (их) тайно казнить».

«Мария и Дмитрий тайно обвенчались у тайного иезуита».

«Лжедмитрий тайно зарезал в кустах (!!!) касимовского царя».

И подобным «открытиям» – несть числа.

Таким образом, если события, описанные в книге, покажутся вам «неправильными» – это вовсе не означает, что автор ошибается. И вовсе не означает, что ошибаетесь вы. Все это означает только то, что вы и автор доверились разным «историческим» источникам.

Царевич Дмитрий – младший сын Ивана Грозного

Наверное, первый вопрос, который возникнет у всех при чтении романа, так это – почему автор придерживается научной версии событий, а не канонической?

Проблема в том, что для правдоподобного изложения «канонической версии» требуется достоверно описать самоубийство царевича. То есть – нужно получить мнение специалиста. Данная мысль осенила историков уже давно, и потому заказывать консультацию не требуется. Достаточно ознакомиться с уже готовой экспертизой.

Известный специалист в области уголовного права доктор юридических наук Иван Крылов (1906–1996), анализируя материалы угличского следственного дела с позиции современных методов криминалистических исследований, обратился к одному из самых крупных в стране специалистов по детской эпилепсии доктору медицинских наук Рэму Харитонову с вопросом: мог ли царевич, если нож действительно находился в его руках во время припадка, нанести себе смертельное ранение? После знакомства со следственным делом Харитонов твердо ответил: нет, не мог, так как во время большого судорожного припадка (grand mal) больной всегда выпускает находящиеся в руках предметы. Вероятность того, чтобы он во время припадка мог «напружиться» на нож, настолько мала, что не может приниматься во внимание. Таких случаев в истории медицины неизвестно.

Таким образом, каноническая версия событий отпадает сразу и однозначно – по медицинским показателям. Остается версия убийства.

Дабы определить виновника, просмотрим «Следственное дело».

В оном, как известно, отсутствуют первые страницы и протокол осмотра тела (мы уже знаем почему). А кроме того, в нем… совершенно нет интереса к убийству «царевича»! Возможные убийцы (лица, каковые находились рядом с «царевичем» в момент смерти) сказали, что жертва сама зарезалась – и комиссию эта странная отговорка вполне устроила! Помер – и ладно.

Интерес у следователей вызвал вопрос – зачем поубивали всех остальных?

В ходе допросов выяснилось:

1) Никто не знает, кто и когда ударил в набат. То ли это был поп Федот Огурец, то ли сторож Максим Кузнецов, то ли до убийства – то ли после. Комиссия разбираться не стала.

2) Никто из участников не имеет твердого алиби. То есть все выжившие утверждают, что в момент смерти царевича сидели по домам и кушали. Однако показания горожан, собранные в «Челобитной угличских рассыльщиков», указывают, что все участники побоища в момент преступления все-таки находились в кремле…

3) …и что царевич к моменту появления толпы был еще жив!

Сиречь, согласно утверждениям части свидетелей, царский дьяк Михаил Битяговский вовсе не прискакал в кремль после убийства на звук набата, а заблаговременно и без спешки «пришел с сыном в Дьячью избу, а подал весть Михаилу Битяговскому сытник Кирило Моховиков, что царевич болен черным недугом». После чего дьяк пошел к царице на двор разбираться с неожиданной проблемой, а его сын остался в Дьячей избе заниматься делами.

Царевич в это время – все еще жив, набат – молчит, паники и смуты – нет.

Однако и в этом парадоксе комиссия разбираться не стала.

Но вот что известно совершенно точно, безо всяких разночтений – так это то, что всех ключевых свидетелей событий, а также всех людей, способных опознать царевича, перебили братья Нагие и их слуги. Всех – начиная с царского дьяка, надзирающего за ребенком, и заканчивая слабоумной девкой, что захаживала к мальчику поиграть.

Между тем законы детективного жанра утверждают, что тот, кто убирает свидетелей, и есть преступник.

В самом деле, если некто убил царевича Дмитрия, важнейшей задачей для его родственников становится отлов преступников и соучастников живыми, развешивание их на дыбе над угольками и выпытывание имен заказчиков и посредников.

Нагие же, наоборот, режут всех так стремительно, что никто и мяукнуть не успевает!

Однако убийство дядюшками ребенка, который должен возвеличить их род, – это тоже из области абсурда! Правда, стоит только присмотреться к событиям чуть внимательнее, изучить мелкие детали, и ситуация начинает выглядеть уже не так однозначно.

Как поступает мать, если с ее ребенком случается беда? Кидается к дитю!

Как поступает хозяйка, если служанка портит ценную вещь? Лупит служанку!

Как поступила царица Мария, узнав о смерти мальчика? Принялась лупить няньку поленом! То есть отнеслась к трагедии как к серьезной «финансовой» потере – но не личной!

Как поступает семья со своим умершим ребенком?

Хоронит, обустраивает могилку или склеп, делает поминальные вклады, заботится о месте похорон.

Как поступил клан Нагих с убитым мальчиком?

Забыл в церкви, и его кто-то где-то закопал.

Во всяком случае, когда спустя пятнадцать лет князю Шуйскому понадобилась могила «царевича Угличского», ее в городе не нашлось. Для обретения мощей несчастному митрополиту Филарету, как он вспоминал в своей книге, пришлось заниматься «христианским колдовством»:

«И ту первое преблагий Бог прослави угодника своего: снискаюше убо гроба его святителие и боляре немогуще обрести и желаемое ими многоцелебное тело узрели, и на многи часы труждающеся и потящеся стесняеми многою мыслию напщующе, яко аще некто боголюбивый прозрев пренесение хотящее быти от Углеча граде и не хотя лишитися таковаго сокровища, на ино место сокровение преложи, или паки мняше яко недостойни суще таковое желание получити, и сего ради обратившеся ко Господу, нача умильно молити богатодавца Бога, да таковое покажет им безценное сокровище, и нача молебны пети и всемирно молили. И во время святаго того пения внезапу узревше из десныя страны яко дым исходящ дыхание благовоние, и от неначаемыя радости начата копали место оно и абие обретше некрадомое сокровище многобогатый гроб, вместивший тело блаженнаго царевича» («Рукопись Филарета»).

Понятно, что при наличии склепа добывать «нетленные мощи» посланцам Шуйского было бы намного проще, митрополит и князья обошлись бы без театральных представлений.

Таким образом выходит:

1) Царица не отнеслась к убитому мальчику как к царевичу.

2) По «царевичу» не делалось поминальных вкладов (как минимум до ХХ века).

3) «Царевича» поленились хоронить.

4) Добавим сюда откровенно прохладное отношение комиссии к самому убийству (все понимали, что убит не царевич, но вслух не говорили).

5) И более поздние показания Богдана Бельского, утверждавшего, что именно он еще до покушения увез царевича из Углича.

По сумме обстоятельств напрашивается вывод, что в Угличе жил вовсе не царевич, а его двойник.

Могло такое быть? Очень даже вероятно! Ведь главным недоброжелателем царевича был царь Федор Иванович, сославший младшего братика в Углич и приказавший исключить его имя из молебнов «за здравие».

Государь – это не конюший Годунов или князь Шуйский, ему строить заговоры не требуется. Он простым росчерком пера мог постричь братика в монахи или сослать туда, откуда гарантированно нет возврата. Единственное спасение от «тирании монарха» в подобных обстоятельствах – это спрятать ребенка, вывезти в безопасное, недоступное для «власти» место. Похоже, именно так Нагие и поступили.

Однако 15 мая 1591 года в Угличе случился некий «форсмажор», поставивший авантюру на грань провала – и братьям пришлось лихорадочно заметать следы и убирать свидетелей.

Получилось несколько коряво, но своей цели они добились. Настоящего сына Ивана Грозного искать никто не стал.

* * *

Был ли явившийся к Адаму Вишневецкому паренек истинным царевичем Дмитрием?

Лучше всего доказательства подлинности сына Ивана Грозного сформулировал продажный до мозга костей и насквозь циничный французский наемник Яков Маржерет, успевший и повоевать с царевичем Дмитрием, и побывать его телохранителем. Француз опирается на два неоспоримых постулата:

1) Только абсолютно уверенный в своем происхождении человек, обладающий безупречными доказательствами своих прав и родовитости, способен вторгнуться в страну, управляемую своим врагом, не имея ни армии, ни чьей-либо заметной поддержки.

2) Только абсолютно уверенный в своем происхождении человек станет спокойно встречаться со многими своими родственниками, знающими царевича с детства, и десятками слуг, видевшими царевича ребенком.

На самом деле, природа словно специально позаботилась о приметной внешности младшего сына Ивана Грозного: низкорослый, рыжий, с двумя большущими бородавками на лице и руками разной длины. Трудно ошибиться! Как раз поэтому Дмитрия Ивановича всегда и везде уверенно узнавали – даже спустя много лет после короткой встречи или взгляда издалека.

Царевич Дмитрий вступил на территорию России всего лишь с несколькими сотнями казаков, не смог выиграть ни единого сражения, не захватил ни единого города. Все успехи, им достигнутые, сводятся только к одному обстоятельству: надежным доказательствам его происхождения!

Приведем один конкретный пример.

В 1605 году боярин Басманов получил приказ о своем подчинении князю Телятевскому.

«И как тое роспись прочли бояре и воеводы, и Петр Басманов, падчи на стол, плакал, с час лежа на столе, а встав с стола, являл и бил челом бояром и воеводам всем: «Отец, государи мои, Федор Олексеевич точма был двожды болыни деда князь Ондреева, а царь и великий князь Борис Федорович всеа Русии как меня пожаловал за мою службу, а ныне Семен Годунов выдает меня зятю своему в холопи, князю Ондрею Телятевскому; и я не хочу жив быти, смерть приму, а тово позору не могу терпети» («Разрядная книга»).

Замятня Сабуров поступил спокойнее, но вместе с тем весьма решительно: он просто отказался от службы, отослав обратно присланные списки:

«По ся места я, Замятия, был больши князя Ондрея Телятевсково, а ныне меня написал Семен Годунов меньши зятя своево, князя Ондрея Телятевсково».

Спустя полмесяца оба воеводы спокойно и уверенно присягнут на верность царевичу Дмитрию, а еще через год Петр Басманов пожертвует ради него своей жизнью.

Кто-нибудь способен поверить, чтобы боярин, с которым случилась истерика из-за подчинения недостаточно знатному князю, согласился на службу беглому расстриге?!

А теперь эту историю нужно умножить примерно на двадцать тысяч случаев – по числу служилых людей, бояр, знатных князей, твердо убежденных в том, что приметный молодой человек превосходит их знатностью. В этом не усомнились даже Мстиславские, Салтыковы, Пожарские, Сицкие, Троекуровы… – никто!

Похоже, предъявленные сыном Ивана Грозного доказательства своего происхождения и вправду оказались безупречными. В них усомнились всего лишь считаные люди – несколько сотен на всю страну.

Если доказательствам подлинности Дмитрия Ивановича поверили тысячи насмерть грызущихся за свои места князей и бояр, то почему в них должны сомневаться мы?

Тем же, кому мало вышеизложенных свидетельств, рекомендую ознакомиться с работой Костомарова «Кем был Лжедмитрий?», в которой еще 150 лет назад все детали вопроса о достоверности сына Ивана Грозного были рассмотрены в мельчайших подробностях.

Единственным сомнительным местом в биографии царя Дмитрия Ивановича стала его смерть. Как рассказывают свидетели, после его убийства в Кремле в мае 1605 года:

1) Тело убитого государя было предоставлено для опознания с маской на лице.

Кто проводит опознание, закрывая лицо человека маской?!

2) Инокиня Марфа (мать царя) не опознала в убитом своего сына.

Публично! Никаких тайных откровений!

3) Приметы убитого (волосы, ногти) не сошлись с приметами царя.

4) Тело убитого человека сожгли, исключив возможность любых проверок на соответствие с приметами подлинного государя.

5) Убийца зачем-то затеял канонизацию двойника убитого.

Кстати, нашим современникам, уверенным в религиозности и суеверности людей XVI–XVII веков, стоит подробнее ознакомиться с процессом канонизации Дмитрия Угличского. Обретение гроба с помощью магии, свежее тело в могиле после пятнадцати лет тления, долгий медицинский конвейер с эффективностью до полутора десятков исцеленных в сутки…

Святотатство на святотатстве, ересь на глумлении – и ничего, никто из священников или бояр даже глазом не моргнул. Хотя под конец в это представление перестали верить даже дети. Вот как описал происходящее Конрад Буссов, автор «Московской хроники»:

«Шуйский подкупил несколько здоровых людей, которые должны были прикинуться больными. Одному велели на четвереньках ползти к телу св. Димитрия, другого повели туда под видом слепца, хотя у него были здоровые глаза и хорошее зрение. Они должны были молить Димитрия об исцелении. Оба, конечно, выздоровели, параличный встал и пошел, слепой прозрел, и они сказали, что им помог св. Димитрий… Когда это кривляние привело к тому, что даже дети стали замечать, что это только чистый обман и подлог, Шуйский приказал закрыть церковь и никого больше в нее не пускать, объявив, что слишком много людей беспокоило св. Димитрия».

Еще более красочные воспоминания оставил очевидец «чуда», голландец Иссак Масса, автор «Истории московских смут»:

«Я не думаю, чтобы в это время в Москве был хотя один колокол, который бы не гудел, ибо люди были оглушены звоном, и едва только поставили мощи в собор, как стали свершаться над некоторыми чудесные исцеления: слепые прозревали, калеки начали ходить, немые говорить, глухие слышать, и едва только совершалось над кем-либо чудо, принимались звонить во все колокола и петь «gaudeamus»… Я часто из усердия к вере говаривал им, чтобы они взяли слепых, сидящих и просящих милостыню у дверей нашего и других домов, или хромых и калек, сидящих на всех углах улицы, и отвели в церковь, дабы они прозрели, стали ходить и слышать, но мне возражали, что эти люди не тверды в своей вере… Плутовство было осязательно, ибо негодяи, получавшие видимое исцеление, были для того подкуплены, чтобы клятвами доказывать свое исцеление, и они портили себе глаза каким-то веществом, также представлялись хромоногими, и другие подобные плутни и большая часть этих молодчиков была незнакома в Москве и собирались из чужих мест».

«Таким образом [заговорщики] искореняли в народе веру в то, что Димитрий все еще жив» – соглашаются оба.

Впрочем, будем честными – нашлись и те, кто отказался участвовать в позорном представлении. Патриарх Иов, вытащенный ради такого случая из ссылки, никакого «царевича Дмитрия» не увидел и вознес молитву исключительно «целбоносным ракам», в которых лежало неведомое тело. Весьма храбрый поступок в Кремле, в котором еще не отмыли с полов кровь противников случившегося заговора…

* * *

В тождестве Дмитрия «первого» и «второго» ни у кого из серьезных историков нет ни единого сомнения.

1) Дмитрий «второй» был опознан семьей Мнишек, в замке которых проходил лечение.

2) Дмитрий «второй» был опознан князем Адамом Вишневецким, каковой даже поступил к Дмитрию на службу конюшим.

Причем объяснить этот факт любым иным образом, кроме как тождеством обоих Дмитриев и уверенности знатнейшего из магнатов в царском звании «второго» Дмитрия невозможно, ибо от одного подозрения в том, что князь Адам служит «шклоковскому еврею» – каковым называли уцелевшего царя многие пропагандисты, – все предки князей Вишневецких должны были из-за несмываемого позора выкопаться из могил, пойти и утопиться, а все потомки – повеситься прямо в колыбели.

Но вот служба конюшим (высший дворцовый пост) правителю великой державы – это, наоборот, хороший плюс в карму всем потомкам, повод для гордости.

Князей Вишневецких, богатейших и знатнейших людей современности, соблазнить деньгами, посулами о земельных приобретениях или чем-то другим «Лжедмитрий II» не мог. Никак. Не существует такой платы, которая стоила бы позора этого древнего рода! Зато сын Ивана Грозного легко мог соблазнить их высокой честью службы себе. Но для этого нужно быть истинным сыном Ивана Грозного.

3) Дмитрий «второй» был опознан всеми соратниками по первому походу.

4) Дмитрий «второй» был опознан жителями всех городов, через которые проходил во время первого похода.

Важная деталь. Во время первого похода Дмитрий не посетил город Стародуб – и его жители царя не узнали! Зато во всех прочих городах и весях он был опознан сразу и без сомнений. При внешности сына Ивана Грозного трудно обознаться.

5) Дмитрий был опознан своей женой и ее отцом.

6) Он был опознан боярами Москвы, большинство которых вернулось к нему на службу.

7) Он был опознан представителями земель, каковые после этого перешли под его юрисдикцию.

8) Он был опознан даже представителями римского папы! Сохранилась отписка кардинала Боргезе папскому нунцию по поводу отношения сына Ивана Грозного к католической церкви: «Начинаем верить, что Димитрий жив, но так как он окружен еретиками, то нет надежды, чтоб он продолжал оставаться при прежнем намерении; король польский благоразумно замечает, что нельзя полагаться на него во второй раз».

Грубо говоря, почти сразу по возвращении Дмитрий «второй» был уверенно и без тени сомнения опознан практически всеми, кто знал Дмитрия «первого» – за исключением кучки заговорщиков, совершивших на него покушение, и интервентов, ведущих против России захватническую войну. Добавить к этому пакету доказательств можно только его письма, каковые у «первого» и «второго» – неразличимы.

Дмитрий «второй» был всеми признанным государем всея Руси, сыном Ивана Грозного, возведенным на царствие еще летом 1605 года! Это неоспоримый факт. И увы – он оказался вынужден бороться с опасной крамолой, поддержанной внешними врагами России.

И опять самым таинственным моментом в биографии вернувшегося Дмитрия стала его «смерть». Это отдельная история, достойная пера поэта!

Разумеется, можно поверить в то, что сын хана Ураз-Мухаммеда сообщил царю о папиной измене – такое бывает, своих отцов чтят далеко не все знатные дети. Можно поверить в то, что после этого царь не стал отдавать предателя в Разбойный приказ или просто палачу, а заманил в кусты и самолично там зарезал – мало ли какая вожжа попала всесильному монарху под мантию? Можно поверить в то, что царский телохранитель громко объявил о желании убить государя – и отделался всего лишь домашним арестом. Сын Ивана Грозного вообще был очень добрым мальчиком. Можно поверить в то, что после этого обещания Петр Урусов остался личным царским телохранителем – ну, случился с правителем приступ суицидального сумасшествия, почему нет? Можно поверить, что во внезапном приступе гнева татарин безнаказанно застрелил правителя всея Руси, разрубил ему голову и отсек руку.

Невозможно поверить только в то, чтобы после этого преступления нигде не осталось мертвого тела!

Между тем – тело царя Дмитрия бесследно исчезло. Могилы Дмитрия Ивановича нет ни в Калуге, ни в окрестностях, ни в документах, ни даже в памяти народной.

Законный государь всея Руси просто испарился!

Причем сделал это – невероятно вовремя для своей державы.

Чтобы разгадать тайну исчезновения Дмитрия, нам нужно прежде всего вспомнить о его «команде» – его свите, его правительстве, его воеводах, а также оценить характер царя и мотивацию его поступков.

Давайте озвучим просто и линейно события Смутного времени.

Итак, по возвращении в Россию законного царя опознает большинство знатных людей и государевых чиновников, каковые возвращаются к нему на службу, формируя в Тушине органы госуправления. Главой этого правительства стал знатный боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой. В России из крупных центров князя Шуйского признают только Смоленск, Рязань, Нижний Новгород и Казань. Де-факто всей страной правит царь Дмитрий Иванович, ведя затяжную осаду кучки московских изменников, каковых даже их покровители не считали законной властью. Так, польский король Сигизмунд в направляемых к Василию Шуйскому грамотах именовал того «князем», а не «царем». При попытке так обратиться к сыну Ивана Грозного – польское посольство было тут же отправлено обратно домой «учить родословные».

И тем не менее в 1610 году начинается внешняя интервенция в защиту обреченных московских заговорщиков. Правительству становится ясно, что полагаться на польских наемников, каковых ранее сын Ивана Грозного использовал в качестве основного «пушечного мяса» – больше нельзя. Руководство страной перемещается в Калугу, где и переформирует армию, сводя роль наемников к минимуму. Тем временем интервенты, прикрываясь именем заговорщиков, захватывают весь северо-запад государства и занимают саму Москву. И одновременно с этим – многие районы России ведут войну против законного царя, препятствуя его борьбе с внешним врагом!

В конце 1610 года, после перестройки армии и правительства, внезапно исчезает царь Дмитрий, но его армия и правительство никуда не пропадают. Князь Дмитрий Трубецкой, оставшийся руководить царским двором сына Ивана Грозного, идет к Москве и берет ее в осаду, лишая польско-московское правительство возможности «править страной».

Весной 1611 года к Трубецкому присоединяется «первое ополчение». Общими усилиями три армии берут Москву штурмом и загоняют интервентов вместе с шуйским правительством в цитадель – в Кремль и Китай-город.

Однако вскоре «первое ополчение» распадается и уходит. Князь Дмитрий Трубецкой разводит руками и продолжает осаду.

Лето 1611-го – князь Дмитрий Трубецкой продолжает осаду.

Осень 1611-го – князь Дмитрий Трубецкой продолжает осаду.

Зима – князь Дмитрий Трубецкой продолжает осаду.

Весна 1612-го – князь Дмитрий Трубецкой продолжает осаду.

Лето 1612-го – к Трубецкому подходит ополчение Минина и Пожарского и помогает ему отразить нападение гетмана Ходкевича.

22 октября 1612 года – князь Дмитрий Трубецкой штурмом берет Китай-город.

После этого штурма поляки и заговорщики наконец-то сдались, а князь еще полгода управляет страной, пока 11 июля не передает ее в руки новоизбранного царя Михаила Федоровича.

Два года!!!

Два года князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой в гордом одиночестве вел войну против польских интервентов, держал в осаде их передовой отряд и правил государством! Никуда не сбежал, ничего не украл, никем себя не провозгласил. Просто выполнял свой долг велением чести и совести.

Вот такие люди составляли правительство царя, называемого «Лжедмитрием II»!

В январе 1613 года Земский собор «за многие службы и за радение, и за промысл, и за дородство, и за храбрство, и за правду, и за кровь» даровал Дмитрию Трубецкому вотчину Важскую волость с городом Шенкурском, царский дворец в Кремле близ Никольской башни (бывший двор Годуновых), а также титул «Спасителя Отечества».

Сиречь – все вышесказанное является официальным мнением Всероссийского Земского собора 1613 года, а вовсе не личным авторским вымыслом.

Для сравнения: князь Пожарский в награду за победу получил вотчины с поместьями общей площадью 1250 десятин и повышение по службе до чина «боярина», а Минин – и вовсе ничего (но получил чин думного дворянина с окладом в 200 рублей от царя Михаила Федоровича после восшествия того на престол).

Люди, которые изучают русскую историю по современным учебникам и по современным кинофильмам, всегда и неизменно задают один и тот же вопрос: «Почему Козьма Минин и Дмитрий Пожарский не были возвеличены, прославлены и богато награждены после своей победы и спасения России?»

Да вот именно поэтому!

Участники тогдашних событий отлично знали, кто именно победил поляков и кому именно они обязаны своей свободой. Минин и Пожарский приняли участие в завершающих месяцах осады Москвы и в битве против гетмана Ходкевича – за что им низкий поклон и благодарность. Однако в войне против польских интервентов победили вовсе не они! Победил князь Дмитрий Трубецкой – воевода «Лжедмитрия II», во главе армии «Лжедмитрия II» и с помощью правительства «Лжедмитрия II».

До тех пор, пока были живы очевидцы Смутного времени, их дети и их внуки – люди это помнили. Потом память стала рассеиваться.

Когда в честь двухсотлетия победы князя Дмитрия Трубецкого над поляками возле храма Василия Блаженного «благодарные потомки» установили памятник, князя Дмитрия Трубецкого на нем не оказалось.

Такой уж она является в реальности – «благодарность потомков»…

Однако вернемся в осень 1610 года.

В стране сложилась катастрофическая ситуация. Московское правительство князя Шуйского проводит политику на расчленение русского государства, ликвидацию его независимости и уничтожение русского населения. «Выборгский трактат» 1609 года отдал весь северо-запад страны во власть шведской короны – в обмен на войска, которые требовались заговорщикам для войны с собственным народом. Присяга «Семибоярщины» королю Владиславу лишила Россию независимости – опять же в обмен на помощь для борьбы с «местным населением».

В этот тревожный период все патриотически настроенные силы, настоящие государственники, сплотились вокруг царя Дмитрия Ивановича. Однако оголтелая пропаганда московских заговорщиков, шведских и польских завоевателей называла виновником всех бед именно патриотическое, национально ориентированное правительство сына Ивана Грозного. Любые попытки спасти государство преподносились как желание «Вора» захватить трон. Главного противника польской агрессии клеймили, как польского ставленника. В результате в России творились уже совершенно безумные события. Новгородские войска совместно со шведскими интервентами пытались подавить борьбу псковичей за свою свободу; москвичи вместе с польскими интервентами громили Тулу и Серпухов; рязанцы истребляли царские отряды, освобождающие Стародуб и Чернигов от польских оккупантов…

И в этот момент, на удивление вовремя, из пропагандистской машины завоевателей внезапно оказался выдернут самый важный элемент: «Лжедмитрий» исчез!

Утратив главный жупел войны, люди остановились, осмотрелись – и у народа наконец-то наступило ужасающее отрезвление. «В Новгороде – шведы, в Москве – поляки, а мы зачем-то режем друг друга на потеху нехристей! Зачем, почему и как же это так получается?!» – спросили себя они.

В результате князь Трубецкой смог спокойно пройти к Москве и осадить ее, не опасаясь удара в спину. «Лжедмитрий» исчез – и Прокопий Ляпунов больше не мог объяснить рязанцам, с какой стати они вдруг должны идти убивать калужцев? Ведь никакого «Вора» в Калуге больше нет! Рязанцы предпочли выступить против поляков на стороне Трубецкого, что оказалось для Прокопия Ляпунова смертным приговором.

В результате, когда князь Пожарский сел в Ярославле и затеял разговор о необходимости созвать Земский собор, сформировать правительство, избрать царя (угадайте – кого?) и уж потом идти освобождать Русь православную от иноземцев – «земли» резонно ответили: «Коли ты такой патриот, отчего языком в Ярославле треплешь, а не Трубецкому в войне помогаешь?» И «второму ополчению» пришлось идти на Москву.

Исчезновение «Лжедмитрия» стало невероятно грамотным и очень точным политическим ходом патриотического правительства. Нет «Вора» – нет повода к гражданской войне. Остается только один враг – внешний.

Остается понять: мог ли согласиться сын Ивана Грозного на такое самопожертвование?

Думается, что да. Дмитрий с самого начала был достаточно наивным идеалистом, милующим врагов, дарующим свободы, планирующим университеты, отменяющим подати. Одно его обещание лично принимать со ступеней дворца жалобы от любых людей чего стоит! По средам и субботам…

Любящий Россию мальчик, перечитавшийся красивых книг и выступающий «за все хорошее против всего плохого». Реальный мир оказался к нему суров, однако Дмитрий все же смог собрать вокруг себя реальных патриотов, готовых на жертвы во имя отчей Державы.

Думается, что руководитель, в команде которого работают люди, подобные князю Трубецкому, не может оказаться ничтожным самовлюбленным эгоистом. Он тоже должен быть самоотверженным патриотом. И когда стало ясно, что для блага страны нужна «сакральная жертва», Дмитрий просто исчез.

Единственным, кто совершенно точно должен был быть против, так это Мария Мнишек. Ведь с исчезновением мужа она мгновенно теряла любые надежды вернуться на престол!

Остается предположить, что в этот период у царя и царицы что-то «разладилось». Общая убежденность историков в наличии ее любовной связи с атаманом Заруцким подсказывает, что именно.

Вероятно, Дмитрий узнал про измену.

А он был идеалистом – такие обманов не прощают.

* * *

«Третий Дмитрий», по версии энциклопедий, был то ли «вор Сидорка», то ли московский дьякон Матвей «из церкви за Яузой».

Эта версия смотрится очень красиво, пока не начинаешь приглядываться к деталям.

Подробности состоят в том, что «провозгласил» себя царем «вор Сидорка» не где-то в тихой лесной Костроме или заволочном Шенкурске, где можно было бы срубить с наивных обывателей денежек и поваляться на мягких перинах, а в осажденном шведами Ивангороде. Причем после «провозглашения» он взял в руки копье, сел на коня и вместе со своими казаками (у «вора Сидорки» были свои казаки!) атаковал шведов, снял осаду Ивангорода, а затем стал зачищать от оккупации окрестные земли, причем был ранен в боях.

Насколько я помню, в анналах истории есть только два случая подобного самозванства. Это Жанна д'Арк и «вор Сидорка!»

А если серьезно, то у всех «Лжедмитриев» имелась просто уникальная способность мгновенно собирать вокруг себя патриотов родной земли на борьбу с захватчиками!

«Третий Дмитрий» не оказал заметного влияния на ход исторических событий и интересен прежде всего тремя важными деталями «самозванства».

1) Он исчез по той же схеме, что и «второй» Дмитрий. «Поехали в лес, да вдруг сильно на него озлились, порубали на мелкие куски и утопили их в болоте» (легенды о встрече с поляками Лисовского – это уже вторичная мифология)

2) Он был уверенно опознан всеми главными героями событий. Причем совершенно бескорыстно: какой прок атаману Заруцкому от покровительства провинциального попика? Или главе русского земства (правительства) князю Трубецкому?

3) Он исчез сразу после того, как во Пскове появились послания Минина и Пожарского с призывом не верить «ни Маринке с сыном, ни тому вору, что стоит под Псковом» и угрозами шведско-нижегородских карательных мер. То есть – из-за риска возобновления «Смутного времени».

Стремительность, с которой правительство Трубецкого и его армия, атаман Заруцкий и Мария Мнишек согласились признать псковского Дмитрия своим царем, косвенно подтверждает версию о добровольном уходе сына Ивана Грозного с политической арены. Все участники событий отлично знали, что Дмитрий Иванович жив, и когда он открылся, были готовы вернуть ему место руководителя страны.

Но – не сложилось. Царь всея Руси рисковать возобновлением смуты не захотел. И исчез уже окончательно.

* * *

Разумеется, всем вышеизложенным фактам и аргументам можно найти свои возражения или уточнения, однако в любом случае попытка описать события Смутного времени исходя из гипотезы о череде многих самозванцев выходит за пределы человеческой возможности.

Нужно прописывать, откуда появился каждый из «Дмитриев»; нужно внятно и правдиво объяснить, почему всех прочих самозванцев всегда и неизменно топили, вешали или просто гнали взашей – и только конкретно этих троих слушали, признавали и отдавали им свои жизни; нужно разъяснить, каким образом могла сойти с ума целая держава, почему лишились обычной рассудительности миллионы людей, отдавая свои налоги и судьбы неведомо кому; как десятки тысяч дворян сразу двух государств, испокон веков пекущиеся о своей чести, вдруг обратились в лживых уродов, плюющих на могилы своих предков и судьбы потомков; почему родовитые семьи вдруг стали целыми кланами отрекаться от своих родных и признавать главенство иноземных чужаков…

Это просто ужас какой-то!

В то же время версия с реальным царевичем мгновенно делает повествование простым, текучим и логичным, без единой нестыковки. Все люди любых званий в этом случае ведут себя вполне естественно, разумно и взвешенно – точно так, как и положено вести себя нормальному, умственно полноценному человеку при встрече с сыном всеми любимого и уже полулегендарного царя. Но главное – сразу становится понятно, почему именно эти «три Дмитрия» стали признаны всеми в России. Ведь больше никогда в истории ни до, ни после них ничего подобного не случалось!

В общем, говоря словами историка Костомарова: «Царевича Дмитрия куда проще было спасти, нежели придумать»… («Кто был первый Лжедмитрий». СПб., 1864. Дозволено цензурой.)

Марина Мнишек: женщина-катастрофа

Давайте отдадим Марине должное – это была женщина с характером. Ее рейд в гусарском мундире по охваченной войной стране вошел в анналы польской мифологии, ее речь на Дмитровском бастионе полна отважного самовлюбленного гонора:

– Чем мне, русской царице, с таким позором возвращаться к моим родным в Польшу, лучше уж погибнуть в России. Я разделю с моим супругом все, что Бог нам предопределил!

И даже в минуты уже полного уничижения она пишет королю Сигизмунду:

«Всего лишила меня превратная фортуна, одно лишь законное право на московский престол осталось при мне, скрепленное венчанием на царство, утвержденное признанием меня наследницей и двукратной присягой всех государственных московских чинов!»

С такой железной упертостью Марина была просто обречена стать великой или умереть!

Судьба предпочла для нее грустный вариант.

Любила ли она царя Дмитрия? Маловероятно. Польские историки утверждают, что современники уговаривали ее пойти замуж за русского царя едва ли не всей страной. А она очень долго и яростно отбрыкивалась.

Любил ли Дмитрий Марину? Все всякого сомнения! Когда он взошел на престол, московские бояре убеждали Дмитрия выбрать в жены русскую княжну, король Сигизмунд предлагал плюнуть на худородную шляхтечку и взять в жены принцессу королевских кровей. В этом был бы и государственный интерес, и династический, и укрепление личной власти через связи с новыми родственниками…

Однако нет – сын Ивана Грозного предпочел Марианну, брак с которой не сулил ему никаких преимуществ! Чем еще это можно объяснить, кроме как не крепкой, искренней любовью? И еще одно свидетельство: два сохранившихся письма, направленных Дмитрием из Калуги в тушинский лагерь. Оба полны искренней, трепетной любви и нежности. Прямо даже завидно читать!

Царь Дмитрий любил жену преданно и верно… Но что принесла эта женщина своему мужу?

Когда царевич Дмитрий находился в Польше, перспективы его будущего были вполне ясными и радужными. В лучшем варианте – он мог победить на выборах государя после смерти Годунова и стать царем. В худшем – после некоторых торгов и переговоров с любым из установившихся в России правительств сын Ивана Грозного вернул бы себе титул князя Угличского и спокойно бы жил до старости в богатстве и уважении, продолжив царскую династию. Достаточно было просто проявить терпение! Но как же так?! Ведь любимая Мариночка не может ждать царского титула до старости!

Дмитрий очертя голову кинулся в авантюру ради возвышения любимой. Итог известен: разоренная страна, три «смерти» и полное забвение. Даже имя – и то отобрали.

А что принесла эта женщина своему любовнику?

Энциклопедии дружно утверждают, что: «Иван Мартынович Заруцкий (? Тарнополь – 1614, Москва) – атаман донских казаков, один из виднейших предводителей казачества в эпоху Смуты. Фаворит Марины Мнишек и наиболее вероятный настоящий отец её сына – Ивана Лжедмитриевича Ворёнка».

Родила Мнишек в конце 1610-го. Значит, связь началась как минимум в тушинском лагере. И это объясняет очень многое в судьбе бедолаги.

В 1610 году Заруцкий в числе поляков-победителей входит в Москву. Жизнь прекрасна, перспективы радужные, слава и богатство в кармане. И вот тут вдруг у атамана словно что-то взрывается в голове: Заруцкий бросает стан победителей, несется в Калугу и начинает воевать против Польши!

Ни единого разумного объяснения этому поступку нет. Правдоподобный – есть. Иван Мартынович, плюнув на свои интересы, помчался спасать любимую от поражения и позора.

В дальнейшем он поступал так несколько раз: игнорировал свои интересы, добиваясь титула и возвышения для Марины. И каждый раз терял кусочками свою армию, влияние, друзей. Поссорился с Трубецким, поссорился с Пожарским, не признал Земского собора. В итоге любовь к Марии Мнишек закончилась для атамана тем, что его посадили на кол.

Такая вот романтическая история…

Ксения Шестова: женщина-коварство

В энциклопедии про ее папу написано, что «…переехав в Москву, Иван Васильевич Шестов удачно выдал замуж дочь Ксению за Федора Никитича Захарьина».

Увы, современные люди далеки от реалий XVI века, и подобная ситуация кажется им совершенно естественной. Между тем в переводе на наши реалии биография боярского сына прозвучит примерно так: «Приехав в Москву, председатель Урюпинского сельхоза удачно выдал престарелую дочку замуж за председателя «Газпрома».

И сразу начинаешь понимать, что в этом деле явно что-то не так…

Ксения Шестова была единственной дочкой в семье не самого нищего боярского сына, и за ней предполагалось весьма ощутимое приданое. И тем не менее – она осталась в старых девах. Если никто не польстился даже на богатое приданое и перспективное наследство – значит, у невесты имелся некий совершенно непреодолимый порок. С красотой и здоровьем у женщины был полный порядок (иначе богатый кавалер на героиню просто не польстился бы). Получается – грех в биографии, серьезное позорное пятно. А какое у девушек бывает позорное пятно – догадаться не сложно.

Знакомство с Федором Никитичем, как это ни печально, характеризует нашу героиню тоже не с лучшей стороны. Первый в Москве повеса, гуляка, мажор. Его наряды своей роскошью вошли в поговорку, пирушки заканчивались скандалами в местнических судах (друзья Федора Захарьина меж собой мест не чтят!).

Каким поведением должна отличиться женщина, чтобы оказаться в подобной компании? Уж явно не целомудрием!

Итак, встретились небогатая старая дева, которой уже давно нечего терять, и богатейший лихой кутила, великовозрастный закоренелый холостяк… Чего у них может быть общего?

И вдруг – тресь! Свадьба!

Какие уж тут могут быть династические расчеты или коммерческий интерес? Столь внезапно и радикально ломает и связывает человеческие судьбы только настоящая, невыносимая любовь. Такие свадьбы случаются, когда мужчине и женщине плевать, кто и что о них подумает и какую выгоду можно получить от брачных связей. Они просто хотят быть рядом! И всё…

Семейная жизнь Ксении и Федора была долгой и счастливой, покуда не закончилась арестом и постригом. И вот дальше начинается нечто еще более интересное! У Ксении обнаруживаются деньги, хотя имущество арестантов конфисковано. Она делает богатые вклады в ближние к месту ссылки храмы и нанимает для себя два десятка рассыльных. Они все известны поименно, поскольку Ксения, став царской матушкой, всех этих людей особо наградила землей, деньгами и льготами:

«При Борисе Годунове, при его самохотной державе, злокозненным его умыслом, мать наша Великая Государыня старица инока Марфа Ивановна была сослана в Новгородский уезд, в Обонежскую пятину, в Егорьевский погост, в заточение, и тот поп Ермолай… про отца нашего здоровье проведывал… и в напрасном заточении во всем вспомогал».

Такие грамоты получили: сын вышеупомянутого попа, братья Гаврила и Клим Блездуновы с отцом Еремой, Поздей, Томило и Степан Тарутины – и многие другие.

Обширную переписку героини можно было бы объяснить простой болтливостью – да вот только именно ее двоюродный брат сперва приходит к Пафнутию (тоже Ксениному, кстати, ставленнику), потом оказывается в Польше рядом с царевичем Дмитрием, потом рядом с ним в Путивле, и наконец, именно ее первым делом освобождает взошедший на престол царь и награждает Ростовской митрополией (пусть и через мужа). При этом, вопреки странным слухам, никаких родственных связей между сыном Ивана Грозного и боярскими детьми Захарьиными не существует. Это с царем Федором у Федора Никитича имелось родство по матери, а вот с царем Дмитрием родства – ноль! Награда дана явно за реальные дела, а не из приличия.

Таким образом, за всей историей со свержением Годуновых и возведением на престол царя Дмитрия Ивановича явственно просматривается серая тень монахини Марфы – быть кардиналом женщине не полагается по церковному уставу. Ксения оказалась единственным человеком из числа «опальных», засветившимся в активной политической борьбе. Вот тебе и «худородка из провинции»!

Ксению можно понять: Годунов лишил ее любви, семьи, детей. И потому дальнейшую компанию по смешиванию бедолаги Бориса с грязью тоже следует приписать именно ее стараниям. Тихая монахиня, в отличие от Марины Мнишек, говорила мало, одевалась скромно, в глаза не бросалась, но вот своих целей добивалась куда успешнее. И кстати: согласно прионежским слухам, оба охранявших ее пристава спились.

Борис Годунов

Царь Борис стал живым воплощением постулата о том, что «хороший человек – это не профессия». Любящий муж и брат, преданный и исполнительный слуга, честный человек, он оказался совершенно никудышным руководителем и ухитрился в считаные годы полностью развалить экономику, созданную царем Федором I Блаженным.

Государь Федор Иванович проводил политику, позднее названную «рузвельтовской»: стимулирование экономического роста через крупные инфраструктурные госпроекты.

Как известно, для расхода государственных денег есть три пути. Первый – отдать деньги банкам. Банки на эти деньги купят валюту и устроят в стране инфляцию. Второй – раздать деньги населению. Население побежит за покупками, цены вырастут, и снова получится инфляция. Третий путь – это затеять строительство в своей стране чего-то очень большого. Супермосты, автострады, стадионы, на худой конец – даже пирамиды! Люди пойдут работать, от строителей появятся заказы для промышленности, сельского хозяйства, возникнут рабочие места – экономика начнет «раскручиваться» и расти.

Федор Блаженный строил крепости. Строительство требовало много рабочих рук, развивало горную добычу и производство кирпича, обеспечивало заказы на вооружение для крепостей, чем развивало железное и бронзовое литье, строителям требовалось жилье, одежда и еда – и им было чем платить. Работу получали плотники, пахари, лесорубы, на запах денег подтягивались торговцы… В общем, Русь наслаждалась богатством и покоем, уверенно смотрела в будущее, для нее наступил золотой век.

Борис Годунов строительство свернул и стал деньги раздавать. Сотни тысяч людей лишились средств к существованию, а экономика – мощного стимула развития.

Золотой век с первого же дня его царствия оказался «срезан под корень».

В 1601 году в стране случился неурожай. Узнав про это, радостные голландцы пригнали в Нарву множество кораблей с хлебом, ожидая хорошей прибыли. Казалось бы: покупай зерно, выбрасывай на внутренние рынки. Цена на хлеб упадет, и прочие купцы, опасаясь убытков, тоже начнут продавать запасы. Цена удержится на нижнем уровне, а там, глядишь, и новый урожай. Казне – прибыток, людям – еда.

Как поступил Борис Годунов?

16 мая 1602 года на оптовых торгах на Нарве «царский двор» закупил исключительно вино! Совершенно отказавшись от поставок зерна.

Вместо этого царь приказал (!) всем владельцам товара продавать хлеб по установленной им (!) цене!

Сиречь, бывший конюший совершенно не понимал разницы между дворцовой прислугой, безропотно выполняющей любой приказ, и свободными людьми.

Услышав царскую волю, купцы хлеб начали прятать – пока государь не прикарманил. Цены поползли вверх (в 100 раз!) – и хлеб стали прятать еще глубже, теперь ожидая выгодной цены. И чем страшнее были указы царя, тем дальше прятали зерно и сильнее дорожал хлеб.

«…запасов хлеба в стране было больше, чем могли бы его съесть все жители в четыре года… у знатных господ, а также во всех монастырях и у многих богатых людей амбары были полны хлеба, часть его уже погнила от долголетнего лежания, и они не хотели продавать его», – утверждает голландский купец Исаак Масса.

Воевода, а затем троицкий архимандрит Авраамий Палицын (1550–1626) утверждает, что хлеба в стране было столько, что «потом еще четырнадцать лет «от смятения» им питались во всей Русской земле».

Сиречь – причина голода таится в первую очередь в неграмотных действиях царя! Своими собственными руками Борис Годунов устроил в стране страшнейший голод с сотнями тысяч умерших! На ровном месте!

И любви к нему это, понятно, не прибавило.

Во время голода бояре стали выгонять своих холопов, чтобы не кормить. Голодные люди, хорошо обученные воевать и не умеющие ничего, кроме как сражаться, стали заниматься… Легко догадаться чем!

Здравствуй, холопское восстание Хлопка!

И опять – собственными руками на ровном месте!

Словно бы всего этого было мало, царь Борис решил приучить казаков к повиновению.

На протяжении веков казаки столовались в России, а грабили в туретчине. Борис Годунов, желая их приструнить, запретил под угрозой смерти продавать казакам еду, порох и свинец и перестал пускать их на торги, где разбойники могли бы продать взятую у сарацинов добычу.

После этого казакам царь Борис тоже отчего-то перестал нравиться.

Патриарх Иов протолкнул Бориса Годунова на царствие под девизом: «При нем все останется по-старому, как при Федоре Блаженном!»

Уже через пять лет в стране все отчаянно желали перемен. Особенно – перемен на троне.

Когда выяснилось, что жив младший сын Ивана Грозного, Борис оказался обречен. Его свержение стало просто вопросом времени.

Царская династия Кобылиных

В связи с принципиальным отсутствием фамилий у людей XVI века у неподготовленного читателя в голове неизменно возникает путаница с непониманием «кто есть кто, откуда взялся и почему?». Посему, думается, есть смысл еще раз остановиться на возникновении общепринятого наименования русской царской династии.

Итак, когда-то давным-давно, в XIV веке жил боярин по имени Кобыла, крещенный Андреем. И было у него пятеро сыновей: Жеребец, Елка, Гавша, Кошка и Ивантей. Все они были Кобылины. По отцу.

Жизнь задалась только у Кошки, и его потомки стали именоваться или Кобылины (по деду) или Кошкиными (по отцу).

Одним из потомков Кошки был Захарий, прославившийся во время Большой Войны из-за пояса князя Косого, и его потомки стали гордо зваться Захарьиными. Но они же были Кошкиными и Кобылиными. А потом были еще дети, и их потомки в мелких спорах звались Ляцкими, Юрьевыми или Гурьевыми, но при этом оставались Кошкиными и Кобыльиными, хотя самым устоявшимся прозвищем большого клана стало Захарьины…

Теперь мы остановимся, не доводя фамильно-генеалогический вопрос до полного ужаса (а ведь люди в нем жили!), и сразу перейдем к сути.

Царь Федор Блаженный был внуком боярина Романа (из клана Захарьиных).

Некий Михаил Федорович был правнуком боярина Романа (из клана Захарьиных).

Эта точка фиксации – момент привязки к царской династии – и закрепилась в прозвище царя: Романов. И вся династия стала зваться «Романовы».

Хотя с формальной точки зрения, их настоящая фамилия (имя первого известного прародителя мужской линии) – Кобылины, ибо все они потомки Андрея Кобылы. Ну, или как минимум – Кошкины.

«Романовы» – это просто кличка.

Жены Василия Шуйского

Самой великой тайной в биографии Василия Шуйского является его семейная жизнь.

Разрядная книга от 1580 года содержит такую запись:

«Свахи у государя: князь Василья Ивановича Шуйсково княгиня Олена, дочь князя Михаила Ондреевича Репнина»

На основании этой записи историки делают вывод, что князь Шуйский был женат на княгине Репниной, дочери Михаила Андреевича.

А дальше… Дальше начинается натуральная катастрофа:

1) Нет такого князя в русской истории!

2) От брака Шуйского и Елены Репниной нет детей.

3) Понаехавшие в 1592 году на Русь западноевропейские графоманы назвали Василия Шуйского холостяком (как и всех его братьев, «принцев крови», которым царем запрещено жениться).

4) Жена Шуйского исчезла, не оставив ни поминальных записей, если умерла, ни следов скандала и вкладов, если была пострижена. (Может, и вовсе не исчезла, а просто осталась незамеченной?)

5) Непонятно, как могло случиться такое, чтобы всем Шуйским жениться было запрещено, а старшему – разрешили?

Но и это еще не все!

Сохранились данные о венчании князя Шуйского и княжны Буйносовой в Успенском храме села Скоробово в Хмелитском стане Смоленского уезда в феврале 1602 года.

Сохранился «брачный чин» свадьбы Василия Шуйского под названием «Роспись радостная 7115 года» (1607 год).

Сохранился брачный чин свадьбы Василия Шуйского под названием «Лета 7116 генваря 17» (1608).

Причем два этих чина – разные! С разными именами приглашенных и порядком торжеств. И к ним прилагаются два разных комплекта украшений для цариц, два разных адреса проживания жен, а сверх того известно, что у Петра Буйносова имелось три дочери: Полина, Екатерина и Мария. Князь Шуйский вроде как женился на Екатерине, но вот женат почему-то оказался на Марии…

Двумя разными свадьбами…

Все вышеизложенное породило добрых три десятка версий расклада в семейном гнездышке князя Шуйского, на одном полюсе каковых находится предположение о трех женах и двух наложницах, официально имеющихся у царя (да-да, одновременно!), при двух выживших сыновьях Тимофее и Симеоне, а на другом – наличие у князя одной, но любимой женщины (не жены) до 1592 года и одной любимой жены после 1608-го.

Автор, следуя «бритве Оккама», выбрал самую простую из версий и честно предупреждает, что при ее сравнении с «популярными» источниками неизменно возникнут расхождения. Большинство историков предпочитают варианты событий «средней сложности».

Любил ли князь Шуйский свою ненаглядную Марию? Нет ни малейшего сомнения! Он посватался к ней и обручился, когда она была дочерью его врага – фаворита «царя» Годунова. Откуда такое самоуничижение в гордом Рюриковиче?

Злые языки утверждают, что таким образом Василий Иванович желал «подмазаться» к правителю… Но вот неожиданность! Годунов этот брак запрещает (уже после венчания). Но когда «царь» Борис умирает, а семья Буйносовых попадает в опалу, князь Шуйский требует этого брака с прежней страстностью! Какая уж тут корысть?! И наконец – даже когда он сам восходит на трон, стремление заключить брак именно с Марией ничуть не уменьшается.

То есть, как бы ни менялись обстоятельства, какие бы катастрофы ни случались вокруг – стремление Василия Шуйского заполучить в свои объятия княжну Буйносову остается неизменным. Чем еще это можно объяснить, кроме как не крепкой любовью?

Опала князя Петра Буйносова и ненависть оного к царю Дмитрию Ивановичу легко могли стать для Василия Шуйского побудительным мотивом для организации переворота. Годы летят, найденная любовь остается совсем рядом – и при этом недоступна. Обстоятельства меняются и меняются, но все время – против.

Так почему бы не взять эти самые обстоятельства под свой контроль?!

Князь Василий Шуйский несомненно любил княжну Марию и ради нее перевернул с ног на голову весь окружающий мир.

Любила ли юная Мария князя Василия? Увы, не знаю… Детали их личных отношений остались неизвестны. Но судьба княжны оказалась достаточно печальна.

Мария стала царицей при нищем «государе», которого ненавидела вся страна. После пышной свадьбы и первых месяцев роскоши она занималась тем, что спарывала жемчуга и драгоценности со старых одежд, дабы набрать денег для оплаты наемников. Она похоронила первую из своих дочерей, а когда у мужа закончились деньги, то ее оторвали от второй дочери и насильно постригли в монахини. После чего малышка скончалась.

Ради княжны Марии Буйносовой князь Шуйский устроил переворот, положивший начало Смутному времени. Однако именно ее во всей этой истории почему-то жалко больше всего.

Сноски

1

Охабень – верхняя зимняя одежда «выходного дня». Длинные рукава с прорезями, которые нередко завязывали на спине, меховой ворот, много украшений. Шился из самых дорогих тканей, каковые мог себе позволить владелец.

2

Ныне эту драгоценную породу принято именовать «ахалкетинцами». Отличается от прочих лошадей значительно более высоким ростом и тонкими формами тела, за что прозвана «гончими среди лошадей». Зафиксированный рекорд скорости – 60 км/ч, рекорд по прыжкам через препятствие – 2 м 12 см.

3

Колязенский переулок – в 1638 г. переименован в Грамотин переулок, в 1742-м – в Черкасский, каковым и остается поныне.

4

Здесь и далее события излагаются в той версии, которую считали истинной такие известные историки, как Н. И. Костомаров, А. С. Суворин, С. Ф. Платонов, Н. М. Павлов, С. М. Соловьев, К. Н. Бестужев-Рюмин, С. Д. Шереметев, В. О. Ключевский, К. Ф. Валишевский и многие другие ученые, в том числе печально известный «немец во главе русской истории» Фридрих Миллер.

5

Астрономический справочник.

6

Русская художественная литература XV–XVI вв.

7

Оно же – «Собрание плутовских новел».

8

«Азбуковник» – энциклопедия. Можно бы добавить: смешная и наивная – однако кто знает, что станут говорить лет через 500 про современные справочники?

9

Меды различались на «ставленый» и «вареный». Первый делался из меда и ягодного сока и выдерживался до самостоятельного «вызревания» несколько лет. Второй квасился на меду с водой несколько дней и являлся скорее пивом на медовой основе.

10

Белая птица с темными пятнышками на груди и крыльях.

11

Дьячая (Разрядная) изба – здание местной администрации. По архитектурной форме может оказаться каким угодно. Хотя в Угличе это было, скорее всего, бревенчатое строение.

12

«Выдать головой» означало, что виновник ссоры отправлялся к победителю, и тот мог публично поносить, ругать и позорить оппонента, как только ему вздумается.

13

Стены татарских юрт составляются, как конструктор, из отдельных легких плетеных решеток (от шести до двенадцати), крытых кошмой или шкурами. Чем больше решеток, тем богаче дом.

14

Шертная грамота – «обязательство служить». Письменная присяга.

15

Автор не виноват, что «фамилия» Еремея сохранилась в документах именно такой. И сильно подозревает, что в «дарственной» она оказалась еще и по мере возможности облагорожена.

16

Жребий – каменная картечь (речные голыши, щебень, любой тяжелый мусор, вмещающийся в ствол).

17

Туры – заполненные землей высокие корзины или просто связки из прутьев. Иногда назывались «тяжелыми фашинами».

18

«…Петр Басманов, падчи на стол, плакал, с час лежа на столе…» – так описан этот поворотный момент русской истории в Разрядной книге.

19

Самолетами до ХХ в. называли паромные переправы.

20

Ныне – улица Пречистенка.

21

В ходе Смуты под девизом «спасем царя от литовцев» в Москве было перебито около тысячи шляхтичей. При этом многие сотни поляков выжили только потому, что одни горожане прятали их у себя в домах от гнева других – с изрядным риском для жизни.

22

В более поздних «Житиях» сказано, будто мальчик был похоронен в соборе Преображения Господня, а рака его исцеляла больных и увечных. Однако сам патриарх Филарет в своей «Рукописи Филарета» вспоминал, что могилы Дмитрия в Угличе найти не удалось вовсе, и для обретения оной ему пришлось «творить чудо».

23

Кто-то донес князю Шуйскому, что и вторая армия отправилась не воевать с царем Дмитрием, а переходить на его сторону: «…в полках же нача быти шатость, хотя царю Василью изменити князь Иван Катырев, да князь Юрьи Трубецкой, да князь Иван Троекуров и иные с ними» (летописец).

24

И еще в составе Боярской думы царя Дмитрия Ивановича был крестьянин Иван Федорович Наумов, представлявший интересы «низшего сословия».

25

Это похоже на фантастику, но письмо уцелело до наших дней.

Content

Александр Прозоров
Любовь, опрокинувшая троны

Часть первая. Перо ворона

Часть вторая. Царский брат

Часть третья. Безумие настоящей любви

Россия Смутного времени. Опыт исторической реконструкции

История ложная и мнимая

Царевич Дмитрий – младший сын Ивана Грозного

Марина Мнишек: женщина-катастрофа

Ксения Шестова: женщина-коварство

Борис Годунов

Царская династия Кобылиных

Жены Василия Шуйского

Сноски