Сергей Майдуков

Смертельный капкан

Глава 1

Иногда, проснувшись, мы горько сожалеем об этом. Потому что реальность оказывается хуже и страшнее самого кошмарного сновидения. Нам не хочется в явь, мы бы все отдали за возможность опять забыться и очнуться в каком-нибудь другом месте.

Вадим Петрович Туманов открыл глаза, поморгал и снова закрыл. Было невыносимо видеть шконку над собой, слышать многоголосый храп, вдыхать вонь, ощущать духоту и тесноту тюремной камеры.

СИЗО. Двухсложная аббревиатура, не просто меняющая твою судьбу, а ломающая ее к такой-то матери. Ты стремился к чему-то, строил планы, выверял, прикидывал и вдруг — бац! — со всего маху да об стену. Об эту самую, обшарпанную, толстенную, отсыревшую от многолетних испарений. Исписанную, оплеванную, оклеенную фотографиями глупых лоснящихся девок.

Туманов поморщился от внутренней боли, разрывающей душу.

СИЗО. Следственный изолятор. В какой-то другой стране, возможно, это еще и не тупик, не конец всему, не прижизненный коллективный склеп. Но не здесь, не здесь…

Туманов еще долго лежал неподвижно, безуспешно пытаясь уснуть. Ничего не получалось. Мозг не желал отключаться. Мысли метались в черепной коробке, подобно зверькам, охваченным паникой и ищущим спасения. Память подбрасывала картинки, от которых хотелось плакать, биться головой о стену или молиться о спасении.

Ничего этого Туманов делать не стал. Слезами сокамерников не удивишь и не разжалобишь. Череп сам себе не раскроишь. Молиться в тюрьме некому — боги не снисходят до человеческой клоаки. Здесь каждый сам за себя.

Значит, нужно бороться. Значит, будем бороться.

Решив так в десятый, сотый или тысячный раз, Туманов сходил в отгороженную фанерой клетушку, которую здесь называли «парашей». В свои пятьдесят с лишним он очень страдал от невозможности уединиться тогда и на столько, на сколько нужно. Питание в СИЗО было, мягко говоря, отвратительным, а две передачи, полученные с воли, у Туманова попросту отобрали под предлогом сдачи харчей в общий котел. На столе, именуемом здесь «дубком», ни колбаса, ни консервы, ни печенье не появились. Вернее, выкладывались деликатесы только тогда, когда места занимала местная «элита». Воров, как они себя величали, было в «хате» четверо. Еще двое находились у них на побегушках, то есть «шестерили». Остальные относились к разряду мужиков. Вместе с Тумановым таковых насчитывалось одиннадцать, однако это численное превосходство ровным счетом ничего не значило. Все они были разобщены, растерянны, запуганы и безропотно подчинялись неписаным правилам здешнего общежития.

Услышав приближающиеся шаги, Туманов принялся приводить себя в порядок. И очень вовремя. К параше наведался подручный пахана, Барбарис. Зевая во весь свой редкозубый рот, он дождался, пока место освободится, пристроился там и окликнул через плечо собравшегося уходить Туманова.

— Стой, профессор. Разговор есть.

Профессором Туманов не был. Он вообще не имел никакого отношения к науке. Он был дантистом. Пять лет назад удалось открыть собственный кабинет, который на клинику пока не тянул, но все же мало-помалу начал приносить прибыль. Теперь, правда, пошли сплошные убытки. Аренду никто не отменял, так что каждый день, проведенный в неволе, обходился недешево.

Рассеянно думая об этом, Туманов послушно стоял на месте и слушал журчание за своей спиной. Потом оно стихло, и Барбарис толкнул его в плечо:

— Давай ко мне.

Туманов направился в угол возле окошка под потолком. Свободный доступ к солнечному свету и свежему воздуху имели в камере не все. Нары возле окна занимали воры. Один из них целыми днями что-то переправлял и получал из других камер с помощью сложной системы протянутых ниток и бечевок. Туманов, наблюдая за этими манипуляциями со стороны, только диву давался. Примерно каждый час вожак, морща лоб, прочитывал очередное послание и, продолжая морщиться от напряжения, царапал ответ на обороте. Создавалось впечатление, что у него и его стаи идет какая-то сложная, насыщенная жизнь, полная событий, требующих немедленного реагирования. Выглядело это смешно, хотя Туманов, разумеется, виду не подавал.

Но вот сейчас ему стало не до смеха.

Пахан не спал. Сидел на своей шконке, превращенной в некое подобие шатра с помощью развешанных простыней. На его худых ногах красовались вполне домашние тапочки, торс обтягивали спортивные трусы и черная майка, поверх которой свисал простенький православный крестик.

Звали его Князь. Он имел обыкновение щурить свои близко посаженные глазки, отчего становился похожим на азиата. Голова и лицо у него были почти идеально круглые, с туго натянутыми подушечками щек, хотя сам Князь был поджар, жилист и довольно мускулист. Облик завершали редкие волосики, утиный нос и неожиданно срезанный подбородок под расползшимися на все лицо губами.

Дождавшись, пока Туманов приблизится, Князь указал пальцем место, где следовало остановиться. Барбарис опустился на койку рядом с ним и забросил ногу за ногу. Лежавший наверху вор поднял голову и сонно уставился на Туманова заплывшими глазами.

Большинство арестантов досматривали сладкие утренние сны, которых до подъема еще можно было увидеть немало. Воры, как правило, вообще дрыхли допоздна, игнорируя окрики вертухаев. Было непонятно, почему сегодня они изменили своей привычке. Сказать, что Туманов чувствовал себя неуютно, значит, ничего не сказать. От тревоги перехватывало дыхание и сводило мышцы. Одна нога Туманова была охвачена противной мелкой дрожью, из-за чего ее пришлось отставить в сторону.

Состояние пожилого человека не осталось незамеченным.

— Чего зассал? — беззлобно спросил Барбарис. — Или вину за собой чуешь?

— Ничего я не чую, — отрезал Туманов.

Он плохо представлял себе, как следует разговаривать и держаться в подобной ситуации. У воров существовало множество способов придраться к жертве и, слово за слово, заставить допустить какую-нибудь оплошность. Затем выносился приговор и следовало наказание. Одному сидельцу, неосторожно ляпнувшему что-то, присудили драить полы две недели подряд. Другой расплатился деньгами. Они еще легко отделались, как понимал Туманов. И теперь он чувствовал себя так, будто стоял на минном поле, где одно неверное движение могло повлечь за собой трагическую развязку.

— Ты здесь хвост не поднимай, шершень, — сказал заплывший. — Втяни поглубже, пока с языком вместе не отрезали.

— Зачахни, Шаман, — прикрикнул Князь снизу. Его глазки ни на мгновение не упускали Туманова из виду. — За что чалишься?

— Ни за что, — ответил Туманов ровным тоном. — По ошибке.

Тут все так говорили, он уже успел это усвоить. Никто не признавался в совершенных преступлениях и тем более не каялся.

— Понятное дело, — ласково согласился Князь. — Только игра в несознанку закончилась.

— Въезжаешь? — вставил Барбарис, нетерпеливо качая ногой.

— Нет, — признался Туманов.

Что такое «несознанка», он понял. Это значило, что он не признает своей вины за совершенное преступление. Но почему вдруг воры озаботились делом Туманова? Какая им разница, как ведется следствие? Чего они вообще хотят?

— Слушай меня, — заговорил Князь негромко, почти дружелюбно. — Жизнь у тебя одна, и какой она будет здесь, — он обвел рукой замкнутое пространство камеры, — зависит от меня: хорошей, плохой или совсем никакой.

— Не будет жизни то есть, — разъяснил заплывший.

— Цыц! — Князь смотрел Туманову в глаза, словно гипнотизируя его, подменяя мысли своими, лишая воли к сопротивлению. — Кончай отпираться, Вадим Петрович. Вызовут на допрос, подмахни протокольчик и живи себе дальше. На зоне будет легче, чем здесь. Там небо видать и дышится легко. Десяточка пролетит, даже оглянуться не успеешь. Читать любишь?

— Что? — растерялся Туманов.

— Любишь, — ответил за него Князь, доброжелательно кивая головой. — Такие, как ты, вечно в книжках роются. Так я черкну маляву, кому надо, тебя библиотекарем поставят. Хочешь?

— Насколько я понимаю, на зону попадают осу́жденные. — Туманов машинально в последнем слове сделал ударение на «у», как это делают сотрудники правоохранительных органов. — А я не виноват.

— Нам пох, — грубо перебил его Барбарис, нога которого дергалась все быстрее. — Сделаешь, что тебе сказано, и дыши дальше. Не то кислород перекрою, гнида.

Он неожиданно вскочил и схватил Туманова пальцами за горло, больно сдавив кадык. Дышать сразу стало нечем, в глазах потемнело. Туманов слабо махнул рукой, стремясь освободиться, но уголовник уже сидел на прежнем месте, опять забросив ногу на ногу.

— Желаешь продолжения? — поинтересовался Князь, почесывая татуированное плечо. — Или договорились?

— Я не виноват, — просипел Туманов, изо всех сил стараясь держаться с достоинством или хотя бы просто прямо.

— Не винова-атая я-а-а! — гнусаво пропел Шаман с верхней шконки.

Воры засмеялись. Но в их смехе не было веселья. Только издевка и нескрываемая угроза.

В камере зажегся свет, дверь загремела от ударов снаружи, зычный голос объявил подъем и предупредил, что через полчаса начнется проверка.

— Ладно, ступай, — махнул рукой Князь. — Я сказал, ты услышал. Потом не обижайся.

Аккуратно переставляя ноги, которые вдруг отказались повиноваться, как после изрядной доли спиртного, Туманов вернулся на место и принялся заправлять постель. Вокруг него отхаркивались, сморкались, переговаривались, шаркали, выпускали газы, спорили, шутили, рассказывали бессмысленные сны, толкались, двигались, разминались, что-то грызли, чем-то запивали… Он не видел и не слышал ничего. Словно в вакууме оказался. Беда, приключившаяся с ним, дала знать о себе с новой силой и неожиданной остротой. Как будто закончилось действие наркоза, и рана откликнулась на это усилившейся болью. То, что она была душевной, нисколько не облегчало страданий несчастного Туманова. Скорее даже наоборот.

Глава 2

Все рано или поздно приходят к выводу, что этот мир устроен несправедливо. Никто, нигде и никогда не может получить гарантий того, что его налаженная жизнь однажды не полетит под откос, а сам он не останется на пепелище, потеряв разом все, чем дорожил и во что верил.

Именно это произошло с Вадимом Петровичем Тумановым одним недобрым летним вечером, когда он не ожидал от судьбы никакого подвоха.

Сквозь открытую дверь балкона доносился одуряющий аромат то ли сирени, то ли жасмина — Туманов плохо разбирался в цветочных запахах. Он лежал на диване в домашних шортах, неторопливо листал новейший перевод гомеровского «Одиссея», наслаждаясь атласной гладкостью дорогой бумаги и любуясь чудесными иллюстрациями, и вполуха слушал супругу, подробно повествующую о том, как она выбирала сегодня нитки, чтобы начать вязать свитер внуку Данилке.

— Угу, угу, — кивал Туманов. Пиршественный стол, изображенный на картинке, пробудил в нем аппетит. — Аллочка, у нас есть что-нибудь сладенькое?

Именно так он выразился, как бы пошло и по-мещански это ни звучало. Что тут поделаешь, если мужчина дома зовет жену ласковым уменьшительным именем и ему хочется десерта?

— Сначала ответь на мой вопрос, — предложила Алла Туманова.

Годы постепенно иссушали былую красоту этой женщины с большими серыми глазами, тонким прямым носом и гривой каштановых волос. Распустив их по вечерам и устроившись в дальнем углу, освещенном только настенным бра, Алла выглядела значительно моложе своих сорока пяти. Порой Туманову казалось, что у нее есть любовник, и тогда в его душе просыпалась жгучая юношеская ревность, но наваждение быстро проходило, и он забывал о своих подозрениях, которые, конечно, были совершенно необоснованными.

— А ты разве что-то спросила? — удивился Туманов.

— Спросила, — подтвердила Алла обиженно. — Какое сочетание лучше будет.

— Сочетание… э-э… чего с чем?

— Ниток с нитками, Вадик! Я никак не могу выбрать цвета. Рукавчики полосатые, перед с двумя квадратами, с этим я определилась. Но цвета? Фиолетовый с белым и черным или лучше синий?

— Синий, — уверенно кивнул Туманов.

— Или все же фиолетовый?

— Фиолетовый строже. Мне нравится.

— А синий? — спросила Алла.

— А синий… м-м… — Туманов потер щеку, — веселее.

— Но малышу что больше пойдет?

— Мне кажется, ему в любом свитере будет хорошо.

— Выкрутился, значит? — усмехнулась Алла. — Хитрый, да? Но теперь, когда ты у меня вкусненькое станешь выпрашивать, я тоже…

Она осеклась, прерванная мелодичным звяканьем мобильника: как будто монетку в копилку бросили.

Туманов испытующе посмотрел на супругу:

— Тебе сообщение. Прочитать не хочешь?

Она отрицательно качнула головой — на волосах заиграли красивые блики от люстры.

— Это твой телефон, Вадим.

Проследив за движением ее алого ногтя, Туманов увидел на полу свой мобильник, включенный в розетку. Подняв его и открыв сообщение, Туманов пошевелил бровями.

— Что там? — спросила Алла.

По-видимому, чувство ревности в ней тоже окончательно не остыло. Супруги ведь видят себя по-особому, в обманчивой дымке прежнего очарования. Друг для друга они остаются молодыми значительно дольше, чем для окружающих.

— Никольников просит приехать, — пробормотал Туманов.

— Юра? Почему не позвонил? Что за таинственность?

— Может быть, у него батарея садится…

Юрий Никольников был давним, очень давним другом Туманова. Они пересеклись еще в школе, а потом вместе провели всю молодость. Их пути-дорожки разошлись после того, как у каждого из них появились сначала невесты, а потом и полноценные семьи. Правда, они и теперь не потеряли друг друга из виду окончательно, продолжали общаться и встречаться хотя бы раз в пару месяцев.

Алла терпела присутствие Никольникова и даже порой снисходила, чтобы пококетничать с ним. А вот Светлану, его жену, на дух не переносила. Срабатывала женская интуиция, как догадывался Туманов. Дело было прошлое, но Алла что-то чувствовала, и никакие клятвы, никакие заверения в вечной и непоколебимой верности не могли ее разубедить. Что, в общем, было оправданно.

— Не думаю, что эсэмэски потребляют энергии меньше, чем разговор, — заявила Алла.

— Позвонить ему, что ли? — пробормотал Туманов.

— Вот-вот, — одобрительно кивнула Алла. — Это будет гораздо умнее, чем мчаться через весь город среди ночи. Надеюсь, ты не собираешься делать этого?

— Сейчас все выясним.

Туманов дважды набрал Никольникова, но тот не ответил.

— Спит, наверное, — заключила Алла, брезгливо сморщив нос. — Напился, отправил послание, а сам дрыхнет.

— Нет, на Юрку это не похоже. Совсем не похоже.

— Да? А кто на Новый год у нас на унитазе отключился?

— Тоже мне, вспомнила, — отмахнулся Туманов. — Это же лет двадцать назад было.

— Пятнадцать, — холодно уточнила Алла. — Куда? Ты что, действительно собрался ехать? Что твой дружок тебе написал? У него пожар? Или какая-то другая беда?

Туманов, успевший перейти в спальню, открыл шкаф и крикнул:

— Просто так он бы меня не позвал.

— Если ему очень надо, найдет способ перезвонить.

На ходу надевая свежую рубашку, Туманов вернулся в гостиную. Присел на корточки рядом с женой. Положил ладонь ей на руку.

— Алла, он мой друг. Я не могу не откликнуться.

Она вздохнула, пожала плечами и спросила:

— Что написал-то?

Туманов включил телефон, открыл сообщение и показал. Оно гласило:

Срочно приезжай на дачу. Нужно поговорить. Сейчас.

— Я бы на твоем месте осталась дома, — заявила Алла, высвобождая руку и вставая. — Ты не мальчик на побегушках, не прислуга. Ему надо, пусть сам и едет. Напиши. — Она кивнула на телефон, все еще находящийся в руках мужа. — Мы не в пещерном веке живем. Компьютеры, в конце концов, есть. Свяжитесь и говорите, сколько влезет.

— Нет. — Туманов упрямо покачал головой. — Я лучше поеду.

— Воспоминания проснулись? Неймется тебе, да?

Скрестив руки на груди, Алла подошла к черному окну и остановилась напротив своего размытого отражения.

— Какие воспоминания? О чем ты?

Прозвучало это до того фальшиво, что Туманова самого передернуло.

— А ты не знаешь?

— Нет.

Алла медленно повернулась к мужу. Ее лицо было злым, красивым и совсем не старым.

— Думаешь, я не знала, что ты путался со Светкой?

Туманова словно под дых ударили.

— Я? — промямлил он. — Со Светкой? Ты что?! Разве я мог с женой лучшего…

— Мог, — жестко перебила Алла. — Никольников в армии тогда служил, я в роддоме с Андрюшкой лежала. А вы с этой шлюхой у нас дома кувыркались. На брачном ложе.

Все было чистой правдой, если не придираться к слову «кувыркались». Туманов отметил рождение сына на работе, вечером случайно столкнулся со Светланой в магазине. Сам не знал, как она оказалась у него дома. Нет, знал. Не зря же шампанского купил и предложил событие отметить. Посидели. Потом полежали. А потом еще несколько раз встречались, даже после возвращения Юрки из армии. И ведь получалось у Туманова и другу в глаза смотреть, и жене. А вот теперь не смог. Отвел глаза, а потом и опустил.

— Перестань, Алла, — попросил он. — Зачем прошлое ворошить?

— Лучше спроси, откуда мне известно? — предложила она, недобро улыбаясь.

— Ну… откуда?

Он посмотрел на нее.

— Светка сама мне все и рассказала. Позвонила однажды и проболталась. «Срок давности ведь вышел, — говорит. — Ты не сердишься?» Я сказала — нет.

— Господи, Алла. Я тогда дурак был. Молодой дурак, понимаешь?

— Молодой подонок, — сказала она. — Пользовался тем, что у меня мама умерла и сын на руках. Никуда не денется дурочка доверчивая, да?

Этот резкий переход от мирных домашних посиделок к бурному выяснению отношений совершенно выбил Туманова из колеи. Еще пару минут он оправдывался, потом повысил голос, потом сказал что-то обидное. Ссора быстро переросла в скандал, после которого оставаться дома стало совершенно невозможно.

Хлопнув дверью, Туманов ушел. Вернуться домой ему было не суждено.

Глава 3

Юрий Никольников был журналистом, но не столичным и не знаменитым, а посему не слишком преуспевающим. В его городской двухкомнатной квартире ютился не только он сам с женой, но и их дочь с ребенком, поэтому летом Никольников предпочитал сбегать на дачу, где ему никто не мешал творить и наслаждаться свободой и одиночеством. Туманов бывал там не раз, поэтому хорошо знал дорогу. Его автомобиль очень скоро вырвался из сверкающего ночными огнями города и резво помчался по шоссе.

По пути Туманов несколько раз набрал номер друга, но тот не отвечал. Зато позвонил Андрей.

— Не разбудил, пап? — спросил он.

— Нет, сынок. Ты же знаешь, я полуночник. Да и время еще детское.

Сверившись с часами, Туманов к своему удивлению обнаружил, что уже начало одиннадцатого и спросил себя, а не повернуть ли обратно? До дачного поселка еще минут двадцать езды, столько же займет разговор с Никольниковым, а ведь потом еще назад возвращаться. Что у него все-таки стряслось? Неожиданное сообщение вызвало не только тревогу в душе за друга, но и предчувствие беды. А вдруг Светлана открылась, помимо Аллы, еще и мужу? В таком случае предстоит очень неприятный разговор, а может и что похуже…

Все эти мысли пронеслись в его голове так стремительно, что уложились в короткую паузу, не замеченную Андреем.

— Хорошо, — сказал он. — Ты не дома? Я слышу какой-то шум в трубке.

— К другу еду, — пояснил Туманов. — Никольников Юра, помнишь? Вызвал меня срочно, а в чем дело, не объяснил. Вот, мчусь теперь.

— Ты поосторожнее за рулем, пап, — попросил Андрей. — Давай я потом перезвоню, когда до места доберешься?

— Не надо. Дорога совершенно пустая. Ты что-то хотел или просто так позвонил? Дело есть?

— Просто так, — был ответ, за которым последовало не слишком логичное продолжение: — Пап, ты не возражаешь, если я у вас поживу?

— Что-то случилось?

— Почему обязательно случилось? Просто нам с Любой некоторое время лучше пожить отдельно.

— Отдельно, — невесело повторил Туманов. — Лучше. Вам с Любой. А Данилку вы спросили? Ему как лучше?

— Папа! — почти выкрикнул Андрей, и в голосе его было столько боли, что можно было не продолжать. И все же он примирительно добавил: — Давай не будем, ладно? Не режь по живому. Мне и так…

Он не договорил, проглотив определение, но Туманов понял.

— Живи, конечно, — сказал он. — Это не только наша квартира, но и твоя тоже. Маму предупредить? Или сам позвонишь?

— Лучше ты скажи, — решил Андрей. — А то начнет: что да как, да почему… Не хочу сейчас об этом. Позже.

— Правильно, — поддержал сына Туманов. — Дай проблеме отлежаться. Глядишь, все образуется.

— Ага, само собой.

— Такое тоже бывает. Когда тебя ждать?

— Завтра днем, — ответил Андрей. — Маме скажи, что я просто проведать вас решил.

— Хм. Не поверит она.

— Знаю. Но ты все равно скажи.

На том разговор закончился. Попрощавшись, Туманов сосредоточился на дороге. Машин было мало, фарами никто не слепил, колеса по выбоинам не скакали, так что езда могла бы доставлять удовольствие, если бы не тревожные мысли и испорченное сыном настроение. На это накладывался неприятнейший осадок после размолвки с женой.

Туманов тяжело переживал ссоры. Сильнее всего его угнетали даже не собственные обиды, а то, что в запале он переставал контролировать себя. Начинал огрызаться, становился мелочным, злопамятным. Виновата была гордыня, та самая, которая числится среди смертных грехов человечества. Именно она не позволяла обнять Аллу, покаяться, попросить прощения. А потом уже было слишком поздно и обмен колкостями перерастал в длительную ссору.

Неужели это так обязательно? Неужели нельзя по-другому?

Остановив машину на въезде в дачный поселок, Туманов достал телефон и позвонил Алле. Гудки длились целую вечность, но ответа так и не последовало. Туманов сделал еще одну попытку. Где-то вдалеке монотонно и однообразно лаяла собака, умудряясь попадать в такт сигналам вызова. Потом гудки в трубке прекратились, и собака тоже умолкла, словно ожидая продолжения. Но Туманов перезванивать не стал, чертыхнулся и снял машину с тормоза.

Ворота были распахнуты настежь, въезд никто не охранял. Поселок был маленький, населенный в основном пенсионерами. Отсутствие газа и водопровода делало его малопривлекательным для желающих обзавестись загородным особняком. Небольшие домишки, обнесенные ржавыми сетками, углы черепичных крыш, редкие фонари и наезженные колеи вместо дорог — вот, что представляло собой это место.

Владения Никольникова находились на первой линии, примыкающей к небольшому озеру, сильно мелеющему в летнюю пору из-за множества шлангов, качающих воду на лоскуты огородов. Машину Туманова встретил и проводил душераздирающий хор лягушек, исполнивший нечто вроде приветственной оды. Выбравшись из авто, он тотчас прихлопнул на щеке комара, отмахнулся от назойливого жужжания второго и вошел в калитку, которую сначала пришлось приподнять — иначе она не открывалась.

Дом, сложенный из белого кирпича, четко выделялся на фоне сада, слившегося в сплошное темное нагромождение кустов и деревьев. Вдоль дорожки виднелся зеленый удав шланга. Возле окаменелой кучи песка ржавел трехколесный велосипед. Из железной бочки на углу тянуло болотной гнилью. На втором этаже уютно светилось окно, до половины затянутое пожелтевшими газетами.

Пройдя под аркадой дикого винограда, Туманов ступил на крыльцо и увидел, что дверь приоткрыта.

— Встречай, Юрка!

Потянув дверь на себя, Туманов вошел в дом и очутился в помещении, представляющем собой гибрид веранды с кухней. Обе комнаты зияли чернотой дверных проемов, но сверху брезжил свет.

— Юра-а? Это я.

Туманов шагнул к узкой, неестественно выгнутой лестнице, круто уходящей вверх. Подниматься туда решительно не хотелось. Почему Никольников не отзывается? Неужели действительно дрыхнет, как язвительно предположила Алла? Или он умышленно хранит молчание?

Ни с того ни с сего Туманов вспомнил про ружье, хранящееся на втором этаже, в комнате, служившей Никольникову кабинетом. Ружье было пневматическое, но очень мощное, пробивающее лист фанеры с десяти шагов. А что, если оно сейчас находится в руках хозяина, молча дожидающегося гостя? На столе — пара пустых бутылок и консервная банка, набитая окурками. Глаза Никольникова воспаленные, красные, будто светящиеся изнутри…

Туманов увидел это все так явственно, что, поднимаясь по ступеням, еще дважды окликнул друга. Почему-то ему казалось очень важным услышать его голос до того, как они встретятся лицом к лицу.

Вспомнилось, как они со Светланой встречали Никольникова из армии. Стояли на перроне, радостно скалились, а в душе боялись разоблачения. Этот страх преследовал их всю жизнь. Перепихнулись они всего-то раз пять или шесть, а угрызения совести остались навсегда. Каждый раз, встречаясь с другом, Туманов ждал, что тот прочтет что-то в его взгляде, разгадает фальшивые нотки в его голосе. С годами это ощущение притупилось и почти стерлось, но вот теперь вдруг проявилось с новой силой, заставляя напрягаться, потеть и настраиваться на худшее.

«Лучше бы я сюда не приезжал», — мелькнула мысль.

Она потом еще неоднократно приходила Туманову в голову, как бы издеваясь над ним и напоминая о сделанном выборе.

— Юра?

Пригнувшись под крутым скосом потолка, Туманов сделал два шага вперед и выпрямился. Он стоял в почти пустой комнате с рулонами старых ковров, дурацким проигрывателем на крашеной тумбочке и прочим хламом подобного рода. Свет, вырывающийся из кабинета, падал ярким прямоугольником на серый потертый ковер с черно-белым узором. Ступив на него, Туманов увидел Никольникова.

Он сидел на крутящемся креслице, уронив голову на письменный стол с пестрым коллажем под стеклом. Ружья рядом не было, только разобранная бамбуковая удочка валялась на полу. Вокруг настольной лампы с оранжевым абажуром роилась ночная мошкара, сквозь открытую форточку тянуло свежестью и сыростью.

— Скатерть белая залита вином, — пробормотал Туманов, приближаясь. — Все гусары спят беспробудным сном…

Он взял Никольникова за обмякшие плечи, приподнял и встряхнул. Поникшая голова пьяно мотнулась от плеча к плечу, но не поднялась.

— Лишь один не спит, пьет шампанское, — продекламировал Туманов, выискивая взглядом бутылку или стакан, — по обычаю по гусарскому… Ну, просыпайся уже. Ты что, набрался?

Продолжая держать друга за плечи, чтобы не позволить ему опять свалиться на стол, Туманов нахмурился. Допустим, Никольников выпил лишнего и отправил СМС сдуру или от скуки. Тогда почему мобильника не видно? Он ведь, по идее, должен лежать у Юрки под рукой. И нигде не наблюдалось какой-нибудь емкости со спиртным. А еще пепельницы, потому что, подвыпив, Никольников непременно должен был дымить, как паровоз.

— Эй! Эй?

Туманов снова встряхнул друга и чуть не уронил на пол. Безвольно раскинувшееся на кресле тело стало сползать вниз; понадобилось немало усилий для того, чтобы заставить его сидеть ровно. Справившись с этой задачей, Туманов развернул Никольникова лицом к себе.

Тишина в доме сделалась такой пронзительной, что жужжание сонной мухи под газетой на окне казалось просто оглушительным. Туманов переступил с ноги на ногу, и шорох собственных подошв заставил его вздрогнуть.

Никольников был мертв. В молодости он гордился своим сходством с Сергеем Есениным, вот и сейчас его вид воскресил в памяти посмертные снимки поэта. Седой кудрявый чубчик на одутловатом, страдальчески искаженном лице смотрелся глупо и кощунственно. В углу обиженно выпяченных губ выступила капля, похожая на раздавленную смородину. Один глаз был крепко зажмурен, а второй с упреком поглядывал на Туманова из-под приоткрытого века. Руки бессильно свисали, почти касаясь пола, колени были широко расставлены, но в позе Никольникова не ощущалось расслабленности. Задравшаяся футболка обнажила волосатый выпуклый живот с потеками крови. А из груди покойника торчал деревянный черенок кухонного ножа с круглыми блестящими заклепками. Точно таким же пользовался Туманов, когда разделывал дома мясо.

— Юра… Юрка… Да что же это такое…

Рука непроизвольно потянулась к рукоятке ножа, обхватила ее, дернула. Не нужно было этого делать. Плотно засевшее лезвие не вышло из тела, а увлекло его за собой. Едва не задев Туманова, Никольников завалился вперед, а потом и вовсе грохнулся лицом вниз.

Невозможно было представить себе звука страшнее. Подпрыгнув, Туманов попятился, но усилием воли запретил себе сбежать. Нужно было срочно вызвать полицию. Или «скорую помощь»? А вдруг Юрка жив?

Туманов поспешно перевернул грузное тело на спину и снова потянул нож. На этот раз особых усилий не потребовалось. Лезвие, больше не зажатое между ребрами, вышло легко, как из сырой глины, и с очень похожим звуком. Оттуда, где оно торчало, выплеснулся бурунчик крови, тут же растекшейся по полу.

Боясь запачкать туфли, Туманов поспешно отступил. По макушке словно провели невидимой рукой: это волосы медленно вздыбились, подчиняясь все усиливающемуся ужасу. Повернув голову в направлении лестничного проема, Туманов увидел, что в доме он находится не один.

Освещенный примерно до середины груди, подобно танкисту, высунувшемуся из люка, там стоял крупный человек в пиджаке на голое тело. Он смотрел прямо в глаза Туманову. А его правая рука осторожно ползла в карман пиджака.

Глава 4

Описание всего произошедшего пришлось повторить на третьем по счету допросе, состоявшемся в здании следственного изолятора. Разумеется, без всяких душещипательных подробностей и упоминаний сходства Никольникова с Есениным.

Допрос проходил в комнате со столом, привинченным к полу возле лавки, которая тоже не сдвигалась с места и была слишком низкой, чтобы сидящий мог чувствовать себя комфортно. Сидя за столом, Туманов ощущал себя школьником, вызванным в директорский кабинет. Это угнетало, как, впрочем, все, что успело случиться, начиная с того рокового вечера, когда был убит бедняга Никольников.

Что касается следователя, то для него принесли нормальный стул, на котором он смотрелся вполне внушительно и официально. Это был совсем еще молодой человек с великоватым для его сложения лицом, заканчивающимся острым подбородком. В свои двадцать с небольшим он еще не успел полысеть, но было ясно, что это всего лишь вопрос времени, причем, достаточно скорого. Выпуклые голубые глаза следователя были прикрыты плоскими прямоугольными очками без оправы, что придавало им задорный блеск. Фамилия его была Перепелицын. Общаясь с Тумановым, он позволял себе легкие ироничные улыбки, которые лишь обозначались, не задерживаясь на губах дольше, чем разрешала профессиональная этика. Было в нем что-то от Моны Лизы — если обрезать ей волосы, снабдить очками и переодеть в мужской костюм с галстуком.

— Итак, — проговорил он ровным тоном, — вы утверждаете, что проникли в жилище покойного через дверь, которая была не заперта.

— Не проникал я, — раздраженно поправил Туманов. — Просто вошел.

— Давайте не будем зацикливаться на мелочах, Вадим Петрович. Давайте будем говорить по существу.

— Я и пытаюсь говорить по существу, а вы меня сбиваете.

— Ну-ну. — Перепелицын растянул и сжал тонкие губы. — Излагайте вашу версию, я слушаю.

— Что значит «версию»? — Туманов заерзал, положил руки на стол и снова убрал их на колени.

Странная изнуряющая тоска охватила его, сдавив сердце, как будто он вошел в ледяную воду по грудь. Во время допросов всегда получалось так, что, несмотря на попытки оправдываться и защищаться, Туманов увязал в словесной паутине все глубже и глубже. Он чувствовал это, понимал, видел по торжествующим искоркам, мелькающим в очках напротив.

— Версия — это допущение, — охотно пояснил Перепелицын. — А нам с вами предстоит установить истину, Вадим Петрович.

И снова это проклятое чувство погружения в бездну.

— Вы мне не верите? — спросил Туманов.

— Моя работа состоит не в том, чтобы верить или не верить. Я оперирую фактами, только фактами.

— Разве то, что Юр… что Никольников вызвал меня к себе на дачу, не является фактом?

Перепелицын, сдерживая улыбку, отрицательно качнул головой.

— Его телефон на месте преступления не обнаружен, — сказал он.

— Так посмотрите в моем, — быстро предложил Туманов. — Его изъяли при аресте…

— При задержании, Вадим Петрович.

— Есть разница?

— И большая, — подтвердил Перепелицын, слегка наклонив голову. — Мы обязаны соблюдать все юридические формальности, в противном случае…

— Проверьте мой мобильник, — перебил Туманов. — Найдите СМС Никольникова, посмотрите время получения. Думаю, многие вопросы сразу отпадут.

Стекляшки очков весело блеснули:

— Где же я возьму ваш мобильник?

— Как где? Говорю же, его изъяли. Вместе с деньгами, ключами, банковскими картами…

— Вы что-то путаете, Вадим Петрович. Я сверился с описью, когда вы упомянули это странное сообщение. Никакого телефона там не значится.

— Этого не может быть!

— Не может быть только того, чего нет. А в данном случае… — Улыбчиво шевеля губами, Перепелицын широко развел руками. — Опись, заверенная сотрудниками оперативного розыска, является фактом. Ваши слова — это всего лишь слова. Не имеющие документального подтверждения.

«Нет, я не тону, — мрачно подумал Туманов. — Меня топят. Умышленно, умело, цинично усмехаясь. Здесь — этот молодой очкарик, не скрывающий своих намерений. В камере — уголовники, требующие, чтобы я подписал признательные показания. Что происходит? Кому я мешаю, кому перешел дорогу? Неужели Юрку убили специально для того, чтобы осудить меня? Нет, не может быть, тут что-то другое. Но что? Что?»

— Мы с вами отвлеклись, Вадим Петрович, — сказал Перепелицын, разглаживая и без того гладкий лист бумаги, над которым зависла ручка с чернильным жалом. — Я попросил вас рассказать о том, почему и как вы оказались на месте убийства, причем, заметьте, во время его совершения.

— Но…

Закончить протестующую тираду Туманову не удалось. Следователь остановил его резким хлопком ладони по столу. Он больше не улыбался. Совсем. И глаза его превратились в две льдинки в отполированных до блеска очках.

— Хватит вилять и отлынивать! Хватит! Я задаю вопросы, вы отвечаете. Ясно и по существу. Без всяких мифических СМС-сообщений.

Вздохнув, Туманов стал рассказывать свою историю неизвестно в который уже раз. От многократного повторения она становилась какой-то заезженной, неправдоподобной. Рассеянно слушая, Перепелицын ничего не писал, а лишь рисовал закорючки на чистом листе бумаги, бегло улыбаясь своим мыслям. Под конец повествования выяснилось, что закорючки, оказывается, изображали волны на море, над которым встает или заходит солнце с длинными, как паучьи лапки, лучами. По небу летали птицы, ничем не отличающиеся от морских волн внизу. Скорее всего, предполагалось, что это чайки.

— Вот и все, — закончил Туманов, наблюдая за художествами, которые выводила следовательская рука.

Перепелицын накрыл рисунок папкой, посмотрел на Туманова сквозь сверкающие очки и неожиданно расщедрился на полноценную улыбку.

— Нет, — возразил он. — Не все, Вадим Петрович. Далеко не все. Мы только начинаем подбираться к истине. Скажите, что вы делали в комнате покойного, когда вас там застал… — Перепелицын сверился с записями в своей папке. — Когда вас увидел Рогожкин Олег Дмитриевич? Он утверждает, что вы держали в руке нож, которым был убит гражданин Никольников. По его словам, орудие убийства было испачкано кровью.

— Естественно, — пожал плечами Туманов. — Я ведь вытащил нож из раны.

— В таком случае у нас возникает два вопроса. — Перепелицын растопырил средний и указательный пальцы. — Первый: с какой целью нож был извлечен из трупа? И второй: кто его туда воткнул? — Он опустил пальцы. — Между этими двумя событиями прослеживается явная связь, не находите?

— Не нахожу! Я увидел нож в теле друга и автоматически вытащил его. Это же очевидно!

— А вот мне — нет, не очевидно. В свидетельских показаниях записано… — Следователь прочистил горло, прежде чем с удовольствием зачитать: — «Вышеуказанный гражданин Туманов сделал несколько шагов в мою сторону. При этом он держал в руках нож и выкрикивал угрозы в мой адрес. Мне пришлось вооружиться топором, чтобы защищать свою жизнь и воспрепятствовать преступнику покинуть место преступления. В конечном итоге я принудил его бросить оружие и вызвать полицию…»

Завершив чтение, Перепелицын постучал пальцем по странице:

— Это документ. Его из дела, как говорится, не выбросишь.

«Из песни слов не выкинешь», — машинально расшифровал Туманов. И не заметил этого, потому что мысли его были подобны осколкам разбитого зеркала: в каждом отражается что попало, а общей картины нет. Показания соседа стали для Туманова полной неожиданностью. Он никому не угрожал. Просто хотел объяснить дядьке, почему держит в руке нож, а когда тот принялся размахивать топором, безропотно разоружился и стал ждать полицию. Зачем же врать, зачем наводить тень на плетень? Испугался ли сосед до потери памяти, когда от страха глаза велики? Или же оговаривает Туманова умышленно, преследуя какие-то свои мутные цели? Похоже, второе. Не мог он перепутать угрозы с оправданиями, никак не мог.

— Скажите, — заговорил Туманов, тщательно подбирая слова, — а вы поинтересовались у этого Рогозина, как он вообще попал в чужой дом?

— Рогожкин, — поправил следователь, вместо того чтобы ответить прямо. — Рогожкин Олег Дмитриевич. Единственный и крайне важный для следствия свидетель.

— Хорошо, Рогожкин, если фамилия имеет значение…

— Имеет, — кивнул Перепелицын. — Огромное значение имеет.

«А ведь он меня умышленно сбивает с мысли, — уверился в своих догадках Туманов. — Я уже назначен убийцей, и ничто не переубедит Перепелицына. Он просто выжидает, пока я выбьюсь из сил и сдамся. Как рыбак, уже поймавший рыбку. Теперь осталось только подсечь и вытащить улов. А я — карась или окунь, пытающийся взывать этого рыбака к совести или здравому смыслу. Бесполезно, все бесполезно. С крючка не сорваться. Телефон с СМС не просто так пропал. И свидетель был подобран заранее. Иначе бы он не приперся к Юрке среди ночи».

И все же упрямство заставило Туманова поинтересоваться еще раз, почему же все-таки Рогожкин заявился в чужой дом и молча поднялся на второй этаж, вместо того чтобы окликнуть хозяев снизу.

— А я разве не сказал? — фальшиво удивился Перепелицын. — В свидетельских показаниях об этом говорится прямо. Вот, послушайте, цитирую: «Выйдя из дома по малой нужде, я…» Это Рогожкин вышел, как вы понимаете. Так вот, «выйдя из дома по малой нужде, я услышал раздраженные мужские голоса, доносящиеся с соседнего дачного участка. Сначала я решил, что речь идет об электрическом свете, ставшем по какой-то причине поводом для ссоры. Но, прислушавшись, я понял, что один из мужчин говорит про Свету, то есть про свою жену Светлану. Это мог быть только мой сосед Юрий Никольников. Он громко обвинял другого мужчину в близости со своей законной супругой. Даже грозил физической расправой…»

— Бред, — устало произнес Туманов, качая головой. — У вашего свидетеля белая горячка. Он галлюцинациями страдает. Его не проверяли?

Насмешливая улыбка мелькнула на губах Перепелицына — словно он, взрослый, затеял шутливую потасовку с малышом, возомнившим себя равным по силам.

— Далее Рогожкин утверждает, что решил вмешаться в ссору, — произнес он, оставив протокол в покое. — Он рассказал, что второй мужчина, то есть вы, Вадим Петрович, крикнули, что убьете Никольникова. И, как мы видим, вы сдержали слово. Сосед появился на месте событий слишком поздно.

Отметив про себя дешевую мелодраматичность последней фразы, Туманов сердито сказал:

— Врет ваш свидетель. Все врет, от первого до последнего слова. Никто убивать Никольникова не собирался. Я поговорить приехал.

— О чем же? — быстро спросил Перепелицын.

— Не знаю. Как я уже сообщил, Юра вызвал меня по телефону…

— Который загадочным образом исчез.

— Об этом спрашивайте у полицейских, которые меня обыскивали.

Перепелицын откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Хорошо, Вадим Петрович, допустим, вы действительно приехали к приятелю поговорить…

— Он был другом, а не приятелем! — перебил Туманов.

— Приехали к приятелю поговорить, — упрямо повторил Перепелицын. — Тогда зачем вы нож с собой прихватили?

— Я? Нож прихватил?

— Ну не я же.

— Это был не мой нож, — быстро и зло заговорил Туманов. — Я его только вытащил из тела.

— Кого вы пытаетесь ввести в заблуждение?

Взглянув на выражение лица Перепелицына, Туманов понял, что сейчас будет выложен главный козырь. И не ошибся.

— Я побеседовал с вашей женой, Вадим Петрович, — торжествующе произнес следователь. — И предъявил ей нож. Она его опознала. Это ваш нож. Кухонный. Прихваченный вами на кухне перед выходом из дома. Что как раз и свидетельствует о преступном умысле. Вы заранее задумали убийство, Вадим Петрович. Никакого состояния аффекта. Хладнокровно и расчетливо. Что, конечно же, будет принято во внимание судом.

— Ложь, ложь, грязная ложь! — Туманову хотелось не кричать, ему хотелось расплакаться от сознания собственной беспомощности. — Это какой-то гнусный сговор. Я больше не намерен давать показания без адвоката. Да, я требую адвоката!

Перепелицын с интересом посмотрел на него, с нехорошим интересом, словно Туманов был букашкой, которую собираются прихлопнуть или раздавить, но пока что не приняли окончательного решения.

— Как вам в следственном изоляторе, Вадим Петрович? Не обижают?

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что у меня есть некоторый опыт в подобных вещах.

Туманов вспомнил разговор с ворами и прищурился:

— И что он вам подсказывает, ваш опыт?

— Ну, рассказы о жестокости уголовников значительно преувеличены, — ответил Перепелицын, изображая некоторую задумчивость и потирая для этого узкую переносицу под золоченой дужкой. — Насколько мне известно, среди них попадаются весьма разумные и порядочные люди. Способные дать новичку взвешенный совет, подтолкнуть его к правильному решению. — Голубые глаза следователя, не мигая, уставились на Туманова. — Как правило, этот народ прекрасно разбирается в законодательстве и знает кодекс назубок. На вашем месте я бы прислушался к их мнению.

— Это вы про Князя с Барбарисом?

— Князь? Барбарис? Понятия не имею, о чем вы толкуете.

— Понятно. — Туманов кивнул и положил кулаки перед собой, хотя высота стола делала эту позу неудобной. — Короче, я требую адвоката. И точка. Ничего больше не подпишу и отвечать на вопросы не собираюсь.

— Неправильное решение, Вадим Петрович, — тихо произнес Перепелицын с бледной тенью улыбки на губах. — Но я пойду вам навстречу. Будет вам адвокат. Ждите.

Глава 5

Езда в скоростном поезде разительно отличалась от долгой, выматывающей душу тряски в пассажирском вагоне с тесными закутками, именуемыми купе. Ни тебе пыльных матрасов, ни назойливых попутчиков, ни запахов снеди, захваченной в дорогу.

Андрей успел застать времена, когда в поездах разрешалось курить и открыто употреблять спиртное, и воспоминания о тех путешествиях сохранились самые нерадостные: из тамбура тянет дымом и окурками, рядом дышит перегаром какой-то не в меру оживленный гражданин, жаждущий общения, с верхней полки свешивается нога в дырявом вонючем носке… Нет, уж лучше не лежа, а сидя, но зато, что называется, с ветерком.

Место Андрея было расположено так, что он ехал спиной к направлению движения, но это был пустяк, а все остальное было на высоте. Удобные кресла, тихие, опрятные соседи, вежливый стюард со столиком на колесах, работающий кондиционер. Правда, наслаждаться комфортом не получалось. Звонок матери стал настоящим ударом.

Отец арестован и взят под стражу по обвинению в убийстве. Хорошо, что пока только по подозрению. Но следственную машину не остановишь так просто. Если уж она тобой занялась, то не успокоится, пока не перемелет в фарш, не выпьет все соки и не отправит на дальнейшую переработку в так называемое исправительное учреждение, которое на самом деле лишь калечит и ничего больше.

Возможно, Андрей не воспринял бы случившееся так тяжело, если бы не уверенность матери в том, что отец виновен.

— Мне показали нож, — сказала она по телефону. — Это наш нож. На всякий случай я весь дом перевернула. Бесполезно. Нож исчез. Не мог же он испариться. Значит, твой отец прихватил его с собой.

— Но зачем? — вскричал Андрей, потрясенный таким выводом сильнее, чем самой новостью об аресте.

— Я не намерена это обсуждать, — был ответ. — Не хочу и не буду.

Мать сдалась на третьем по счету звонке, сделанном уже с вокзала. Слишком эмоциональной и импульсивной женщиной она была, чтобы упустить возможность выговориться.

— Твой отец негодяй, — сказала она Андрею. — Дружба с Никольниковым была лишь ширмой.

— Ширмой?

— Вот именно. Светлана Никольникова уже много лет его любовница. Видимо, Юрий, наконец, прозрел и решил расставить все точки над «и». Он вызвал отца на дачу для мужского разговора.

— Погоди, мама, — смутился Андрей. — Дело ведь прошлое, так? И вы все люди… э-э… в общем-то, не в том возрасте, когда чувства бурлят, затмевая рассудок.

— Откуда тебе знать, — горько заметила мать. — Ты думаешь, возраст оправдывает, позволяет простить супружескую измену? Разрешает спокойно пережить предательство близкого человека?

— Но все же папа не пылкий юноша, чтобы хвататься за нож, да еще из-за каких-то давних страстей-мордастей.

— Плохо ты отца знаешь. Его легко вывести из себя.

— Да, но ты говоришь о… — Андрей воровато оглянулся, прикрывая телефон ладонью. — Ты говоришь о запланированном убийстве. Взял нож, поехал и зарезал. Чушь. Не может этого быть.

— Может, милый мой, может, — вздохнула мать. — Мне следователь зачитал свидетельские показания. Там прямо говорится, что на даче произошла ссора с руганью и угрозами. В ходе разборок неоднократно упоминалась эта Светка, прости господи. Наверное, они напились, и пошло-поехало. Один за бутылку схватился, второй за нож.

Теперь, прокручивая в уме тот разговор, Андрей снова и снова приходил к выводу, что отец сидит в тюрьме по ложному обвинению. Да, вспылив, он мог поднять руку на обидчика, но для этого его нужно было очень сильно разозлить. Стал бы он сводить счеты с мужем бывшей любовницы? Это просто смехотворное предположение. После пятидесяти люди не бывают одержимы сексом и ревностью настолько, чтобы убивать соперников. Даже если допустить, что отец и Светлана Никольникова продолжали встречаться тайком, в чем Андрей сильно сомневался, то все равно это была уже не страстная любовь, а привычка. И вдруг нате вам: смертоубийство. Один вызывает другого на поединок, и тот, очертя голову, мчится на место, пряча за пазухой заранее заготовленный нож… Нет, это не лезло ни в какие ворота.

Попросив у стюарда картонный стаканчик с латте, Андрей стал неспешно прихлебывать напиток, продолжая обдумывать сложившееся положение. Вспомнил все случаи, когда виделся со Светланой и Юрием Никольниковыми, постарался проанализировать поведение отца во время таких встреч. Никаких перемигиваний и прозрачных намеков, ничего похожего на флирт и тем более на серьезные отношения.

Значит, произошло что-то странное… Например, Никольников действительно вызвал отца на дачу, но не для разборок. Кто-то угрожал ему, вот он и обратился за помощью. По словам матери, это была эсэмэска, а не звонок. В таком случае Никольников позвал отца тайком от человека, которого считал опасным и который находился рядом. С этим-то человеком и происходила ссора, о которой упоминал свидетель. Отец появился слишком поздно, когда все уже закончилось.

«А нож? — ехидно поинтересовался внутренний голос. — Кухонный нож из дома откуда там взялся?»

«Во-первых, отец мог отвезти его на дачу раньше, — стал прикидывать Андрей. — Или, что тоже возможно, нож банально подбросили. Но кто? Кому мог помешать обыкновенный дантист? Не убивать же человека из-за конкуренции или профессиональных разногласий».

Да, что-то здесь не вязалось, что-то не позволяло воспринимать арест отца как недоразумение. Тут крылась какая-то тайна, причем опасная. Но в любом случае Андрей не собирался слепо верить всем тем гадостям, которые говорили об отце. Он слишком хорошо знал его. Ну, а мамой просто руководили обида, ревность, злость, уязвленное самолюбие.

Они оба были ревнивыми. В детских воспоминаниях Андрея было немало их взаимных упреков, скандалов, иногда даже настоящих допросов. Почему ты так поздно? Что это за духи? Где был? Где была? С кем? Для кого ты так наряжаешься?

Сами того не понимая, отец и мать постоянно отравляли существование сына. Хотя, быть может, они и понимали. Да, они не могли не знать, как влияют на него их шумные разборы полетов. Знали, но не могли остановиться. В молодости все очень эгоистичны. Андрей был счастлив, когда они оба остепенились. Это произошло уже после того, как он обзавелся собственной семьей. Удалось ли ему избежать их ошибок?

Выходило, что нет, раз теперь он в гордом одиночестве катил домой с чемоданом и сумкой, набитыми вещами. Его багаж яснее ясного говорил, что возвращаться он не собирается. Как простить Любе? С другой стороны, как бросить Данилку, который ни в чем не виноват?

Словно для того, чтобы усилить душевный разлад Андрея, зазвонил телефон, на котором высветился, как и следовало ожидать, Любин номер. Она не собиралась отпускать его так просто, без борьбы. За сегодняшний день это был уже шестой или даже седьмой звонок. Андрей ни разу не ответил. Сбросил вызов и теперь.

А через минуту мобильник ожил снова.

Справа от Андрея сидела довольно красивая, но какая-то засушенная женщина с неживыми волосами и фантастическими ногтями на узловатых пальцах. По правую руку от него развалился бородатый юноша, не отрывающий взгляда от айфона и механически засовывающего в рот один шарик попкорна за другим. Оба, казалось, были поглощены своими мыслями и абсолютно не интересовались соседом, но Андрей чувствовал, что они невольно прислушиваются и улавливают каждое слово. Говорить в их присутствии было совершенно невозможно.

Сжимая телефон в руке, Андрей вышел через раздвижные двери в просторный тамбур, где томилась какая-то пигалица, дожидающаяся, когда освободится туалет.

— Да, — сказал Андрей в трубку.

— Папа!

По сердцу словно бритвой полоснули: внутри стало горячо и больно, на глаза навернулись слезы, пролить которые Андрей, конечно, не мог себе позволить.

— Данилка, — выдавил он из себя. — Привет.

— Папа, ты почему уехал? А я? Мы сегодня играть не будем?

Голосок четырехлетнего сынишки был таким родным, таким трогательным, что Андрей перевел дух, когда пигалица скрылась за дверью туалета. Слезы все же выступили. Люба знала, что делала, когда дала мобильник Данилке. Андрею нестерпимо захотелось выпрыгнуть из поезда прямо на ходу и идти домой пешком, с вещами или без них, не важно.

Важным в этом мире был только сын.

— Сегодня мы играть не будем, — сказал Андрей, излишне сильно стискивая плоский корпус телефона.

— Почему? — спросил Данилка.

Потому что я не в состоянии находиться в одном доме с твоей мамой, сынок, — ответил мысленно Андрей. — Потому что я не могу ее простить.

Даже ради меня?

На самом деле вопрос прозвучал только в воображении. Данилка пока что молчал. Ждал ответа на свой вопрос. Судя по тому, как отдаленно звучал голос мальчика, трубку для него держала Люба. Предусмотрительно включив громкую связь.

— У меня дела, — выдавил Андрей.

— А завтра? Мы будем играть завтра?

Черт бы побрал эту нелепую, фальшивую взрослую жизнь с ее дурацкими правилами и неписаными законами! Андрей сейчас отдал бы все за возможность обнять сына, прижать к груди, успокоить, заверить в своей любви. Нет, не все он готов был отдать. Оказывается, не все. Не готов пожертвовать самолюбием, гордостью, чувством собственного достоинства.

— Завтра меня еще не будет, — сказал Андрей.

— Почему, почему? — огорчился Данилка.

На это осталось лишь тупо повторить:

— Дела.

— А ты не делай дела, ты возвращайся, папа. Я тебе книжку подарю, хочешь? Про великанскую грушу.

Андрей невольно улыбнулся и, проводив взглядом девчушку из туалета, напомнил:

— Эту книгу я сам тебе подарил, Данила.

— Ну и что? — нашелся сын. — А теперь я тебе обратно дарю. Я тебе все-все отдам, только возвращайся. Все книжки, все игрушки. Самокат. Краски.

Горячий ком, набухший в горле, не позволял Андрею дышать. Пока он боролся с этим удушающим комом, силясь сделать глоток воздуха, в телефоне зазвучал другой голос:

— Видишь, как Данечка за тобой скучает? — Это была Люба. — Возвращайся, Андрюша. Прости меня. Больше этого не повторится, обещаю.

— Не повторится, — подтвердил он. — Потому что с меня хватит. Один раз я тебя уже простил.

— Ради сына, — тихо попросила жена.

— Ты и тогда ради сына просила.

— Нельзя быть таким жестоким, Андрей. Все совершают ошибки.

— Я таких ошибок не совершал, — сказал он.

— Но как мне все это объяснить Данечке? — спросила Люба. — Что ему сказать? Когда его папа вернется домой?

— Возвращайся, папа! — раздался отдаленный голосок Данилки.

Лучше бы Андрея пытали. Пальцы ломали, ногти рвали. Душевная боль была куда мучительней. Непереносимой.

— Скажи ему… — Андрей сглотнул. — Скажи, я своих родителей проведать поехал.

— А потом?

Люба умолкла, дожидаясь ответа. Можно было расслышать ее взволнованное дыхание.

— У моих неприятности, — буркнул Андрей. — Я должен быть рядом.

— Что случилось?

Люба спросила это встревоженно, но в ее голосе все равно звучало явное облегчение. Она уже поняла, что одержала очередную маленькую победу над мужем. Весь смысл семейной жизни для нее состоял из таких побед. А он постепенно оставлял одну позицию за другой. Отодвигал красную черту, за которую нельзя переступать. Жена этим пользовалась.

— Тебя это не касается, — раздраженно отрезал Андрей.

Проиграв в главном, он начал отыгрываться в мелочах. Как это уже бывало.

— Как скажешь, — безропотно согласилась Люба. — Ты звони, ладно? Мы без тебя скучать будем.

— Я уже скучаю! — прокричал Данилка.

— Слышал? Мы тебя ждем и любим. Пока!

Связь оборвалась. Андрей вернулся в вагон и сел. Бегства не получилось. Как будто не было той бессонной ночи и Любиного возвращения под утро. С синеватыми губами и развратными глазами. Просто он ехал проведать родителей, у которых случились неприятности. Просто.

Подавив вздох, Андрей уставился в окно, за которым убегал назад привычный мир. Задом наперед, задом наперед…

Глава 6

В ожидании адвоката Туманов разглядывал трещины и пятна на стенах и думал о всякой всячине. О жизни, пролетевшей быстро и бессмысленно, о собственной молодости, представляющейся теперь чужой, о том, что будет потом.

Неужели его посадят? Неужели все последующие годы он проведет за решеткой и колючей проволокой? Если будет вынесен приговор по обвинению в умышленном убийстве, то могут присудить смертную казнь и заменить ее пожизненным заключением. Или просто впаять лет пятнадцать-двадцать.

Туманов не думал, что способен прожить в неволе так долго. Достаточно было сосчитать дни, проведенные в СИЗО, чтобы представить, как медленно будет тянуться срок заключения. Все равно что гнить заживо. Лучше умереть.

И тогда Туманов впервые задумался о том, где бы раздобыть веревку или бритву. Незаметно сплести жгут из простыни и удавиться в общей камере было делом невозможным. Даже истечь кровью из перерезанных вен не дадут. Может быть, подписать протокол, как требовал Князь? Но Туманов не верил слову вора, пообещавшему пристроить его в библиотеку. Это всего лишь приманка, наживка. Как же быть? Где взять силы бороться? Почему Алла перестала проведывать и слать передачи? Что с ней? Скоро ли приедет Андрей и приедет ли вообще?

Голова лопалась от бесконечных вопросов, на которые не было ответа. Туманов осторожно улегся на лавку и, поерзав, чтобы найти позу поудобнее, сомкнул веки. Высокий стол прикрывал его от светильников дневного света на потолке. Что если встать на стул, снять одну такую трубку, разбить и воспользоваться осколком? Нет. Рука не повернется полоснуть по запястью достаточно сильно.

«Как же дорого приходится платить за ошибки молодости, — думал Туманов, сложив руки на груди и сомкнув пальцы в замок. — Прошлое настигает, когда этого совсем не ждешь. Карма, будь она неладна».

Ни он, ни Светлана не подозревали, как далеко зайдут их отношения. Долгое время они сдерживали живейший интерес друг к другу, старались не соприкасаться и не встречаться взглядами. И это у них получалось. Ни Юрий Никольников, ни Алла Туманова не замечали ничего подозрительного в поведении своих супругов. Нет, Алла все же что-то чувствовала, раз всеми силами старалась разрушить их дружбу. Вечно цеплялась к Никольникову, позволяла себе всякие невежливые выходки, чтобы отвадить его от дома. И отчасти она своей цели достигла. А потом Юрку вообще призвали в армию. К этому времени он успел расписаться со Светкой, так что Туманов с облегчением подумал, что больше никогда не подвергнется искушению.

А потом была та встреча в магазине. Он заявился туда с приятелями за водкой, чтобы в очередной раз обмыть рождение Андрея, а ушел со Светкой и двумя бутылками шампанского. Предложил просто поболтать о том, о сем, вспомнить былые дни, а она согласилась.

Свет в квартире не включали, выпивали в майских сумерках. Сквозняк колыхал гардины, похожие на белых призраков. Проигрыватель гонял один зарубежный диск за другим. Светка пересказывала письма Никольникова, Туманов не уставал повторять, какой Юрка замечательный друг. Потом она попросила проводить ее в другой конец города к родителям, а он лихо предложил переночевать у него. Чтобы ничего не вышло, легли на диване «валетом», то есть ногами друг к другу. И благополучно уснули, не позволив себе никаких вольностей. Но утром-то проснулись!

И перелег Туманов, развернувшись на диване. И опять о чем-то говорили, допив по бокалу выдохшегося шампанского. Взялись за руки зачем-то, доказывая друг другу, как сильно любят и уважают Юрку Никольникова. И вот уже их губы соединились. И вот уже не только губы…

А телефон надрывался на тумбочке в прихожей. Это Алле не терпелось сообщить Туманову радостную весть: ее выпишут из роддома на день раньше, уже после-послезавтра. А еще ей нужно было что-то из одежды и очень-очень хотелось конфет. Она просто бредила ими, поэтому сумела спуститься в больничный вестибюль, где был установлен телефон-автомат. Но муж на звонок не ответил. И днем не ответил. Только вечером, когда Алле уже было не до конфет. Воскресенье заканчивалось, май заканчивался, прежняя беззаботная жизнь заканчивалась.

«Ты где пропадал?» — спросила она Туманова, а он пробубнил что-то насквозь лживое, наспех придуманное. Она рассказывала, как Андрюша впервые взял грудь, описывала, на кого он похож и какие звуки издает, а Туманов деревянно восторгался и смотрел на мокрое полотенце, брошенное Светланой в комнате, и думал о том, что нужно будет все выстирать до возвращения супруги. Все выстирать, убрать и хорошенько проветрить. Хотя вряд ли это поможет. Потому что душу не очистишь, не проветришь.

Самое трудное было смотреть Алле в глаза. А потом смотреть в глаза Никольникову, вернувшемуся из армии. Со Светланой все было гораздо проще, они ведь оба были заговорщиками, хранившими опасную тайну. Правда, по прошествии лет она зачем-то решила открыться. Что послужило причиной? Проснувшаяся совесть? Вряд ли. Скорее всего, Светке захотелось досадить Туманову, потерявшему к ней интерес. Это была месть. Не зря говорят, что отвергнутая женщина опаснее той, которую взяли силой.

Уже засыпая, Туманов увидел Светлану Никольникову, расхаживающую по квартире в тюрбане, сооруженном из Аллиного полотенца. Больше на ней ничего не было. Он хотел, чтобы она ушла поскорее, а она сказала, что сначала должна сделать педикюр. Чем и занялась, устроившись на диване в чем мать родила. И Туманов перестал настаивать на ее уходе…

— Вынужден прервать ваше приятное времяпровождение…

Чужой голос, ворвавшийся в сознание, заставил Туманова очнуться и рывком сесть на лавке, очумело хлопая глазами.

Место удалившегося следователя занимал низкорослый крепыш с потной лысиной. Дорогой костюм сидел на нем так скверно, что можно было бы не тратиться. Узкие глазки незнакомца отчасти компенсировались большими негритянскими губами.

— Я ваш адвокат, — представился он, деловито открывая портфель и усаживаясь поудобнее. — Зовут меня Валерий Вячеславович Лещинский, мне предложено защищать вас по данному делу.

— Кем?.. — Туманов откашлялся в кулак. — Кем предложено?

Глаза Лещинского были устроены таким образом, что в них не читалось никаких эмоций, поэтому он преспокойно уставился на собеседника своими щелочками и проигнорировал вопрос.

— Я внимательно ознакомился с вашим делом, Вадим Петрович. И даже успел переговорить со сторонами конфликта.

— Не было никакого конфликта, — отрезал Туманов. — Никольников вызвал меня на дачу. Я приехал и обнаружил его мертвым. Ссора придумана свидетелем. Этим, как его…? Рогожиным.

— Рогожкиным, — поправил Лещинский. — У этого человека не было корыстного умысла, следовательно, сознательный оговор исключается.

— Ему могло померещиться.

— Допускаю. Но как тогда быть с уликами, свидетельствующими против вас, Вадим Петрович?

— Вы имеете в виду нож? — угрюмо поинтересовался Туманов.

— И нож, — подтвердил Лещинский, — и другие улики, косвенные. Например, то, как вы проникли на территорию дачного участка.

— Как я проник?

— Тайком. Скрытно.

— Опять двадцать пять! — занервничал Туманов. — Зачем мне было таиться? Я въехал и все. Ворота были открыты.

— А вот сторож утверждает обратное, — возразил Лещинский, жмурясь, как кот, которого почесывают за ухом. — Он запер ворота на засов. А когда вернулся на пост, обнаружил створки распахнутыми. По его словам, злоумышленник незаконным образом проник на охраняемую территорию, самовольно перебравшись через ворота. Зачем ему это понадобилось?

— Сторожу?

— Злоумышленнику.

— Я не понял, вы мой адвокат или обвинитель? — заговорил Туманов, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. — По-моему, вы в одну дудку со следователем дудите.

Тут Лещинский надулся, словно к его губам действительно поднесли невидимый духовой инструмент.

— В своей практике, — начал он, то и дело переходя на обидчивые, звонкие нотки, — я частенько сталкиваюсь с проявлениями людской неблагодарности и даже хамства. Приходится мириться с этим, входить в положение своих клиентов. Вы ведь находитесь в состоянии стресса, растерянны, напуганны. Вот и срываетесь. — Адвокат развел руками, мол, ничего не поделаешь. — С точки зрения психологии, нормальное явление. Но мне, конечно, нелегко. Проявляйте хотя бы элементарное уважение. Я на вашей стороне.

— Ладно, извините, — проворчал Туманов, не чувствуя за собой вины, но все же пытаясь войти в положение адвоката. — Но прошу впредь не уговаривать меня сознаваться в том, чего я не делал. Убийца Никольникова не я, зарубите себе это на носу.

— Знаете, а я даже спорить с вами не стану. Не вы так не вы, речь не о том.

— А о чем? — удивился Туманов.

— Для нас с вами главное представить дело в наиболее благоприятном для вас свете, Вадим Петрович, — быстро произнес Лещинский. — И тут картина представляется мне следующей. — Придвинувшись вместе со стулом к столу, он заговорщицки нагнулся к Туманову. — Пользуясь тем, что жена находится в отпуске…

— Она в отпуске?

— Была. Уже вернулась. Итак, пользуясь отсутствием супруги, Никольников беспробудно пьянствовал за городом. Тут-то с ним и приключился алкогольный делирий, белая горячка в просторечии. С новой силой вспыхнули обиды молодости, подозрения, ревность. — Легко вскочив на ноги, Лещинский принялся расхаживать по комнате, и стало ясно, что если бы не выбранная стезя юриста, он мог бы преуспеть на поприще драматургии. — Что делает в этом состоянии Никольников? Вместо того чтобы проспаться и отправиться в свою редакцию, он еще выпивает и звонит Светлане, донимает ее своей ревностью, доводит до слез.

— В самом деле? — удивился Туманов.

— Это не имеет ни малейшего значения, — отмахнулся Лещинский, возвращаясь на место. — Мы просто ищем смягчающие обстоятельства, понимаете? Итак, Никольников третирует свою супругу. А вы ее любили, любили страстно, без памяти. — Разглагольствуя, адвокат заметно оживился и даже порозовел. — И тут вы узнаете, что покойный плохо обходится с любовью всей вашей жизни. На протяжении всех лет брака он постоянно обижал Светлану, всячески третировал и даже, как она вам пожаловалась, применял к ней физическую силу…

— Вздор! — не выдержал Туманов. — Юрка… Юрий никогда Светлану и пальцем не трогал. И жили они душа в душу.

— Это не важно. Мы ведь выстраиваем линию защиты. Нашу оборону, понимаете? Одно дело — убить человека в порыве гнева во время ссоры. И совсем другое — вступиться за честь женщины, вашей любимой женщины.

— Светлана никогда не была моей любимой женщиной. Блудили мы, вот и все.

— Суду об этом знать совсем не обязательно, — подмигнул Лещинский. — Вы поехали к Никольникову, чтобы урезонить его. Хотели защитить Светлану. Но, увы. — Он трагически наморщил лоб. — Бывший друг не внял уговорам. Более того, бросился в драку. Вот почему вы схватились за нож. Придерживаясь этой линии, вы получите минимальный срок. Что и требовалось доказать. Ну? Как вам такая версия?

Туманову захотелось встать и врезать адвокату кулаком по физиономии, да так, чтобы задеть и выпяченные губы, и один из хитро прищуренных глаз. Он аккуратно сложил руки перед собой, посмотрел на них и глухо произнес:

— Я не желаю иметь с вами никакого дела, Валерий Вячеславович. Вы не адвокат. Вы пособник тех преступников, которые меня подставили. Уходите. На этом наше общение закончено.

— Прекрасно, — забормотал Лещинский, запихивая бумаги в портфель. — Так и запишем. От защиты отказался.

— Я другого адвоката себе найму.

— Ха. Ха. Ха. — Это был не смех, а три раздельно произнесенных слога. — Не обольщайтесь, Вадим Петрович. Вы не в Швейцарии и не в Канаде. Найти адвоката, находясь в местах лишения свободы, это, знаете, очень и очень непросто. Вам бы выжить хотя бы. — Лещинский прищурился в сторону Туманова. — Дотянуть до суда. А то ведь в общей камере всякое может случиться.

— Понимаю. Это, типа, привет от Князя и его кодлы?

— Не знаю никакого князя. Я просто с вами мыслями поделился. Может быть, вы все-таки образумитесь. Хотя сомневаюсь, очень сомневаюсь. Что ж, позвольте откланяться.

С этими словами адвокат выскользнул из комнаты, как выскальзывает обмылок из мокрой руки, а спустя минуту на его месте появился конвоир.

И спросил себя Туманов, не погорячился ли он, отказавшись от всех предложений сознаться в преступлении, которого не совершал.

Глава 7

В СИЗО его ждал приятный сюрприз: приехавший Андрей не просто дежурил там, а вдобавок умудрился добиться разрешения на свидание.

— Как тебе это удалось? — спросил Туманов после того, как поздоровался с сыном и бегло обрисовал свое незавидное положение.

— Меня сам начальник тюрьмы принял, — невесело пояснил Андрей. — Попросил убедить тебя не отпираться. Я пообещал поговорить с тобой.

— Пообещал? Значит, и ты с ними заодно?

Столько горечи звучало в этом вопросе, что сын невольно поморщился.

— Нет, отец. То, что все дружно загоняют тебя в расставленную ловушку, как раз убеждает меня…

— В моей невиновности? Другими словами, если бы не это обстоятельство, ты бы поверил?

— Ты не дослушал, — упрекнул Андрей. — Я знаю, что ты не убивал. Но вся эта суета вокруг тебя говорит о том, что какой-то заговор и в самом деле существует. Тебя вызвали на место преступления, чтобы обвинить в убийстве и скрыть следы, ведущие к истинному убийце. И это весьма влиятельный человек… Если судить по тому, что все стремятся ему угодить.

— Вот что значит взглянуть на ситуацию свежими глазами, — закивал Туманов. — Я-то полагал, что это против меня заговор, и пытался сообразить, кто же на меня зуб точит. А все дело в Юрке. Скорее всего, в его профессиональной деятельности. Он ведь журналист… был журналистом.

— Я покопаюсь в интернете, посмотрю, что он писал в последнее время, — пообещал Андрей. — Ну, и другие шаги сделаю. Ты не волнуйся, отец. Я вытащу тебя отсюда.

— Спасибо, сын. — Некоторое время Туманов молча смотрел в разделяющее их толстое стекло с динамиком, а потом тихо сказал: — К Соболеву на прием запишись. Он теперь областной прокуратурой заведует. Соболев Анатолий Борисович. Я о нем вспомнил, когда меня с допроса вели. У меня в молодости привычка была руки за спину закладывать при ходьбе, так он меня арестантом дразнил. М-да, вот такие шуточки жизнь нам подкидывает.

— Анатолий Борисович Соболев. Я запомнил.

— Черт, надо было сразу сообразить! Друзьями в полном смысле этого слова мы никогда не были, но в свое время общались частенько. Он Юрку, можно сказать, в журналисты вывел, помог, протекцию составил когда-то. Мы втроем на море ездили, в баньку ходили, «пульку» расписывали. Он поможет.

— Отлично, — обрадовался Андрей. — С таким покровителем не пропадем. А как к нему подобраться? Просто на прием записаться? Полгода можно очереди ждать.

— Нет, времени у нас мало, — испугался Туманов. — Мобильного номера я не знаю, но домашний телефон помню. И адрес. Запоминай…

Пока он диктовал, Андрей молчал, а потом спросил:

— Ты чего-то боишься, отец? Тебе угрожали?

— Все нормально, — сказал Туманов, но прямо не ответил.

— Отец…

— Скажи лучше, почему мама не приходит? Ты с ней говорил? Она что, поверила?

Андрей неохотно кивнул:

— Похоже, следователь основательно промыл ей мозги. А тут еще эта твоя пассия бывшая… Их вместе на допрос вызывали. Отчего у мамы настроение не поднялось, как ты сам понимаешь.

— Знал бы ты, как я раскаиваюсь, — пробормотал Туманов. — Молодость не такая уж прекрасная пора, как принято считать. Сделанных ошибок потом на всю оставшуюся жизнь хватает.

Андрей хотел найти слова утешения и не смог. Лично он так называемых ошибок молодости не совершал. А вот его жена…

Андрей посмотрел в глаза отцу.

— Как ты здесь? Держись, ладно? Придется потерпеть.

— Придется, — согласился Туманов, отводя взгляд. — Никуда не денешься.

Андрей нахмурился:

— Что-то ты от меня скрываешь, папа. У тебя проблемы с сокамерниками?

— Не бери в голову.

— Ты не ответил.

— Не хочу тебя…

Договорить Туманов не успел.

— Время свидания закончено! — объявил надзиратель, постукивая дубинкой по разграничительному щиту.

И сразу же после этого громкая связь отключилась. Андрей, как и остальные посетители, пытался докричаться сквозь стекло, но заключенных уже подняли и вели к выходу.

«И хорошо, что не успел ему ничего рассказать, — размышлял Туманов, ступая по гулким стальным ступеням, отполированным ногами заключенных до блеска. — Незачем сына волновать понапрасну. Все равно сделать ничего не сможет, только переживать будет. Лишнее это. Сам как-нибудь справлюсь. Может быть, воры уже забыли о том разговоре, или в их планах что-то изменилось».

Мы любим тешить себя надеждами. Уже на плаху ведут или к расстрельному рву, а человек все еще обманывает себя, все ждет какого-то чуда. Может быть, это и хорошо для самоуспокоения. Но, если бы не надежда на чудо, которое якобы случится в последний момент, если бы не это «авось пронесет», то многих ли довели бы до места казни? И вообще сколько в мире тех фанатиков, которые готовы добровольно идти на верную смерть? Солдаты поднимаются в атаку под пулеметным огнем лишь потому, что каждый из них верит: лично его пуля минет стороной…

Очутившись в камере, Туманов некоторое время занимался обычными делами: сидел на койке, погрузившись в задумчивый транс, прислушивался к чужим разговорам, читал обрывки прошлогодних газет, пытался понять, что происходит на экране портативного телевизора в воровском углу. Потом принесли ужин, и он, давясь, глотал перловку с килькой в томате, чтобы обеспечить свой организм хоть какой-то энергией. А вот чай попить не довелось. Подошел Шаман, бесцеремонно забрал кружку из рук Туманова, заставил его подняться со скамьи и подтолкнул в сторону своего вожака.

Князь возлежал на нижних нарах в классической позе римского патриция и приветливо улыбался. Отсек над его головой был завешен грязной простыней, там кто-то возился, пыхтел и всхлипывал. Нары слегка покачивались, создавая ощущения езды в плацкартном вагоне. Только поезд этот мчался прямиком в преисподнюю.

— Я так понимаю, ты уперся, старикан, — заговорил Князь, не предлагая Туманову сесть. — Хорошего отношения не понимаешь. Шаман!

Ему не пришлось повышать голос, потому что подручный все понял с полуслова. Коротко, без замаха, он ткнул Туманова большим пальцем под подбородок. Приток воздуха тотчас оборвался, в глазах потемнело, коленные суставы превратились в желе.

Туманов и сам не заметил, как оказался сидящим на полу. Шум в камере изменился. Заключенные лишь притворялись увлеченными своими делами и разговорами, а на самом деле наблюдали за расправой над одним из них. В общей массе они представляли команду гораздо более сильную, чем кучка контролирующих все уголовников, но им не хватало ни решимости, ни слаженности, ни идеалов, за которые они были бы готовы умереть. А у Князя и его подручных все это имелось. Во всяком случае, они вели себя так, будто ничего не боялись и были уверены в своем превосходстве. И это действовало.

Неожиданно для самого себя Туманов, приподнявшись на руках, подцепил носком одной ноги лодыжку Шамана, а каблуком второй нанес удар в коленную чашечку. Этому жесткому и действенному приему его обучил когда-то двоюродный брат, заметивший, что в дворовых драках Вадик Туманов очень скоро оказывается на земле. «Так даже удобнее, — пояснял он, проводя короткий мастер-класс. — В сидячем положении ты любого свалить можешь. Главное, не переусердствуй. Колено можно на всю жизнь покалечить».

Но на этот раз Туманов себя сдерживать не стал. Нанес удар в полную силу, услышав, как хрустнули кости и связки.

Рухнувший лицом вниз Шаман попытался вскочить, заскулил и опять упал. Князь не мигая смотрел на Туманова.

— Я только ответил, — сказал он, отодвигаясь от поверженного врага на безопасное расстояние.

Наверху раздвинулся белый полог, оттуда выбрался заплаканный парень, спрыгнул на пол и побежал к отхожему месту. В камере раздались смешки, которые тут же стихли, потому что все боялись пропустить зрелище куда более увлекательное.

С верхних нар спустился Барбарис, поочередно продул ноздри, зажимая нос большим пальцем, и пнул стонущего Шамана.

— Хорош валяться. Не цуцик. — Потом его взгляд переметнулся на Туманова, глаза скрылись под опустившимися бровями. — Ты что творишь, чучело? Ты соображаешь, на кого руку поднял? Шаман вор. А ты кто?

— Я ответил, — упрямо повторил Туманов. — Шаман мне не предъявил ничего, сразу накинулся. Терпеть, что ли? Я не терпила.

— Он не терпила, слыхал? — негромко спросил Князь, продолжая мерить взглядом нарушителя порядка.

Барбарис засмеялся. Шаман, прихрамывая, добрался до нар и плюхнулся на провисший матрас.

— Убью, падла, — прошипел он. — Заснешь и не проснешься, профессор.

Туманов поднялся и принялся отряхиваться, делая вид, что нисколько не боится, хотя угроза заставила его внутренне сжаться. Тот несчастный юноша, которого совсем недавно терзали на верхней шконке, лишний раз напомнил Туманову, в какой звериной обстановке он находится.

— Теперь у тебя два выхода, — обратился к нему Князь. — Или ты берешь мокруху на себя, или сам мокряком станешь. Место в библиотеке тебе обещал, помнишь? Теперь поздно. Все, что могу сделать для тебя, это попридержать Шамана чуток. Скажем, сутки. Потом не обижайся.

— Покойники не обижаются, — вставил Барбарис. — Жалко, что ты не такой старый, дед. Не то пожил бы дольше. Я бы за тебя словечко замолвил.

— Нишкни, — оборвал его пахан. И зыркнул на Туманова быстро, как финкой пырнул. — Проваливай. Не загораживай свет.

Глава 8

Утреннее чаепитие не задалось. Мать напекла блинчиков, выставила на стол три банки варенья собственного приготовления, и, пока разговор шел на посторонние темы, все было хорошо. Но потом Андрею вздумалось попросить маму смягчить свое отношение к отцу, и тут ее прорвало.

— Я много от него в своей жизни натерпелась, — заявила она. — Хватит с меня. Не прощу ему эту Светку белобрысую. На кого он меня променял? Вот пусть теперь мучается.

— Погоди. — Андрей осторожно положил надкушенный блинчик на тарелку. — Я кое-что начинаю понимать. Ты ведь на самом деле не считаешь, что он действительно убил Никольникова. Ты мстишь ему. Так? Признайся.

— Давай оставим эту тему, — нервно произнесла мать. — Ты всегда жил своей жизнью и ничего не знаешь о нашей.

Зазвонил ее мобильник, положенный на тумбочку возле плиты, чтобы был под рукой.

Мать взглянула на экран и как-то засуетилась, задвигалась быстрее, сунула раскаленную сковородку под воду, полезла в холодильник за молоком, села к столу, шумно придвинув стул.

— На звонок не отвечаешь… — заметил Андрей, внимательно наблюдавший за ней.

— Успею. Это не срочно. Ешь блины, пока горячие. Вот это прошлогоднее варенье, абрикосовое. В этой банке черничное, а здесь клубничное. Какое будешь? Молочка налить?

Сама того не подозревая, она напомнила Андрею поведение его жены, не научившейся толком скрывать свои измены. Этот дрогнувший голос, этот бегающий взгляд. «Сколько ей лет?» — спросил себя Андрей. Подсчитал и вдруг понял: у матери кто-то есть. Ей удобно отсутствие отца. Она и пальцем о палец не ударит, чтобы вытащить его из тюрьмы. Возможно, обид действительно накопилось слишком много. А может, мужчина подвернулся очень уж хороший.

— Он моложе тебя? — спросил Андрей, жуя. — На сколько лет?

Мать засмеялась, как будто ее неожиданно пощекотали.

— Кого ты имеешь в виду, Андрюша? — спросила она.

Не опешила. Даже не удивилась. Просто ответила вопросом на вопрос, чтобы потянуть время, собраться с мыслями.

Стало ясно, что догадка верна. Но если бы Андрей попытался припереть мать к стенке, он все равно не добился бы ничего, кроме лжи и агрессии.

— Никольникова, — нашелся Андрей, решив не раскрывать карты.

— А! — Мать опять засмеялась, но на этот раз иначе, с облегчением. — Нет, по-моему они с твоим отцом ровесники. А что? Почему ты вдруг про него вспомнил?

— Просто так.

— О покойниках или хорошо, или ничего. Но я, признаться, недолюбливала Юрия.

— За что?

— Мне они оба не нравились: ни он, ни его благоверная, — сказала мать. — Я знала, что они плохо кончат.

Андрей взглянул на нее и опустил глаза, намазывая блин янтарным вареньем.

— С Никольниковой, насколько мне известно, все в порядке?

— Не знаю и знать не хочу. — Она дернула плечами. — Приехала с курорта, вся загорелая, разодетая. Небось, там тоже времени не теряла, ш…

Ругательство, готовое сорваться с губ матери, так и не прозвучало, но она отодвинула чашку слишком резко, чуть не столкнув на пол, встала и поспешно скрылась в коридоре.

Оставшийся сидеть Андрей подумал, что и женщины и мужчины, в общем-то, одинаковы, но отказывают другим в праве делать то же, что позволяют себе. Сплошное притворство и ханжество. Взять хотя бы мать и эту ее вечную соперницу, Светлану Никольникову. Обеим скоро стукнет по пятьдесят, а они ведут себя, как девчонки. Шашни, сплетни, тряпки. И бесконечное стремление быть первой, выделиться, затмить остальных…

Прислушавшись к шуму воды, Андрей осторожно встал и взял материн телефон. Звонил ей, оказывается, некий Карен Б. Недолго думая, Андрей нажал кнопку вызова. Ответил сочный мужской баритон:

— Аллочка? Так что, мы встречаемся? Во сколько ты будешь?

Отключив телефон, Андрей вернулся на место. Его неприятно покоробил этот свойский голос с чуть заметным южным акцентом. Вот, значит, на кого мать променяла отца. Что ж, ладно. Но Андрей его не бросит. Он начнет собственное расследование. Попробует понять, каким образом домашний кухонный нож попал на чужую дачу. Постарается выяснить, куда запропастился отцовский мобильник. Побеседует со свидетелем. Ну и, конечно, встретится с прокурором Соболевым. Может быть, с него и начать?

— Мама! — крикнул Андрей. — Тебе опять звонят.

— Посмотри, кто, — откликнулась она сквозь шум душа. — Нет, не надо! — Это прозвучало испуганно. — Посуду не убирай, я сама. Посмотри, пожалуйста, я телевизор не оставила включенным?

«Из кухни выманивает, — смекнул Андрей. — Боится, что узнаю, как зовут этого назойливого типа. Карен, хм. Кавказец, скорее всего. Мясник с мохнатыми руками и грудью».

Пнув табурет, Андрей отправился переодеваться. Его еще долго преследовал образ матери в чужих объятиях. И почему природа так устроила женщин, что с годами они становятся развратнее? Нет, чтобы остепеняться вместе с увяданием… Нет ведь, они только распаляются. Прискорбно — и с моральной, и с эстетической стороны.

Город принял Андрея как родного, раскинул перед ним все свои улицы, бульвары и скверы, радостно уставился на гостя тысячами окон, поблескивающими в лучах уже вполне летнего солнца. Поначалу было незаметно, какой он весь старенький, невзрачный, потускневший. Но постепенно с глаз сползла ностальгическая пелена. Исчезнув, она позволила увидеть город таким, каким он стал на самом деле, не желая идти в ногу со временем, увязнув в своих допотопных представлениях о прекрасном.

Обшарпанные стены, потрескавшийся асфальт, уродливые скворечники лоджий, вытоптанные газоны, мятые мусорные баки… Каждый пятый встреченный мужчина попивал пивко, молодежь и детвора расхаживали с совершенно взрослыми, серьезными лицами. Обстановка угнетала, как резко повысившееся атмосферное давление или полнолуние.

Внутренне Андрей был готов к тому, что с самого начала его будут преследовать сплошные неудачи, и не ошибся. В полиции с ним не то что разговаривать не стали, а послали туда, чему и названия нет в официальном языке. Никто здесь в глаза не видел отцовского мобильника, а расспросы лишь злили полицаев, которые сулили назойливому визитеру денек-другой в «обезьяннике», чтобы не был таким деятельным.

Встретился Андрей со следователем Перепелицыным, полюбовался его замечательными очками, послушал россказни про то, как беспристрастно и оперативно ведется следствие.

— Скажите лучше, чем и кому Никольников насолил, — предложил Андрей. — Он ведь журналистом был. Почему вы не рассматриваете версию, учитывающую род его профессиональной деятельности?

Очки Перепелицына поблескивали, а глаза сделались тусклыми, как у рыбы, вытащенной на сушу.

— Мы рассматриваем разные версии, Андрей Вадимович. Мой вам совет… Даже не совет, нет. Личная просьба. Отправляйтесь-ка вы домой. С результатами следствия вас ознакомят в свое время. А сейчас не мешайте работать. Что вы такой беспокойный, молодой человек? Вам сколько лет? Тридцать?

— Еще нет тридцати.

— И мне, — доверительно сообщил Перепелицын. — Видите, мы ровесники. И оба выглядим старше своего возраста. Современные люди, в современном мире живем. Но есть и старики, их все еще хватает, да… — Он наморщил лоб, давая понять, как это его огорчает. — И они совершают глупости. А нам, молодым, приходится расхлебывать. — Перепелицын сокрушенно развел руками. — Этот напился и с балкона сверзился, тот под поезд угодил, а другой с ножичком к бывшему другу поперся. Нужно учиться дистанцироваться, иначе рехнемся к чертовой матери. Согласны со мной, Андрей?

— Нет, — отрезал Андрей и покинул управление полиции, где, как он уже понял, можно искать что угодно, только не закон и справедливость.

Оттуда он махнул прямиком на дачу Никольникова. Отыскать ее помог сторож, почему-то принявший незнакомца за очередного опера. Разубеждать его Андрей не стал. Многозначительно покивал, а потом стал осторожно расспрашивать. Сторож в ответах путался, все скреб затылок, соображая, чего от него добиваются, а потом заявил:

— Вы вот что… Хватит меня пытать. Что сказали, то я и подписал. Чего вы ко мне с воротами опять пристали? Открыты, закрыты… Если человек однажды оступился, то что же, теперь всю жизнь его мурыжить?

— У вас, значится, судимость имеется? — осведомился Андрей, переходя на суконный язык полицейских.

— А то вы не знаете, — обиженно буркнул сторож. — Все у вас подходцы с подлянками. Отвяжитесь, ради бога.

— Ладно, ладно, не надо так нервничать.

Они закончили короткую прогулку вдоль озера и остановились возле калитки с перекошенным почтовым ящиком, настолько ржавым, что, казалось, хлопни по нему рукой, он весь осыплется рыжей трухой. В притирку с воротами стояла отцовская «Мазда», которую, похоже, не вскрывали и не обыскивали. Андрей проверил запасной ключ, прихваченный из дома. Автомобильные задвижки с веселым писком открылись и закрылись.

— Забираете? — поинтересовался сторож с пониманием и легкой завистью к людям, которые могут получить все что угодно по одному лишь своему желанию.

— Реквизирую, — поправил Андрей, возвращаясь к калитке.

На ней, как и на воротах, белела бумаженция с круглой синей печатью.

— Опечатано, — пояснил сторож. — Но у вас же есть право срывать бумажки?

— Есть, — кивнул Андрей с самым суровым и деловым видом, на который был способен. — Но порядок нарушать не стоит. Я позвоню, согласую.

— Порядок — оно конечно, куда ж без него. С начальством не согласуешь, потом сделают козлом опущения.

— Отпущения.

— Да, меня часто поправляют. Но в местах не столь отдаленных если кто козел, то непременно опущенный.

Высказавший столь глубокомысленное наблюдение сторож был отправлен на все четыре стороны, да еще с деньгами на бутылку, и так обрадовался этому обстоятельству, что удалился чуть ли не вприпрыжку. Подождав, пока его макушка окончательно скроется за гущей бурьяна на повороте, Андрей стал осматривать бумажку с печатью. Прилепленная канцелярским клеем, она должна была легко отделиться от металла, но зачем?

Взламывать входную дверь Андрей не намеревался. Он приехал сюда, чтобы забрать машину и поговорить с двумя свидетелями по делу об убийстве Никольникова. Обыскивать чужую дачу не имело смысла, без сыщицких навыков это все равно ничего не дало бы. Да и заявить могли в полицию. С улицы поселок выглядел совершенно пустым, но кто знает, сколько глаз сейчас наблюдают за пришельцем поверх кустов, заборов, через щелочки и сквозь занавески?

Ощущение того, что дело именно так и обстоит, было настолько сильным, что Андрею пришлось встряхнуться и помотать головой, избавляясь от оцепенения. Но тревога не прошла, а только усилилась.

Глава 9

Светлым солнечным днем человеку может вдруг сделаться не по себе, как самой темной ночью. Никому доподлинно неизвестно, какие таинственные механизмы срабатывают в нашей душе, существование которой отвергается официальной наукой. Однако же ученые, раздраженно отмахивающиеся от всякого рода мистики, не в состоянии объяснить, что такое предчувствие и как оно работает. Почему ласточки вдруг дружно решают не прилетать в город своего постоянного обитания, а через месяц этот город подвергается артобстрелу и бомбардировкам? Каким образом звери угадывают точное время своей смерти и уединяются, чтобы не дать возможности помешать этому таинству? Что заставляет нас, людей, чувствовать смерть близких, находящихся за тридевять земель?

Андрей никогда особо не задумывался об этом, но одно ему было известно наверняка: в доме Рогожкина его поджидает неприятный сюрприз. Может быть, даже подстерегает опасность. Но не пойти туда нельзя. Ведь, расколов Рогожкина, можно будет ухватиться за кончик ниточки, ведущей к настоящему убийце. Кто-то же подговорил Рогожкина дать ложные показания. Это и есть преступник. Возможно, уже сегодня Андрей установит истину и сообщит ее прокурору. И придет злоумышленникам так называемый песец. Соболев об этом позаботится.

Сплошные пушные зверьки, подумал Андрей и усмехнулся. Тревога если не исчезла совсем, то отступила в самый темный угол сознания. Нервы перестали вибрировать, успокоились.

Приблизившись к дому Рогожкина, Андрей приподнял перекошенную калитку, протащил по сглаженному полукружью земли и вошел. Собаку во дворе заменял кот, пристроившийся на куче угля. Глаза у него были круглые, как будто жизнь его постоянно удивляла.

— Привет, — сказал Андрей. — Где твой хозяин?

К коту, в отличие от его владельца, ненависти не было, однако тот ответного дружелюбия не проявил, а продемонстрировал зад с круто задранным хвостом, еще долго раскачивавшимся среди огородной ботвы, пока кот неспешно удалялся.

Обогнув кучу пустой стеклотары, Андрей взошел на облупленное бетонное крыльцо, на треть покрытое желто-коричневым облицовочным кафелем. Здесь стояли ведра, лопаты, грабли и поломанный пластмассовый ящик, в который как попало были свалены инструменты.

Перешагнув через него, Андрей вошел в прохладную комнату с низким потолком. Мухи беззвучно кружили под голой лампой с липучкой, словно хлопья пепла, подхваченные ветром. Из-за двери в дальнем углу доносился бодрый женский голос, каким обычно дикторы читают сводки новостей и погоды.

К шуму работающего телевизора примешивались какие-то посторонние звуки, не поддающиеся точной идентификации. Создавалось впечатление, что в дальней комнате что-то передвигают, действуя молча и сосредоточенно. Какое-то пыхтение, приглушенная возня, шарканье подошвами.

Сначала Андрей хотел окликнуть хозяина, но потом поддался инстинкту, который велел ему заткнуться. Глядя под ноги, чтобы не наступить на какой-нибудь предмет, валяющийся на полу, он бесшумно двинулся вперед.

Телевизор за приотворенной дверью переключился на рекламу, предлагая зрителям немедленно отправиться в торговый центр за чудо-удочками, не пойматься на которые не способна ни одна рыба. «Лично я каждый день хотя бы одну щукенцию вытаскиваю, — похвастался преувеличенно бодрый голос якобы обладателя замечательной снасти. — Какая же рыбалка без улова и какой улов без щуки?»

Первое, что увидел Андрей, украдкой заглянувший в комнату, это телевизионного рыболова в пятнистых портках, стоящего по колено в воде. Потом глаза оторвались от светящегося экрана, охватывая взглядом все остальное.

В помещении царил приятный полумрак, задернутые шторы светились ярким малиновым цветом. В углу возле окна копошились двое мужчин, удерживая третьего, у которого подкосились ноги. От его склоненной к плечу головы уходил вверх витой шелковый шнур, прикрепленный к краю карниза. Колени мужчины были согнуты, но и в этом положении он был почти одного роста с теми, кто его вешал. Оба были в спортивной одежде и обуви, крепкие, ладные, молодые. Третий, крупный и обрюзгший, был одет по-домашнему, в какие-то затрапезные шорты и майку.

У Андрея не возникло и тени сомнения, что он видит перед собой хозяина дома. Причем Рогожкина именно вешали, а не вынимали из петли. Поэтому убийцы старались действовать без лишнего шума, пристраивая жертву под перекладиной, на которой держались шторы. На столе в центре комнаты громоздились остатки застолья: бутылки, тарелки, банки.

— На меня, — сдавленно распорядился один из спортивных парней. — Следи, чтобы не сорвался.

— Сюда, киски, «Вискас» в миске! — призывно пропел телевизор.

Под туфлей Андрея хрустнула пластмассовая вилка. Парни обернулись, одновременно уставившись на пришельца. Один был зеленоглазый, краснолицый, с рыжим чубчиком на незагорелом, почти белом черепе. Второй носил на голове коротко остриженные, вздыбленные шаром волосы черного цвета. У него было симпатичное лицо, обрамленное опрятной густой щетиной.

— Берем, — сказал он.

Брошенный Рогожкин тяжело обвис, норовя повернуться вокруг своей оси, чему препятствовали согнутые, волочащиеся по полу ступни с желтыми пятками и длинными загнутыми ногтями. Петля так глубоко врезалась в его жирную шею, что совершенно исчезла из виду, а сам шнур превратился в туго натянутую струну, норовящую вырвать кронштейн из стены, но тот сидел прочно, на совесть закрепленный.

Зеленоглазый, не отрывая взгляда от Андрея, стал огибать стол, одновременно доставая что-то из-под футболки. Лицо у него было не злым и не растерянным, а, скорее, азартным, как у охотника, увидевшего добычу.

Андрей отпрянул, но, вместо того чтобы, сломя голову, броситься к выходу, остановился в двух шагах от двери, упершись обеими руками в шкаф. Он начал наклонять эту шаткую рухлядь еще до того, как преследователь выглянул из комнаты, и подгадал правильно, секунда в секунду. Скрипя и всхлипывая, шкаф обрушился на зеленоглазого всем своим весом. Сверху посыпался всякий хлам, одна дверца вырвалась из петель, оттуда стали вываливаться горы одежды, неизвестно как помещавшейся внутри.

Раскачивая придавивший его шкаф, преследователь выстрелил из пистолета с необычайно длинным и толстым стволом. Раздался звук, как будто кто-то хватил молотком по консервной банке. «Глушитель», — отметил про себя Андрей, словно для него имело значение, пристрелят ли его громко или беззвучно. Не задумываясь о том, что делать дальше, он прыгнул обеими ногами на руку с пистолетом.

Незадачливый стрелок вскрикнул от боли. Его вопль слился с новым «жестяным» выстрелом, произведенным вторым парнем, забаррикадированным в комнате. За спиной Андрея разлетелось окно. Не мешкая, он побежал к входной двери.

Что делать? Попробовать завести машину? Но в доме уже громыхали останки шкафа, а это означало, что через несколько секунд оба стрелка или хотя бы один из них окажутся снаружи. Удирать во все лопатки по улице? Нет, пуля догонит быстрее — до угла не добежишь. То же самое произойдет, если Андрей попытается пересечь участок, чтобы перелезть через забор.

Куда ни кинь, всюду клин…

Клин?

Выдернув из вороха огородного инвентаря лопату, Андрей прижался к стене. Как только черноголовый выскочил из дома, заостренное лезвие с размаху обрушилось на его вытянутую руку с пистолетом.

Выпущенная из глушителя пуля ушла в землю. Замахнувшись вторично, Андрей нанес новый удар, на этот раз от себя, словно действуя штыком. Лезвие угодило круглоголовому в нижнюю часть лица, погрузившись в разинутый рот вместе с выбитыми зубами.

— А?

Это все, что сумел произнести противник, не ожидавший такого поворота событий.

Он и его напарник были профессионалами. Окажись Андрей вооруженным пистолетом и попытайся затеять перестрелку, с ним было бы давно покончено. Но на убийц Рогожкина никогда не опрокидывали шкафы и не применяли против них садово-огородный инвентарь. Такое поведение потенциальной жертвы стало для них полной неожиданностью. Легкая добыча в один миг превратилась в охотника и повела себя совершенно непредсказуемо.

Вот, наверное, о чем подумал круглоголовый, а теперь еще и беззубый боевик, когда Андрей подхватил выпавший из его рук пистолет. Теперь бежать! Уносить ноги, пока не поздно.

Андрей сделал шаг к калитке, потом повернулся и направил ствол в противника.

— Сел на землю и пополз, — скомандовал он.

— Куда? — прошамкал тот, кривя окровавленные губы.

— Туда.

Указав глушителем на кусты крыжовника возле крыльца, Андрей забежал в дом. Зеленоглазый успел выбраться из-под полуразвалившейся дощатой конструкции и взять пистолет в другую руку. Но левшой он не был, нет. Выпущенная им пуля вышибла клочья ваты из оливкового бушлата на вешалке. Андрей выстрелил, не целясь, и попал противнику в бедро. Парня развернуло на девяносто градусов и бросило на холодильник возле двери.

Все это была одна сплошная цепь везений, обычно сопутствующих новичкам. Вряд ли Андрей сумел бы повторить хотя бы один из своих подвигов, действуй он обдуманно. Но мозг словно отключился, предоставив руководство животным инстинктам. Доверившись им, Андрей делал именно то, что следовало в данной ситуации. А еще его спасло то обстоятельство, что пистолет был уже снят с предохранителя. В общем, удача не просто улыбнулась, а сделала это неоднократно.

Андрей чуть не совершил ошибку большинства удачливых игроков, полагающих, что Фортуну можно эксплуатировать до бесконечности. Его подмывало разоружить противника и допросить его, держа на мушке. Но на этот раз инстинкт твердил только одно: бежать, бежать, бежать!

Парень, скорчившийся на полу, никак не мог пуститься в погоню. То же самое касалось его напарника, выглядывающего из кустов. Удостоив его лишь беглого взгляда, Андрей быстро вышел со двора и забрался в отцовскую «Мазду». Теперь, когда опасность обострила его чувства, он обратил внимание на стоящий поодаль джип, который следовало заметить с самого начала, настолько чужеродно выглядел он на тихой дачной улочке.

Выбросив из-под скатов россыпи гравия, «Мазда» рванула с места. Андрей не думал о том, зачем повесили Рогожкина, не прикидывал, куда спрячет трофейный пистолет и что будет делать дальше. Он просто спасал свою жизнь и был поглощен только этой задачей.

Глава 10

До самого вечера Туманов ждал, что воры снова вызовут его на разборку или сделают что-нибудь похуже, но они словно забыли о его существовании, если не считать злобных взглядов, бросаемых Шаманом издалека.

После ужина разговоры в камере затихли сами собой, постепенно переходя в бормотание. Большая часть заключенных собралась перед телевизором, живо комментируя выступления участников какого-то конкурса. Пока они дружно приобщались к прекрасному, а воры лениво резались в нарды, Туманов незаметно прикорнул у себя на нарах. Он решил, что ночью спать не будет. Не хотелось подыхать подобно скотине, обреченной на заклание. Если уж умирать, то с музыкой. Во всяком случае, попытаться отбиться, а там, как бог даст.

Туманов был уверен, что ночью Шаман подкрадется к нему с заточкой или каким-то другим оружием. Вспомнился рассказ о том, что неугодных заключенных убивают резким ударом гвоздя в ухо. Или душат подушкой. Или удавливают вафельным полотенцем, стягивая его с двух сторон.

Ни один из этих способов Туманова не устраивал. Он больше не задумывался о самоубийстве. С приездом сына у него появилась надежда. Когда Андрей доберется до Соболева, все переменится. Нужно только перетерпеть, дождаться. Всем бедам назло.

В промежутке между полуночью и рассветом Шаман трижды пытался приблизиться к обидчику, но всякий раз Туманов приподнимался или садился, давая понять, что намерен дорого продать свою жизнь. Шипя ругательства, вор возвращался к себе, чтобы сделать новую попытку позже.

Бороться со сном становилось с каждым часом все труднее. Чтобы не отключиться, Туманов то вспоминал по фамилиям всех своих соучеников и сокурсников, то производил в уме сложные математические вычисления, то мысленно создавал рейтинги любимых песен, фильмов, книг. Так постепенно дошло до поэзии.

В кладовой мозга хранилось предостаточно разных обрывков в виде строчек и четверостиший, но вспомнить полностью удалось лишь одно стихотворение. Сочинила его бабушка Нила, которая давно покинула этот мир. Врезалось оно в память потому, что письмо со стихами Туманов получил в один день с телеграммой о смерти бабушки.

Последние пятнадцать лет жизни она провела в крохотной деревушке на берегу Северского Донца, где неожиданно для всех и наперекор общему мнению приобрела домишко. Истая горожанка, она сумела научиться всем премудростям деревенской жизни, обеспечивая себя картошкой, соленьями и куриными яйцами. Но вечерами, покончив с возней в огороде, Неонила Матвеевна возвращалась к своим прежним привычкам: читала, вела дневник, писала родным длинные письма.

Туманов был ее любимцем, поэтому получал весточки особенно часто. Обычно это были длиннейшие отчеты о погоде и самочувствии, пестрящие воспоминаниями и мыслями о жизни. Но в тот раз на тетрадном листке было только это стихотворение, написанное быстрым неразборчивым почерком:

Весною ранней цвел подснежник,

Потом — тюльпан, пион, жасмин.

Сейчас, осенних дней предвестник,

Пылает яркий георгин.

Ушла весна, пора надежды,

Уж первый гром отгрохотал,

Одели яркие одежды

Березы, клены, краснотал.

И на исходе грустном лета —

С сердечком желтым, вся бела, —

Зачахнув без тепла и света,

Ромашка тихо отцвела.

Увяли ландыши, фиалки,

Сирень и розы — все цветы.

Лишь ноготки желтеют жалко,

Будя ушедшие мечты.

Уже осталось жить немного,

Быть может — годы, может — дни.

Вдруг оборвется путь-дорога,

Погаснут яркие огни.

Но кто предскажет мне кончину?

Нет, предсказать ее нельзя…

Каких цветов мне на могилу

Положат дети и друзья?

То будет голубой подснежник,

Или фиалка, иль жасмин?

Иль ранней осени предвестник

Красивый пышный георгин?

Или ромашка, иль гвоздика,

Иль скромный синий василек?

Иль запоздалый вереск дикий,

Иль яркий желтый ноготок?

А если я уйду в годину,

В какую рождена была?

Останется пустой могила,

Вся от снегов белым-бела.

Так и вышло. Когда дети и внуки Неонилы Матвеевны добрались в Синичино, дороги уже были занесены. А цветы на могилу легли искусственные, мертвые, никому не нужные, никого не утешившие.

«Неужели и я тоже уйду? — спросил себя Туманов. — Как можно? Это же несправедливо, если все останется, а меня не будет. Не хочу! Не хочу!»

Приволакивая ногу, Шаман предпринял еще один разведывательный рейд, но на этот раз Туманов не просто дал понять, что не спит, а сел на нарах, готовый вскочить и расправиться с тем, кто имеет наглость угрожать его жизни. Наверное, его лицо было страшным в предрассветных сумерках, потому что Шаман резко изменил курс, притворившись, что встал по нужде.

Весь дрожа от избытка адреналина в крови, Туманов упал на койку и долго лежал неподвижно, прислушиваясь к бешеным толчкам сердца в груди. Еще никогда он не понимал столь отчетливо, что способен убить человека. Голыми руками. Не вступая в дискуссии, не пытаясь избежать прямого столкновения.

«Если Андрей не вытащит меня отсюда, то случится непоправимое, — размышлял Туманов, пользуясь последними минутами покоя перед подъемом. — Сколько еще ночей я смогу провести без сна? Одну? Две? Черт, как же быть? В один прекрасный момент я просто отрублюсь и уже не проснусь. Успеет ли Андрей? Встретился ли он с Соболевым?»

Эти и другие мысли не давали Туманову покоя до полудня, когда его не просто вызвали, а повезли на допрос — на сей раз Перепелицын решил принять его в собственном кабинете.

— Плохо выглядите, Вадим Петрович, — сказал он, присмотревшись.

— Не на курорте, — пожал плечами Туманов. — Вы, кстати, тоже осунулись. Забот много?

Подспудно он надеялся услышать какой-то намек, что главный прокурор уже проявил интерес к делу об убийстве Никольникова, но просчитался. Перепелицыну определенно не понравился панибратский тон подследственного.

— Забота у меня одна, — отчеканил он, бесцельно перекладывая предметы на письменном столе. — Изолировать общество от преступных элементов. Главным образом, от убийц. Поэтому выход у вас один. Дать признательные показания и чистосердечно раскаяться.

— Мне не в чем признаваться и раскаиваться.

— Тем хуже для вас. Мы теперь не скоро встретимся. Не желаете сотрудничать со следствием, что ж, ваше право. Но потом не кусайте локти. Поезд уйдет, не догонишь. Итак, будете продолжать запираться? Отправить вас в камеру? Там у вас какие-то осложнения, если не ошибаюсь?

Провокационный вопрос чуть не вывел Туманова из себя. Сказались порядком измотанные нервы и бессонная ночь. Он прикусил язык, с которого была готова сорваться какая-нибудь пошлость, и вцепился в бортики стула до боли в кончиках пальцев. Перевел дыхание, сосчитал в уме до десяти и сказал:

— Я хочу написать заявление.

— Какое? — насторожился Перепелицын. — О чем?

— За два дня до убийства к нам приходили двое, — сухо пояснил Туманов. — Якобы для проверки водопроводных счетчиков. Но их самих необходимо проверить. Я настаиваю.

— Обоснуйте ваше требование.

— Они несколько минут находились в кухне без присмотра. Отвертку попросили. Пока я искал, один из них мог запросто похитить нож, которым зарезали Никольникова.

Перепелицын пренебрежительно махнул рукой.

— Это все ваши фантазии.

— Нет, не фантазии, — возразил Туманов, стараясь держать себя в руках. — Проверьте, действительно ли эти люди были сотрудниками «Водоканала». Лично я в этом очень сомневаюсь, поскольку дело происходило в выходной.

— Обычная практика. В будние дни никого дома нет.

— И все же я настаиваю на проверке.

— Хорошо, — кивнул Перепелицын. — Проверим.

— Давайте оформим это официально, — не унимался Туманов.

— То есть?

— Я напишу заявление, а вы приобщите его к делу.

— Так не делается. — Следователь пренебрежительно усмехнулся.

— А как делается?

— Это мог бы быть обычный протокол. Допустим, я спрашиваю: как вы можете объяснить то обстоятельство, что гражданина Никольникова убили вашим ножом. Ну а вы отвечаете.

— Так задайте мне этот вопрос, — оживился Туманов.

— Мы с вами уже дважды обсуждали эту тему, — возразил Перепелицын. — Не вижу смысла затрагивать ее в третий раз.

— Вот вы, значит, как?

Следовательский взгляд был скучен, хотя губы выражали определенное довольство — и ситуацией, и своим начальственным положением, и жизнью в целом.

Существует такая категория людей — и их значительно больше, чем нам всем того хотелось бы, — которые обожают самоутверждаться за счет других. Они всегда рады возможности унизить другого. Весь бюрократический аппарат любого государства наполнен ими. Там, где нет возможности приструнить их и призвать к порядку, они упиваются своей властью, прикрываясь буквой закона. Следователь Перепелицын относился именно к этой подлой категории людей. Но его поведение объяснялось не только этим. Он еще и выполнял чей-то заказ. Чей? Туманов намеревался выяснить это. Если только доживет.

— Вадим Петрович, — заговорил Перепелицын с притворной мягкостью, — давайте не будем осложнять ваше положение. Зачем приплетать сюда каких-то водопроводчиков, намереваясь направить следствие по ложному пути…

— В том-то и дело, что они не водопроводчики! — воскликнул Туманов. — И я настаиваю на том, чтобы мои показания были занесены в протокол.

— Нужно будет устроить вам психиатрическую экспертизу, — озабоченно произнес Перепелицын, сдерживая усмешку. — Знаете, кому обычно мерещатся козни и заговоры? Нездоровым людям… Людям, страдающим манией преследования. Кстати, убийцы любят косить под сумасшедших. Это ведь как раз такой случай, верно?

«Я сейчас наброшусь на него с кулаками, — с ужасом подумал Туманов. — Он провоцирует меня, нарочно выводит из себя… Спокойно, Вадик, спокойно».

— Итак, вы отказываетесь проверить мою версию? — спросил он, уставившись на стол перед собой.

— Это не версия, — поморщился Перепелицын. — Это попытка затянуть следствие. Номер не пройдет.

— В таком случае устройте мне очную ставку с Рогожкиным, — глухо произнес Туманов. — Хотя бы это вы можете сделать?

— Нет, — был ответ.

— Почему?

— Рогожкин Олег Дмитриевич покончил жизнь самоубийством, — сказал Перепелицын. — Повесился вчера днем. Так бывает. Человека нет, а показания остались. И изменить это невозможно. Что написано пером, не вырубишь топором.

Туманов чуть не застонал от чувства собственного бессилия. Он услышал, как скрипят его зубы и заставил себя разжать челюсти.

— Вам плохо? — участливо осведомился Перепелицын. — Дать воды?

— Не надо.

— В таком случае вас сейчас уведут. Встретимся перед судом, Вадим Петрович, чтобы закончить кое-какие формальности.

Туманов встал, ожидая, когда в кабинет будет приглашен конвоир. Однако Перепелицын почему-то медлил, принявшись что-то искать в своем столе.

— Послушайте… — Он выдвинул ящик, порылся, задвинул, потянул на себя другой. — У вас ведь есть взрослый сын, верно? Вы не просили его наведаться к Рогожкину? — Тон следователя был слишком равнодушным, чтобы принять его за чистую монету. — Ну, задать вопросы, убедить изменить показания…

Перепелицын задвинул ящик и медленно поднял голову. Самих глаз не было видно. Только сверкающие стеклышки очков.

— Нет, — ответил Туманов. — Я просил Андрея вообще не вмешиваться.

— И правильно. — Следователь кивнул. — Пусть ваш сын держится подальше от этого дела, так ему и передайте. — Он повысил голос. — Конвой! Уведите подследственного.

Разговор закончился. Машинально заложив руки за спину, Туманов шагнул к двери. На душе скребли не кошки. Нет, не кошки. Голодные тигры, может быть, в компании со львами.

Глава 11

Весь предыдущий вечер Андрей провел в ступоре. Купил упаковку пива, чипсы и валялся на диване с телевизионным пультом в руке. Мать сказала, что едет проведать приболевшую сестру в Рогачево, и он был рад возможности побыть одному. Можно было позвонить тете Лизе и проверить, действительно ли мама у нее, но Андрей не стал. На него навалилась апатия.

Он подносил ко рту банку, закидывал в рот порцию хрустящих ломтиков и бездумно пялился в экран, двигая челюстями. Телевизионные персонажи мелькали, как карты в колоде. Это мельтешение подменяло собой реальную жизнь. Два часа в день у телевизора — и так незаметно набегает месяц в году. Около пяти лет, допустим, из шестидесяти, отмеренных судьбой. Одна двенадцатая часть сознательной человеческой жизни.

Произведя эти нехитрые расчеты, Андрей ужаснулся. Сколько же времени он проводит фактически во сне? Не только перед телевизором. В магазинах, транспорте, на работе. Сейчас Андрей был в отпуске, но ведь рано или поздно опять придется впрягаться в лямку и вкалывать, чтобы… Чтобы что? Обеспечить себе пару бездумных часов в день? Зачем тогда все? Зачем было рождаться, взрослеть, мучиться? Хорошо, что сейчас есть цель: спасти отца. А потом?

Словно почувствовав его состояние, позвонила Люба. Рассказала, чем занимается Данилка, какая у него смешная щель во рту на месте выпавшего зуба. Потом, без всякого перехода, спросила:

— Ты ведь вернешься, правда? Я поняла, что без тебя не могу. Не могу, понимаешь?

— По-моему, ты прекрасно без меня обходилась в последнее время, — проворчал он.

— Дура была потому что, — легко согласилась Люба. — Но теперь все, такого не повторится, честное слово. Я буду тебе самая лучшая и верная жена.

— Слышал уже.

— Андрей… Андрюша… Возвращайся, а? У меня на сердце неспокойно. Боюсь за тебя. Ты во что-то плохое впутался, да? Уезжай оттуда, пока не поздно. Прошу тебя. Ну пожалуйста, милый…

Родной, до боли знакомый голос заставил Андрея еще раз задуматься о положении, в котором он находился. Сегодня его чуть не убили. Вот так запросто, выстрелом в упор. Зато теперь у Андрея оказался трофейный пистолет, и он даже умеет с ним обращаться. Но достаточно ли этого, чтобы отбиться от врагов, которые наверняка пойдут на все, чтобы замести следы и не дать правде всплыть наружу.

— Андрей? Ты меня слышишь?

Встревоженный голос жены вывел его из задумчивости.

— Слышу, — сказал он. — Я тебе перезвоню.

Он выключил телефон, а потом долго и бесцельно бродил по квартире. Зачем-то заглянул в отцовскую тумбочку, потрогал его бритву, посмотрел, какую книгу он читал перед тем, как…

«Перед тем, как нормальная жизнь для него закончилась, — холодно подсказал внутренний голос. — Перед концом».

Андрей в свои годы дважды побывал за решеткой. Один раз он провел там целых десять суток, второй раз — всего два дня, но этого опыта хватило ему на всю оставшуюся жизнь. Он твердо решил, что не собирается возвращаться туда ни при каких обстоятельствах. Но стычка в дачном поселке фактически поставила его вне закона. Он проник на чужую территорию, нанес одному человеку травму, второму — огнестрельное ранение, угнал машину и незаконно хранил оружие. Таким образом, окажись Андрей в руках закона, ему из этих рук уже не вырваться. Сунут в клетку, и поминай как звали.

Неужели до этого дойдет? Пока неизвестно наверняка. Но может дойти. И вероятность эта очень, очень высока.

Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Андрей стал собирать вещи, которые успел разложить по всему дому. Он вдруг почувствовал себя зверем, забравшимся в ловушку. Еще немного, и дверца захлопнется. И тогда выхода уже не будет.

Первое знакомство с неволей у Андрея состоялось в армии. Самоволка, пьянка, драка — это были звенья неразрывной цепи, закончившиеся гауптвахтой. Размещалась она в здании гарнизонной тюрьмы, где, по слухам, в свое время содержался сам Котовский.

Камера представляла собой сплошной каменный куб без окон. Шесть метров в длину, шесть метров в ширину, примерно столько же до потолка. Для сна полагались деревянные лежаки — такие же Андрей однажды видел на одесском пляже. Но днем пользоваться ими запрещалось: трем нарушителям воинской дисциплины со споротыми погонами и без ремней полагалось стоять, ходить или сидеть на узеньком выступе вдоль стены, по которому даже кошке пройти было бы сложновато.

Помаявшись в холодной, промозглой камере, один из солдат предложил наплевать на запрет и, подавая пример, устроился на лежаке, накрывшись шинелью. Остальные последовали за ним, но долго наслаждаться комфортом им не довелось. Дверь открылась, заглянувший в камеру сержант-краснопогонник рявкнул куда-то в коридор:

— Тащите шланг, организуем пляжникам курорт.

Мощная струя, хлынувшая внутрь, несколько раз прошлась по арестантам, а потом ударила в пол, и очень скоро он покрылся водой, которая поднялась до середины сапог. Порог в камере был высокий, возможно, специально предусмотренный для подобных случаев, так что под ногами образовалось целое море, до того холодное, что сразу начало крутить кости.

Андрей с товарищами по несчастью безвылазно провели там сутки, на протяжении которых их не выводили ни на прогулку, ни в уборную. Минут двадцать пытаешься дремать на узеньком насесте, потом тупо стоишь или бродишь от стены к стене, гоняя сапогами волны, раскачивающие деревянные «плоты». Первым упал в воду тот самый умник, который заварил кашу. К утру все трое были мокрыми с головы до ног и ничего не соображали от усталости и холода.

Над ними сжалились, покормили, дали немного согреться в соседней камере, а потом заставили вычерпывать воду и вытирать пол отрезами солдатских одеял, заменявшими на гауптвахте тряпки. Работа продолжалась два дня, а когда закончилась, в «бассейн» опять напустили воды, так что скучать Андрею не пришлось. В часть он вернулся худой, как скелет, и со значительно возросшим уважением к воинской дисциплине.

После того памятного случая он полагал, что больше никогда не услышит скрежет тюремных засовов, но ошибся. Так зачастую поступаем все мы, когда строим сколько-нибудь долгосрочные прогнозы.

Дело было ранней весной, стояла уже поздняя ночь. У Любы начались схватки, ее отвезли в больницу. Андрей, бледный как мел, бродил по коридору, ломая пальцы и прислушиваясь к полным муки стонам и крикам за дверью. Выбежала медсестра, спросила, какая у него группа крови, отрывисто предложила побыть донором, потому что у роженицы группа такая же, а запаса нет. Схватки Любы сопровождались сильным кровотечением — без донорской крови ее было не спасти.

Обмирая от страха за жену, Андрей подставил руку. Крови у него выкачали порядочно — после этого неожиданного донорства он был вынужден ходить, хватаясь за стены. Подмигнув, медсестра налила ему полстакана спирту, он хватил и действительно почувствовал себя значительно лучше. К этому времени Люба успешно родила, а полчаса спустя Андрею вынесли ее вещи в узелке и подробно перечислили, что нужно принести утром.

Светало. Размахивая узелком, Андрей возвращался домой пешком, потому что улицы были пусты, а мобильник и деньги он впопыхах не захватил из дома. Идти было далековато, километра три или четыре, а спать хотелось так, что свинцовые веки хоть пальцами придерживай. Ощущать себя счастливым отцом не получалось. Хотелось поскорее упасть на кровать и поспать пару часов перед тем, как возвращаться в больницу с чистым бельем, гигиеническими средствами и прочими необходимыми вещами.

Увидев приближающиеся фары автомобиля, Андрей бросился к дороге, но не учел, что еще не вполне протрезвел, а растаявший накануне снег подмерз, превратившись в наледь. Ноги взмыли вверх, зад резко опустился вниз, Андрей сел на тротуар, а машина оказалась милицейской. Оттуда выбрались двое патрульных, поинтересовались, отчего это алкашу не спится и не хочет ли он в кутузку.

Нет, в кутузку Андрей не хотел, обращение ему резко не понравилось, а откупиться было нечем. Слово за слово, и вот уже забрали его в участок, там развернули узелок, обнаружили окровавленное тряпье и понеслось. Грабитель? Сексуальный маньяк? Серийный убийца?

Андрей пытался объяснить, что возвращается из роддома, но слушать его не стали, а навешали трендюлей и определили в одиночную камеру, чтобы поутру с задержанным разобрались уже компетентные товарищи. Последовали допросы разных степеней, и стали Андрея прессовать, принуждая «колоться», и сунули к нему в камеру расписных блатарей, пугавших немедленной расправой. Милиционерам долго не хотелось признавать, что они опростоволосились, но, наконец, они проверили показания Андрея по своим каналам и неохотно отпустили его.

Господи, какое же невероятное счастье испытал он, очутившись на свободе! Плевать было на предстоящие объяснения с Любой и начальством на работе. Главное, он выбрался из тесного каменного мешка, полного смрада и ужаса. Рассказывая позже о своих злоключениях, он смеялся, как будто речь шла о забавной шутке, но смешно ему не было.

И вот сейчас на его месте оказался отец. Причем, его положение намного хуже: его мурыжат не просто по глупости или от нечего делать, а с определенной целью — его пытаются обвинить в убийстве и отправить за колючую проволоку на долгие-долгие годы.

А что Андрей, его родной сын?

Андрей топчется в прихожей с чемоданом, намереваясь сбежать в свой город. Бросив близкого человека в беде. Человека, носившего его на закорках, заботившегося о нем, оберегавшего от опасностей. Учившего не быть трусом и подлецом.

Выругавшись, Андрей опять разобрал чемодан, сгреб пивные банки и отправился выносить мусор. Ночью он спал тревожно, но, проснувшись, прислушался и почувствовал, что душа его спокойна. Он не совершил ужасный поступок, за который ему было бы стыдно до конца дней. Он остался и готов был делать то, что должен делать.

В первую очередь следовало обезопасить мать, на тот случай если убийцы из дачного поселка захотят расправиться с ненужным свидетелем, то есть с ним, Андреем.

Он сразу же позвонил матери и, справившись о здоровье тети, предложил:

— Мама, может тебе стоит погостить у тети Лизы подольше? Ей ведь, наверное, помощь нужна. Ну, семейство накормить, ее саму вкусненьким побаловать.

Несколько секунд она молчала, шумно и часто дыша. Андрей невольно улыбнулся. Как порой легко обнаружить чужие хитрости, шитые белыми нитками!

— Ты серьезно? — спросила мать наконец.

— Конечно. Я не маленький, не пропаду.

— Ну… — Она замялась. — Даже не знаю…

По голосу было слышно, что прекрасно знает. Смотрит, небось, на своего Карена сияющими глазами и думает, как объявит ему радостную новость о том, что задержится у него в гостях. Улыбка на губах Андрея искривилась, ему стало противно. Но не мог же он сказать напрямик: ты, мол, мама, домой пока не приезжай, тебя здесь в заложницы взять могут.

— Мне полезно будет побыть одному, — нажал Андрей. — Есть о чем подумать.

— Да, я понимаю, — согласилась мать. — Но пообещай, что будешь регулярно звонить, и если тебе понадобится что-нибудь, то сразу…

— Сразу сообщу. Не беспокойся. Пусть тетя Лиза выздоравливает.

Завершив разговор, Андрей некоторое время сидел неподвижно. На душе было уже не просто муторно, а гадко. Получалось, что он все же предает отца. Но иного выхода просто не было. Андрею совсем не хотелось, чтобы мать стала жертвой его разборок с бандитами. Уж лучше пусть со своим Кареном тискается. Тьфу, прости господи!..

Выбросив все посторонние мысли из головы, Андрей стал собираться в прокуратуру.

Глава 12

С утра улицы сбрызнуло дождичком, пахло пыльным асфальтом и зеленью. Свежесть оживила природу и людей. Листва была ярче обычного, хмурых лиц попадалось навстречу меньше, женщины как бы похорошели. Призывно топая своими каблуками, они несли себя среди мужских взглядов и тайно упивались ими. Шлейфы кондитерских и цветочных ароматов плыли за ними, призывая смотреть вслед. И Андрей смотрел. Но его мысли были о Любе.

Пешая прогулка до прокуратуры заняла пятнадцать минут, и за этот сравнительно небольшой отрезок времени Андрей успел трижды проклясть жену и столько же раз простить ее за измену. Он не знал, вернется ли домой, но чувствовал, что незримые нити, связывающие его с семьей, постепенно слабеют и уже не причиняют такой режущей боли, как вначале.

Кто-то сказал: время лечит. Другой, изрядно побитый жизнью, желчно поправил: не лечит, а калечит. А на самом деле время проделывает с людьми и то, и другое. Одни исцеляются, другие превращаются в калек. Все зависит от самого человека.

Здание прокуратуры находилось за двумя колеями трамвайных рельсов. Приблизившись к светофору на перекрестке, Андрей не сразу понял, что за резкий, пронзительный звук раздался слева. Повернув голову, он увидел яркую малолитражку, похожую на оранжевую божью коровку, которую грозил протаранить приближающийся трамвай, тоже яркий: желто-красный, с перепуганной вагоновожатой за бликующим стеклом.

«Смарт», — определил Андрей. Немецкая штучка.

Какое это имело значение? А черт его знает. Мозг как бы раздвоился. Отмечая всякие пустяки и посторонние вещи, он в то же время сконцентрировался на происходящем.

Трамвай, продолжая истерически звенеть, тормозил, но расстояние между ним и малолитражкой неумолимо сокращалось. Женщина за рулем оранжевой крошки суетливо переключала передачи, пытаясь то сдать назад, то рвануть вперед, но это были безрезультатные попытки.

Сам не заметив того, как это произошло, Андрей обнаружил, что бежит к «Смарту» на рельсах.

— Вылезай! — крикнул он. — Вылезай, дура!

Вместо того чтобы подчиниться, незадачливая автомобилистка уставилась на Андрея, повернулась к наползающей громаде трамвая и опять попыталась дать задний ход. Кто-то из прохожих завопил, кто-то ахнул, а кто-то безмолвно оцепенел, ожидая неминуемой развязки.

Андрей почувствовал себя участником какого-то гротескного представления, в котором все, кроме него, двигались замедленно и ничего не предпринимали для того, чтобы предотвратить трагедию. Грубо оттолкнув зазевавшегося толстяка с пакетами, он схватился за дверцу «Смарта». Открывать ее и вытаскивать оттуда женщину было некогда. Вместо этого Андрей всем телом налег на автомобильчик, помогая ему откатиться назад.

К счастью, боковое стекло было опущено. Это здорово облегчило задачу, как и то, что владелица «Смарта» как раз давала задний ход.

Ощутив кожей упавшую на него тень, Андрей сделал последнее усилие и понял, что успел. Оглушительно дребезжа, трамвай проплыл мимо. Красный гладкий бок едва не задел Андрея, обдав его теплым ветерком. Он выпрямился, продолжая на всякий случай придерживать малолитражку за оконную раму. Но женщина догадалась включить тормоз и теперь безвольно сидела в кабине, уронив руки на колени. Позади нервно сигналили машины, которым она преграждала путь.

Андрей обогнул «Смарт» спереди, открыл дверцу, попросил:

— Будьте любезны пересесть. Я сяду за руль.

Она повернула к нему лицо, белое и невыразительное, как у японской гейши.

— Двигайтесь, — коротко сказал Андрей и показал жестом, что нужно делать.

Неловко перебирая ногами, женщина освободила водительское сиденье. Пока Андрей занимал место за рулем, загорелся красный свет, но сигналить позади не прекратили. От этого создавалось ощущение, что нужно срочно куда-то спешить, что-то делать. Андрей оглянулся и положил руки на рулевое колесо.

— Как игрушечная, — заметил он, оглядывая приборную доску.

— Я думала, мне конец, — сказала женщина.

— Ну, скорость была уже небольшая. Проволокло бы по рельсам, помяло, не более того.

— Я не про трамвай. Про вагоновожатую. Думала, она выскочит и набросится на меня.

Они одновременно посмотрели в сторону трамвая, остановившегося метрах в тридцати от перекрестка.

— Не захотела увеличивать пробку, — предположил Андрей. — Или просто решила не связываться. Полиция, разбирательства… Кому это надо?

Он снова посмотрел на спасенную незнакомку и чуть не прозевал переключение светофора. Она была довольно хороша собой. Полновата, но зато и аппетитна, как сдобная булочка. Маленькая, под стать своей машине. Гладкие светлые волосы плавно обтекали круглое лицо, падая на плечи и куда-то на спину. Серые, густо накрашенные глаза, чуть крупноватый нос и розовые лаковые губки. Не красавица, но женщина, мимо которых мужчины просто так не проходят.

Андрей обнаружил, что смотрит уже не на лицо спутницы, а на ее круглые, кремовые колени. Он поспешно поднял глаза и притормозил, чтобы не въехать в зад микроавтобуса.

— Если уж вы взялись меня везти, — сказала она, — то остановитесь напротив того здания.

Она показала рукой.

— Это прокуратура, — предупредил Андрей. — Стоянка только для служебных машин. Знак видите?

— У меня пропуск. Кстати, меня зовут Людмилой, если вам интересно.

— Интересно. — Он ловко загнал оранжевый «Смарт» в зазор между двумя автомобилями и остановился. — Я Андрей.

Они одновременно выбрались из тесного салона, в котором почти соприкасались плечами. Людмила была одета в обтягивающее платье такого покроя, который делал ее похожей на осу. Талия, несмотря на пышность форм, и впрямь была осиная. Светлая макушка девушки доходила Андрею примерно до подбородка. А еще они были ровесниками, что он тоже успел про себя отметить.

Людмила прихватила сумочку, и они зашагали к ступеням, ведущим под колоннаду прокуратуры.

— Вы журналистка? — спросил Андрей.

Ему хотелось под каким-то предлогом задержать новую знакомую. Он не задумывался о своем поведении и не очень понимал, что с ним происходит. За всю свою супружескую жизнь он всего один раз позволил себе некоторую вольность, за что потом ему было стыдно. Даже измены жены не заставили его сойти с пути истинного. Но присутствие Людмилы вскружило ему голову. Он как бы слегка опьянел, утратив обычный самоконтроль. Кроме того, он был сейчас так далеко от дома и, вероятно, поэтому не чувствовал никаких обязательств перед неверной женой. Даже наоборот.

— Почему вы так решили? — спросила Людмила.

Похоже, она не торопилась с ответом по той же причине, которая побудила Андрея обратиться к ней с расспросами.

— Вы не сказали: я здесь работаю, — пояснил он, предупредительно распахивая перед ней дверь. — У вас пропуск.

Она отступила, давая понять, что не против поболтать минуту-другую. Из двери, удерживаемой Андреем, важно выплыла толстуха в блузе с зеленым жабо и цыганскими серьгами. Она наградила его снисходительным кивком, и они, переглянувшись с Людмилой, едва не прыснули со смеху. На какое-то мгновение они почувствовали себя детьми, объединенными общей тайной. Это сблизило их значительно сильнее, чем недавнее приключение на дороге.

— Я адвокат, — сказала Людмила, все еще улыбаясь. — Приходится часто бывать здесь. Чаще, чем хотелось бы. — Она быстро протянула визитную карточку. — Вот, обращайтесь если что.

Ему показалось, что в ее жесте проскользнула излишняя торопливость и нервозность. Как будто она использовала визитку в качестве повода оставить ему координаты в надежде на продолжение знакомства.

— Людмила Виткова, — прочитал Андрей. — Адвокат.

— Ага, — подтвердила она.

— А мне как раз нужен адвокат.

— Неужели? — усомнилась Людмила. — Здесь? — Она взглянула на золоченую вывеску на стене.

— Сначала я должен поговорить с прокурором, — пояснил Андрей. — Соболев, знаете такого?

— Ого! К Анатолию Борисовичу не так-то легко попасть на прием. Он вас ждет?

— Нет. Но я думаю, он все-таки меня примет.

Андрею самому понравилось, как просто и вместе с тем загадочно это у него получилось. Заинтригованная Людмила приподняла вверх тонкую изогнутую бровь.

— Интересный человек мне попался! Женщин спасает, в областной прокуратуре котируется. Вы здешний?

— Нет. Приехал, чтобы похлопотать за отца. Он… В общем, неприятности у него.

Людмила опустила взгляд, чтобы посмотреть, носит ли ее собеседник обручальное кольцо. Он сделал то же самое.

Потом их глаза встретились.

— Может… — Андрей был вынужден откашляться, чтобы прочистить охрипшее горло. — Может, выпьем кофе?

— Если только недолго. — Она деловито взглянула на часы. — Внутри неплохой буфет. Можем заглянуть.

Они вошли в высокий затемненный вестибюль с лепниной на потолке и блестящими мраморными колоннами, где сразу захотелось втянуть голову в плечи и перейти на шепот. Помещение чем-то походило на храм, где идет заупокойная служба. Лица всех присутствующих были полны скорбной торжественности. Здесь вершились человеческие судьбы. В том смысле, что судьбы эти зачастую беспощадно ломались о колено закона. Улыбки в этом учреждении были столь же неуместны, как на похоронах.

Людмила терпеливо ждала, пока Андрей оформлял пропуск у сурового вахтера с лицом героического комиссара времен гражданской войны. Получив обратно свой паспорт, он не сразу подошел к ней, а несколько секунд разглядывал со спины, рассматривая фигуру.

Ошибки не было. Фигура Людмилы Витковой, возможно, была далека от совершенства, но зато абсолютно соответствовала вкусам Андрея. Его жена тоже была маленькой, почти миниатюрной, разве что несколько стройнее. Даже имена обеих женщин представлялись ему чем-то похожими. Может быть, потому что начинались они с буквы «Л»?

— Я готов, — объявил Андрей, приблизившись.

И это было чистой правдой.

Глава 13

Кофе в буфете был так себе, но они этого не замечали. Шла извечная игра мужчины и женщины, предшествующая окончательному сближению. Оба определенно нравились друг другу, теперь им предстояло определить, не ошиблись ли они в выборе.

Людмила не хотела ошибиться в очередной раз. Слишком часто она доверялась мужчинам, которые потом выставляли себя с неприглядной стороны. Парень, который был у нее первым, умудрился переспать с обеими ее лучшими подругами. Потом попался маменькин сынок, которого сменил чересчур брутальный мачо, распускавший руки не только в постели. Был негодяй, разместивший интимные фотографии Людмилы в интернете, за ней увивался один столичный музыкант, даже темнокожий некоторое время числился у нее в любовниках, но все это было не то, не то, не то…

Трудно найти партнера, соответствующего твоим тайным эротическим грезам. Еще труднее встретить такого человека, который стал бы спутником жизни раз и навсегда. Во всяком случае, Людмиле это пока не удавалось.

Может быть, она слишком быстро уступала своим поклонникам? Как правило, период джентльменского ухаживания за ней длился не дольше недели, а порой она отдавалась даже после первого свидания. В свои двадцать девять лет Людмила Виткова имела достаточно богатый сексуальный опыт, которым постеснялась бы похвастаться даже очень близкому человеку. С другой стороны, любовных похождений в ее жизни было не больше, чем у любой другой привлекательной женщины ее возраста. Приходилось ведь действовать методом проб и ошибок — тут одной теорией не обойдешься. Отсюда и проколы.

Один частит и моментально выдыхается, другой норовит развернуть как-нибудь по-особенному, третьему звуковое сопровождение подавай, четвертый при выключенном свете весь увядает. Насколько было известно Людмиле, женщины в этом плане куда более предсказуемы. Да, фантазировать любят. Но мужчин своих воплощать эти фантазии в жизнь не принуждают. За что те платят им черной неблагодарностью.

— В каком отеле остановились? — осведомилась Людмила, деликатно прихлебывая кофе.

— Дома живу, у родителей, — ответил Андрей, стараясь не звякать чашкой о блюдце. — Я вырос в этом городе.

— А женились в другом, — покивала Людмила понимающе.

Расставленная ловушка была очевидной, но от того не менее коварной. Что сказать на это? Может быть, промолчать? Соврать? Засмеяться и перевести разговор на другую тему? Но Людмила не из тех девушек, которых легко провести. Адвокат как-никак. И вопрос свой сумела сформулировать так, что отвертеться не получится. В любом случае нужно отвечать. И ложь здесь не пройдет, да и не хотелось Андрею врать.

— В этом, — сказал он, непонятно зачем перемешивая ложкой остатки остывшего кофе в чашке. — Но потом уехали. У Любиных родителей была свободная квартира, они нам ее подарили.

— Повезло, — сказала Людмила.

Ее лицо приняло скучающее выражение.

— Да, — согласился Андрей. — Вначале мне тоже так казалось.

Она подняла взгляд:

— А потом?

— Все очень банально. Есть домашний очаг, есть ребенок. А любви, кажется, нет. Наверное, вы часто слышите подобные истории, Люда?

— Почему вы так решили? Я не психолог, специализирующийся на семейных проблемах.

— Вы… — Андрей запнулся и спросил: — Не возражаешь, если мы перейдем на ты? — Она открыла рот, но он уже продолжал говорить дальше: — Ты очень красивая девушка, и, ясное дело, к тебе постоянно подкатывают мужчины с рассказами о неладах в супружеской жизни. Я прав?

Людмила сдержанно улыбнулась.

— Бывает, — призналась она.

Ей все больше нравился сидящий напротив молодой человек. Нравилась его мужественная прическа со сбритыми висками и затылком, но падающей на глаза челкой. Нравилось простое гладкое лицо, освещенное умным, внимательным взглядом. Привлекала фигура с широкими плечами и узкой талией. Однако всего этого было мало, чтобы установить с Андреем более прочную связь, чем допускала сдержанная обстановка буфета в прокуратуре.

— У меня с женой проблемы, — сказал он. — Не знаю, останемся мы вместе или разойдемся. Это очень трудное решение.

— Я понимаю. — Людмила неожиданно для себя закрыла сумочку, повесила ее на плечо и встала. — Извини, но мне пора. Было приятно поболтать.

Андрея покоробило последнее словечко. Зачем ей понадобилось сводить их общение до примитивной болтовни?

— Мне тоже, — сухо произнес он. — Счастливо.

Людмила сделала несколько шагов прочь, но остановилась и обернулась:

— Если тебе действительно понадобится помощь адвоката, то звони. Не смотри, что я молодая. Опыт имеется.

— Я это заметил, — сказал Андрей и хотел улыбнуться, но она уже уходила: маленькая, с модной длинной стрижкой, такой длинной, что волосы закрывали очень прямую спину.

Он подождал, пока она скроется из виду, расплатился и тоже вышел. В вестибюле стало больше народу, но здесь по-прежнему царила благоговейная тишина. Когда Андрей поднимался по широченной лестнице на второй этаж, ему навстречу попались три женщины, похожие на ворон в своих глухих траурных одеждах. Одна из них обернулась, плюнула в ту сторону, откуда пришла, и погрозила сухим кулаком, сопровождая жест невразумительными проклятиями. Должно быть, не нашла правды в здешних высоких кабинетах.

Войдя в приемную, Андрей, не замедляя шага, приблизился к столу секретарши и внушительно произнес:

— Туманов. Сообщите Анатолию Борисовичу. Он в курсе.

Этим сразу отсекались все обычные предложения явиться в приемный день по предварительной записи. За свою жизнь Андрей сменил несколько руководящих должностей в различных фирмах и фирмочках, и потому был вынужден часто общаться с чиновниками всяких мастей. В данном случае прокуратура мало чем отличалась от областной администрации или какого-нибудь министерства. Здесь требовалось вести себя уверенно и решительно. Что у Андрея вполне получалось.

Бросив на него испытующий взгляд, секретарша ткнула пальцем в клавишу селекторной связи. Ей было за сорок, и она не имела ничего общего с теми развязными девицами, которых можно встретить в менее солидных приемных. Деловитая, подтянутая, неулыбчивая, она уважительно произнесла:

— К вам Туманов, Анатолий Борисович.

Ответом был звук, напоминающий карканье вспугнутой вороны:

— Как?

— Туманов, — повторила секретарша, хмуря нарисованные брови.

Выражение ее глаз, устремленных на Андрея, неуловимо изменилось. Похоже, она уже жалела, что купилась на его уверенные манеры.

— Вадим? — просипел динамик на ее столе.

— Андрей Вадимович, — представился Андрей, наклонившись к аппарату громкой связи.

— Ну конечно, — прогремел голос Соболева. — Входи, Андрей. Надежда Константиновна, сообразите нам кофейку. И десять минут никого не пускать.

Тень, набежавшая на лицо секретарши, исчезла. Доброжелательно улыбнувшись, она кивнула на дверь с зеркально переливающейся табличкой.

Войдя в кабинет, Андрей направился к поднявшемуся ему навстречу рослому мужчине с редкими седыми волосами, крупным лицом и пухлыми губами.

— Похож! — одобрительно прогудел тот, огибая стол, чтобы хлопнуть гостя по плечу, пожать ему руку и усадить в кресло возле журнального столика, заняв место рядом, что предполагало некую интимность общения. — Я тебя вот таким помню. — Он показал ладонью. — Но сейчас не узнал бы, если бы не знал, кто ты. А где отец? Что же сам не заглянул?

— Он… — начал было Андрей.

Но Соболев был не из тех людей, которых легко сбить с мысли.

— Да, стареем, стареем. Забываем друзей. Тяжелы на подъем становимся. Нет, обязательно собраться нужно, как прежде. Не забудь потом продиктовать мне номер отца, Андрей. У меня где-то был, но я за эти годы столько телефонов сменил, что… — Соболев махнул рукой. — Ну, рассказывай. Ты ведь не просто так явился, я полагаю?

— Отец…

Соболев предостерегающе поднял руку, предлагая подождать, пока секретарша расставит перед ними содержимое подноса.

Умолкнув, Андрей прошелся взглядом по кабинету. Стандартный портрет президента над креслом, книжные полки с многотомными изданиями, сверкающий ламинат под ногами. Глазу не за что зацепиться. Подумать только, как много подобных кабинетов разбросано по всей стране, и происходит в них примерно одно и то же: солидные мужчины в хороших костюмах решают какие-то вопросы, тем самым определяя жизнь многих миллионов граждан. Кто посадил их на руководящие должности, кто снабдил множеством полномочий? Как вышло, что эта кучка людей правит всеми остальными, да еще имеет за это массу привилегий, включая зарплаты и пенсии, которые и не снились тем, о ком положено заботиться этим дядечкам в высоких кабинетах?

— О чем задумался, Андрей?

На большом лице Соболева появилась некоторая озабоченность. Он сделал глоток из чашки и сунул в рот хрустящий кренделек, предварительно сдобренный золотистым медом.

— Отца посадили, — выпалил Андрей, едва не расплескав чай из чашки. — Он находится под следствием.

— Что-о? Как под следствием? А ну-ка рассказывай. Что произошло?

Отставив чашку, Соболев подпер массивный подбородок таким же внушительным кулаком. Глядя на его озабоченное, помрачневшее лицо, можно было с уверенностью утверждать, что этот человек вникнет в каждую мелочь и сделает все возможное, чтобы вызволить товарища из беды. Испытывая вполне понятное облегчение, Андрей приступил к повествованию.

Поигрывая бровями и губами, Соболев машинально кивал. Он уже не облокачивался на стол, чтобы смотреть Андрею в глаза, а сидел в кресле прямо, скрестив руки на груди. Казалось, он смотрит куда-то сквозь стену и видит там нечто такое, что не дано увидеть простому смертному.

— Да-а, — протянул он, когда рассказ подошел к концу. — Вот так номер… Бедный Юрка. Такой веселый мужик был, жизнерадостный. А пел как! Прямо душа компании.

— Отец в тюрьме, — напомнил Андрей. — Он меня к вам и направил.

Соболев помял мясистый нос пальцами.

— Значит, Вадим считает, что его подставили? — уточнил он. — Но кому потребовалось сводить с ним счеты? Откуда у него, обычного дантиста, взялись столь опасные враги?

— Я думал об этом, — сказал Андрей. — И у меня есть объяснение.

— Вот как? — Соболев искоса бросил на него внимательный взгляд. — Следствие буксует, а ты, значит, во всем сразу разобрался?

— Следствие как раз не буксует, а умышленно игнорирует очевидные факты.

— Да-а? Какие?

— Любые. Как я уже говорил, этот Перепелицын топит отца, — горячо сказал Андрей. — Ничего не желает слышать ни про СМС от Никольникова, ни про украденный нож. И вот, взвесив все обстоятельства, я пришел к выводу. Это не просто недоразумение. Кому-то непременно нужно поскорее закрыть дело. Отца нарочно заманили на ту проклятую дачу. Нужен был человек, на которого свалят ответственность за убийство. Знакомый Никольникова. Сам Никольников ничего не писал отцу. Это сделал настоящий убийца. Когда уже закончил свое дело. С телефона покойника, чтобы заманить жертву на место преступления.

— Так-так… — Соболев потрогал нижнюю губу. Его взгляд был обращен к потолку. — Выводы довольно смелые, Андрей. Чересчур смелые, я бы сказал. Кто, говоришь, ведет дело?

— Перепелицын, — подсказал Андрей.

— А-а, Перепелицын… Знаю его. Молодой следователь, но успел себя хорошо зарекомендовать. Не помню, чтобы на него были нарекания. А тут вдруг сговор с преступниками. — Прокурор покачал головой. — Зачем бы ему это понадобилось? Он ведь всей своей карьерой рискует.

— Этого я не знаю, Анатолий Борисович. Но дело темное.

— Знаешь, парень, не в обиду тебе будет сказано, но нельзя вот так бросаться бездоказательными обвинениями. — Соболев снова покачал головой. — В прокуратуре и полиции столько чисток проводили, что теперь здесь ни одного пятнышка грязного не осталось. Всю нечисть вымели к чертовой матери! — Он взмахнул рукой, запястье которой обхватывал элегантный браслет часов. — На местах остались люди порядочные, ответственные. Призванные блюсти букву закона.

— Тогда почему у отца забрали телефон с СМС- сообщением? — запальчиво воскликнул Андрей. — Кто подослал в дом лжесвидетеля, показавшего на допросе то, что он не мог видеть и слышать? И кто, наконец, повесил его, обставив это как самоубийство?

Соболев развернулся в кресле всем корпусом:

— Как ты сказал?

— Это должно остаться между нами, Анатолий Борисович, — твердо произнес Андрей.

— Конечно, конечно. Даю слово.

Выслушав рассказ Андрея о нападении на него и убийстве Рогожкина, Соболев решительно поднялся из кресла и занял место за письменным столом, давая понять, что неофициальная часть встречи закончена.

— Андрей, — сурово произнес он, глядя на свои стиснутые кулаки. — Ты явился ко мне с очень серьезными обвинениями. Если выяснится, что хотя бы половина рассказанного тобой — правда, этот Перепелицын будет наказан по всей строгости закона. Я все проверю и разберусь в кратчайшие сроки. Но! — Он предупредительно вскинул указательный палец. — О нашем разговоре никому ни слова. Прежде всего, ради твоей личной безопасности. Ты хоть понимаешь, что натворил? Ворвался на опечатанный объект, ранил человека, присвоил огнестрельное оружие. Да за такие художества… — Соболев покрутил шеей, как будто ей стало тесно в петле галстука. — Любой другой на моем месте немедленно вызвал бы конвой и отправил тебя за решетку.

— Я понимаю, — удрученно пробормотал Андрей.

— Понимает он… Ладно, сделаем вид, что ты мне ничего не рассказывал, а я не слышал. Договорились?

— Договорились, Анатолий Борисович.

— Смотри, Андрей, — строго произнес прокурор. — Я тебя, фактически, покрываю. Рискую многолетней карьерой и своим честным именем, которое мне дороже всего.

— Молчок. — Андрей прижал пальцы к губам.

— Это не шутки, — продолжал Соболев. — Ведь стоит преступникам узнать о нашем с тобой разговоре, как они сбегут и залягут на дно. Мы не имеем права их спугнуть.

— Не спугнем.

— Хорошо. А теперь, раз взаимопонимание достигнуто, будем закругляться.

— Конечно.

Андрей встал и вытянулся, как перед офицером. Соболев тоже поднялся с кресла, приблизился и положил ладонь ему на плечо.

— С этой минуты никакой самодеятельности, мой мальчик. Я сам обо всем позабочусь. Сейчас же затребую дело, но не напрямую, а в обход, чтобы Перепелицын ничего не заподозрил раньше времени. — Продолжая держать Андрея за плечо, он, подталкивая, направил его в сторону двери. — Ко мне на работу лучше не наведывайся, я сам тебе позвоню.

— У стен имеются уши?

Соболев хохотнул:

— Уши в прокуратуре особо не высунешь, а вот глаза… — Он нахмурился. — Не следует, чтобы нас видели вместе. Пойдут ненужные разговоры. Оно нам надо? Не надо. Короче, связь будем держать по телефону.

— Запишите мой номер, — предложил Андрей.

— Не смеши! Мне не составляет труда получить данные на любого человека. В общем, жди звонка. И сиди смирно, Андрюшка! — Соболев погрозил толстым пальцем. — Ты с детства непоседой был. Поехали однажды мы с батей твоим на рыбалку, сели, забросили, увлеклись. А ты тем временем купаться полез. Чуть не утонул, сорванец. Еле откачали.

— Да, помню что-то такое…

На душе Андрея потеплело. Он вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, о котором обязательно позаботятся взрослые, ответственные, опытные мужчины.

Словно читая его мысли, Соболев сказал на прощание:

— Ни о чем не беспокойся. Все уладим.

И, усилив нажим большой сильной ладони, прокурор выставил Андрея за дверь. А минуту спустя выглянул, окинул взглядом пустую приемную и велел секретарше:

— Соедини с Перепелицыным, Надежда.

И втянулся обратно, как рак в нору.

Глава 14

Соседи по нарам уже второй час подряд обсуждали достоинства женщин, которых имели в жизни. Впрочем, женщинами их здесь не называли. «Мочалками», «бабами», «телками», «сосками» — в лучшем случае. И не имели их зэки, а «драли». Просто безбожно, если верить их россказням. Туманов не верил. Эти сладострастные разговоры заменяли в камере онанизм или же предшествовали ему. Господи, как же обрыдло все это!

Туманов машинально повернулся на правый бок, но тут же спохватился и ограничился тем, что остался лежать на спине. Нужно было наблюдать за ворами, чтобы не подкрались неожиданно. Для обороны у Туманова имелся носок, набитый цементом. Этим оружием он обзавелся, когда выводили на прогулку через коридор, где сняли половицы, чтобы заменить их плиткой.

Отбой уже объявили, но в камере мало кто спал. Горела настольная лампа, приглушенно бормотал телевизор, заключенные расслабленно отдыхали после благополучно прошедшего дня. Казалось бы, тут и уставать не от чего, но на самом деле в тюрьме ты находишься в состоянии постоянного напряжения, которое выматывает похлеще физической работы.

Туманов никогда не думал, что в заключении будет так трудно. Пребывание в замкнутом пространстве среди большого скопления народа отупляло. В состоянии непрекращающегося психологического пресса и под давлением необходимости каждую минуту концентрироваться на том, чтобы не сделать или не ляпнуть что-нибудь запрещенное, вся жизнь Туманова упростилась почти до животной ступени. Он замечал, что его мысли и желания становятся все более примитивными. Неужели в конечном итоге он опустится до уровня этих двоих, которые, гнусно хихикая, несут всякую похабщину?

Ведь в голове то и дело мелькают непотребные мыслишки и образы. Алла чаще всего вспоминается голой, раскрасневшейся от желания, с волосами, прилипшими к потным щекам. Как можно было ночами напролет спать с ней рядом на одной кровати и не соблазняться ее еще таким молодым, таким аппетитным телом?

И как можно было забывать о существовании холодильника, набитого всевозможными яствами? Намазал булку маслом, нарубил колец сухой колбаски, соорудил здоровенную чашку сладчайшего чая с лимоном — и наслаждайся жизнью, хоть перед телевизором, хоть над раскрытой книгой. А в нескольких шагах восхитительно чистая, сверкающая белоснежным кафелем ванная комната с унитазом, шампунями, бритвами, зеркалом и прочими приметами цивилизации…

Туда хотелось ежедневно, ежеминутно, ежесекундно. Мысленно Туманов постоянно находился дома. Невозможность удовлетворения самых примитивных потребностей приводила к их иллюзорному воспроизведению в бесхитростных грезах. На какое-то время это помогало отрешиться от окружающей тюремной обстановки. Но рано или поздно она напоминала о себе, и тогда ощущение ужасающего контраста между мечтами и действительностью причиняло невообразимое страдание.

Уснуть бы, забыться, думал Туманов, тараща глаза, чтобы не отключиться. Сейчас даже самый жуткий кошмар не мог быть хуже реальности, в которой он находился. Любой сон позволил бы сбежать от всего этого страха, осознания ужаса своего положения.

Но приходилось бодрствовать. Бодрствовать и смотреть.

Последние обитатели камеры заканчивали свои вечерние посиделки. Вот уже выключили телевизор, вот стихло журчание в отгороженном углу. Закряхтели, зазевали, захрустели суставами зэки, укладываясь на нарах. Прекратилась возня на воровских койках. Весь лишний свет погас, но под потолком осталась гореть голая лампа, чтобы ничего не могло укрыться от взоров вертухаев, периодически заглядывающих в камеру сквозь решетчатый «намордник» на двери.

Началось самое трудное время. Бодрствование ночью, когда все остальные дрыхнут, сопя и похрапывая на все лады, требует огромного напряжения воли. Особенно, если ты не спал толком ни вчера, ни позавчера.

Рот Туманова механически раскрылся, издавая неудержимый зевок, за которым последовал еще один, еще один и так далее, почти без перерыва. Заснуть, забыться и видеть сны… Может, действительно поступить так, наплевав на угрозу, исходящую от Шамана? Туманов попытался мысленно протестовать против такого варианта, но получалось не слишком убедительно.

Обессиливающая апатия охватила его. В который раз захотелось сдаться на милость врага. Удар заточки в сердце, и больше не нужно будет сопротивляться, пересиливать себя, беспокоиться о чем-либо. Все закончится.

Прислушавшись к себе, Туманов понял, что не хочет такого конца. Не имеет права подохнуть в грязной, вонючей камере от руки уголовника. Он должен, он обязан вернуться к своим родным и близким, к своим пациентам, книгам, привычным обязанностям. Да, сейчас, куда ни кинь взгляд, все вызывает отвращение и внутреннее неприятие. Но не напрасно же приехал сын. Возможно, Андрей сегодня переговорил с Соболевым, и уже утром «падут оковы, и у входа нас встретит радостно свобода». Только последний идиот откажется от борьбы, которая вот-вот завершится в его пользу.

«Я буду жить, буду! — сказал себе Туманов. — Не только потому, что мне жалко и страшно уходить из этого мира. Есть другое. Я не хочу расставаться с теми, кто мне так или иначе дорог. Потому что… потому что я… я их люблю».

Бесхитростная прямота последней мысли пронзила его. Возможно, только сейчас впервые в жизни он оценил и понял справедливость того, что многие философы и мудрецы считали своим конечным выводом, что воспевали столь многие художники, музыканты и поэты: главное — это любовь. Туманов принял эту истину всем своим нутром. Да, любовь. Только она оправдывает наше существование на земле, только она способна возвышать нас и укреплять. Без нее человек не многим отличается от животного. Зато способность любить делает нас подобными ангелам.

Туманов улыбнулся. Открывшаяся ему истина была светлой и яркой, как солнце в безоблачном голубом небе. Он снова счастливо улыбнулся. Сейчас он раскинет руки, как крылья, и взлетит. Вот она, свобода. Только оттолкнуться ногами от земли — и вот ты уже паришь!..

Его разбудил собственный смех. Он поспешно разомкнул веки и понял, что никаких истин не постигал и никуда не летал. Под ним были все те же нары с дурно пахнущим матрасом и отвратительной, комковатой подушкой. Шаман к Туманову пока не приближался, но уже не лежал, а сидел, видимо, проверяя, осталось ли незамеченным его пробуждение.

«На этот раз я не стану его отпугивать, — решил Туманов. — Пора принимать меры. Еще одну ночь я не выдержу. Значит, нужно действовать. Пусть подойдет вплотную».

Осторожно и медленно двигая рукой, Туманов отыскал набитый цементом носок, накрытый одеялом. Только бы с первого раза попасть по башке. Если Шаман успеет увернуться, то выиграть схватку быстро не удастся, и тогда в происходящее вмешаются воры или их подручные. Нет, нужно нанести один удар, но неожиданный, точный, сильный. Судя по весу «мягкой дубинки», она способна не только оглушить, но и проломить череп, если попасть в шов — место соединения костей. Значит, целиться нужно в висок или темя.

Мало-помалу, незаметно, Туманов начал менять положение тела, чтобы в нужный момент вскочить с койки и нанести внезапный удар. Задачу облегчало то обстоятельство, что Шаман не сразу направился к нему, а сначала сходил к параше, после чего долго обливался водой и сморкался.

Напряжение, в котором пребывал Туманов все это время, было столь сильным, что он отчетливо слышал биение собственного сердца и опасался, что эта гулкая, убыстряющаяся пульсация привлечет внимание вора.

Но Шаман не заметил ничего подозрительного. Выйдя из-за перегородки, он на некоторое время застыл на месте, наблюдая за неподвижной жертвой. Так продолжалось минуты две или три, которые показались Туманову вечностью. Зато дальше события развивались очень быстро — настолько быстро, что раздумывать и делать расчеты уже было совершенно некогда.

Туманов немало слышал о всевозможных трюках, которым обучаются зэки за долгие годы заточения, и даже имел возможность видеть некоторые из них собственными глазами. Например, превращение сигаретного фильтра в острое лезвие, способное также служить отверткой. Или преобразование настоящего бритвенного лезвия в кипятильник.

Воры обладали изобретательностью поистине неистощимой, доступной лишь тем людям, которые вынуждены прибегать к невообразимым хитростям, чтобы обеспечить себя необходимым. Они могут не только зашить рану леской, но и соорудить из последней ножовку. Предохранить постель от насекомых, поместив ножки кроватей в крышечки из-под баклажек, наполненные водой. Сделать зажигалку из обычной пальчиковой батарейки. Защитить себя от удара ножом глянцевым журналом, превращенным в «бронежилет». Сварганить вино из хлеба, апельсинов и кетчупа. В общем, как говорится, голь на выдумки хитра.

Но то, что проделал Шаман той ночью, вообще не укладывалось в голове.

Убедившись, что за ним никто не следит, во всяком случае, в открытую, он задрал голову, вытянул губы особым образом и плюнул точно в горящую лампочку.

Раздался хлопок, камера погрузилась во мрак.

В следующее мгновение Шаман уже находился так близко, что Туманов почувствовал исходящий от него запах мятной зубной пасты и лука. Далее последовал взмах руки, вспоровшей одеяло, выставленное в качестве щита.

Пока Шаман выдергивал заостренный предмет, готовясь ко второму удару, Туманов бросил одеяло и схватился за утяжеленный носок. Оружие было пущено друг против друга одновременно, с синхронностью, которую не удалось бы повторить намеренно.

Размахнувшись, Туманов автоматически развернулся к нападавшему боком и тем самым избежал удара заточкой, зловеще блеснувшей в темноте. Носок обрушился на затылок Шамана, заставив того упасть на нары.

— Тля, — прошипел он, разворачиваясь.

Туманов снова взмахнул импровизированной дубинкой.

Шмяк! Голову Шамана развернуло так, словно ему вдруг вздумалось заглянуть себе за плечо.

Шмяк! Второй удар пришелся точно в промежуток между надбровной костью и ухом.

Поблескивая зубами и белками глаз, Шаман повернулся к Туманову. Тот опять замахнулся и ударил. Вытянутый мешочек поразил обращенную к Туманову переносицу. Вора швырнуло на стену за нарами. Он все еще сжимал свой тюремный стилет, но уже не в кулаке, а пальцами, готовыми разжаться. Туманов ловко разоружил его, стащил на пол, отволок подальше и бросил.

В камере было тихо — слишком тихо, чтобы поверить, будто все продолжают безмятежно спать, не слыша той возни, что происходит у них под носом. Глаза Туманова уже начали привыкать к темноте, и ему показалось, что там и сям белеют пятна обращенных к нему лиц. Теперь, когда бой закончился, он не знал, что делать дальше. Победа не радовала его. Более того, она создала Туманову значительно больше проблем, чем было у него раньше.

Видели ли воры расправу над своим корешем? Как отреагируют они на это? Попробуют наказать Туманова прямо сегодняшней ночью или же отложат реванш на потом?

Плевать, устало подумал он. Лег и растянулся на своей шконке. Спиной к проходу. У него не осталось сил защищать себя. Если его судьба интересна Всевышнему, то пусть позаботится. Туманов хотел спать. Смерть во сне уже не представлялась такой страшной.

Глава 15

Прапорщик смотрел на Андрея мутными свинцовыми глазами и качал головой. Отрицательно. От плеча к плечу и обратно, как будто в его шею встроили какой-то механизм, завод которого никак не хотел заканчиваться.

— Почему? — спросил Андрей, стараясь сдержать поднимающееся раздражение.

— Запрещено.

Произнеся это слово, прапорщик наконец прекратил мотать своей головой, прикрытой фуражкой, чудом держащейся на макушке.

— Почему? — не унимался Андрей.

Он беседовал уже с третьим тюремщиком, и все они как один отказывались допускать его на свидание с отцом. Что-то общее присутствовало в их взглядах и поведении. Сначала вышел рядовой и долго отнекивался, пока Андрей не усилил нажим. Тогда оборону занял сержант с редкими усами, делавшими его похожим на китайца. Теперь ту же шарманку завел прапорщик с невнятно произнесенной фамилией, то ли Дубинский, то ли Дудинский, не очень-то разберешь с его дикцией, явно затрудненной из-за таких больших лошадиных зубов.

— Потому, — значительно произнес Дубинский-Дудинский.

— Кем? — спросил Андрей, передернувшись от ненависти.

— Кем надо, — сказал прапорщик.

— Кто ваш непосредственный начальник?

— Вас это не касается.

— Касается, — возразил Андрей. — Я имею право видеться с отцом хоть каждый день, пока он находится под следствием.

Он сам придумал это правило и, похоже, угадал. Прапорщик стал пятиться, рассчитывая ускользнуть за дверь дежурного помещения. Андрей пресек эту попытку, приблизившись вплотную. Дверь-то Дубинский-Дудинский открыл, а вот захлопнуть не успел: помешала вовремя подставленная нога.

— Зови начальство, — настойчиво потребовал Андрей.

— В чем дело?

Прапорщик посторонился, давая возможность увидеть кругленького человека с погонами майора, сидящего за старомодным конторским столом, заставленным такими же древними телефонными аппаратами.

— Я спрашиваю, в чем дело? — повысил голос майор. — Что здесь происходит, Будинский? Почему посторонние на проходной?

Андрей интуитивно понял, что самое правильное и дальше действовать нахрапом, иначе его выставят за порог и уже не впустят обратно.

— Как ваша фамилия? — спросил он, глядя майору в глаза.

— Что-о? Ты кто такой, чтобы здесь права качать? Наряд сюда!

Прапорщик, оказавшийся не Дубинским и не Дудинским, а вообще Будинским, приготовился шмыгнуть во вторую дверь дежурного помещения, но Андрей остановил его громким:

— Минутку! Я здесь по распоряжению главного прокурора.

Прапорщик застыл на месте, как таракан, застигнутый внезапно вспыхнувшим светом. Круглое лицо майора заметно вытянулось, приобретя вид овала с оттопыренными полукружьями ушей.

— Прокурора? — переспросил он.

Недоверчивости в его тоне было значительно меньше, чем обеспокоенности и тревоги.

— Соболева, — кивнул Андрей. — Не шумите, пожалуйста. Я звоню.

Воспользовавшись паузой, Будинский осторожно выскользнул и так же осторожно прикрыл за собой дверь. Майор зачем-то встал, одернул китель и снова опустился на жалобно скрипнувший стул.

— Я по воспитательной части, — сказал он. — Отвечаю за моральный облик взятых под стражу и…

— Тс-с. — Андрей, предостерегающе поднял палец, прижимая другой рукой мобильник к уху. — Анатолий Борисович? Добрый день. Ага. Нет, не то чтобы неприятности. Но я приехал на свидание с отцом, а здесь… — Он вопросительно посмотрел на майора. — Представьтесь, пожалуйста… А здесь майор Рыков препятствует. Не имеет права? Я ему то же самое твержу, а он не верит. Хорошо. — Андрей отнял мобильник от уха. — Хотите побеседовать с Соболевым? Или недоразумение улажено?.. Он говорит, что улажено. Сейчас меня проводят.

Майор сдержал обещание. Андрея провели по узкому коридору, заполненному невеселой, угрюмо бурчащей публикой, и впустили в комнату, разделенную мутным, заплеванным внизу стеклом. У стены стоял тюремщик в великоватой форменной кепке с мятым козырьком. Два стула были заняты женщинами совершенно одинаковой комплекции, беседующими со своими не то мужьями, не то сыновьями, не то братьями.

— Ну ты дурной, Лешка, — говорила одна. — Что ж теперь будет, а? Сколько раз тебе говорила, не пей проклятую, не пей!..

— Не верю я тебе, Миша, — плаксиво ныла вторая. — Выйдешь и опять за старое возьмешься. Сил моих больше нет терпеть.

Продолжения Андрей не услышал. За стекло привели отца, с руками, сцепленными за спиной. Он сел и почти беззвучно пошевелил губами.

— Звук включите! — крикнул Андрей.

В динамике зашуршало.

— Здравствуй, сынок, — сказал отец. — Как дела?

Было понятно, что спрашивает он не о самочувствии Андрея и не о событиях в мире. Глаза у него были тоскливыми и с легкой сумасшедшинкой, как у волка в клетке.

— Был у Соболева, — сказал Андрей. — Внимательно выслушал. Пообещал затребовать дело и разобраться.

— Нужно скорее, — вздохнул отец. — Как можно скорее, Андрюша.

— Что-то случилось? В камере проблемы?

В позе и выражении лица тюремного соглядатая ничего не изменилось, но было ясно, что он весь обратился в слух.

— В камере постоянно проблемы, — сказал отец с едва заметным нажимом на слове «постоянно». — У меня возник небольшой конфликт с одним уголовником. Он на меня почему-то зуб заимел.

— Так, — насторожился Андрей. — И что? Достает?

— Доставал. Но сегодня ночью он спросонья нары перепутал. Полез на нары и грохнулся. Сотрясение мозга. Сейчас в лазарете отдыхает. Но когда выйдет…

Отец не договорил.

— Разбираться будет, по чьей вине упал? — догадался Андрей.

— Боюсь, что да, — вздохнул отец. — Он рядом с моей шконкой упал. Может меня обвинить.

Жаргонное словечко «шконка», сорвавшееся с отцовских уст, неприятно резануло слух.

— Но были же, наверное, свидетели, — сказал Андрей.

— Нет. В хате не бывает свидетелей. Это трактуется как стукачество, а за такие вещи опустить могут.

Отец покосился на тюремщика.

«Здорово же он тут поднаторел, — с горечью отметил про себя Андрей. — По фене ботает, как заправский урка. Черт, не нравится мне все это. Нужно что-то предпринимать. Срочно».

— Я попрошу перевести тебя в одиночную камеру, — произнес он, обдумав ситуацию. — Там тебе спокойней будет.

— Было бы хорошо. Но…

— Что «но»?

— Теряю я надежду, Андрюша, — вздохнул отец. — Время идет, а воз и ныне там. Уже не верится в благополучный исход. Эти когти так сжались, что не разожмешь.

— Разожмем, — пообещал Андрей с уверенностью, которой на самом деле не испытывал.

— Ну-ну…

— Отец… Папа… Ты, главное, не падай духом. Держись, ладно?

— Держусь. Пока держусь.

Поболтали еще немного, и время свидания истекло. Едва оказавшись за воротами тюрьмы, Андрей тут же набрал номер Соболева.

Голос ответившего прокурора был недовольным. Выслушав сбивчивый рассказ, завершившийся просьбой перевести отца в одиночку, он сказал:

— Вот что, Андрей. Я не в благотворительной организации заседаю. Это государственное учреждение, очень серьезное, смею напомнить. Нельзя меня постоянно дергать, беспокоить по пустякам…

— Это не пустяки, — возразил Андрей. — Жизнь папы под угрозой. Видели бы вы его. Он совсем отчаялся, хотя старается не подавать виду.

— Его делом занимаются.

— Вы же говорили, что лично займетесь.

— Так и есть, — согласился Соболев. — Но у меня есть помощники. Им я тоже поручил разобраться. Так что успокойся, Андрей. Тебе терпения не хватает. Это только в сказках все быстро делается. Юридическую машину не так-то просто остановить. Мы ведь не в старые времена живем, когда все по звонку сверху решалось. Я вынужден действовать осторожно.

— Я понимаю, — вздохнул Андрей.

Он действительно понимал прокурора. Помогая товарищу, тот мог поставить себя под удар. Мало ли кто на него донос накатает, и пойдут обвинения в кумовстве, необъективности и прочих грехах. Но отец… Вспомнив его затравленный взгляд, Андрей попросил:

— Вы не тяните, пожалуйста, Анатолий Борисович. Папа в опасности. И его нельзя оставлять в общей камере.

— Я уже пометил на календаре, — сказал Соболев. — Направлю кого-нибудь в СИЗО. Сам не имею права, понимать должен, не маленький. Если меня заподозрят в преследовании личных целей, то я Вадиму уже ничем не смогу помочь. Комиссии, проверки… Меня с потрохами сожрут, а отец твой так и останется под следствием. Держи себя в руках.

— Да, — сказал Андрей со вздохом. — Хорошо.

— И еще, — продолжал Соболев. — Большая просьба: не проявляй никакой активности. Этим ты только все испортишь. Доверься мне. И больше не звони, когда тебе вздумается. Я сам свяжусь с тобой в случае необходимости.

Завершив разговор, Андрей забрался в нагревшуюся на солнце машину, опустил стекла и некоторое время просто жал на газ, чтобы охладить салон. Потом, сбросив скорость, пристроился за тяжело пыхтящим автобусом и достал из кармана визитку Витковой.

С одной стороны, Соболев просил ничего не предпринимать. С другой стороны, Андрей не мог сидеть сложа руки. Не имел права.

— Алло, — сказал он, набрав номер. — Узнаешь?

— Нет, — сухо отозвалась Виткова. — Кто говорит?

— Андрей Туманов. Мы познакомились…

— Вспомнила! — воскликнула она, не слишком умело маскируя радостные нотки, прорезавшиеся в голосе.

Было приятно, что девушка, оказывается, ждала его звонка. Андрею вообще казалось приятным все, что было связано с Людмилой. Позволит ли она когда-нибудь называть себя Людой или даже Милой?

— Я решил воспользоваться твоим предложением, — сказал он.

— То есть я нужна тебе как адвокат?

«Не только, — подумал Андрей. — Просто нужна».

Разумеется, вслух это не было произнесено.

— Да, — подтвердил он. — Как адвокат… Кхе-кхе…

— Это по поводу твоего отца?

— Угу. По этому поводу… Кхе-кхе…

— Что ты все кашляешь? — спросила Людмила. — Простудился?

— Немного. Вернее, нет, нет! — Андрей испугался, что она откажется с ним встретиться, чтобы не заразиться ненароком. — Что-то в горло попало. Так мы встретимся?

— Какой адвокат откажется от потенциального клиента?

Эта фраза больно уколола Андрея. Людмила как бы подчеркнула, что готова лишь к сугубо деловой встрече. Возможно, это было правильно. Но человек устроен так, что «правильно» для него не всегда значит «хорошо». Чаще бывает наоборот — если вспомнить все, чем занимаются люди и что доставляет им удовольствие.

— Где и когда? — сухо спросил Андрей.

Что ж, раз деловые отношения, значит, ладно. Он тоже будет соблюдать дистанцию.

— Можно сегодня, — ответила Людмила.

В ее интонации что-то изменилось. Она стала официальной, но как будто девушка сама была не слишком рада этому обстоятельству.

— Уточни, пожалуйста, — сказал Андрей. — Куда подъехать? Во сколько?

— Давай в пять часов. Тебе будет удобно?

— Удобно.

— Офиса у меня пока нет, — призналась Людмила. — В центре за аренду дерут просто сумасшедшие цены, а на окраине снимать нет смысла. Кто попрется к черту на кулички?

— Резонно, — согласился Андрей.

— Ой, ты только не подумай, что у меня клиентуры нет или дела плохо идут. Просто приходится помогать деньгами родителям и сестре. Да еще и квартиру недавно купила, так что…

— Ты словно оправдываешься передо мной.

— Еще чего! — фыркнула Людмила, моментально сменив извиняющийся тон на почти надменный.

— Так где мы встретимся? — настойчиво поинтересовался Андрей.

— Можно где-нибудь на нейтральной территории. Но не думаю, что в кафе будет удобно обсуждать серьезные дела. Если не возражаешь…

— Да?

— Иногда я принимаю клиентов дома. — Сделав это признание, Людмила перешла на скороговорку. — Конечно, я не настаиваю. Если хочешь, перенесем встречу на завтра, я утром подыщу помещение в каком-нибудь учреждении. Просто в конце рабочего дня это сложнее сделать…

— Все в порядке, — заверил ее Андрей. — Диктуй адрес.

Запоминая название улицы, номер дома и код парадного, он улыбался. Вряд ли ему было бы так весело, если бы он обратил внимание на то обстоятельство, что почти с самого начала телефонного разговора фон слегка изменился, как и тембр голоса собеседницы. Специалист сразу бы понял, что их линию прослушивают. Но Андрей не являлся специалистом в подобных вопросах. Он был обычным тридцатилетним парнем, отец которого попал в беду.

О том, какие опасности ждут его самого, он даже не подозревал.

Глава 16

Денис выбрался из машины и постоял рядом, осматривая место, где ему предстояло работать. Собственно, Денисом он являлся лишь для близких родственников, ну там мамы и папы, которые по старинке считали его тем самым Дениской Штыревым, которого выкормили, вырастили и в люди вывели. Но от родителей он уже окончательно отстранился, как отрывается лист от дерева, давшего ему жизнь. Это было совсем другое существование, новое, не вполне ясное, но волнующее и, как хотелось верить, замечательное.

До начала задания оставалось немногим больше получаса. Правда, клиент мог прибыть раньше, но для него, клиента, это ровным счетом ничего не меняло. Он будет не просто избит, а искалечен, чтобы направился из этого двора прямиком в травматологическое отделение ближайшей больницы. В реанимацию, если быть точным.

Денис, который на самом деле носил гордую кличку Колумб, знал много умных слов. Как-никак из медицинской семьи происходил, ну ее на хрен вместе с ее порядками и бесконечными моралями.

Двор, по которому прогуливался Колумб, обминая раскрытый люк, зияющий в асфальте, вызывал ощущение древней старины, как в антикварной лавке, где непонятно зачем копят разный хлам. Дурацкие железные гаражи впритык, такая же железная, но изрядно поржавевшая ограда, пятиэтажное кирпичное здание буквой «Г», робкий намек на детскую площадку с песочницей, вычерпанной до земли обладателями котиков и кошечек, которые, как известно, предпочитают гадить именно в песок и никуда больше. Поскольку до вечера было еще далеко, машин во дворе стояло немного. Между ними вперевалку шлялись раскормленные голуби, а в сонной вышине раскинулись густые кроны тополей с кистями серого пуха.

«Скоро заметет, — подумал Колумб, забравшись обратно в машину, но оставив водительскую дверцу приоткрытой, чтобы продувало ветерком. — Незачем отсвечивать таблом у всех на виду. Вон, балконов сколько. На них вечно толкутся курильщики и просто любопытные, которым заняться нечем».

Если кто и видел Колумба, пока он обозревал поле будущего сражения, то ни одна живая душа не заподозрила бы его в преступном умысле. Разве мог этот довольно пригожий, ладный, молодой парень быть преступником? Выражение его симпатичного лица сияло доверчивой открытостью, как форточка, в которую еще ни разу не забирался домушник. Из-за гагаринской улыбки, часто освещавшей эту физиономию, его натура представлялась окружающим простой и незатейливой, как грабли, пока на них не наступят.

Сегодня кое-кому предстояло убедиться, каким ошибочным может быть суждение по внешнему виду. На собственной шкуре.

Колумб производил хорошее впечатление на людей старшего поколения и нравился ровесницам. Когда девушки начинали с ним встречаться, они ласково называли его блондином, а, расставаясь, шипели: «белобрысый». Его волосы действительно были светлыми, а летом еще сильнее выгорали на солнце. Ширина плеч тоже не допускала двух разных мнений — они были такими же внушительными, как у мраморного атлета, и на ощупь были не менее твердокаменными. Хоть сейчас облей с головы до ног белой краской — и на постамент в музей античного искусства. Только вместо фигового листочка пришлось бы прикрепить лопух, чтобы не смущать посетителей понапрасну.

Череп у Колумба был круглый и прочный, как выточенный из бука глобус: колоти хоть дубинкой, хоть обрезком трубы, нипочем не проломишь. За это он и получил свое второе прозвище: у братвы сработали какие-то школьные ассоциации.

Он прекрасно осознавал свое физическое совершенство и старался поддерживать себя в отличной форме: бегал, отжимался, качал штангу. Ведь не за красивые глаза его взяли в банду. Для выходца из интеллигентной семьи, который в детстве готов был расплакаться, расквасив кому-нибудь нос, это было немалым достижением. Получал он денег столько, что в самом ближайшем будущем рассчитывал обзавестись крутой тачкой и собственной квартирой.

Главное, четко и вовремя выполнять все, что скажут. Не пороть бока, то есть не совершать ошибок. Интересно, этот хмырь, которого велено отметелить, здоровый?

Не в силах справиться с волнением, Глобус стал искать, чем бы заняться, чтобы убить время. Его взгляд упал на дворники за лобовым стеклом выданной ему «Тойоты». Один перекосился и грозил оторваться во время включения или езды по тряской дороге. Это было бы нежелательно. Машина принадлежала бригаде Зарика, который с Глобуса спросит. А с Зариком шутки плохи, будь у тебя хоть самая крепкая голова на свете.

Глобус опять выбрался из машины и, обходя ее спереди, еле успел перешагнуть люк, в который один раз уже чуть не угодил. Рифленая крышка валялась рядом — похоже, ее бросили вспугнутые кем-то собиратели металлолома. Может, пристроить ее на место? Нет, правильному пацану пачкать руки впадлу. Плюнув на чугунный кругляш (в прямом смысле), Глобус занялся починкой щеточки дворника.

Это заняло немного больше времени, чем он рассчитывал. Пальцы парня оказались слишком толстыми и неповоротливыми для такой работы, а перочинный нож — неважной заменой отвертки. Когда он наконец справился и поднял взгляд, во двор медленно въезжала синяя «Мазда».

Та самая. Глобус задержал дыхание, увидев номерной знак. Ладони у него моментально вспотели, как всегда случалось в экстренных ситуациях. И перед дракой, и перед серьезным разговором. Впрочем, сегодня много говорить не придется. Лишь для того, чтобы затеять ссору, а дальше Глобусу останется только махать кулаками, что у него обычно получалось значительно лучше, чем работать языком.

К его удовольствию, «Мазда» подкатила прямо к нему, намереваясь втиснуться в зазор между корпусом «Тойоты» и рядом мусорных баков. Уже потом, когда все было позади, Глобус пришел к заключению, что не стоило мешать клиенту. Пусть бы сунулся, угодив колесом в круглую западню колодца. Тогда бы все пошло по-другому, а значит, и завершилось бы иначе. Но сделанного не воротишь, а после драки кулаками не машут.

Особенно с вывихнутыми руками.

Но все мы сильны задним умом. А на деле почти всегда совершаем ошибки, когда оказываемся в критических ситуациях. И Глобус не являлся исключением из общего правила.

Дождавшись, пока синий капот приблизится, он неожиданно вышел на дорогу. «Мазда», качнувшись, остановилась.

— Ты что, козел, не видишь, куда прешь? — осведомился Глобус, с удовольствием смакуя каждое слово.

Пока все шло по плану. Повод придраться к водителю «Мазды» появился сам собой. Его звали Андреем, а фамилию Глобус не запомнил. На кой черт она ему сдалась? Бьют ведь не по паспорту, по морде.

— Вылазь, — повысил голос Глобус. — Я тебя сейчас научу ездить.

Ему не было известно, в чем провинился этот Андрей и по какой причине он не должен войти во второй подъезд, расположенный в пятидесяти метрах. Подобные вещи Глобуса не касались. Ими занимались старшие. Братва выполняла приказы, не утруждая себя размышлениями. Это было правильно и удобно. Вон, предки Глобуса все мозги над разными вопросами сушили, и что? Многого они в жизни добились? Коптят небо да перебиваются с селедки на макароны от получки до получки.

— Ты что, не слышал? — спросил Глобус, распахивая водительскую дверцу.

Андрей удивленно и немного недовольно посмотрел на него.

— Я же тебя не задел, — сказал он. — Ты сам виноват, что на дорогу выперся…

Тут монолог оборвался. На последнем слове Глобус коротко двинул кулаком в верхнюю челюсть Андрея. Он любил неожиданно бить противников в тот момент, когда они разговаривали. Это не только позволяло застать их врасплох. В двух случаях из трех такой удар приводил к тому, что противник прикусывал язык или же лишался зуба, а со ртом, полным крови, много не навоюешь.

Правда, сейчас Глобус сработал вполсилы. Его задачей было выманить Андрея на открытое пространство, а потом уже калечить. Пока тот сидел в машине, достать его было фактически невозможно.

— Ты спятил? — спросил тот, трогая разбитую губу.

Не тратя времени на ответ, Глобус наклонился над дверцей и снова двинул кулаком, постаравшись задеть чувствительную бровь. Это был выверенный, тщательно рассчитанный удар. А вот дальше все происходило спонтанно и против желания Глобуса. Можно сказать, с этого момента вся его дальнейшая жизнь пошла наперекосяк.

Этот Андрей оказался прирожденным бойцом. Вместо того чтобы выскочить из машины или попытаться уехать, он повел себя совершенно неожиданно. Для начала поймал руку Глобуса за запястье, удерживая ее у своего лица. А затем резко рванул на себя открытую дверцу. Она больно врезалась в клешню Глобуса, все еще находящуюся внутри «Мазды». Но Андрей этим не ограничился. Продолжая удерживать дверь, он перехватил руку напавшего за ладонь и повернул против часовой стрелки.

Глобус не вскрикнул. У него на это не осталось сил: все ушли на то, чтобы превозмочь ошеломляющую боль и устоять на ногах. Он совершенно не был готов к такому повороту событий. Как правило, Денис по кличке Глобус атаковал первым, и уже одним этим обеспечивал себе преимущество. Люди не готовы к тому, что на них нападут. Пока они пытаются сообразить, что делать и как обороняться, успеваешь отколошматить их так, что потом они уже не представляют никакой угрозы. Ходячие куски мяса.

Но теперь и сам Глобус превратился в такую же бессловесную тушу о двух ногах. Эти подгибающиеся ноги понесли его назад, когда его руку, наконец, оставили в покое и выпустили из капкана.

— Успокоился? — спросил Андрей, выбираясь из машины.

Перед заданием Глобусу показали фотографию этого парня, чтобы не ошибся ненароком. Тогда он недооценил противника. В реальности тот выглядел иначе и производил совсем иное впечатление. Плечи у него были ничуть не уже, чем у Глобуса, а взгляд был куда жестче. Своими глазами он словно толкал Глобуса в лоб и переносицу, вынуждая отступать все дальше.

Стоп! Как потом возвращаться на базу с оправданиями по поводу проваленной акции? Будет тогда Глобусу и тачка, и квартира, и белка со свистком.

Морщась от боли, он стал отводить левую руку назад, готовясь для начала сбить Андрея с ног одним размашистым ударом в ухо. Не стильно, зато весьма эффективно.

Недостаток такого удара состоит в том, что руке приходится преодолевать достаточно большое расстояние, чтобы достичь цели. Занимает это доли секунды, но человек с хорошей реакцией успевает оценить обстановку.

Андрей на скорость своей реакции никогда не жаловался, особенно в ситуациях критических, когда весь организм переходит в режим повышенной боеготовности. Он присел, пропустив кулак над головой, и ударил противника под ложечку, постаравшись сделать это как можно резче и сильнее.

Находившийся в положении неустойчивого равновесия, Глобус вынужден был сделать еще один шаг назад. На сегодня — последний.

Левая нога ступила в пустоту. Правая подошва, опиравшаяся до сих пор только на носок, накренилась, уносясь каблуком вниз. Издав изумленный возглас, Глобус провалился по пояс. Окончательное падение предотвратили машинально расставленные локти. Вывихнутая рука отозвалась на это такой дикой болью, что Глобус опять вскрикнул, и его сдавленный голос прозвучал так, словно донесся из камеры пыток.

— Тебе конец, — пропыхтел он, безуспешно ища опору болтающимися в пустоте ногами. — Не жить тебе, Андрей. Теперь я не уродовать тебя буду, а убивать, понял?

Это было лишнее. Довольно часто угрозы приводят к обратному результату: предупрежденный противник становится опаснее, вот и все. Например, переходит из обороны в нападение.

Андрей, возвышавшийся над провалившимся Глобусом во весь рост, не замедлил воспользоваться своим безусловным преимуществом. Первое, что он сделал, это от души врезал кроссовкой по торчащей из люка голове.

— Убивать? Посмотрим.

Глобус, торчащий из люка, словно танкист, высунувшийся из башни, осел ниже, продолжая упираться локтями в асфальт. Не оставляя ему ни малейшего шанса на спасение, Андрей подпрыгнул. Обе его ноги опустились на массивные плечи Глобуса. Они прогнулись так, что на поверхности осталась торчать только голова. В следующую секунду Андрей, оттолкнувшись, приземлился на асфальт, предоставив Глобусу самостоятельно преодолевать земное притяжение.

Не получилось. Неестественно вывернутое плечо Глобуса щелкнуло: это головка кости выскочила из сустава. Он взвизгнул. Рука, потерявшая опору, перестала удерживать тяжелое тело на весу. Когда Андрей обернулся, позади никого не было. Круглое отверстие люка зияло черной пустотой. Снизу доносились ругательства, шорох и возня.

Недолго думая, Андрей сел за руль чужой иномарки и переставил ее таким образом, чтобы днище перекрывало Глобусу выход наверх. После этого пересел в собственную машину и, не заходя к Людмиле, покинул негостеприимный двор.

Глава 17

Утро Андрей встретил в достаточно мрачном настроении и умудрился обуглить картошку, порезать подбородок бритвой и дать сбежать столь желанному кофе.

Причиной тому была вчерашняя размолвка с Людмилой. Она пришла в тихую ярость, услышав, что он не приедет к ней в пять, как договаривались. В ее голосе появилось так много шипящих звуков, что казалось, будто она разговаривает по телефону, находясь в каком-нибудь серпентарии.

— Как знаешь, — ответила она на путаные объяснения Андрея.

Ему сделалось неприятно. Во-первых, из-за того холодного равнодушия, которым окатила его Людмила. Во-вторых, из-за собственной лжи, шитой белыми нитками. Но не рассказывать же ей про драку у нее во дворе. Тем более что это почти наверняка была засада. «Теперь я не уродовать тебя буду, а убивать», — сказал ему тот здоровяк из «Тойоты». А может, это просто была случайная фраза, которую можно трактовать как угодно? Нет, нет. Парень явно поджидал Андрея и хотел спровоцировать его на драку. Слава богу, все обошлось, но после этого идти в гости к Людмиле было нельзя. Чтобы не встречаться с полицией, которую почти наверняка вызвали соседи-очевидцы. И чтобы не впутывать девушку в эту историю.

Вчера Андрей трижды пытался уговорить ее встретиться где-нибудь в городе, но она всякий раз отказывалась, ссылаясь на неотложные дела. В конце концов он психанул и попрощался. Но осадок остался, и он не давал Андрею покоя. Поссорившись с Людмилой, он лишался юридической поддержки. Он рассчитывал на помощь прокурора, но и адвокат в подобных ситуациях не лишний. Чем больше рычагов задействовано, тем лучше.

Размышляя таким образом, Андрей старался скрыть от себя главную причину, по которой нервничал и хмурился с раннего утра. Он боялся потерять не просто адвоката, он боялся потерять Людмилу Виткову.

Так какого черта он почти нагрубил ей под конец разговора? Болван. Упрямый истукан. Андрей дважды ударил себя ладонью по лбу.

Он наверняка воспользовался бы чем-нибудь потяжелее, если бы знал, как ждала его вчера Людмила, как готовилась. Ароматная ванна, тщательнейшая эпиляция, уборка, «случайная» бутылка шампанского в холодильнике. По сути, она уже отдалась Андрею, поэтому его отказ прийти был воспринят, как унижение. Шампанское Людмила чуть не разбила в сердцах, к свежеиспеченным пирожным даже не притронулась, а уснула лишь после полуночи, когда надоело грызть от злости уголок подушки.

Но нет, Андрей даже не подозревал о том, как болезненно был воспринят его отказ. Покряхтев и бесцельно побродив по дому, он набрал номер Людмилы. Она ответила не раньше, чем он выслушал с десяток долгих, томительных гудков.

— Слушаю.

— Люда, — начал он.

— Людмила, — поправила она. — А для тебя уже почти Людмила Александровна.

— Не надо Александровны, — смиренно попросил Андрей. — Оставайся просто Людмилой.

— У тебя ко мне дело?

— Конечно. Разве ты забыла?

— Вчера я собиралась уделить тебе достаточно много времени, но ты этим не воспользовался, — безжалостно напомнила она.

— Людмила, говорю же, у меня были причины.

— Да, ты их перечислял. Одна другой смехотворнее. Так порядочные… люди не поступают.

Людмила осторожно перевела дух, сообразив, что, забывшись, едва не сказала «мужчины». Они ведь не любовные отношения выясняли. В данном случае половая принадлежность не имела никакого значения.

Хотя все это время Людмила думала об Андрее именно как о мужчине, а не как о потенциальном клиенте.

— Послушай, — сказал Андрей, мало-помалу забывая о данном себе слове быть покорнее и ласковее теленка. — Если ты передумала мне помогать, то так и скажи. Кстати, я ведь не о бесплатной услуге прошу. Может быть, ты так считаешь? Может, поэтому решила меня отвадить?

— Ты сам все испортил, — в сердцах бросила она и тут же пожалела о вырвавшихся словах.

Выдала себя с головой. Считай, призналась в детской обиде и уязвленном женском самолюбии. Только бы он не заметил!

И Андрей, поглощенный своими собственными переживаниями, действительно пропустил последний упрек мимо ушей.

— Ладно, — устало произнес он. — Мне надоело оправдываться и заискивать. Ты далеко не единственный адвокат в городе, Люда. Будем считать, что я напрасно тебя побеспокоил. Прошу извинить. Всего хорошего.

Несколько секунд он стоял неподвижно, ожидая, что она, быть может, захочет его остановить, но Людмила промолчала. Тогда он нажал пальцем кнопку отбоя и стал деловито куда-то собираться.

Куда? Одеваясь, Андрей еще не знал ответа на этот вопрос. Но, приводя в порядок волосы перед зеркалом, он неожиданно для себя решил наведаться к Перепелицыну. Если поведение следователя изменилось, значит, Соболев уже провел с ним разъяснительную работу. Хорошо бы. Скоро это выяснится.

Заправив «Мазду», Андрей поехал в полицию. А минуту спустя, стоя перед кабиной дежурного, растерянно хлопал глазами и некоторое время не мог вымолвить ни слова.

— Как в отпуске? — тупо спросил он наконец.

— Очень просто, — ответил полицай, что-то разглядывая на обращенном к себе мониторе. — Взял очередной отпуск и улетел на море. Олл инклюзив.

— Какой «олл инклюзив», когда у меня отец под следствием? Он в тюрьме сидит, а ваш Перепелицын на солнышке загорает?

— Па-апрашу, гражданин, выбирать тон и выражения. В тюрьмах у нас знаете, сколько народу? Остальным теперь что же, не жить?

— Отец невиновен! — горячился Андрей.

— Да половина невиновных сидит, — отмахнулся дежурный. — Даже больше. И что? Вешаться, что ли?

Против этого было трудно что-либо возразить, и все же Андрей попытался.

— Я этого так не оставлю, — заявил он. — Я буду жаловаться главному прокурору.

— Хоть господу богу, — был равнодушный ответ.

Дежурный снова уткнулся в свой монитор. Что он там созерцал с таким пристальным вниманием? Последние полицейские сводки? Фоторобот какого-нибудь преступника? Или пикантные детали женской анатомии?

— Но дело ведь не закрыто, не так ли? — не унимался Андрей.

— Кто ж его закроет, пока виновного не посадили, — отстраненно удивился дежурный. — Ближайшую неделю сплошные грозы и дожди ожидаются. — Он досадливо щелкнул языком. — А я на рыбалку собрался.

— И кто его ведет?

— Кого ведет? Куда?

— Дело! — почти выкрикнул Андрей.

— А… Плотников. Но он на выезде. И потом, у него своих незавершенок выше крыши. Во скока! — Дежурный провел ладонью над головой. — Будет заниматься, конечно. Но только по мере возможностей.

Коридоры власти бывают маленькими и темными, но сути своей от этого не меняют.

— Вам решетку надо установить, — сказал Андрей. — Вот здесь, поверх стекла.

Дежурный оторвал взгляд от монитора.

— Какую решетку?

— Разделительную.

— Была решетка. От психов разных. Но потом приказали убрать. Мы ж теперь полиция.

— Да? — притворно удивился Андрей.

— А то ты не знаешь, — не поверил дежурный.

— Разница в чем?

— Знаешь, что… разница. Двигай отсюда, пока я добрый. Ходят тут умники разные. Здесь не проходной двор.

Можно было поспорить, но Андрей не стал. Какой смысл? Он уже хотел покинуть эти стены, выкрашенные в казенный серый цвет, когда его окликнули. Голос был женский и, кажется, незнакомый.

— Андрей? Туманов?

Он повернул голову и увидел молодую женщину в узкой черной юбке до колен и белой блузке с намеком на жабо и кружева. Четко (даже излишне четко) очерченные губы, прозрачные глаза, деловая прическа с открытыми ушами и лбом.

— Уварова? — неуверенно произнес он. — Лида?

Да, это была она. Девушка, с которой Андрей впервые пережил все то, что кроется за коротким словом «секс».

— Узнал! — Она облегченно засмеялась, приближаясь с элегантной папкой под мышкой. — Значит, не очень постарела.

— Совсем нет, — улыбнулся Андрей, незаметно принюхиваясь к ароматной волне, накатившей вместе с Уваровой.

У них случилось на летних каникулах в беседке, заросшей виноградом и сиренью. Проделали это стоя лицом друг к другу, так что было очень неудобно… Но воспоминания о том вечере были яркими и приятными. До сих пор.

— Ты зачем здесь? — спросила Уварова, окидывая Андрея быстрым запоминающим и помнящим взглядом.

Он коротко объяснил, а потом поинтересовался, каким ветром занесло в отделение Уварову. Оказалось, что она здесь работает.

— Пресс-секретарь и специалист по связям с общественностью, — похвасталась она. — Звучит?

— Здорово, — кивнул Андрей, немного стесняясь своих мыслей и о беседке, и об одной укромной скамейке в парке, и о той ночи, которую провел с Уваровой на самой настоящей кровати, когда ее родители куда-то уехали на выходные.

— У меня и звание есть, — сказала она. — Старший лейтенант.

— Поздравляю.

— Пойдем, покажу тебе свой кабинет, — предложила она.

Первым порывом Андрея было вежливо отказаться от предложения. Но тут он сообразил, что тем самым, возможно, отвергает руку, протянутую ему самой судьбой. Знакомство с лейтенантом полиции могло оказаться весьма кстати. Пока Соболев чешется, а Перепелицын нежится на солнце, отец Андрея мучился в тюрьме, где каждый день идет за сотню, а то и за тысячу.

— Или боишься? — поддела Уварова, улыбаясь накрашенными глазами.

— Немного, — отшутился Андрей. — У тебя ведь, наверное, табельное оружие в кабинете имеется.

Он машинально скользнул взглядом по ее бедрам, словно ища там кобуру с пистолетом.

— Только наручники, — многозначительно произнесла Уварова и пошла первой, двигаясь походкой женщины, которая точно знает, что с фигурой у нее все в порядке.

Андрей последовал за ней, то и дело посматривая на раскачивающиеся впереди бедра. Отсутствие пистолета не умаляло его интереса к ним. Он мысленно одергивал себя, но продолжал смотреть, как вышколенный, но все же голодный пес, которого дразнят восхитительной косточкой. Пока не получит разрешения схватить, будет держаться, но потом…

«Да ты бабник, братец, — сказал себе Андрей, проходя в открытый кабинет. — Любу ревнуешь, о Люде мечтаешь, теперь на Лиду пялишься… Может, все дело в том, что у всех трех имена начинаются на одну букву? «Л», хм… Любовь?»

Закрыв дверь, Уварова вопросительно посмотрела на Андрея:

— Переживаешь за отца?

— Не то слово.

— И, говоришь, он не виноват?

Она присела на край стола, изящно скрестив ноги.

— Не виноват, — угрюмо подтвердил Андрей. — А его топят. Перепелицын этот в очочках… Ты его знаешь?

Он сунул руки в карманы, не зная, куда их деть.

— Конечно, — медленно наклонила голову Уварова. — Хороший парень. И специалист хороший. Столько дел, успешно раскрытых.

— И людей посаженных.

— Не вижу в этом ничего плохого. Ибо сказано: «вор должен сидеть в тюрьме».

Голос Жеглова ей не удался, но интонации она скопировала точно.

— Как ты сюда попала? — спросил Андрей, чтобы сменить тему.

— Долгая история. — Уварова махнула рукой. — Жизнь покидала меня основательно. Замужем была. Развелась. Он, скотина, прав меня лишил материнских.

— Ого!

— Ничего, я ему еще покажу. Он у меня теперь попляшет.

Андрей представил себе маленького человечка, вприпрыжку убегающего от мерно наступающих женских туфель с высокими каблуками.

— Так ты сюда специально устроилась? — догадался он. — Чтобы с муженьком поквитаться?

— Угу, — фыркнула Уварова. — По ускоренной программе.

— Это как?

— Замнем для ясности. — Ее лицо сделалось злым, напряженным и красивым. — Ты не женщина, тебе не понять.

Андрей согласно кивнул, чтобы не вникать в чужие проблемы. Лицо Уваровой снова разгладилось, как бы оттаяв.

— Помнишь? — спросила она.

— Конечно, — заулыбался он.

— Коньяка хочешь? С чаем. Или наоборот.

— Чай с коньяком?

— Сообразительный, — засмеялась Уварова.

Они попробовали и первый, и второй вариант, немного повспоминали молодость, а потом она спросила:

— Ты у родителей остановился?

— Ага, — ответил он. — Только мама сейчас в отъезде.

— Это хорошо, — рассудила Уварова. — Я загляну к тебе сегодня вечерком.

— Зачем? — насторожился Андрей.

— Дело твоего отца скопирую, принесу почитать. Хочешь?

— О, спасибо! Поищу там проколы.

— Вместе поищем, — пообещала Уварова. — Коньяк такой же бери, я мешать не люблю.

Андрей поднял рассеянный взгляд:

— Коньяк? Ладно.

— И в холодильник поставь. Только дураки теплым потребляют.

— Договорились.

— Тогда до вечера.

— Пока, Лида.

Андрей взялся за дверную ручку, когда услышал за спиной:

— Признайся, а ты ведь тогда специально трусы спрятал?

Он обернулся. Она опять полусидела на столе, скрестив руки под грудью.

— Какие трусы?

— Мои, — пояснила Уварова, многозначительно усмехаясь. — Чтобы я подольше задержалась, да?

— Было дело, — признался Андрей.

— Посмотрим, остался ли ты таким же изобретательным, как раньше.

Она засмеялась ведьмовским смехом. Он выскочил из кабинета, трогая разгоряченные щеки. Радоваться, что встретил Лиду Уварову, или огорчаться? Андрей не знал.

Глава 18

Днем неожиданно позвонил Соболев, выслушал жалобы на исчезнувшего Перепелицына и сказал:

— Ты вот что, Андрей, набирайся мужества.

Голос его звучал басовито и торжественно. Как у киношного генерала, отправляющего бойцов на задание, из которого им не вернуться.

— Что случилось? — поспешно спросил Андрей.

— Ничего особенного, — успокоил Соболев. — Все под контролем. Но есть маленькая неувязка.

— Какая неувязка?

— Перепелицын обхитрил меня, старого дурака. Как услыхал, что я с ним лично переговорить хочу, так сразу в отпуск смылся. Теперь его из Греции не выковырнешь.

— Знаю, Анатолий Борисович, — вздохнул Андрей.

— Откуда?

Пришлось сознаться. Соболеву рассказ определенно не понравился.

— Я же просил тебя, Андрей. Своими действиями ты мне только мешаешь, путаешься под ногами. Что ты делал в полиции?

— Просто наводил справки, — решил схитрить Андрей.

— Ох, не ври мне, не ври! — прикрикнул Соболев. — Между нами должно быть полное доверие, а ты тут тень на плетень наводишь.

— Ну, знакомая у меня в полиции нашлась. Обещала разузнать, что и как.

— Кто такая?

— Анатолий Борис…

— Кто такая, спрашиваю? Я должен знать. Погоди, ничего не говори. — Соболев задышал в трубку. — Так, сейчас посмотрим штатное расписание этого отделения… Знакомая, говоришь? Варианта три. Уборщицу отметаю. Секретарша чересчур молоденькая, чтобы ты мог ее знать. Остается Уварова Лидия Федоровна. Черт подери, Андрей, ты меня в могилу загонишь! Она же с прессой постоянно якшается и с разными правозащитниками хреновыми. Если они узнают про мою близость с семьей Тумановых… Ты отдаешь себе отчет?

— Я ей ничего не говорил, — буркнул Андрей.

— И не вздумай! — прикрикнул Соболев. — Уварова твоя та еще штучка. Ее однажды под столом в очень высоком кабинете застали.

— Под каким столом?

— Под письменным. Не прикидывайся, Андрей.

О чем это он? Пряталась Лида, что ли? Зачем? От кого?

Не желая ломать голову над вопросами, которые мало его волновали, Андрей сказал:

— Я больше не намерен сидеть и ждать у моря погоды, Анатолий Борисович. Какой-то другой следователь занимается делом отца. Мало ли, что он туда еще добавит. Это нужно срочно прекращать.

— Да? — ехидно переспросил Соболев. — И каким образом, по-твоему?

— Закрыть дело. Остановить следствие. Хотя бы временно, пока не будут найдены оправдательные доказательства.

— Невозможно.

— То есть мы не можем на вас рассчитывать?

— Эх, Андрей, Андрей, — с упреком произнес Соболев. — Горячишься, бежишь впереди паровоза. Прошу тебя, доверься мне. Я все улажу. Будет суд, но приговор вынесут мягкий, почти условный.

— Как суд? — оторопел Андрей.

— Очень просто, мой мальчик. Ничего не попишешь. Слишком много изобличающих улик, да и время сработало против нас. Судебное заседание состоится послезавтра. Разве я не говорил?

— Впервые слышу…

— Я сам распорядился провести заседание как можно скорее, — сказал Соболев. — Обвинителем выступит мой хороший друг. Он найдет смягчающие обстоятельства и попросит у суда наказание в виде двух лет заключения в колонии общего режима. Это что значит?

— Что отца все же признают виновным, — произнес Андрей упавшим тоном.

— Смотри дальше и глубже! Если прокурор окажется не кровожадным, то защита вообще потребует освободить твоего отца прямо в зале суда. Даже если этого не произойдет, то Вадим отделается легким испугом. Ну а потом дело техники: кассации, апелляции. Понимаешь?

— Не нравится мне все это.

— Думаешь, мне нравится? Если бы Вадим не сунулся в западню, как кур в ощип… Но сделанного не воротишь. Так и объясни отцу. Пусть отнесется к суду, как к хирургической операции. Чем скорее будет вскрыт гнойник, тем лучше. Больно? Еще как! Конечно, больно, когда по живому. Но зато потом наступит облегчение.

— И отца переведут в другую камеру? — спросил Андрей, обдумывая услышанное.

— Разумеется, — подтвердил Соболев. — Его сразу же отправят из следственного изолятора на место отбывания наказания. А оно, как мы с тобой уже знаем, будет очень недолгим, если вообще будет. Так что выше нос, мой мальчик! Скоро все закончится. Очень скоро.

— Так и передать отцу?

— Именно! Так и передай. Слово в слово. Этот кошмар для него скоро закончится.

После этого разговора на душе у Андрея стало легче, хотя до полного благодушия было далеко. Трагедия отца, предательство матери, нелады в собственной семье — все это создавало слишком мрачный фон, чтобы радоваться чему-то по-настоящему. А тут еще с Людмилой Витковой непонятки. И предстоящий визит Лидки Уваровой.

Андрей задумался. Впускать ли ее в дом? Нужно ли ему знакомиться с делом, если суд все равно пройдет по заранее спланированному сценарию? Может, плюнуть и просто не открыть Уваровой дверь? Плоть яростно запротестовала против такого скучного варианта. После почти месячного воздержания на семейном фронте ей хотелось совсем другого. Да и рассудок подключился, напоминая, что материалы уголовного дела понадобятся, допустим, при обжаловании приговора.

Так что же, идти за коньяком? Или проигнорировать просьбу Уваровой? Нет, это будет выглядеть как полное неуважение. У Андрея нет причин хамить своей давней подружке. Она ему ничего плохого не сделала. Совсем наоборот.

Был даже момент, когда Андрей ощутил себя влюбленным. Близость между ними уже произошла, они, переводя дыхание, возились на скамейке, застеленной его свитером. Все так переплелось: руки, ноги… Приходилось буквально выпутываться из объятий друг друга. Когда это, наконец, произошло, Андрей встал и посмотрел на распростертую внизу Лиду. Она показалась ему безумно красивой со своими пылающими щеками и пурпурными от поцелуев губами. Ее тело словно светилось в темноте, распространяя вокруг сияние желания. Андрей снова расстегнул джинсы и лег сверху. Очень скоро эмоции, принятые им за любовь, остыли и угасли, но воспоминания о них все же сохранились. Значит, они чего-то да стоили.

Погруженный в столь приятные размышления, Андрей шагал к супермаркету, не замечая ничего вокруг. А напрасно. Поверни он голову налево, без труда обнаружил бы знакомый оранжевый «Смарт», ползущий по дороге вдоль пешеходного тротуара. За рулем сидела Людмила Виткова.

Она оказалась в этом районе вовсе не случайно, как бы ни пыталась скрыть правду от себя. Да, у нее неподалеку состоялась деловая встреча, но это было уже около часа назад, а Людмила почему-то не торопилась уезжать восвояси. По столь же загадочной причине еще утром она связалась со знакомым оперативником и попросила его выяснить адрес Туманова В. П. И уж совсем необъяснимой выглядела слежка, которую она устроила.

Ей ведь совершенно безразличен Андрей, верно? Обычное знакомство, ни к чему не обязывающее, никуда не ведущее. Зачем Людмиле женатый мужчина? Не слишком состоятельный, без четкой цели и собственного дела? Кто он ей, и кто она ему? Да, Андрей вытащил ее из-под колес трамвая, но это повод всего лишь для обычной человеческой благодарности, а не для чего-то большего.

Логично? Вполне.

Тогда какого черта она едет за ним, придумывая причину, чтобы окликнуть?

Рассердившись на себя так сильно, что в голове сразу сделалось пусто, Людмила прибавила газу, обогнала Андрея, затормозила и выбралась из своей «букашки».

— Привет, — пробормотал он удивленно. — Ты какими судьбами здесь?

Прежде чем ответить, она пересекла газон, осторожно переставляя босоножки в высокой только что политой траве. Потом остановилась и пожала голыми уже вполне загорелыми плечами, обтянутыми чуть ниже голубым сарафаном.

— Со встречи возвращаюсь. А тут ты идешь. Подбросить?

Произнеся эту тираду, Людмила внутренне ужаснулась тому, как глупо это звучит. Если она собиралась просто подвезти Андрея, то достаточно было посигналить, подзывая его. Но нет, ей непременно нужно было подойти самой, намочив босоножки, ремешки которых теперь растянутся и будут плохо держаться на ноге.

— Нет, спасибо, — ответил Андрей. — Я в магазин. — Он кивнул вперед. — Уже, считай, пришел.

«Ну и дура-ак, — произнес внутренний голос. — Такой хороший повод наладить отношения, а ты городишь невесть что. При чем тут магазин? По-твоему, Людмила подошла, чтобы выяснить, куда именно ты направляешься?»

— А, — протянула она, — за продуктами?

— За коньяком, — брякнул Андрей и обругал себя вовсе уж неприличным словом.

— Гости, — покивала Людмила понимающе.

— Нет! — всполошился он. — Какие гости? Я сам.

Ее прозрачные глаза словно поблекли.

— Я понимаю. Решил расслабиться немного. Ну, не буду мешать. Хорошего вечера. И, главное, утра.

Развернувшись на каблуках, Людмила двинулась обратно. Газон был широкий. Мокрые травинки липли к лодыжкам.

— Люда! — окликнул несчастный Андрей. — Погоди.

Она ступила на асфальт и только потом обернулась.

— Сколько раз повторять, что я Людмила, а не Люда. Люд-ми-ла.

Отчеканив это, она пошла дальше. Андрей проследил, как она отъезжает, быстро отправился в супермаркет и приобрел там вместо одной целых две бутылки коньяка. Набрал также кучу всяких вкусностей, хотя не планировал. Фокусы Людмилы ему надоели. С Лидой Уваровой будет понятней и проще. Она сама вызвалась прийти. Ну и ладно.

Время до вечера тянулось долго, а когда за окном стемнело, Андрей не мог и вспомнить, чем занимался. Вроде бы не задремал ни разу, но состояние было такое, будто проспал несколько часов кряду, и голова сделалась тяжелой и бессмысленной, как теплый арбуз.

Пришла Уварова, пожаловалась на жару, отправилась принимать душ. Попросила у Андрея какую-нибудь одежду, он выдал ей свою рубашку. В ней гостья и выпила первую рюмку. Продолжение последовало в виде повторного душа, так что рубашка больше не понадобилась, потому что оба уже успели увидеть друг у друга все, что можно и чего нельзя.

— А ты стал еще лучше, чем был, — оценила Уварова, когда с содержимым бутылки было покончено.

— Ты тоже, — сказал Андрей, которому вежливость не позволяла оставить комплимент без ответа.

— Включи кондиционер, — попросила она, облизываясь по-кошачьи.

Вместо того чтобы выполнить просьбу, он отставил рюмку и припал к ее влажному проспиртованному рту. Его язык заставил ее губы раскрыться и бесцеремонно скользнул внутрь, принявшись исследовать каждый закоулок с дотошным усердием. Тело Уваровой охватила дрожь нетерпения. Она оповестила о своем состоянии громким протяжным стоном, и Андрей прервал поцелуй, чтобы предупредить ее:

— Только больше кричать не надо. Соседи…

— Да пошли они!..

Она обхватила руками его шею, притянула к себе и выгнула спину. Одна рука Уваровой вцепилась в его шевелюру, пока другая поглаживала мускулы, перекатывающиеся под атласной кожей его спины.

— М-м! — задыхалась она. — Ох! Ай!

Вокальные рулады были ее коньком во время секса. Чтобы не позволить ей разойтись еще больше, Андрей снова накрыл ее перекосившийся рот своими губами. Одновременно с этим он надавил ладонями на ее плечи, опрокидывая на спину. Уварова с готовностью растянулась на диване, удерживая Андрея за затылок хищно изогнутыми пальцами. Их сплющившиеся грудные клетки вздымались и опадали одновременно, испытывая все возрастающую потребность в кислороде.

— Ты скопировала дело? — спросил он, когда продолжать поцелуй сделалось невозможным.

Его голос был прерывистым, как будто он только что вынырнул на поверхность из морских глубин.

— Не ломай кайф, Андрюша, — взмолилась Уварова. — Иди сюда.

По неизвестной причине ее грубоватый жаргон возбудил его сильнее, чем нагота. Разминая ее груди, как два тестяных кома, он повторил вопрос.

— Не только скопировала, но и принесла распечатку, — простонала Уварова. — Прямо сейчас изучать станем.

— Сначала я тебя изучу.

Он рыкнул, укладываясь сверху. Ее ногти поползли от его плеч вниз, по гладкой поверхности спины. Мышцы были восхитительно твердыми, кожа — влажной, но зато прохладной. Его талия грациозно опадала перед горделивым возвышением ягодиц, сразу за которыми начинались упругие ляжки, поросшие редкими жесткими волосками.

— Ты такой твердый, — пробормотала Уварова. — Давай. Ну, давай же…

— Я сам разберусь, когда, — ответил он, сопя.

Одна его рука ушла вниз, шаря между их телами. Волна страсти накатила на Уварову, потом еще одна… и еще… Она чувствовала, как плавится от этого жара, словно вся сделана из мягкого, податливого воска.

Ей казалось, что прямо сейчас она потеряет сознание от сладостной пытки, устроенной его пальцами, ласкающими внизу.

— Андрейка! — вскрикнула она точно так же, как много лет назад, когда он компенсировал свою неопытность одним лишь напором.

— Тсс! — потребовал он, глядя на нее затуманенными, остекленевшими глазами.

— Ты меня убиваешь, — прохрипела она в ладонь, зажимающую ей рот.

— Это не навсегда, — пробормотал он, устраиваясь между ее бедер.

Уварова взвизгнула, грызя ребро ладони. Андрей заскрипел зубами, сдерживая себя, чтобы продлить свои и ее сладкие муки.

— Больше не кричи, — предупредил он. — А то брошу.

Несмотря на бешеный стук крови в висках, она его услышала. Не только его голос, но также его участившееся дыхание и мощный ритм его сердца, эхом откликавшийся на смятенное биение в ее груди.

А потом он сам нарушил тишину, к которой призывал. Первым.

Тогда и Уварова дала волю своим голосовым связкам. Из накрывшего ее небытия она слышала их слаженные крики экстаза, когда оба утратили всяческий контроль над собой.

Спуск с вершины наслаждения был таким же одновременным, хотя и не столь шумным, как восхождение. Ее голос был сонным и преисполненным любви, когда она спросила:

— У нас осталось выпить?

— Более чем достаточно, — ответил он, вставая. — Где дело отца?

Взгляд Уваровой, скользнувший вдоль его торса, вновь сделался алчным. Она провела языком по воспаленным, подернутым пленкой губам:

— Зачем тебе?

— Где оно? — повторил он.

— В сумке.

— Я принесу.

— Ты что, сейчас собираешься читать? — обиженно протянула Уварова.

— Нет, — буркнул Андрей. — Сейчас не получится. Просто хочу положить бумаги на виду, чтобы глаза мозолило. Может, тогда совесть проснется.

Не дожидаясь реакции гостьи, он вышел.

Глава 19

Оставалось только поражаться выносливости женщин. Лида Уварова не только не изволила поваляться на полчасика дольше, но еще и пораньше встала, чтобы сварганить какой-никакой завтрак и привести себя в порядок.

— Посуда и уборка на тебе, — объявила она, крася губы перед зеркалом.

Андрей, которому пока удалось открыть только один глаз, посмотрел на две пустые бутылки, мерцающие в утреннем свете, и ответил хриплым междометием, которое можно было истолковать и как утвердительное, и как неодобрительное.

Уварова встала, продела руки в лямки бюстгальтера и сказала, застегиваясь:

— Вечерком заскочу. Подлечимся. Шампанское за мной.

— Нет, — сказал Андрей, перекатывая голову по подушке. — Никакого шампанского.

— Дело хозяйское. — Уварова застегнула юбку и покрутила ее на талии. — Жди, и я вернусь, только очень жди.

Когда она, наконец, ушла, Андрей с облегчением закрыл глаза и, поворочавшись, устроился поудобнее. Но сон не шел. Повздыхав, Андрей отправился в ванную комнату. Полчаса спустя, посвежевший и взбодрившийся чашкой крепчайшего кофе, он уселся за стол и приступил к чтению скопированных страниц уголовного дела. Убедившись, что голова пока еще, что называется, не варит, он заставил себя прибрать в квартире и разобрать завалы посуды в кухне, а потом заново засел за работу.

Изучению материалов очень мешал суконный язык, которым изъясняются полицейские и военные, причем не в обыденной жизни, а в канцелярской. И все же просмотр этого вороха бумаг принес свои плоды. Во-первых, удалось обнаружить ссылку на показания двух других свидетелей, которых в деле не оказалось. Во-вторых, Перепелицын забыл или не счел нужным переделать опись изъятых у Туманова вещей, а среди них числился тот самый мобильный телефон, которого якобы не было. В-третьих, экспертиза указывала на наличие гематомы на затылке покойного Никольникова, а это могло означать, что его оглушили, прежде чем прикончить.

Человек, родившийся и выросший в какой-нибудь другой стране, скорее всего, пришел бы в ужас от творящегося беззакония. Но Андрея волновала только судьба родного отца, а не общее состояние отечественного правосудия. Ему было на это плевать, как и миллионам его сограждан. В результате чего они имели что имели, а их имели как хотели.

Отложив бумаги, Андрей некоторое время сидел неподвижно. Как быть? К кому обратиться со своими шокирующими открытиями? Соболев слишком нерешителен, его больше волнует собственная шкура, а не судьба отца, которого он вряд ли считает таким уж близким другом. Позвонить Витковой? Но отношения у них не заладились и вряд ли теперь будут иными. Поискать другого адвоката? Поздно. Завтра состоится суд, самый гуманный и справедливый в мире. Соболев обещал, что все решится в пользу отца. Хорошо бы. Только Андрей сомневался, что так и будет. Значит, он просто попусту теряет время?

Андрей вскочил, прикидывая, куда направиться. В какую-нибудь юридическую контору? Или попытать счастья в полиции? Что если у Лиды Уваровой имеются свои ходы к начальству? Да, наверняка имеются. Вчера днем она была не готова использовать эти рычаги в пользу Андрея, однако после бурной ночи ее отношение могло коренным образом измениться. Не зря же он так старался.

Застегивая на ходу рубашку, Андрей направился в прихожую, когда вдруг позвонили в дверь. Это был не кто иной, как Соболев собственной прокурорской персоной.

— Анатолий Борисович? — удивился Андрей.

— Что, сильно изменился? — насмешливо прогудел гость. — Чайком напоишь?

— Может, кофе?

— С утра уже побаловался. В моем возрасте приходится знать во всем меру. В том числе и с женщинами. — Соболев зорко взглянул на Андрея. — А ты, похоже, перегрузок не боишься.

— Не понимаю, о чем вы…

Пряча лицо, Андрей полез в навесной шкафчик за банкой с чаем.

— Изможденный ты какой-то, — пояснил Соболев, располагаясь за столом. — А глаза блестят. И тени под ними красноречивые.

— Не выспался. Дело изучал.

— Дело? Откуда оно у тебя?

Несколько секунд Андрей возился с чашками и чайником, не спеша поворачиваться к Соболеву.

— Какая разница, — сказал он как можно более беспечно.

— Разница очень большая, Андрей. Я должен знать.

— Меры принять собираетесь?

— Нет, — сказал Соболев. — Даю слово. Просто интересно.

— Не могу сказать. Это не моя тайна.

— Так покажи хотя бы. А то вдруг тебе липовые документы подсунули?

— Нет, они настоящие, — уверенно возразил Андрей. — Видно же.

— Неси сюда, — велел Соболев тоном, не терпящим возражений. — Ты не представляешь себе, сколько сейчас умельцев развелось. При наличии сканера, фотошопа и принтера можно что хочешь сварганить.

Пришлось подчиниться. Когда Андрей положил на стол распечатанные страницы, Соболев довольно долго изучал их, что-то выискивая, сверяя, поднося текст к самому носу.

— Ну что, Анатолий Борисович?

— Вроде оригиналы копировали.

— Я же говорил. Пейте чай, остынет.

— Знаешь, я по такой жаре лучше ограничусь водой. Холодная есть?

— Конечно.

Пока Андрей отвернулся к холодильнику, гость пропал из кухни.

— Я здесь, — подал он голос от входной двери. — Обуваюсь. Рожок у вас удобный, длинный. А я все не приобрету никак, руки не доходят. Вечно раком стоять приходится…

Пока он так, кряхтя, болтал, Андрей с тревогой бросился к столу, но копия дела лежала на месте. Прихватив ее, он поспешил в прихожую.

— Анатолий Борисович, я хочу показать вам ляпы, которые обнаружил в деле. И это при том, что я не специалист…

— Я ознакомился с делом, — важно произнес Соболев, что-то поправив во внутреннем кармане пиджака и застегнув его на все пуговицы, несмотря на то, что солнце уже палило вовсю. — Там действительно есть к чему придраться. Но я не стану. Иначе судебное заседание придется отложить, а это не в наших с тобой интересах. — Он подмигнул. — Ладно, мне пора. Не падайте духом, поручик Голицын.

— Анатолий Борисович!

Окрик застал Соболева на пороге. Он медленно повернул голову, держась за дверь, которую уже успел открыть. Его лицо выглядело очень настороженным.

— Что такое?

— Вы же воды хотели. — Андрей протянул запотевший стакан. — Пожалуйста.

— А! Движемся к маразму помаленьку. — Улыбаясь, Соболев осушил стакан и протянул его обратно. — Спасибо, Андрей. Завтра к десяти будь в суде. И маму обязательно приведи. Очень важно, чтобы она присутствовала. Прочные семейные связи производят благоприятное впечатление.

— Спасибо за совет.

— Не за что, не за что. Не посторонние ведь люди. — Соболев вышел из квартиры и снова обернулся. — Ничего не предпринимай, Андрей. Лучше съезди на речку или в парк, проветрись. Рыбу ловишь?

— Какая сейчас может быть рыба? — удивился Андрей.

— Ну и зря. Нервы отлично успокаивает. Хочешь, местечко отличное подскажу? Даже машину выделю служебную, чтобы не плутать.

— Нет-нет, Анатолий Борисович, — покачал головой Андрей. — Я лучше просто дома посижу.

— Ну, как знаешь. Будь здоров.

Соболев тяжело и вальяжно направился к лифту. Подождав, пока он уедет, Андрей попытался восстановить в памяти подробности разговора, чтобы понять, что именно понадобилось от него прокурору, но его сбил с толку звонок матери. Она была очень недовольна просьбой приехать.

— Не хочу подвергать себя такому испытанию, — заявила она, выслушав сына. — В зале наверняка будет эта гадина Светка. Не хочу ее видеть. Это выше моих сил.

— Ты сделаешь это, мама, — твердо сказал Андрей. — Если это хоть немного поможет отцу, ты не имеешь права отказаться.

— Да? А он имел право втаптывать в грязь нашу любовь? Имел право ломать свою жизнь и мою тоже?

— Про прошлые дела папы я ничего не знаю. Но Никольникова он не убивал. Это и Соболев говорит. Помнишь такого? Он сейчас главный прокурор. Думаешь, стал бы он помогать отцу, если бы считал его виновным?

— Тогда почему он просто не освободит его? — удивилась мать.

Вопрос заставил Андрея нахмуриться. Когда он оправдывал поведение Соболева мысленно, получалось достаточно убедительно. Но произнести то же самое вслух оказалось делом сложным. Фразы ускользали и путались.

— У него на то есть причины, — уклончиво ответил Андрей.

— Хорошо, — согласилась мать. — Тогда скажи мне вот что. Зачем мне производить впечатление на судей, которые и так настроены оправдать отца?

— Там свои тонкости, наверное.

— Наверное. Ладно, я приеду. Но предупреждаю: сразу после суда я уеду опять.

— К Карену Бэ?

Андрей и сам не знал, как у него это вырвалось. Но изменить что-либо было уже поздно.

— …Мой сын шпион, — произнесла мать после затянувшейся паузы. — Боже мой, боже мой… Ты что же, телефон мой проверял, Андрюша?

— Он звонил, когда тебя не было. Номер высветился, я увидел. Что здесь такого?

— Мне стыдно. Мне очень…

— Мама! Не надо оправдываться.

— Кто оправдывается? — возмутилась она. — Мне за тебя стыдно, сын. Рыться в чужом белье — это низко. Тем более в родительском.

Андрей почувствовал себя маленьким ребенком. Обиженным мальчишкой.

— Отцу, значит, нельзя? — в запале воскликнул он. — А тебе можно, да?

— Это разные вещи, — сухо произнесла мать. — Прискорбно, что ты этого не понимаешь. Я всего лишь женщина, несчастная, униженная женщина. А мой бывший муж — наглый, самоуверенный самец, без стыда и совести. Даже если его выпустят, я с ним жить не намерена. Между нами все кончено!..

Мне бы ее решимость, подумал Андрей, с облегчением выключая мобильник после пятиминутной материнской тирады.

До вечера он читал, подкручивал в доме всякие разболтавшиеся винты и гайки, листал семейные альбомы с фотографиями. Даже не верилось, что люди, изображенные на них, были когда-то счастливы вместе. Праздновали дни рождения, резвились на море, собирались под яблоней на даче. Отец и мать казались такими близкими, такими неразлучными. Куда же подевалась та связь, которая существовала между ними?

Андрей раскрыл последний альбом, где были собраны снимки примерно пятилетней давности. На них он узнавал и не узнавал себя самого. Внезапно ему сделалось тоскливо. Этого парня, положившего руки на плечи родителям, больше не существовало. От него осталось только это призрачное изображение. То же самое произойдет однажды и с тем Андреем, который теперь разглядывает старые фотографии. Был и нету.

Рассуждения о бессмертии души не вдохновляли. Если ты не помнишь, кем был и что делал в прошлой жизни, это все равно что тебя не было. Прошлый опыт, чувства, открытия, переживания — все насмарку. И это логично. Ведь не перерождаются же воробьи и жуки. Природа прекрасно находит им замену. Почему люди возомнили, что они чем-то лучше и важнее?

Из мрачного философского настроения Андрея вывел телефонный звонок. Это была Уварова.

— Не передумал насчет шампусика? — деловито осведомилась она.

— Передумал, — сказал он. — Буду.

— Тогда конфет возьми, — распорядилась Уварова. — Хочу, чтобы ты сегодня за мной ухаживал.

— А не поздновато будет? — усомнился Андрей. — Мы ведь вроде как уже…

— Вчера не считается. Я хочу сначала.

Ее убежденность в том, что все всегда можно начать заново, была по-детски бесхитростной и непоколебимой. Может быть, она знала о жизни нечто такое, чего не понял Андрей?

Глава 20

Дзержинский в золоченой раме был таким, каким ему положено быть: с бородкой и усами, в фуражке, в наглухо застегнутой гимнастерке. Развернувшись вполоборота, он избегал смотреть на то, что творится на столе внизу, прямо у него под носом. Устремил взгляд куда-то в сторону, слегка раздув чувственные ноздри.

Портрету было лет семьдесят, не меньше. Много всякого он повидал, кочуя из кабинета в кабинет. Кабинеты эти, называвшиеся когда-то милицейскими, стали полицейскими, но суть их не изменилась. Одно и то же происходило в них из года в год, час за часом. Никуда не исчезли из них дубинки, наручники с зазубринами и противогазы, располагавшие допрашиваемых к сговорчивости и пылкому желанию сотрудничать со следствием.

Пылилась за шкафами разнообразная стеклотара, стыдливо прятались под папками скоросшивателей фривольные журнальчики, соседствующие с презервативами, срок годности которых истекал столь же неумолимо, сколь и жизнь их обладателей.

Много повидали, многое испытали здешние письменные столы с вываливающимися ящиками и множеством инвентарных номеров на боках и днищах. Самый темный, почти черный, с одной самодельной ножкой, пережил немецкую оккупацию, с одинаковым равнодушием служа энкавэдэшникам и гестаповцам. Отступая, фашисты подожгли здание, однако толстые каменные стены не позволили пожару распространиться по всем этажам, так что многое сохранилось. Документы перекочевали в архивы, мебель была передана РОНО и управлению МВД. Меняя хозяев, стол кочевал из кабинета в кабинет, пока не попал к следователю Плотникову.

Для работы он использовал другой, светлый, увенчанный компьютерным монитором и двумя кипами папок. Стол-ветеран служил для трапез и сексуальных утех. Дивана Плотникову не полагалось по рангу, составленные вместе стулья расползались, а отдаваться на полу женщины отказывались, и никакими расстеленными пледами заманить их не удавалось: в управлении, несмотря на недавний капремонт, было полно тараканов и мышей.

— Так, Плотников, — решительно заявила Уварова, восседая на письменном столе под портретом Феликса Дзержинского. — Хорошего понемножку.

Визит в кабинет понадобился ей, чтобы вернуть на место дело Никольникова. Теперь оно было надежно упрятано в середину соответствующей стопки, так что Уварова считала свою миссию завершенной. Однако капитан полагал иначе. Поцелуи, сопровождавшиеся проникающим петтингом, только распалили его.

— Я еще даже не начал, — заявил он, удерживая Уварову за руку.

— Отпусти, — потребовала она, стараясь выкрутить запястье из горячих пальцев.

Плотников был мужчиной видным и неглупым, но имел несколько серьезных недостатков, таких как излишняя потливость и страсть к салатам с луком, которые начинал поедать с утра. Уваровой хотелось, чтобы он поскорее перестал дышать ей в лицо.

— Да уйди ты! — Она все-таки вырвалась, больно ударившись при этом локтем.

— Один разок, — взмолился Плотников, не позволяя ей слезть со стола.

— Босоножек подай, — потребовала она, глядя на пол и поправляя волосы.

Вместо этого он схватил ее за грудь и получил по рукам. Недолго думая, Плотников дал сдачи. Несильно, но очень обидно: по лицу.

— С ума сошел? — Глаза Уваровой расширились, брови поползли вверх.

— Никуда ты не пойдешь, — заявил Плотников. — Думаешь, я не знаю, зачем ты явилась? Вот зачем! — Он приподнял папки, показывая ту самую, недавно принесенную. — Шпионишь? Ладно, шпионь. Только за такие вещи надо платить.

Пользуясь растерянностью Уваровой, он силой разложил ее на столе, держа за кисти рук.

— Я просто так, — сказала она. — Из любопытства…

— Из любопытства выкрала, из любопытства скопировала…

Язвительно посмеиваясь, Плотников выпрямился, чтобы расстегнуть брюки. Уварова согнула ноги в коленях, чтобы толкнуть его в грудь, но не стала.

— Как ты догадался? — спросила она.

В кабинете не было видеокамер. Папку она принесла в портфеле и избавилась от нее, пока Плотников ходил в буфет за водой, заказанной Уваровой. Каким же образом он узнал? Откуда?

— Я у двери стоял, — пояснил он, напрягая руки, чтобы развести ее стиснутые колени. — В щелочку смотрел.

Уварова оглянулась. Сейчас дверь была заперта на английский замок, а тогда нет.

— Значит, знал заранее, — определила она, не поддаваясь грубому нажиму.

— Ты думаешь, трудно по копии вычислить, на каком ксероксе документы печатались? — насмешливо осведомился Плотников.

Уварова все-таки лягнула его сведенными вместе ногами. Не успев сбросить улыбку с лица, он попятился, запутался в спущенных штанах и сел на пол.

— А ну, пошла отсюда! — рявкнул он, побагровев. — Дрянь. С ней, как с человеком, а она… Вышвырнут тебя из рядов, коррупционерка чертова.

Уварова поняла, что перегнула палку.

— Извини, погорячилась, — сказала она. — Но ты первый начал.

— Первый, второй… — Плотников встал, нервно ища пуговицу, чтобы застегнуться. — Развела тут шпиономанию, понимаешь.

Уварова спрыгнула со стола, обняла его и положила подбородок на плечо капитана, чтобы не вдыхать луковый перегар.

— Ну, не сердись. День такой выдался. Критический, понимаешь? Раздражительная я.

— Поэтому папку сперла? — спросил Плотников сердито, но уже, скорее, по инерции, а не потому что затаил обиду.

Фигура у специалиста по связям с общественностью была что надо, и даже просто держаться за нее было приятно.

— Подруга попросила, — соврала она. — Этот Никольников приходится кем-то ее матери. Умоляла помочь. Подумаешь, большое дело.

— Большое, — подтвердил Плотников, отстраняясь. — Раз сам Соболев заинтересовался, то очень большое.

— Прокурор? — насторожилась Уварова.

— Звонил сегодня. Расспрашивал, что да как.

Плотников насупился. Соболев велел ему ничего никому не говорить, просто проверить ксероксы в управлении и выяснить, какой из них гонит белую полоску по левому краю. Копировальных устройств было всего три, так что проверка много времени не заняла. Один стоял в кабинете Уваровой, совмещенный со сканером.

— Попалась, которая кусалась, — мстительно изрек Плотников.

Месячные у женщин всегда случались некстати. Как будто в случае необходимости достаточно было повернуть какой-то потайной краник, и все: они уже и не женщины вовсе, а злобные фурии, с которыми лучше не связываться.

— Ты меня заложил? — спросила Уварова, кусая губу и нехорошо щурясь.

— А что мне оставалось делать? — перешел в наступление Плотников. — Он же наверняка знал заранее. Распорядился установить, кто документы из конторы таскает.

— Мог бы не найти.

— Да? Надо было в приемной копии делать. У тебя ксерокс с дефектом. Не я, так другой бы тебя вычислил.

«Это Андрей меня подставил, — подумала Уварова. — Он сам говорил, что с Соболевым знакомство водит. Вот и проболтался. Или нарочно заложил?»

— Я пойду, — сказала она.

— Иди, — буркнул Плотников. — Я тебя не держу.

— Не делай из этого трагедии, капитан. Еще не вечер.

В его глазах зажглись огоньки надежды:

— И…

— Посмотрим на твое поведение, — подмигнула Уварова. — Только луком не увлекайся. И дезик купи.

— Какой? — не понял он.

— Такой. — Она подняла руку и красноречиво поводила под мышкой.

Плотников тоже поднял руку и повел носом.

— Вроде нормально, — протянул он.

— Это ты принюхался, — ответила Уварова. — Соболев заставил докладную писать?

— Нет, — ответил Плотников. — Поговорили и все. Он молчать велел.

— Вот и молчи, — согласилась она. — Это правильно.

— Лида, — позвал он, когда она взялась за головку замка.

— Да? — Уварова оглянулась.

— У тебя когда закончится?

— Когда начнется.

Усмехаясь, она вышла и застучала босоножками по коридору.

Заглянула к себе, взяла пакет с бутылками. Вот тебе и романтический вечер. Может, не ходить? Нет, нужно непременно выяснить у Андрея, что и как. Да и вообще такими мужиками не разбрасываются. Редкая порода.

Серьезный разговор был отложен на неопределенное время, которого любовники не наблюдали. Уже потом, выпустив пар, Уварова пригубила шампанское из морозилки, сунула в рот шоколадное сердечко и предложила:

— Ну, а теперь колись, Андрюша.

— Ты о чем? — лениво удивился он, лежа с заброшенными за голову руками и глядя в потолок.

Под мышками не пахло. Уварова запустила палец в растительность на груди Андрея и принялась наматывать.

— Ты знаешь, — сказала.

Такую манеру она переняла в следственном отделе. Не нужно сразу сообщать подозреваемому, в чем конкретно он обвиняется. Если напустить туману, некоторые начинают каяться в грехах, о которых прежде никто и не догадывался.

Андрей тоже попался на эту удочку.

— Я не скрывал, что женат, — проворчал он.

— Это сколько угодно. — Уварова облизнулась, отчего ее губы сделались коричневыми. — Я тебя про другое спрашиваю. Ты зачем меня прокурору слил? Зачем сказал, что я дело твоего отца скопировала?

— Я не говорил.

Ни в голосе, ни во взгляде Андрея не было ни намека на неискренность.

— Тогда как он узнал? — продолжала допрос Уварова.

— Понятия не имею.

— Но ты с ним виделся сегодня, верно?

— Было дело. Он заглянул утром. Чайку…

Не договорив, Андрей вскочил и принялся лихорадочно перебирать кипу заветных страниц. Подперев щеку кулаком, Уварова рассматривала его длинную спину и молочные ягодицы.

— Провел меня старик, — сердито сказал Андрей. — Двух страниц не хватает. Ну да, припоминаю, перед уходом он что-то в пиджак прятал. Теперь мне все ясно.

— Из-за твоей оплошности меня ждут крупные неприятности, — произнесла Уварова, впрочем, вовсе так не считая. — Так что придется компенсировать.

— Но как?

Вместо ответа она выставила перед собой указательный палец и сделала несколько манящих движений.

Глава 21

Они очень даже неплохо провели следующие пятнадцать минут, потом еще тридцать, потом еще около часа. В начале первого ночи иссякли и силы, и шампанское. Андрей уснул первым, отвернувшись к стене. Уварова ничего не имела против. Она получила свое в избытке и теперь вполне могла обойтись без мужской ласки.

Снилась ей всякая тревожная ерунда: мама в старушечьем наряде, крохотные мыши, снующие по ногам, цыгане, торгующие золотыми гирями. Внезапно ее внимание привлек петух, расхаживающий по улице. Разумеется, она попыталась его схватить, но, взмахнув яркими крыльями, он взлетел на дерево, уселся на ветку и стал оттуда следить за ней. Уварова подпрыгнула, пытаясь дотянуться до петуха кончиками пальцев. Тогда у него из орбит выскочили глаза на упругих пружинках, он разинул клюв и заорал диким голосом.

Уварова вздрогнула и проснулась с колотящимся сердцем. В комнате царила та неполная, прозрачная городская темнота, когда снаружи что-то отсвечивает, а по стенам и потолку плавает слабое сияние. Она поняла, что ей срочно нужно в туалет. Очень вовремя петух ее разбудил.

Уварова села, свесила ноги, обула босоножки, потому что брезговала чужими тапками, а ходить босиком в холостяцкой квартире не решалась. Подсунув расстегнутые ремешки под ступни, она тихонько встала. Сердце ее перестало биться, как будто его внезапно стиснули в кулаке. В горле застрял горячий ком, не позволяющий крикнуть или хотя бы сделать вдох.

Ее взгляд был прикован к темной человеческой фигуре в соседней комнате. Судя по сложению, это был мужчина. Он что-то запихивал в рюкзак. Если принять во внимание шелест и очертания, это были бумажные страницы.

Человек, забравшийся в чужую квартиру на третьем этаже, искал не золото, не деньги, не какие-то иные ценности. По непонятной причине его заинтересовало уголовное дело, заведенное на гражданина Туманова, подозреваемого в совершении предумышленного убийства. Склонившись над рюкзаком, он не замечал стоящую за дверным проемом Уварову. Но долго так продолжаться не могло. Она понимала, что стоит ему поднять взгляд, как ее молочно светящееся тело тут же привлечет его внимание.

— Андрей, — позвала она, решившись.

Раз уж ночной грабитель все равно ее увидит, то пусть это произойдет, когда она будет находиться под защитой мужчины.

Человек с рюкзаком повернул голову. Уварова инстинктивно приняла позу купальщицы, застигнутой на берегу в чем мать родила.

Андрей даже не шелохнулся. Его дыхание оставалось ровным и безмятежным, спина мерно покачивалась в такт. Ему снилось, что он идет по совершенно безлюдной улице, одетый по-зимнему, но почему-то в одних носках. На голове странная шапка, привязанная леской, чтобы не унесло, хотя никакого ветра не было. Чувство тревоги переполняло его. Какая-то опасность таилась за каждым кустом, в каждой подворотне.

Повернувшись, он увидел, что рядом трусит худая кляча с торчащими ребрами, окликая его.

— Андрей!

Человек ловко забросил рюкзак за спину и сделал шаг вперед. Взвизгнув, Уварова запрыгнула на кровать, толкнув Андрея.

— А?

Он приподнялся, моргая.

— Вор! — крикнула Уварова. — Проснись!

Незнакомец замер, размышляя, как ему быть. Уварова отчетливо видела нож в его руке. Опущенное вниз лезвие серебрилось в свете уличного фонаря.

Андрей отреагировал очень быстро и решительно. Вместо того чтобы хлопать глазами и задавать вопросы, он сунул руку в щель между матрасом и спинкой кровати и вытащил длинноствольный пистолет.

Для грабителя это послужило сигналом. Он развернулся и пропал из виду. Андрей, не теряя ни секунды, спрыгнул с кровати, больно ударив Уварову локтем в бок.

— Осторожней! — возмутилась она, что, конечно же, прозвучало чрезвычайно глупо в данной ситуации.

Андрей даже не обернулся. Когда он выскочил в гостиную, там уже никого не было, только прозрачная гардина слегка шевелилась на балконной двери.

— Он забрал дело! — подсказала Уварова из спальни.

Держа пистолет возле бедра, чтобы противник не схватил его за вытянутую руку, Андрей выбежал на балкон. Внизу хрустели и шелестели виноградные лозы, протянувшиеся к перилам от самой земли. Отец обожал прохладную тень летом и много лет подряд пестовал специально высаженный дикий виноград. Не учтя, что облегчает тем самым задачу злоумышленникам, решившим забраться в квартиру.

Стальная проволока была протянута от земли до перил, прикрывая довольно широкий карниз между вторым и третьим этажами. Человек с рюкзаком уже добрался до этого выступа и теперь раздвигал густую листву, готовясь продолжить спуск.

Андрей не думал о том, что подвергает свою жизнь опасности. Мысли были четкими и очень конкретными.

Стрелять нельзя, посадят. Хорошо, что уснул в трусах. Надо поймать этого типа. Он причастен к убийству Никольникова. Взяв его, я узнаю правду.

Мыслительный процесс происходил параллельно, абсолютно не мешая действиям. Перебросив ногу через перила, Андрей опустился ниже, схватился за железный костыль и прыгнул, повиснув на одной руке. Тело безошибочно вспомнило путь, проделанный в детстве дважды, когда Андрея в наказание запирали дома без права гулять. Это было очень давно, но мозг сохранил очередность действий и отдавал точные команды.

Грабителю приходилось тяжелей, особенно после того, как его рюкзак запутался в зарослях и на его освобождение он потратил несколько драгоценных мгновений. Этого времени хватило Андрею, чтобы, качнувшись, дотянуться босыми ногами до карниза, ухватиться руками за толстую многолетнюю лозу, опять повиснуть и, наконец, разжать пальцы.

На землю они спрыгнули почти одновременно. Грабитель, преодолевший в прыжке пару метров, приземлился, мягко присев, выпрямился и кинулся бежать. Андрей, висевший выше, не удержался на ногах и упал на бок.

— Стой! — крикнул он, прекрасно понимая, что останавливаться никто не собирается.

И действительно, похититель документов находился уже достаточно далеко, когда Андрей вскочил, чтобы начать погоню. Его фигура мелькала среди теней, отбрасываемых древесными кронами. Андрей попробовал бежать так же быстро, но сразу же наступил на что-то острое, а потом еще зацепился за выступающий асфальт ногтем большого пальца. Боль была такая, что он невольно запрыгал на одной ноге и потерял беглеца из виду.

Приглушенно заработал автомобильный двигатель, в глаза ударил свет фар. Прикрываясь ладонью, Андрей прицелился. Это было чисто механическое движение — стрелять он не стал. Он понимал, что ответов на многочисленные вопросы полиции у него не будет… Где он взял оружие? Почему открыл огонь, если его жизни не угрожала опасность?

Хуже всего, что такие вопросы станут задавать после того, как упрячут Андрея за решетку. А там и дачная перестрелка всплывет, и потасовка во дворе Людмилы. Навесят срок, потом доказывай, что ты не верблюд…

Пошарив по земле глазами, Андрей увидел драный полиэтиленовый пакет, завернул в него пистолет и побрел обратно.

Голова Уваровой торчала над перилами балкона, свесившись вниз.

— Ну что? — спросила она.

Ее тихий голос был слышен совершенно отчетливо, несмотря на разделяющее их расстояние. Андрей прекрасно знал, как хорошо и далеко разносятся любые звуки в ночном воздухе. Дай бог, чтобы никто из соседей не страдал бессонницей и не отличался повышенной бдительностью.

— Ключи брось, — негромко попросил Андрей.

Пока Уварова отсутствовала, он поднял ногу и осмотрел поврежденный палец. Из-под ногтя текла кровь. Не самой обильной струей и уж точно не последним из тех потоков, которым предстояло пролиться в ближайшем будущем.

Разум Андрея отвергал такую вероятность, но сердце подсказывало совсем иное.

Глава 22

Судебное заседание проходило в помещении, слишком большом, чтобы называться комнатой, но слишком маленьком, чтобы уже быть залом. Стены оказались выкрашены в тот цвет, который специально придумывают для государственных учреждений: вроде бы зеленоватые, но скорее серые, со стальным отливом. Мебель выглядела хлипкой и не очень новой, над судейским столом висел государственный герб, сквозь приоткрытые окна доносился бодрый уличный шум.

Туманов воспринимал все как происходящее с кем-то другим. Он уже потерял счет почти бессонным ночам, когда приходилось караулить, чтобы уголовники опять не подослали кого-нибудь с ножичком. Подчеркнутое равнодушие Князя и Барбариса не внушало доверия. Возможно, они специально делали вид, что не смотрят в сторону Туманова, чтобы усыпить его бдительность.

Заведенный в стеклянный аквариум с решетчатым потолком, Туманов рухнул мешком на стул.

— Когда судьи войдут, встанешь, — предупредил конвоир в черной выгоревшей униформе.

Лицо у него было скучное и равнодушное. Ему не было никакого дела до судьбы подсудимого и срока, который вынесут сегодня. Наверное, на своем веку он повидал немало таких, как Туманов.

За стеклом уже собирался народ. Зрителей оказалось немного, треть из них — родственники Никольникова и его коллеги по работе. Все они сгруппировались вокруг Светланы, подурневшей и постаревшей в своем траурном одеянии. Она взглянула на Туманова с такой откровенной ненавистью, что он больше не решался даже повернуться в ее сторону. Это, конечно, не могло избавить его от любопытного разглядывания как «преступной» персоны со стороны других. Вспомнилось, как в детстве он жег муравьев, направив на них лупой солнечный луч. Наверное, несчастные насекомые испытывали примерно такие же ощущения, только длились они очень недолго.

Туманову же предстояло испить свою чашу до дна. Постепенно, маленькими глоточками.

Господи, как тянется время! Скорей бы суд. Пусть даже осудят, лишь бы не торчать в клетке под взглядами, в которых было что угодно, но только не понимание и сочувствие.

Девушка в короткой и отчего-то перекошенной юбке проверила расставленные на столах микрофоны: «Раз, раз». Усилительные колонки с готовностью подхватывали звенящий звук: «С-с! С-с!»

Туманов встрепенулся, обнаружив, что незаметно для себя забылся. Из зала ему махал рукой Андрей, какой-то весь осунувшийся, небритый. Алла, напротив, выглядела превосходно, словно помолодев за дни разлуки. На Туманова она посмотрела прямо, без смущения и жалости. Он вдруг понял, что ей не просто все равно, что с ним будет, — она по-настоящему обрадуется, если ему впаяют срок. Что ж, в таком случае ее ожидало разочарование. Адвокат, приставленный к Туманову Соболевым, без обиняков предложил ему ничего не отрицать, не оправдываться, а отказаться от своих слов, признав вину. В этом случае, пообещал он, все очень скоро закончится.

— В наших судах не бывает оправдательных приговоров, — мягко уговаривал он. — Только в крайне редких случаях, которые являются исключением и тем самым лишь подтверждают общее правило. Своим упрямством вы только настроите судей против себя. Дайте им возможность сохранить лицо, тогда и к вам отношение изменится. Сторону обвинения будет представлять товарищ Анатолия Борисовича, а он уже проинструктирован. В общем, просто не препятствуйте маленькому спектаклю, который пройдет в стенах суда. Все поиграют немного на публику, вынесут какой-нибудь мягкий приговор, а я его обжалую. Через две недели — самое большее, через три — вы выйдете на свободу, Вадим Петрович.

По правде говоря, адвокату пришлось произносить подобные монологи несколько раз, прежде чем Туманов согласился на роль мальчика для битья. Немало способствовало тому то обстоятельство, что он хотел вырваться из камеры, где медленно умирал от хронического недосыпания и постоянного стресса. Ему не приходило в голову, что именно таким способом ломают в тюрьмах упрямцев. Пытки и запугивания — для самых слабых, готовых подписать что угодно, лишь бы их оставили в покое. Остальных подводят к капитуляции постепенно, медленно, выматывая день за днем, пока не окажется, что сил сопротивляться уже нет. И тогда человек позволяет себя обмануть, чтобы сдаться.

Туманов сдался. Он присутствовал на судилище в качестве постороннего, как будто происходящее его совершенно не касалось. Ему велели встать — он встал. Сказали, что можно садиться, — он сел. Речи, произносимые всеми этими людьми в мантиях и просто в костюмах, звучали где-то за пределами сознания. Гораздо сильнее интересовали Туманова другие вещи, напрямую не касающиеся его судьбы.

Например, как получилось, что эти две женщины и мужчина, чинно сидящие в ряд за судейским столом, получили право карать и миловать, вернее, карать. Только на основании того, что, будучи студентами, учили соответствующие термины и статьи кодекса? А как быть с моральным обликом? С совестью? Да и просто с интеллектом?

Вот эта толстая женщина в мантии, которая ежеминутно поправляет прическу, она ведь не о деле сейчас думает, а о том, что нужно подстричься, покраситься или просто помыть голову. У нее не хватает силы воли, чтобы отказаться от переедания, то есть она не властна даже над собой, но при этом почему-то обладает властью над ним, Тумановым.

А мужчина в центре, возглавляющий судебную комиссию? Кто поручится, что он не изменяет жене, не посещает порнографические сайты и не берет взяток? Каждое утро он надевает строгий костюм, повязывает галстук и отправляется на работу, где с умным видом решает, кому дать пять лет, кому десять, а кого отправить на пожизненное заключение. А чем занимается этот деятель, когда снимает свою пыльную мантию и прячет ее в шкаф? Отмаливает грехи в церкви? Попивает пивко перед телевизором? Торчит в интернете? Или прелюбодействует с яркой блондинкой, восседающей по правую руку от него?

Казалось, эта женщина вырядилась в судью для смеха и сейчас сбросит мантию, объявит, что это всего лишь маскарад, и расхохочется. Ее кудрявые локоны были почти явной пародией на судейские парики в Англии. Она чем-то напоминала Мэрилин Монро, если бы та дожила лет до сорока, предаваясь всевозможным вредным привычкам, от которых портятся зубы, появляются отеки под глазами и вырастает второй подбородок, заметный при каждом неудачном повороте или наклоне головы.

Что скажет сторона защиты?.. Будут ли возражения у обвинения?.. Эти замечания несущественны… Это заявление должно быть занесено в протокол…

Обрывки стандартных, дежурных фраз доносились до слуха Туманова, почти не затрагивая сознания. Они ничего не значили, ведь все было решено и определено заранее. Теперь все зависело не от пререканий защитника с обвинителем, не от мнения судей, а от воли того, кто распоряжался этим кукольным театром. Хотелось верить, что слово Соболева что-то значит. Но как тогда быть с теми, кто приказал посадить Туманова за убийство, которого он не совершал? Неужели эти люди отступились? Неужели выпустят его из своих когтей и поймают кого-то еще? В таком случае Туманову было заранее жалко бедолагу.

Он с легким интересом уставился на дочь покойного Рогожкина, которая, оказывается, находилась в ночь убийства у папаши и даже вместе с ним наведалась на дачу Никольникова.

— Впервые слышу об этом, — сказал Туманов, когда его попросили прокомментировать показания рано увядшей девушки с плаксивым лицом. — Почему же она раньше не объявилась?

— Задавать вопросы не в компетенции обвиняемого, — встрял работник прокуратуры.

— Возражение принимается, — важно провозгласил судья.

— Она слово в слово повторила то, что показывал Рогожкин, — заметил Туманов.

Девушка с ненавистью уставилась на него.

— Ну и что? — процедила она.

— Это естественно, — перевел обвинитель. — Ведь оба свидетеля видели одно и то же.

— Ничего они не видели, — сказал Туманов.

Прокурорский протеже вскинул руку:

— Прошу оградить свидетеля от нападок!

— Если вам нечего возразить по существу, подсудимый, можете сесть, — обратилась к Туманову блондинка с кудряшками.

Председатель одобрительно кивнул.

Туманов подчинился и с этой минуты ограничивался односложными ответами «да» и «нет». Выступление адвоката показалось ему чрезвычайно пошлым, глупым и бессмысленным. Тот непонятно зачем зачитал положительные характеристики с прежних мест работы и сообщил высокому суду, что гражданин Туманов пользуется уважением соседей, скромен в быту и никогда не совершал хулиганских или иных противоправных действий.

— В сущности, мы имеем дело с очень законопослушным, уравновешенным, ответственным человеком, — рассуждал адвокат, доброжелательно взирая на судейскую троицу. — Да, оступился, бывает, но такие люди никогда не повторяют роковых ошибок, а, следовательно, не становятся рецидивистами. Понеся заслуженное наказание, Туманов вернется в общество раскаявшейся, исправившейся личностью, я уверен. Поэтому прошу высокий суд ограничиться минимальным сроком лишения свободы по данной статье уголовного кодекса.

Когда дали слово обвинителю, он поднялся с места с такой широкой улыбкой, словно был готов во всем согласиться с защитой, однако вместо этого потребовал для Туманова пожизненного срока, как для криминального элемента, представляющего собой угрозу обществу. Как узнал Туманов, преступление он совершил с особым цинизмом и жестокостью, а также продемонстрировал, что готов лишить жизни любого, включая самых близких людей.

Поднятый со стула для заключительного выступления, он развел руками и сказал:

— Насколько я понимаю, собравшимся здесь нет никакого дела до того, кто совершил убийство и признаю я свою вину или нет. Так что поступайте по своему усмотрению.

Пробурчав эти слова, он с облегчением опустился на стул. Шумок, поднявшийся в зале, чем-то напомнил тот гул и шорох, который раздается среди лесных крон во время порывов ветра. Туманов посмотрел в глаза сыну, виновато улыбнулся и едва заметно пожал плечами. Андрей изобразил руками успокаивающий жест, нечто вроде гипнотизерских пасов.

«Прощай, сынок», — безмолвно произнес Туманов и опустил голову.

Пред ним словно разверзлась пропасть, в которую ему предстояло упасть. Отчаяние, страх и унижение последних дней окончательно добили его. Жить больше не хотелось. Ничего не хотелось.

Вернулись судьи с заседания за закрытыми дверями. «Мэрилин» беспрестанно ворочала языком во рту, явно избавляясь от постороннего волоконца, застрявшего между зубами. Вторая дама читала что-то с мобильника, пряча его под столом. Судья встал с заранее заготовленным текстом в руке и провозгласил то, что там было напечатано. Туманов Вадим Петрович приговаривался к двадцати годам заключения в колонии строгого режима. На обжалование отводилось два месяца.

В зале зааплодировали. Поднятый с места, Туманов послушно пошел к выходу из стеклянного загона. Прежде чем переступить порог, он оглянулся, но и сына, и жену заслоняли посторонние люди.

Прощание не состоялось. Да и был ли в нем смысл?

Глава 23

Уварова недоверчиво посмотрела на Плотникова, явившегося в ее кабинет прямиком от начальника.

— Врешь, — сказала она. — Не могут меня уволить. Я…

Тут Уварова предпочла прикусить язык. Сотрудникам совсем не обязательно знать, что ее и полковника Каширова связывают не только служебные отношения. Пусть не частые и даже редкие, но два раза все-таки было, а значит, она для него не просто подчиненная.

— Могут, — убежденно возразил Плотников и многозначительно похлопал ладонью по крышке ксерокса. — Вот за это самое.

— Я пойду к Адаму Жораевичу, объясню, что…

И опять Уварова не закончила фразу. На этот раз ее оборвал Плотников.

— Расслабься. Сейчас все зависит от меня. Как я скажу, так и будет.

— Это еще почему? — не поверила она. — С каких это пор шеф тебя слушается?

— Он не слушается, а прислушивается к мнению. Почувствуй разницу, как говорят в Одессе.

— Не чувствую, — заявила Уварова. — Невелика разница. Шеф в советниках не нуждается.

Она сидела, чуть отодвинувшись от стола, чтобы иметь возможность положить ногу на ногу. На ней был новенький оливковый костюм, состоящий из короткого жакета и удлиненной, но зато очень узкой юбки. Уварова нарочно заскочила утром домой, чтобы переодеться. Она была понятливой женщиной и свято верила в то, что достаточно выглядеть неотразимой, чтобы снискать снисходительность мужчин. С начала рабочего дня Уварова ожидала, что ее вызовут к начальству для объяснений, и примерно представляла, как именно это будет происходить. Сообщение Плотникова выбило ее из колеи. Он явился к ней, чтобы поведать, что полковник Каширов склоняется к тому, чтобы вышибить ее из правоохранительных органов. Более того, этот вечно потный Плотников дал понять, что каким-то образом способен повлиять на решение Адама Жораевича.

— Не нуждается? — переспросил Плотников. — Ошибаешься, Уварова. Он собирается сделать меня этим… своим доверенным лицом. Не зря он внутреннее расследование мне поручил, а не кому-нибудь другому.

Плотников присел на подоконник, с удовольствием подставив загривок прохладному ветерку.

— Тебе?

Уварова сделала пару шагов вперед, очутившись не слишком близко, но все же достаточно близко, чтобы собеседник мог почувствовать запах ее свежих утренних духов и тепло ее тела. Плотникову стоило немалых трудов оставаться на месте. Больше всего ему хотелось броситься на такую манящую женщину, сорвать с нее все до последнего лоскута и отыграться за пренебрежение, которым она отвечала на его заигрывания.

— Так ведь я тебя по ксероксу вычислил, — сказал он, пожимая плечами.

— Ты говоришь так, будто гордишься этим, — сказала Уварова.

— Радуйся, что это был я, а не кто-нибудь другой.

— Чему именно я должна радоваться?

— Ты до сих пор не поняла?

— Нет. Не вижу причин.

— Причина есть. — Плотников соскользнул с подоконника и шагнул к Уваровой, после чего они оказались фактически стоящими вплотную друг к другу. — Я тебя спасаю, глупая.

— Ты о чем?

Запрокинув голову, Уварова впилась в него взглядом, пытаясь определить, правду он говорит или нет. Заодно она шевелила ноздрями, проверяя, исходит ли от Плотникова привычный запах лука. Сколько ему лет? Давно за тридцать? Его лицо носило отпечаток мужественности, но для этого Плотникову нужно было хмуриться и не распускать губы, которые без такого контроля моментально увлажнялись и обвисали.

— Адам Жораевич ждет моего решения, — самодовольно заявил он. — Как я посоветую, так он и поступит. Ты сейчас полностью зависишь от меня, Уварова.

Ее взгляд беспрестанно бегал по его лицу.

— И что ты собираешься сказать шефу?

Он притворно вздохнул и напустил на себя задумчивый вид.

— Пока не знаю. Кроме того, у тебя ведь… эти…

— Что? — не поняла Уварова.

— Ну, технические дни, — напомнил Плотников. — Ты сама говорила.

— А… это не проблема.

Она уже приняла решение. Это было видно по ее глазам, сделавшимся такими прозрачными, что невозможно было определить их цвет.

— Правда? — обрадовался Плотников. — Ты мне…

Он опустил взгляд. Уварова негодующе толкнула его в грудь:

— С ума сошел! Ты за кого меня принимаешь? Я тебе что, совсем уже прости-господи?

Он озадаченно заморгал:

— Но…

— Я в полном порядке, — успокоила его Уварова. — Это была шутка.

— Так значит ты меня вчера на…

Не давая соратнику договорить, она его поцеловала. Но это был не обычный поцелуй женщины. Уварова наглядно продемонстрировала, кому из них двоих отводится главенствующая роль. Одна ее рука взяла Плотникова за подбородок, заставляя того податься вперед и наклониться. Вторая рука властно обхватила его за затылок, постепенно усиливая нажим.

Потрясенный своим почти мгновенным возбуждением, он замычал, но произнести ничего не сумел, поскольку его слегка разошедшиеся губы находились внутри жаркого рта Уваровой. Неудобно выгнув шею, Плотников почувствовал, что у него слабеют колени. Она не давала ему перевести дыхание. Это был затяжной, сильный, властный поцелуй, на середине которого его рот раскрывался все сильнее под требовательными толчками языка Уваровой. Стремясь самоутвердиться, он перешел в контрнаступление и вскоре завладел инициативой, после чего его собственный язык погрузился в мягкую, сладковатую полость ее рта, где никак не хотел успокоиться, продолжая трогать и гладить все, до чего мог дотянуться.

Уварова резко отдернула голову.

— Ну-ну, — проговорила она, прерывисто и тяжело дыша. — Хватит, а то губы потом синие будут.

— Пусть, — выдохнул Плотников. — Пусть синие.

Все же он ел лук. Хорошо, что вчера.

— Ты что же, — усмехнулась Уварова, — с синими губами пойдешь докладывать, что я благонадежная?

— И пойду.

Сделав это решительное заявление, Плотников перешел к новому поцелую. На этот раз он действовал мягче, что компенсировала та откровенная твердость, которую постоянно ощущала Уварова, прижимая свои бедра к его бедрам. Для нее было очень важно сознавать, что она желанна. Это заставляло ее чувствовать себя совершенно неотразимой женщиной, единственной на всем свете, которая была нужна Плотникову.

Она отключила в мозгу регистратор неприятных запахов. Зажмурилась и перестала видеть целующего ее мужчину, воображая на его месте кого-то другого, отдаленно похожего на Андрея Туманова, но все же другого, более широкоплечего, более узкобедрого, с задорно торчащим чубчиком и гладким лбом. И находились они, разумеется, не в убогом кабинете с затрапезной мебелью, а в некой затемненной спальне с канделябрами, бархатными портьерами и балдахином.

Как только метаморфоза произошла окончательно, поцелуй Уваровой сделался нежнее, и она начала тихонько постанывать, смакуя вкус упругого языка у себя во рту. Услышав эти звуки, напоминающие кошачье мяуканье, Плотников дал волю своим рукам.

— Погоди!

Раскрасневшаяся Уварова вырвалась из его объятий, заперла дверь на замок и вернулась обратно, избавляясь на ходу от жакета. Как только она очутилась в пределах досягаемости, Плотников облапил ее за талию и стал искать «молнию».

— Я сама, — быстро сказала она. — Ты обещаешь за меня заступиться?

— А то… Конечно… Ты такая… Я совсем…

Бормоча бессвязные слова, Плотников еще активней зашарил ладонями по уже почти открывшемуся для него телу. Все то сдержанное сопротивление, которое Уварова оказывала вначале, растаяло, подобно маслу, находящемуся слишком близко от источника тепла. В ее представлении это был большой камин с пылающим внутри огнем. Кровать под балдахином трансформировалась в медвежью шкуру на полу. Именно там предстояло Уваровой отдаться любовнику.

Она не просто позволила избавить себя от остатков одежды, но и суетливо помогала Плотникову, раздевая его тоже. Еще никто и никогда не целовал ее с таким яростным жаром. Его страсть пугала и волновала ее. Влечение было гораздо сильнее страха. Уварова выгнулась назад, приглашая Плотникова закончить то, что он начал. Дальше все произошло легко и незаметно, как будто кольцо на палец натянул.

Удерживая Уварову за спину, Плотников задергался, как припадочный. Гортанные возгласы, которые он издавал, звучали сладчайшей музыкой в ее ушах. Это был утробный, звериный зов самца, терзающего жертву, принадлежащую ему по праву — праву сильного. Ее самолюбие тешило сознание того, что она, уже далеко не молоденькая девушка, способна настолько возбудить мужчину.

Но приятным щекотанием самолюбия все и ограничилось. Плотников несколько раз ухнул филином и отклеился, оставив подругу без своего мужского внимания.

— Эй, — позвала она, вздрагивая от электрических разрядов, пронизывающих ее. — Это все?

— Пока да. — Плотников запрыгал на месте, втряхивая себя в брюки. — Рабочий день — забыла? Дел выше крыши.

— Ты скотина, Плотников, — пожаловалась Уварова. — Только о себе думаешь.

— И о работе.

Он сунул ноги в сброшенные туфли.

— Чайник включи, — попросила она со вздохом. — Вон там, на тумбочке. У тебя за спиной.

— Тут пусто, — объявил он, заглянув под крышку.

— Тогда сходи набери воды. Я возле двери подожду.

— Чего это тебе приспичило? — удивился Плотников. — Ты же вроде не кофеманка. И чаем не балуешься.

Уварова провела рукой по внутренней стороне ляжки, посмотрела, поморщилась.

— Вы, мужики, как дети, честное слово. Иди за водой.

Получив полный чайник, Уварова опять заперлась и принялась приводить себя в порядок. Трижды звонил внутренний телефон, но она ответила не раньше, чем подвела губы и разодрала волосы щеткой. Четвертый вызов застал ее в полной боевой готовности. Взяв трубку, Уварова узнала, что ее срочно вызывает шеф.

Не предложив ей сесть, он объявил, что подписал приказ о ее увольнении.

— Но, Адам Жораевич….

— Я тебе не Адам Жораевич, — отрезал Каширов.

— Товарищ полковник…

— И не товарищ. Кончилась наша дружба, Уварова. Свободна. Кру-угом! И шагом марш к такой-то матери.

Она была совершенно ошеломлена такой несправедливостью.

— Это Плотников сказал вам меня уволить?

И без того выпуклые глаза полковника Каширова выкатились из орбит.

— При чем тут Плотников?

— Ну, вы же с ним советовались? — пробормотала Уварова упавшим голосом.

— С этим болваном? Он же тупой как пробка. Я его за исполнительность держу. Иначе давно бы коленом под зад. — Каширов встал, упершись кулаками в стол. — Но ты хуже, Уварова. Ты змея, пригретая на широкой полицейской груди. Гадюка. Убирайся, чтобы глаза мои тебя не видели. Ключ от кабинета сюда. — Он вытянул ладонь и требовательно пошевелил волосатыми пальцами.

— Там мои вещи.

Уварова переступила с ноги на ногу.

— Сейчас пришлю кого-нибудь с ключом, чтобы присмотрел за тобой. А то ведь сопрешь что-нибудь или документы важные вынесешь. Знаем мы тебя. — Каширов погрозил пальцем. — Расчет получишь через две недели. Формально пока что будешь числиться на работе.

— А если я откажусь? — Она прямо посмотрела на начальника.

Он ответил ей таким же прямым, немигающим взглядом.

— Тогда вылетишь не за служебное несоответствие, а по статье. Годика два мы тебе обеспечим.

Она дошла на негнущихся ногах до двери, обернулась и спросила:

— Про копию вам Плотников рассказал?

— Дался тебе этот Плотников! Иди уже.

— Сначала ответьте. — Теперь, когда Каширов по сути больше не являлся ее шефом, Уварова не просто осмелела, а обнаглела. — Я хочу знать. Вы ему поручали ксероксы проверять или это была его инициатива?

Полковник опустился в кресло, побарабанил по столу. Он понимал, что если попытается наорать на Уварову и выставить ее из кабинета, то конфликта не миновать. Когда людям терять нечего, лучше их до крайности не доводить. Провел против шерсти, теперь можно и погладить немножко.

— Разговор должен остаться между нами, — предупредил Каширов, насупившись. — Обещаешь?

— Да. — Уварова утвердительно тряхнула волосами.

— Рычаги какие-то у Плотникова в прокуратуре. На самом верху. — Полковник показал глазами на потолок. — Дядя или крестный, не знаю точно, кем ему главный приходится. Но приходится. Понимаешь?

— Понимаю. Вы ничего не подозревали. Это он настучал.

— У тебя все, Уварова? Можешь идти.

На этот раз она подчинилась. Не хотелось терять времени. Нужно было срочно разыскать подонка Плотникова, чтобы разодрать ему физиономию на прощание. Пусть потом объясняет женушке, отчего это женщины его царапают.

Она сердито забарабанила босоножками по служебным коридорам.

Глава 24

Приговор, вынесенный отцу, подействовал на Андрея, подобно удару кувалды по голове. Он не понимал, как быть дальше. Чувствовал себя обманутым и преданным.

— Что, помог вам Соболев? — спросила мать, даже не пытаясь смягчить язвительность, переполнявшую ее.

Она явилась в суд во фривольном платье с голыми плечами и бантом на талии. То, как она молодилась, не просто раздражало Андрея, а вызывало в нем чувство неловкости за эту глупую, непутевую, капризную и распущенную женщину, которая звалась его матерью. Возражать ей хотелось хотя бы из чувства противоречия.

— Соболев предупредил, что приговор нужно будет обжаловать.

— А, по-моему, ты просто себя успокаиваешь, — сказала мать. — Видел глаза отца? Он внутренне смирился с наказанием. Если бы он не убивал, разве промолчал бы? Ему дали слово, а он бормочет невесть что. Конечно, он во всем и виноват.

«Дура», — подумал Андрей. И поразился тому, что не произнес этого вслух. Очень хотелось. Так и подмывало.

— Иди к своему Кериму, — буркнул он, бросив взгляд на белый внедорожник с седовласым мужчиной за рулем.

— Карен, — поправила мать, надувшись.

— Он тебя бросит, — сказал Андрей. — А отец не простит.

— Отец не вернется, мой мальчик. Никогда.

Глаза матери увеличились под линзами выступивших слез. Кого она оплакивала? Мужа или свою загубленную, как она теперь считала, молодость?

Обладатель внедорожника выбрался наружу, предварительно нацепив на нос шерифские солнцезащитные очки. Похоже, он раздумывал, подойти или остаться в сторонке.

Андрей демонстративно повернулся к нему спиной, а заодно и к матери тоже.

— Иди, — сказал он. — Тебя ждут.

— Карен хороший человек, — осторожно произнесла мать.

— И хрен с ним, — сказал Андрей. «С вами обоими», — добавил он мысленно.

Отца увезли из внутреннего двора, так что попрощаться с ним не удалось, как не удалось сказать хотя бы несколько слов поддержки.

— До свидания. — Мать тронула его за плечо. — Звони, ладно? Держи меня в курсе.

— Зачем тебе? — холодно спросил он, не поворачивая головы.

— Как зачем? Не чужие все-таки.

— Чужие.

— Андрюша!

Так и не оглянувшись, Андрей пошел прочь. Слезы душили его, но это были невидимые, внутренние слезы, ни одной из которых не суждено было показаться снаружи. Наступая на свою комично короткую тень, Андрей зашел в первое попавшееся кафе и хватил стакан рома. То же самое он проделал в другом баре через полквартала. Слезы отступили, Андрея слегка повело, зрение смазалось, в груди разлилось тепло, которое можно было принять за душу. Но души у него на самом деле не было. Иначе как бы он перенес беду отца и измену матери?

Дойдя до скамейки в тенистом сквере, Андрей сел и, щуря один глаз, нашел в телефоне номер Соболева. Ткнул пальцем мимо, исправил ошибку, опять ткнул.

— Слушаю, Андрей.

Голос Соболева звучал печально, как будто он стоял над могилой кого-то очень близкого и даже, возможно, едва сдерживал скупую мужскую слезу.

— Ваш обвинитель просто утопил отца, — выпалил Андрей, не поздоровавшись. — Так вы ему помогаете?

— Произошла случайность, — заговорил Соболев, время от времени позволяя себе тяжелый вздох. — Нелепая, трагическая случайность. Мой человек попал ночью в аварию. Пришлось его срочно менять, а это было сделано без моего ведома.

— Но вы могли хотя бы предупредить! Тогда отец не сдался бы.

— Так… Во-первых, не повышай на меня голос, я этого не люблю.

— Но…

— И не перебивай старших! — раздался окрик в телефонной трубке. — Не вынуждай меня напоминать, от кого сейчас зависит судьба твоего отца.

— Извините, — буркнул Андрей.

— Ладно, делаю скидку на твое взвинченное состояние, — великодушно произнес Соболев. — Теперь пошли дальше. Непоправимых ошибок не бывает. Приговор будет обязательно — слышишь? — обязательно обжалован. Тебе не нужно вникать в юридические тонкости, этим займутся специалисты. Твоя задача другая…

— Какая, Анатолий Борисович?

— Мухой лети в СИЗО, Андрюша. Нужно вытаскивать отца из общей хаты.

— Хаты?

— Камеры, Вадим… Ты ведь рассказывал, что у отца там сложные отношения с уголовниками сложились.

— Да, — согласился Андрей, — но что я могу сделать? Мне даже в свиданиях отказано.

— Дадут тебе свидание, я позабочусь, — уверенно произнес Соболев. — Поезжай и скажи отцу, чтобы нарушил дисциплину. Тогда его упекут в карцер, и он сможет побыть один. Нарушение не должно быть серьезным. Нам нужно выиграть всего лишь сутки. Достаточно будет обругать конвоира. Да, это лучше всего. Так и передай. Пусть проявит грубость или неуважение.

— Это никак не повлияет на приговор? — тревожно спросил Андрей.

— Что ты! — Соболев издал короткий смешок. — Приговор уже вынесен и утвержден. Дисциплинарные проступки осужденных не имеют к этому никакого отношения.

Он сказал осу´жденных, с ударением на втором слоге, в лучших традициях силовиков. То, что это было сказано не о ком-нибудь, а об отце, покоробило Андрея. Осознание происходящего сделалось более отчетливым, более ясным. И гораздо более болезненным.

— Но его же оправдают? — спросил он с надеждой.

Нам всем очень нужно, чтобы нас кто-то успокаивал, гладил по голове и говорил, что все будет хорошо.

— Конечно, — сказал Соболев. — Это не твоя забота. А ты поспеши в тюрьму, договорились?

— Да-да.

Но путь в СИЗО оказался длиннее, чем Андрей предполагал. Во-первых, выпитое спиртное не позволило ему сесть за руль машины. Во-вторых, задержала Уварова, потребовавшая немедленной встречи. Правда, разговор с ней вселил в сердце новую надежду. Оказывается, у Андрея появился еще один союзник, важность которого трудно переоценить.

— Я знаю всю их кухню изнутри, — пояснила Уварова, зловеще усмехаясь. — Они у нас попляшут, когда мы выведем их на чистую воду.

— Прямо в воде? — глупо пошутил Андрей, все еще хмельной после ударных доз.

Она присмотрелась к нему повнимательней и повела носом:

— Ты пил?

Они стояли на остановке, откуда до СИЗО было рукой подать. По неизвестной причине следственный изолятор размещался прямо в центре города, соединенный с главной магистралью тихой улочкой с государственными учреждениями типа технической библиотеки и бюро технической инвентаризации. В конце этой улочки, полускрытая густой зеленью, высилась мрачная серая стена с глухими воротами. Пока Андрей и Уварова разговаривали, оттуда выехал тюремный фургон, напоминающий хлебовозку. Из зарешеченного окошка на прохожих пялился то ли конвоир, то ли заключенный. От его взгляда сделалось неуютно и тревожно.

— Пил, — сказал Андрей. — Это был не суд, а цирк какой-то. Они там все сговорились.

— Но ноги растут из моей конторы, — напомнила Уварова. — Из моей бывшей конторы.

— Что значит бывшей?..

— Я уволилась сегодня. Подала рапорт. По собственному.

— Да? — Андрей посмотрел в сторону СИЗО и нетерпеливо переступил с ноги на ногу. — Почему?

— Мне совесть не позволяет находиться среди этих продажных тварей, — сказала Уварова. — Не хочу помогать им обтяпывать свои грязные делишки. Сегодня явилась к шефу и так ему и сказала, прямо в лицо. — Она горделиво подбоченилась. — А что мне терять? Не на ту напали!

— Молодец, — сказал Андрей. — Давай вечером поговорим об этом. Ты придешь сегодня?

— А ты хочешь?

Он не очень хотел, если разобраться. Но выпитый натощак алкоголь требовал своего.

— Да, — ответил Андрей. — До вечера.

— Подожди. — Уварова поймала его за руку. — Должна тебя предупредить. Твой Соболев разводит тебя как последнего лоха. Я сегодня приперла к стенке одного типа, так он мне, знаешь, что сказал?

— Что?

Андрей насторожился, догадываясь, что сейчас услышит нечто важное. Он вдруг сразу понял, что совершенно напрасно доверял Соболеву. Все, что обещал прокурор, оказалось ложью. Ни черта он не сделал для старого друга. Наоборот, послушавшись его рекомендаций, отец оказался в куда более сложном положении, чем раньше.

— Помнишь, Соболев видел у тебя копию уголовного дела? — заговорила Уварова, понижая голос и озираясь. — А потом у нас в управлении проверили ксероксы и установили, что копию сделала я. Свяжи этот факт со странным грабителем, который забрался к тебе только для того, чтобы похитить дело. Ну? Теперь доходит?

Андрей ударил кулаком по своей ладони.

— Вот гад! — воскликнул он. — Сволочь такая.

— Тише! Это еще не все… — Уварова снова посмотрела по сторонам. — Соболев из своего кабинета заправляет делами у нас в управлении. Например, следователь Плотников ему родственником приходится. Уверена, что и Перепелицын не самостоятельно действовал.

— Конечно, — согласился Андрей угрюмо. — Все это звенья одной цепи.

— Мы ее распутаем, — пообещала Уварова, приблизившись вплотную. — Они еще пожалеют, что со мной связались… Я имею в виду, с нами. Потому что мы теперь команда! — Она подняла сжатый кулак. — И мы найдем на них управу.

— Лида…

— Что?

— Какая же ты молодец, Лида. — Андрей положил руки ей на плечи и легонько встряхнул. — Мне повезло, что я тебя встретил.

— Мне тоже, — сказала Уварова. — Ты мне нравишься. Я редко схожусь с мужчинами. Они всегда лгут и предают. Но ты — другое дело. У меня таких никогда не было.

Испытывая неловкость, Андрей поморщился.

— Совсем захвалила.

— Это правда, — тихо произнесла она, глядя ему в глаза. — Мне с тобой хорошо.

Он спохватился и уклонился от рук, потянувшихся к нему.

— Все, Лида. Я побежал. Увидимся.

Уварова не сразу двинулась с места, провожая его оценивающим взглядом. Не было счастья, да несчастье помогло. Кажется, пришло время подумать о создании собственной семьи. Разведенный мужик — не лучший вариант, но за неимением лучшего сойдет.

С удовольствием обдумывая свои дальнейшие планы, Уварова повернула в другую сторону.

Глава 25

Странное дело, но разговор с сыном не добил Туманова окончательно, а вернул ему бойцовский дух и желание сопротивляться. Что ж, суд состоялся, и противник продолжает побеждать в этой необъявленной войне. Но жизнь полна неожиданностей. Никто не знает, как повернется дело потом или даже в следующий момент. Мы еще поборемся.

— Что ты там бормочешь? — недовольно спросил конвоир.

Прозвище его было Штырь, и оно как нельзя лучше подходило этому худому, прямому человеку с длинным угреватым лицом.

Сообразив, что он только что размышлял вслух, Туманов спохватился.

— Ничего, — сказал он.

— Стоять! — неожиданно скомандовал Штырь. — Харю в стену уткнул, живо!

Они поднимались по железной лестнице на третий этаж, где находилась камера Туманова. Сопровождая заключенных, конвоиры всегда выполняли этот ритуал. Заслышав многозначительное позвякивание ключей, тот, кто находился ниже, останавливал своего арестанта и пережидал, пока спускающиеся пройдут мимо. Но сегодня что-то было не так. Что? «Никто сверху не идет, — понял Туманов. — На лестнице тихо. Зачем он меня остановил?»

Перед мысленным взором тут же возник Толик Соболев, каким Туманов его помнил. Большой, самоуверенный, с жидкой челочкой, зализанной набок.

Конечно, прическа его изменилась, и лицо с годами сделалось не таким гладким, но в общем он, наверное, остался прежним. Только уже не друг и не товарищ. Враг. Возможно ли это? Похоже, что да.

Андрей рассказал отцу о своих соображениях, прибегая, в основном, к эзоповому языку. Соболева он называл пушным зверьком, тюрьму — клеткой, полицейских — центурионами и так далее. Штырь, все это время маячивший за спиной Туманова, вряд ли понял, о чем идет речь. Или все же понял? Сейчас, когда он велел Туманову повернуться лицом к стене, его собственная физиономия была злой и не сулящей ничего хорошего.

— Тебя спрашивают, что бормочешь, — процедил он.

— Вам показалось, — вежливо, но твердо ответил Туманов.

— По-твоему, у меня галюники?

— Я этого не говорил, гражданин надзиратель.

— Так ты еще и издеваешься?

Штырь умышленно придирался к нему, в этом не было ни малейшего сомнения, понимал Туманов. Что задумал вертухай? Андрей говорил о совете Соболева нарваться на скандал и пересидеть какое-то время в карцере. Значит, попадать туда нельзя ни в коем случае. Что касается Штыря, то он преследовал прямо противоположную цель.

Решив хранить молчание, Туманов замер неподвижно, почти по стойке «смирно», держа руки по швам. Это не помогло. Штырь поднял кулак с зажатой в нем связкой ключей. Было видно, что он сделал это не просто так. Туманов невольно зажмурился. Его лицо обдало ветром, он услышал характерный звук удара.

Открыв глаза, он ошарашенно уставился на Штыря, из лопнувшей нижней губы которого текла яркая кровь. Подмигнув Туманову, конвоир хватил себя кулаком по носу. Там чавкнуло, из ноздри просочилась красная капля и сбежала по подбородку, оставив извилистый след.

— Тревога! — закричал Штырь фальцетом. — Нападение на конвоира!

Туманов понял, что карцера ему не избежать.

Со всех сторон набежали дюжие тюремщики, навалились, выкрутили руки, насовали тумаков и затрещин с зуботычинами вперемешку. Пока Туманова обрабатывали, Штырь весело рассказывал, как подвергся нападению. Никто его особо не слушал, всем было ясно, что это фарс. Туманова, вздумавшего оправдываться, тоже не слушали. Ему придали позу «ласточки», спустили в подвал и запихнули в крошечную камеру с каменной тумбой для сидения. Из мятого ведра в углу несло так, что глаза слезились.

Туманов сел на ледяной пол и, упираясь спиной в стену, втиснул нос в промежуток между грудью и поднятыми коленями. Жил человеком и вот превратился в зверя, съежившегося в грязной норе. Что люди делают друг с другом? Подумать страшно! Наступит ли когда-нибудь этому конец? Прекратятся ли убийства, войны, грабежи? Похоже, нет. И мечтателям нет места на этой земле. Или распнут, или пристрелят в подворотне пятью пулями в спину.

Туманов встал и попробовал ходить. От стены до стены было всего три шага, не очень-то разгуляешься. Ходить по кругу не получалось, потому что начинала кружиться голова. Чертыхнувшись, Туманов попробовал сидеть на тумбе. Неведомые садисты разместили ее вплотную к стене и сделали наклонной, так что приходилось сильно упираться ногами, чтобы не съезжать. Не прошло и пяти минут, как икры свело от напряжения. Тумбу в карцере соорудили не для сидения, а для издевательства.

Вся так называемая исправительная система была построена на этом. Жизнь заключенных превращалась в постоянную — ежедневную, ежеминутную — пытку. В стране, где было суждено родиться и умереть Туманову, презрительно посмеивались над глупыми, изнеженными европейцами, превратившими свои тюрьмы в подобие закрытых санаториев. Нет, этого допускать нельзя! Преступникам нужно обеспечить максимум страданий, чтобы жизнь малиной не казалась!

А потом эти преступники — озлобленные, с искалеченными душами — выходили на свободу и мстили тем, кто не прошел через тот ад, в котором побывали они. Хотя бывало и так, что сторонники жестких мер сами попадали за решетку: ведь и они жили в стране, где каждый четвертый взрослый мужчина имеет судимость, где никому не стоит зарекаться от сумы и тюрьмы. Туманову эта поговорка раньше казалась надуманной, он воспринимал ее как преувеличение. Но вот настало время самому очутиться в шкуре арестанта.

Кто же тот таинственный и могущественный враг, который устроил эту западню? Из нее не выбраться, это уже ясно. Но хотя бы узнать имя человека, которого следует проклинать до конца своей жизни…

Конца, который уже не за горами…

Не в силах больше сохранять неподвижность, Туманов опять вскочил и заметался в своем холодном, но невероятно душном склепе. Когда надоело топтаться, он попытался развлекать себя чтением надписей на стенах. Преобладали, разумеется, маты, имена и даты, но, к своему немалому удивлению, Туманов обнаружил среди этого словесного мусора и вполне приличные стихи, гласившие:

Если больно, как будто нанизан на спицу,

Это значит — есть сердце.

Если бьется оно и трепещет, как птица,

Значит, в клетке есть дверца.

Если так, то однажды я вырвусь на волю,

Чтоб вовсю развернуться,

Чтоб увидеть вокруг необъятное поле…

И обратно вернуться.

Рядом было размещено еще одно четверостишие, принадлежавшее «перу» того же неизвестного поэта, но Туманов прочитать не успел. Загремели засовы, заскрежетали замки, завизжали дверные петли: в карцер впустили нового обитателя.

Князь.

«Вот и все, — сказал себе Туманов. — Вот и все. Вот и все. Вот и…»

— Мир в хату, — произнес Князь, опускаясь на корточки и вытягивая кисти расслабленных рук перед собой, словно собираясь справить большую нужду.

На приветствие можно было ответить по-разному. Например: «Ногам ходу, голове приходу». Или: «Часок в радость, чифир в сладость». Но Туманов ограничился тем, что просто поздоровался:

— Привет.

Сказать человеку, брошенному в камеру, «добрый день» или «добрый вечер» было бы оскорблением. Впрочем, Туманов был убежден, что Князь попал сюда по собственной воле. Не зря ведь Толик Соболев придумал фокус с карцером. Туманов подвох раскусил, но это не имело значения. В любом случае, он здесь. А рядом, в каком-то шаге от него, находится убийца, наверняка принесший с собой оружие. Отдохнет немного, сунет «перо» под ребра и постучит в дверь, чтобы выпустили.

— Что зыришь? — усмехнулся Князь. — Думаешь, резать тебя буду?

— Думаю, — ответил Туманов с вызовом и устроился на косой тумбе.

Это была самая удобная позиция для того, чтобы дать нападающему отпор.

— Правильно думаешь, — спокойно сказал Князь. — Просили меня тебя кончить. Знаешь, почему ты до сих пор живой?

— Нет, — ответил Туманов.

— Тот человечек, которому ты мешаешь, отменил заказ, пока ты в общей хате сидел. Покумекал и решил: сперва суда дождаться надо.

— Зачем?

Князь поднял взгляд:

— Не просекаешь? Все просто. Приговор вынесен, ты не отпирался.

— Я так просто не сдамся, — заявил Туманов, покрепче упираясь ступнями в пол.

— Если сдохнешь, то апелляции не будет, а приговор останется. Дело закрыто, ни висяков, ни косяков. Врубился?

— Все равно не сдамся, — повторил Туманов упрямо. — Давай, попробуй.

Князь беззлобно рассмеялся и сплюнул:

— Опять геройствуешь? Да успокойся ты. Стал бы я сам руки марать. Зачем мне «мокруху» на себя вешать? Вот, гляди.

Он выпрямился во весь рост, вывернул карманы, расстегнул мастерку. Оружия при нем действительно вроде как не было. Зато за резинкой трусов притаилась плоская бутылка водки.

— Я с тобой мировую пришел выпить, — признался Князь, свинчивая крышку. — Через час меня уведут, а ты жди другого. Вот он-то тебя и порешит, если я расклад правильно понимаю.

Исколотая синим рука протянула бутылку Туманову. Он взял, но к горлу подносить не спешил.

— Кто я для тебя такой, чтобы ханку со мной распивать?

Князь засмеялся, кивая круглой плешивой головой.

— Вопрос сформулирован правильно, поэтому отвечу. Ты мне никто, фраерок. Но есть в тебе что-то такое… — Он пошевелил пальцами. — Шамана укоротил, на цырлы не встал. Мужик. А с мужиком не западло выпить. Давай. Я к тебе со всей уважухой.

Туманов поднес бутылочное горлышко к носу. Пахло, вне всякого сомнения, водкой. Был Туманов уверен и в том, что колпачок, снятый вором, был целым, до того как его скрутили.

Пока он решал, принимать угощение, или нет, Князь достал две конфеты, одну протянул сокамернику.

— Не менжуйся, профессор. Чистая водяра. И даже не паленая.

Туманов запрокинул стеклянную фляжку и пил до тех пор, пока хватило дыхания. Потом отдал водку, уставился слезящимися глазами на конфету и стал сдирать с нее обертку. Пока он закусывал, Князь легко, не напрягаясь, опустошил бутылку и сунул ее на прежнее место. Карамельку разворачивать не стал, тоже спрятал. Весело посмотрел на Туманова:

— Что, захорошело тебе, сучок?

Во взгляде его читалось превосходство. Он сделал лоха.

Туманов посмотрел на конфетную обертку. Пальцы, которыми он ее сжимал, ничего не чувствовали. И ног у Туманова как будто не осталось. И туловища. Только голова: непомерно большая, горячая, гудящая.

Посмеиваясь, Князь ударил в дверь четыре раза с длинной паузой в конце. Туманов съехал по наклонному сиденью на пол, упал на колени, растянулся лицом вниз. Дышать было нечем. Перед глазами плясали сверкающие феи размером с мошек. Они пели Туманову колыбельную из далекого детства.

Пусть поют. Только бы серенький волчок не пришел. Как страшно…

Дверь открылась, Князь вышел, Туманов остался один.

Совсем.

Навсегда.

Глава 26

Утренние пробежки — испытание воли, решимости, настойчивости. Начинают бегать многие. Продолжают достаточно долго — единицы. Находится множество причин, чтобы разрешить себе пропустить денек-другой, неделю, а потом и вовсе забыть о принятом решении. Дело в том, что в человеке нет одного постоянного «я», контролирующего его поведение. Таких «я» — сотни, они постоянно сменяют друг друга. Вот и получается, что сегодня ты даешь слово отказаться от сладкого, а завтра наминаешь пирожные. Один принимает решение, а другой ничего об этом не знает и знать не хочет.

За свою жизнь Лида Уварова давала себе столько разных обещаний, что и половины уже не помнила. Худела, бросала пить кофе, начинала вести целомудренный образ жизни, прекращала врать на каждом шагу. И что, многого она добилась? Курить, допустим, перестала, однако алкоголем увлекаться продолжала. Злоупотребляла сладким. Имела любовных связей больше, чем допускали приличия.

И вот, похоже, пришло время остановить выбор на одном-единственном мужчине (ну пусть не совсем единственном) и начать жить по-новому. Прекрасно. Уварова была готова к такому повороту событий. Несколько месяцев назад она затеяла утренние пробежки, приобрела отличные шорты и кроссовки, оставлять которые без применения было жалко. Собирая вещи для временного переселения к Андрею, Уварова нашла спортивную экипировку и прихватила с собой.

Удели ей Андрей минувшим вечером чуть больше времени, сил и внимания, она бы, скорее всего, мирно спала утром. Но накануне он был настолько озабочен и подавлен, что стало просто неразумно требовать от него слишком многого. Вот почему Уварова проснулась, полная энергии и задора. Их нужно было куда-то девать. Она натянула шорты, кроссовки и отправилась на улицу.

Кросс не задался с самого начала. За аркой Уварову облаял здоровенный кобель, таскавший на поводке хозяина. Потом она случайно наступила в лужу возле политого газона и забрызгала свои замечательные бледно-голубые шорты. Зацепила рукой наушники так, что где-то отошел проводок. И в довершение ко всем этим напастям на бульваре за ней увязалась тонированная иномарка, из которой за бегуньей определенно следили.

Чтобы отвязаться, Уварова резко сменила направление, пересекла обширную лужайку с елочками и выскочила на другую улицу, но спустя полминуты иномарка опять замаячила за спиной. Уже не просто сердясь, а начиная побаиваться, девушка увеличила скорость, намереваясь сократить маршрут и прервать кросс, неожиданно юркнув во двор.

Подозрительная машина не дала ей такого шанса. Развернулась на булыжной мостовой, взвизгнув тормозами, и преградила бегунье путь. Уварова метнулась влево, машина чуть подалась вперед. Уварова попробовала обогнуть ее сзади, но водитель предусмотрительно дал задний ход.

Дав понять, что его не проведешь, он выбрался наружу и улыбнулся одной половиной лица. Оно у него было какое-то все острое и вогнутое, словно молодой месяц.

— Физкультпривет, — сказал он.

— Что тебе надо? — нервно спросила Уварова.

Время было раннее, редкие прохожие совсем не походили на героев, готовых броситься на помощь одинокой девушке.

— Ты зря в сбруе бегаешь, — посетовал остролицый. — Рассупонилась бы. Тогда грудки прыгали бы, как мячики, одно удовольствие смотреть.

— Дурак!

Точно так же Уварова реагировала на всякие похабные шуточки в ранней молодости. Но времена, когда можно было отбрить нахала и пройти мимо, прошли. Остролицый как-то весь подобрался и тут же очутился рядом: настолько близко, что терпкий запах его одеколона ударил в нос.

— Что ты сказала, сука?

Пощечина развернула голову Уваровой вправо. И тут же — хлоп! — последовал удар с другой стороны.

— Фильтруй базар, овца, — прошипел остролицый, за спиной которого возникли еще две мужские фигуры, затуманенные слезами, выступившими на глазах Уваровой.

— За что? — спросила она, держась за щеки обеими руками. — Что я вам сделала?

— Пока ничего, — был ответ, — но сделаешь.

Она посмотрела по сторонам, решая, куда броситься бежать. Ее намерение не ускользнуло от внимания остролицего.

— Не вздумай бежать, — предупредил он. — Мы все про тебя знаем, Лида Уварова. С кем трахаешься, где живешь, за что тебя из органов поперли. Так что не усугубляй, станет только больнее. Вот и все, чего ты добьешься.

— Кто вы? — спросила она, сразу сообразив, что остролицый говорит правду. — Что вам от меня нужно?

— Мы бандиты, — просто сказал он. — Меня зовут Джокером. Видишь, я даже не шифруюсь. Потому что ничего ты мне не сделаешь, сука полицейская.

«Бывшая, — горько уточнила Уварова про себя. — Иначе ты не посмел бы разговаривать со мной в таком тоне. И тем более руки распускать».

— Что нужно? — повторила она вопрос, сделав его по возможности кратким.

— Люди о тебе беспокоятся, — начал Джокер, пристроив зад на капот своей машины. — Что это Лидочка себе жизнь портит? Из-за кого?

«Из-за Андрея, — мысленно ответила она. — А ведь действительно, не вызвалась бы помогать, так не лишилась бы должности в полиции. Стоило оно того? И зачем только я связалась с этим Андреем. Одни неприятности от него. Только в постели с ним хорошо».

— Переходи к сути, Джокер, — предложила она, зная, что при встречах с бандитами и собаками ни в коем случае нельзя проявлять страх и неуверенность.

— Все просто, — сказал он, ухмыляясь. — Ты грозилась кого-то там на чистую воду вывести в конторе своей. Так вот, этого не надо. И с Андрейкой Тумановым тереться не стоит. Потрахались и хватит. Сегодня соберешь шмотки и поедешь домой. Все понятно?

— Нет, — сказала Уварова. — Кто тебя прислал?

— Если я скажу, замочить тебя придется, — пояснил Джокер, продолжая усмехаться. — Ты этого хочешь? Нет? Тогда беги дальше.

Поколебавшись мгновение, она подчинилась. Особого страха не было. Злости тоже. Уварова и сама с удовольствием отхлестала бы себя по щекам. Сломала себе жизнь из-за постороннего человека. Кто он такой, этот Андрей? Может быть, обещал жениться? Или подарки дорогие делает? Нет. Пользуется Лидой Уваровой, удовольствие получает да еще и поручения подкидывает. А не пошел бы он куда подальше, умный такой?

Войдя в квартиру, Уварова едва сдержалась, чтобы от души не хлопнуть дверью. Андрей уже не спал, занимался утренней разминкой.

— Как погодка? — спросил он, отжимаясь от пола.

— Это не ко мне, а к синоптикам, — отрезала она.

Он поднял голову и удивленно посмотрел на нее. Задрав подбородок, Уварова закрылась в ванной комнате.

Когда она вышла, Андрей подхватил ее на руки и отнес в спальню.

— Отпусти, — потребовала она, безуспешно пытаясь удержать полотенце, в которое была завернута.

— Ни за что.

Андрей уложил ее на кровать, проворно разоблачился и улегся сверху. Уварова отвернулась. Не обращая внимания на ее отчуждение, он стал целовать ее в ухо, постепенно добираясь до губ. Не заметив, как это произошло, она ответила на затяжной поцелуй.

Полотенце было отброшено в сторону за ненадобностью. Теперь Уварова не просто покорно лежала под Андреем, а прижимала его к себе и елозила по простыне задом, изнывая от нетерпения. Не спеша воплотить ее фантазии в жизнь, он принялся ласкать девушку, растягивая свое и ее удовольствие.

Ее тело плавилось и таяло под его руками и губами. Она следила за ним, не отрываясь, и это лишь усиливало ее возбуждение. И, конечно, она ежесекундно ощущала бедрами то, чем Андрей многообещающе упирался в нее. Проникновение было внезапным и мощным, заставившим Уварову выгнуться, а когда она опомнилась, то была уже заполнена изнутри до отказа.

— Будем поднимать настроение, — пообещал Андрей, раскачиваясь сверху.

Уварова не ответила, закусив губу. Ей не хотелось раскрепощаться полностью или делать нечто такое, что продемонстрировало бы ее зависимость от мужчины, овладевшего ею. Но долго сдерживаться не получилось. Волна накрыла ее, она забилась пойманной рыбой, кусая подставленное Андреем плечо.

— Мой! Мой! — воскликнула она, когда привычный мир разлетелся вдребезги.

Откуда-то издалека она услышала свои последующие невнятные крики, в которых смешались ликование и… печаль.

Когда все кончилось и на смену восторгу пришло опустошение, Уварова не стала обнимать партнера, черпая в нем силы, которых не хватало ей самой.

— Андрей… — пробормотала она, глядя в потолок.

— Да?

Он приподнялся на руках и лег рядом.

— Кажется, мы поспешили, — сказала Уварова.

— С оргазмом? — предположил Андрей.

— Сейчас не время для шуток. Я серьезно.

— Давай, — разрешил он, рассеянно теребя сосок ее тяжело вздымающейся груди.

— Наше решение жить вместе было преждевременным, — сказала Уварова.

— Твое решение, — поправил Андрей и убрал руку.

— В общем, я у тебя не останусь.

Он внимательно посмотрел ей в глаза.

— Это твое решение? Самостоятельное? Или тебе подсказали?

— Я ухожу, — сказала Уварова, избегая отвечать на вопрос прямо. — Больше на меня не рассчитывай.

— Как на любовницу или союзницу? — пожелал знать Андрей.

— Во всех смыслах. — Она села. — Разве что… — Не поднимая головы, она прошлась взглядом по его торсу и ногам. — В самый последний раз. На прощание.

— Знаешь, я не сентиментален. И сейчас мне хочется не любви, а калорий. — Он встал. — Так что можешь быть свободна. — Он направился к двери. — Будешь собираться, вещи не забывай. У меня есть обыкновение все лишнее выбрасывать.

Уварова не успела в ответ даже рта раскрыть. Посидев немного, она провела ладонью по влажному пятну на простыне и расплакалась. Теперь ей опять предстояли долгие и непростые поиски мужчины, от которого можно было бы родить. Только-только сделала окончательный выбор — и нате вам…

Шмыгая носом, Уварова стала собирать свои разбросанные по комнатам пожитки.

Глава 27

Отключив мобильник, Андрей неизвестно сколько времени просидел неподвижно, не зная, как быть и что делать дальше. Кажется, настало время возвращаться домой. Больше ничего в голову не приходило.

Андрей отправился в кухню, открыл холодильник, достал яйцо, пробил отверстие и стал пить сырым — холодным, без соли. Остановился, когда яиц в лотке не осталось. Тогда он достал батон, намазал толстый ломоть маслом и съел. Голод немного унялся. И это было плохо. Потому что до этого голод как бы затормаживал реакцию на страшную новость, поступившую из тюрьмы.

Отца больше нет. Нет и не будет. Андрей ничем ему не помог. Развил видимость бурной деятельности, потрахался с сотрудницей полиции, построил глазки адвокатессе, покивал с умным видом, пока ему Соболев вешал лапшу на уши. Все. Коэффициент полезного действия — ноль. Результатов — ноль. Все в пустую, все в пустую.

Вернувшись в гостиную, Андрей упал на диван. Нужно было куда-то ехать, что-то предпринимать, но он не мог. Ничего не мог.

Уварова убралась из дома около часу назад. Но забыть о том, что она провела здесь ночь, не получалось. Пока отец умирал и остывал, его единственный сын спал с бабой. Память навсегда сохранит это постыдное обстоятельство. Совесть не успокоится.

Андрей рывком сел, обхватил голову ладонями и несколько раз качнулся вперед-назад, скрипя зубами. По телефону сказали, что у отца отказало сердце, то есть он умер от естественной причины. Разумеется, это было ложью. Как и все, что окружало загадочное убийство Никольникова и последующее разыгранное судилище.

Отца тоже убили. Вынесли приговор и закрыли вопрос. Андрей знал, что не станет добиваться пересмотра дела. Судебная система представлялась ему непробиваемым монолитом. Бейся, не бейся, ничего не добьешься. Или все-таки попытаться?

Андрей набрал номер Витковой, поздоровался и произнес:

— Люда…

Больше ничего не получилось. Горло перекрыл плотный ком, не пропускающий не только слов, но и воздуха.

— Я слушаю, Андрей, — сказала Людмила.

Когда она повторила это в третий раз, дар речи снова вернулся к нему.

— Мне сообщили, что отец умер, — сказал он. — Якобы от сердечного приступа. Сразу после суда. Я им не верю. Там был адвокат, он не защищал отца, а болтал всякую чушь. Нам сказали, что приговор будет условный или максимально мягкий, только не надо возникать. И вот мы сидели, слушали всю эту судейскую шелупонь и чего-то ждали. — Андрей с трудом сглотнул. — Дождались. Отца нет. И я не знаю, можно ли что-нибудь теперь сделать. Я… — Он еще раз шумно глотнул воздух. — Я ничего в этом не понимаю. Может, ты хотя бы проконсультируешь меня, Люда? С чего начать? Куда обращаться?

В телефонной трубке было тихо. Андрей уже решил, что Людмила, не дослушав его до конца, попросту оборвала разговор, но, к своему облегчению, ошибся.

— Прими мои соболезнования, Андрей, — сказала она.

— Спасибо.

— Это такая дежурная фраза… Она не выражает того, что я чувствую.

— Спасибо, — повторил он. Просто, чтобы что-то сказать. Других слов не было.

— Мне стыдно и горько, — продолжала Людмила. — Да, стыдно. Когда ты обратился ко мне за помощью, я думала о чем угодно, кроме адвокатской этики. И вот результат… Страшный результат…

— Ты здесь ни при чем, — буркнул Андрей. — И ты ничего не могла сделать.

— Не надо меня успокаивать, — сухо произнесла она. — Я взрослый человек и должна отвечать за свои ошибки. — Последовала небольшая пауза. — Нужно провести независимую экспертизу. Я имею в виду…

Людмила осеклась, подыскивая формулировку.

— Тело, — подсказал Андрей. — Ты говоришь, что нужно сделать экспертизу тела.

— Совершенно верно.

— Не получится.

— Почему?

— Мне сказали, что его… отца… отдадут через трое суток. Когда его… его всего…

Неожиданно для себя Андрей заплакал. Наверное, со стороны это звучало жутковато. Хриплый, прерывистый голос, выкрикивающий невразумительные звуки.

— Ты дома? — спросила Людмила невероятно ровным, но предельно напряженным тоном. — Я к тебе сейчас приеду.

Рыдания отступили так же внезапно, как начались. Поставив телефон на подзарядку, Андрей прошелся по квартире, сгребая в пакет вещи, забытые Уваровой. При этом он чувствовал себя преступником, уничтожающим улики, и ругал себя за то, что не удосужился отобрать у любовницы ключ. Он ей больше не понадобится. В этом Андрей был уверен на сто процентов.

Покончив с беглой уборкой, он постоял немного, соображая, что делать дальше. Отключил телефон от сети, позвонил матери. Холодно известил ее, что отца больше нет, и добавил:

— Тело выдадут через три дня. Что будем делать?

— Я в Анталии, — быстро сказала она. — Билеты поменять не получится, тут настоящее столпотворение.

— Я понял, — механически произнес он. — Жаль, что так поздно.

— Андрей, Андрюша… В последние годы мы жили, как чужие друг другу люди. И я не собираюсь…

— Я все понял, — повторил Андрей. — Забудь.

Оборвав связь, он проверил счет и обнаружил, что телефонный разговор сожрал все деньги. Абсолютно ненужный разговор. Лишний.

Стоило пополнить счет, как позвонила жена. Она хотела знать, когда, наконец, Андрей вернется домой. Ее голос подрагивал от негодования. Она уже забыла причину ссоры.

— У меня отец умер, — буркнул он.

— Данилка мне проходу не дает, — гнула свое Люба. — С утра заводит свою шарманку: «Где папа, где папа?» А папа отдыхает.

— Ты не услышала? — спросил Андрей.

— Что?

— Я сказал: у меня отец умер.

— Ой… Извини. Ты как?

— Хреново. Потому что отец не сам умер, ему помогли.

— Андрей, Андрюша! — В голосе Любы зазвучала неподдельная тревога. — Не ввязывайся там ни во что. Заклинаю. Хочешь, я приеду?

— Нет!

Андрей провел ладонью по влажному лбу. Только жены ему сейчас не хватало. «Особенно, когда на горизонте возникла еще одна подруга», — ехидно подсказал внутренний голос.

— Почему ты кричишь? — обиделась Люба.

— Сейчас не самое лучшее время для выяснения отношений, — сказал Андрей. — Я, как ты догадываешься, на взводе. Поэтому не начинай, ладно? Имей совесть. Больше мне от тебя ничего не нужно.

— Как знаешь.

Не попрощавшись, она отключилась. Андрей снова вытер лоб и обнаружил, что тыльная сторона ладони совершенно мокрая. Стоило наведаться в душ, но вместо этого он решил сделать еще один звонок, последний за сегодняшний день.

Но абонент находился вне зоны досягаемости. Ему предлагалось перезвонить позже или оставить сообщение. Андрей не стал делать ни того, ни другого. Ему и так все стало ясно. Соболев занес его в черный список или вообще сменил номер. Хотя последнее — вряд ли. Такие занятые люди без связей как без рук.

Не составило труда выяснить телефонный номер приемной прокуратуры. Позвонив туда, Андрей вежливо спросил:

— Могу я услышать Анатолия Борисовича?

— Кто его спрашивает? — так же вежливо осведомилась секретарша.

— Туманов, Вадим Туманов, его старинный друг, — сказал Андрей, не забывая контролировать голосовые связки, чтобы голос звучал не слишком молодо. — Толик ждет моего звонка.

— Да? Я попробую выяснить, сможет ли он…

— Конечно, конечно. Передайте, пожалуйста, что я сбежал из тюрьмы.

Секретарша не поверила ушам.

— Э-э… Прошу прощения?

— Из тюрьмы, сбежал из тюрьмы, — доброжелательно повторил Андрей. — Туманов Вадим Петрович. Соболев очень ждет моего звонка.

Трюк сработал. После непродолжительной паузы пустоту в телефонной трубке заполнил сытый баритон прокурора.

— Да? — настороженно произнес он.

— Привет, Толик, — сказал Андрей.

— Кто говорит?

— Туманов говорит, не сомневайся. Моего отца ты угробил, сволочь, но я остался. И теперь спокойная жизнь для тебя кончилась. Да и самой жизни чуть-чуть осталось.

В трубке заныли гудки отбоя. Соболев даже не попытался установить номер, с которого поступили угрозы. Это означало, что он напуган. Хорошо это или плохо? Скорее плохо, потому что предупрежденный враг опаснее вдвойне. И все же Андрей испытывал ту злую, темную радость, которую принято называть злорадством.

Представляя себе встревоженное лицо Соболева с бегающими глазами, он не мог удержаться от улыбки. Пусть знает. Даже если подобраться к прокурору будет теперь труднее, все равно пусть знает, ждет и трясется.

Решение, которое принял Андрей, было окончательным. Как приговор, вынесенный отцу и приведенный в исполнение.

Глава 28

Людмила Виткова оказалась хорошей слушательницей, внимательной, умеющей и промолчать, и вовремя подать реплику, и задать наводящий вопрос. Андрей понимал, что на самом деле ей вряд ли интересны его чувства и воспоминания, однако где-то в глубине души теплилась надежда, что он ошибается. Бывают же люди, которые действительно сочувствуют чужому несчастью? Случается же такое, что встречаются близкие души?

Иначе зачем все эти бесконечные песни, фильмы и книги о любви? С какой стати человечеству обманывать самого себя?

— Помнишь себя в детском садике? — негромко говорил Андрей, машинально водя ложечкой в чашке с чаем. — Я помню. Почти всегда меня отводил туда папа. Самый сильный на свете, самый высокий — голова под облака. И рука такая большая, такая теплая, согревает в самую лютую стужу. Расставание с ним в раздевалке было маленькой трагедией, но я знал, что он в любом случае придет за мной вечером, и это утешало. А какое было счастье, когда он вдруг забирал меня раньше! Например, сразу после дневного сна.

— Тихого часа, — вставила Людмила.

Андрей кивнул, слегка улыбаясь:

— Совершенно верно, тихого часа. А одна нянечка называла его мертвым. — Лицо Андрея омрачилось и тут же просветлело. — Однажды папа явился за мной даже раньше. Мы сидим, елозим ложками в тарелках с какой-то детсадовской бурдой, а тут он в дверь заглядывает: «Андрюша!» Договаривается с воспитательницей и ведет меня домой. А там гора подарков, которые он привез мне из командировки. Чуть ли не всю премию на них истратил, мама ему потом выволочку устроила. Толстые книги с картинками, машинки, солдатики, замечательный трескучий автомат с лампочкой в стволе…

Людмила попыталась представить Андрея мальчиком. Как он выглядел, когда был маленьким? Походил ли на себя сегодняшнего или нет? Вряд ли его брови были такими же густыми, как сейчас. А вот нос, наверное, уже тогда был таким же прямым, только ноздри, вероятно, не имели особенности чувственно расширяться в моменты волнения…

Оттуда взгляд Людмилы скользнул ниже. Созерцание рта Андрея с чуть выпяченной нижней губой вызвало у нее преступно эротические мысли. А что, если взять и поцеловать его? Он ведь так нуждается в женской ласке. Пусть даже между ними не будет никакого секса. Они бы просто сидели рядом, обнявшись, тесно прижавшись друг к другу. Ну, иногда целовались бы. Умеренно, без засасываний губ и толканий языками.

Людмила опустила глаза и посмотрела на свои руки. Маникюр был далек от идеального. Да и ноги не мешало бы тщательно обработать перед приходом сюда. Но она так торопилась… Словно наверстывала упущенное. Что-то крайне важное. Может быть, самое важное в жизни.

— А чем я ему отплатил за все? — тоскливо спросил Андрей. — Да ничем. Тупо позволил его убить.

— Мы разберемся. — Людмила осторожно положила руку на его ладонь с раздутыми жилами. — Виновные понесут наказание. На этот раз я не отступлюсь, можешь быть уверен.

— Отец как-то повел меня учиться ездить на велосипеде, — опять пустился в воспоминания Андрей. — Пробегал за мной два или три часа кряду. Весь мокрый, запыхавшийся, но счастливый. «Ну вот, сынок, у тебя получилось. Когда чего-то сильно хочешь, то всегда этого добьешься».

«Я хочу тебя, — подумала Людмила. — Ты этого не замечаешь, но это так. Интересно, когда мы ляжем вместе?»

— А меня папа плавать учил, — сказала она. — Мы были на море, не помню, на каком. Там у берега мелко. Папа меня под животик поддерживал, а потом неожиданно отпускал, и я какое-то время барахталась самостоятельно, ну а он страховал рядом. И в какой-то момент я решила, что уже сама могу плавать. Пока взрослые разговаривали, я незаметно вошла в море и… поплыла. — Людмила смущенно засмеялась. — Правда, недалеко и недолго. Хлебнула воды и пошла на дно.

— Страшно было? — спросил Андрей.

— Нет. Я не успела испугаться. Просто только что вокруг был мир, и вдруг — ничего. Такая смерть. Когда ничего не остается.

— Но тебя ведь спасли?

Она опять засмеялась, на этот раз весело.

— Конечно. Ты же не с бесплотным призраком разговариваешь. — В подтверждение своих слов Людмила выпятила грудь. — Папа меня вытащил. Он потом рассказывал, что услышал, как я зову его на помощь. Хотя я никак звать его не могла, потому что глотала воду на дне у берега. Никто на пляже не заметил. Но папа безошибочно угадал, где искать. Ох и влетело же ему!

— Не тебе?

— С меня какой спрос? Маленькая, да еще и чудом спасшаяся. А зачинщиком получился папа. Ну, ты знаешь, как это бывает.

— Да, — сказал Андрей. — Я и сам получал не раз за то, что недосмотрел за сыном.

Он посмотрел Людмиле в глаза, проверяя ее реакцию. Она спокойно выдержала его взгляд и, помолчав, спросила:

— Жена знает?

— Знает, — кивнул он.

— Когда приезжает?

Людмиле хотелось расплакаться, но тон ее оставался ровным, понимающим, в меру сочувственным.

— Она не приедет, — сказал Андрей. — Я не захотел.

— Ах да, вы же в ссоре…

— Это не ссора, а нечто большее. Знаешь, Люба мне изменила. Уже не первый раз. Раньше я ее прощал. Один раз поколотил серьезно, в другой раз оттолкнул так сильно, что она руку сломала, но в конечном итоге прощал. Из-за Данилки. А теперь…

— Что теперь?

Людмила обнаружила, что уже довольно долго сдерживает дыхание, осторожно выпустила воздух и наполнила легкие заново.

— Я подумал, что от такого нашего сосуществования Данилка все равно счастлив не будет, — сказал Андрей. — Что толку от перемирия, когда потом опять война.

— Значит, развод?

— А какой еще выход?

— Твердо решил?

Перед тем как ответить, Андрей снова посмотрел Людмиле в глаза.

— Нет, — сказал он. — Не хочу тебе врать. А то будет, как с курением…

— Ты куришь? — удивилась она.

— Много раз бросал, а потом начинал снова. Как узнать, когда именно это произойдет окончательно? Вот я не знаю. — Андрей встал, продолжая смотреть на гостью. — Потом решать буду. Когда за отца отомщу. Ты не против?

— Почему я должна быть против? — Людмила тоже встала. — Это ваши внутрисемейные проблемы, я-то здесь при чем?

— При том, что…

Он положил ей руки на талию и привлек к себе.

— Что? — спросила она без голоса, одними губами.

— Ты мне нравишься. Нет, не так. Ты мне нужна. Очень.

Каким-то чудом ее руки оказались под рубашкой Андрея, действуя своевольно, не подчиняясь хозяйке. Они ненадолго остановились на талии, а потом скользнули вверх по спине, чтобы неторопливо и с удовольствием пройтись по длинным мышцам вдоль позвоночника.

Пришел черед Андрея затаить дыхание.

Долгий, протяжный выдох сорвался с его губ, когда холодные ладошки Людмилы сместились ему на грудь и накрыли обе ее половины.

— Ты тоже, — прошептала она.

— Тоже — что? — пожелал знать Андрей.

— Тоже нужен. Мне.

— Не верю, что так бывает.

Он провел руками по голубому свитерку Людмилы, разглаживая тонкий трикотаж поверх ее кожи, пока не ощутил стерженьки сосков, проклюнувшихся сквозь чашечки бюстгальтера. Он нажал на них большими пальцами, как на кнопки, обвел по контуру, стал гладить.

— Что мы делаем! — воскликнула Людмила с отчаянием.

— Хочешь, чтобы я перестал?

— Нет!

Возглас вырвался из Людмилы со стоном, и она обвила одну ногу вокруг сведенных вместе ног Андрея.

Его пальцы обрисовали очертания ее губ, детализируя их форму, прежде чем его рот втянул их внутрь. Людмила попыталась отвернуться. Он снова припал к ее губам. Не обращая внимания на некоторое сопротивление, его язык втиснулся в ее рот и свободно перемещался там, неутомимо и деловито пробуя все, что попадалось ему на пути.

Людмила почувствовала, что вот-вот упадет. Было два способа удержаться на ногах: или изо всех сил цепляться за Андрея, или сесть на прежнее место. Она выбрала второе. Его это не устроило. Просунув пальцы под ее руки, он заставил ее подняться снова и возобновил прерванный поцелуй. Не позволяя их губам разъединиться хотя бы на мгновение и удерживая обмякшую Людмилу на весу, он понес ее к кровати. Ее ноги волочились по линолеуму, а из горла вырывались звуки, напоминающие курлыканье голубки.

Она всегда мечтала, чтобы ее взяли именно так: не то чтобы силой, но и не спрашивая согласия. Не слишком грубо, но и без лишних церемоний. Как это делал Андрей.

— Подними руки, — сказал он и ловко избавил ее от свитера.

Потом наклонил голову и поцеловал ее грудь сквозь тонкую ткань лифчика. Людмила почувствовала, что вся дрожит, хотя ей было не холодно, а совсем даже наоборот.

— Ох, что мы делаем, — повторяла она снова и снова.

— То, — коротко произнес Андрей, продолжая водить губами по увлажнившейся и сделавшейся прозрачной ткани, под которой, как под паутиной, проступали розовые пятачки. — Так бы и съел… Ам!

— Ой!

— Страшно?

— Голова… кружится…

— У меня тоже кругом идет.

— От счастья?

— От тебя.

Он опрокинул ее поперек застеленной кровати и стал целовать в живот, касаясь языком пупка. Людмиле стало щекотно, она захихикала. Ее руки обхватили его крепкую шею, а щекой она прижалась к его колотящемуся сердцу. От него пахло не очень дорогим, но замечательно свежим одеколоном, и она жадно вдыхала его аромат.

Они уже были готовы слиться воедино, когда раздался какой-то посторонний звук. Андрей замер, прислушиваясь. Людмила заерзала под ним, как гусеница, стремящаяся выбраться из-под придавившего ее камня.

— Что это было? — тихо спросила она. — Кто-то пришел?

Андрей вскочил, застегивая ширинку. Едва он успел сделать это, как в комнату вошла незнакомая Людмиле девушка не первой молодости. У нее было симпатичное лицо, испорченное злобной гримасой, замаскированной под язвительную усмешку.

— А ты, я вижу, не скучаешь, Андрюша, — процедила она. — Ни по мне, ни по папочке своему.

Не успела она закрыть рот после этой тирады, как Андрей наградил ее хлесткой пощечиной.

— Это предупреждение, Лида. Чтобы далеко не зашла.

— Я за вещами. — Девушка по имени Лида потрогала порозовевшую щеку. — Где-то тут мои кол…

— Все в пакете возле двери, — отчеканил Андрей. — Давай сюда ключи и прощай.

Людмила, наблюдавшая за этой сценой снизу, из опрокинутого положения, прикрывала груди ладонями и мечтала провалиться сквозь землю. Когда, наконец, непрошеная гостья ушла, она вскочила и стала одеваться с такой скоростью, которой позавидовали бы даже солдаты, поднятые по тревоге.

— Не спеши, — попросил ее вернувшийся в спальню Андрей.

— Отстань! Сказал бы сразу, что у тебя гарем!

— У меня нет гарема. У меня есть ты.

Он схватил ее за плечи, удерживая на месте. Она ударила его по рукам, освобождаясь. Так повторилось несколько раз, потом Людмила подхватила сумочку и выскочила из квартиры.

Добежав до двери, Андрей остановился.

— Ну и ладно, — пробормотал он. — Может, так и лучше.

На самом деле Андрей так не думал. Только хотел думать.

Глава 29

Кладбища многое говорят о людях. Только они из всех обитателей Земли имеют обыкновение закапывать останки своих близких в одном месте и ухаживать за этими захоронениями.

Кладбища также говорят о целых народах. Они устроены по-разному в разных странах. Вы никогда не спутаете американское кладбище со славянским, точно так же как не спутаете католическое с православным.

То же кладбище, куда переносится действие нашего повествования, выглядело именно так, как его успели представить читатели. Много зелени, много могил, расположенных впритык, узкие тропинки между оградками, черные надгробья из полированной мраморной крошки, ржавые пирамидки со звездами, такие же ржавые кресты с проступающими швами сварки.

Что еще?

Ну, к примеру, специфический запах, который то ли присутствует на самом деле, то ли кажется, что витает в воздухе. Овалы ощипанных венков, сваленных в кучи. Рыжие насыпи глины возле загодя заготовленных ям. Мутные стаканы на дешевых надгробьях. Лики усопших, которые, если верить изображениям, еще при жизни выглядели так, словно были мертвыми.

Попадали сюда обычно одним и тем же путем: через главные ворота с обширной площадкой для автобусов, которые привозили провожающих. Но со временем погребальные процедуры все больше упрощались и зрителей становилось все меньше. Даже поминки перестали привлекать народ — места за столом обычно были тщательно подсчитаны и распределены. Редко когда погребальная процессия насчитывала больше двух десятков участников. Полсотни — это уже были пышные похороны. А уж заунывное дудение оркестра стало и вовсе редкостью.

По неизвестной причине во время похорон погода всегда просто ужасная: то жара стоит несусветная, то снег валит и руки зябнут, а то и вовсе льет проливной дождь, после которого обувь, перепачканную раскисшей глиной, хоть выбрасывай.

Страдали от этого, конечно, живые, а не мертвые — этим было уже все равно. Они уже ни на что не реагировали. Их волочили, как попало, ворочали, резали, потрошили, кололи кривыми иголками, трясли в деревянных ящиках, засыпали сырой землей с тысячами копошащихся насекомых.

При жизни мы стараемся не думать о так называемых проводах в так называемый последний путь — и правильно делаем. Иначе обитателям стандартных девятиэтажек пришлось бы заранее смириться, что лестничные пролеты и лифты их домов слишком узки для перемещения покойников в подобающем горизонтальном положении, а потому их, как правило, выгружают из гробов и тащат в скрюченном виде. Что уже на второй день рядом с останками умерших — хоть в трущобах, хоть в особняках — находиться будет неприятно. Что кого-то может напрягать обычай целовать холодные лбы и уста…

Нет, живые не думают о том, что будет с ними после. Или, по крайней мере, ерничают по поводу смерти, как будто она их совершенно не пугает.

— Что, Димон, хотел бы ты здесь найти свой последний приют? — насмешливо спросил Джокер, уверенно пробираясь по кладбищенскому лабиринту, заранее изученному на спутниковом снимке местности.

Это был тот самый тип, который провел воспитательную беседу с Уваровой во время утренней пробежки. Остролицый, шустроглазый, двигался он столь быстрой походкой, что оба спутника едва поспевали за ним.

— Я лучше поживу еще, — откликнулся Димон, молодой человек с крупноватой головой и узкими плечами.

— Я тоже, — поддержал приятеля Китай, замыкавший шествие.

По всей видимости, кличку он получил из-за желтушного оттенка кожи, что, в свою очередь, свидетельствовало либо о болезни печени, либо о неумеренном потреблении алкоголя, либо (что наиболее вероятно) о том и другом одновременно.

В отличие от Джокера, оба его напарника не производили впечатления людей опасных. Глядя на Димона и Китая со стороны, невозможно было заподозрить в них заправских душегубов, которым человека пришибить — раз плюнуть. Хотя на счету обоих числились убийства, совершенные с особым цинизмом и жестокостью, как это сухо называется в оперативных сводках.

При этом Китай носил под одеждой крестик, а свою машину украшал всевозможными иконками. Димон же не отличался подобной набожностью. Заприметив черную кошку, выбравшуюся из кустов сирени, чтобы пересечь им дорогу, он ухватил Джокера за локоть.

— Погоди-ка. Давай обойдем, а то не будет удачи.

— И то так, — согласился Китай, соображая про себя, что будет уместней в данном случае: перекреститься или сплюнуть трижды через левое плечо.

Джокер обернулся и внимательно посмотрел на Димона.

— Ты че? — спросил он. — Кошары боишься?

— Судьбу испытывать не хочу.

Кошка села и выжидательно уставилась на людей, наслаждаясь их замешательством.

— А ты, Китай? — спросил Джокер. — Тоже очкуешь?

— Я в приметы не верю. Но черная кошка не к добру.

Дав такой ответ, Китай даже не заметил, что обе фразы полностью противоречат друг другу. В его сознании не случалось внутренних конфликтов. Он жил просто и ясно.

Джокер перевел взгляд на черную бестию, продолжающую наблюдать за ними. Если бы она просто потрусила дальше по своим кладбищенским делам, можно было бы забыть о ее существовании. Но кошка сидела на месте, тараща свои наглые глазищи. Джокер же терпеть не мог пристальных взглядов и тех, кто отваживался смотреть ему прямо в глаза. Даже если это была маленькая четвероногая зверушка.

— Тут вбок дорожка ведет, — подсказал Димон, переступая с ноги на ногу.

— Тихо. Спугнешь гадину. — Опустившись на корточки, Джокер растянул губы в притворно ласковой улыбке и позвал: — Кис-кис-кис, иди сюда. О! Видишь, что у меня есть?

Он развернул и положил перед собой на землю маленькую вафельку, какую обычно дают к кофе постоянным посетителям в «Макдональдсе».

Кошка, чуя подвох, напружинилась, готовая пуститься наутек, но ее подвела собственная отвага и чрезмерная уверенность в человеческой робости, которую обычно испытывали люди при встрече с ней. Раздумывая, как ей поступить, она стала внимательнее присматриваться к зовущему ее человеку. В этом-то и крылась ее главная ошибка. Его глаза, в отличие от голоса, были не ласково-манящими, а настойчивыми и требовательными. Стоило задержать на них взгляд, как они превратились в две черные дыры с мерцающими в глубине безумными искорками. О, это были страшные, завораживающие глаза! Смотреть в них хотелось до головокружения, как в пропасть.

— Кис-кис-кис!

— Мяу?

Кошка даже не поняла, то ли она сама незаметно приблизилась к человеку с глазами-дырами, то ли это он подкрался к ней, пока она завороженно следила за мерцанием его зрачков. Но это произошло, и, запоздало метнувшись прочь, она хрипло заорала, оказавшись в чужих руках, цепких, как когти орла.

— Посмотри на нее хорошенько, Димон. — Джокер поднял добычу за шкирку таким образом, что ее растопыренные когти только чудом не задевали бледное лицо напарника. — Что в ней страшного?

— Ладно, отпусти ее. Я понял, Джок.

— Еще нет. Но сейчас поймешь. Накрепко усвоишь. — Джокер опустил руку с животиной, давая передышку занемевшей конечности. — Теперь, когда ты черную кошку увидишь, ты не через плечо плевать будешь, а меня вспоминать. Как тебе такое суеверие?

— А? — не понял Димон.

— Хрен на!

Неожиданно подняв завывающую кошку и развернув ее оскаленной мордой к себе, Джокер вонзил два пальца в ее глазницы.

— Ух-х! — Китай поспешно потупился и собрал пальцы в щепоть, но осенить себя крестным знамением не решился: не тот был случай.

Не обращая внимания на жуткий кошачий вой, Джокер спокойно произнес:

— Ты не ее бойся, Димон, ты меня бойся. Потому что в следующий раз, если ты вздумаешь тормозить и меня за руку хватать, то сам без гляделок останешься. Погнали. Некогда тут…

Брезгливо отшвырнув несчастную кошку в кусты, Джокер двинулся вперед, не оглядываясь на зачастивших ногами спутников. Он знал, что отныне они всегда будут следовать за ним на невидимом поводке. Люди поддаются внушению не хуже животных. Надо лишь сопровождать дрессировку маленькими эффектными трюками, а Джокер был в этом деле непревзойденный мастер.

Сегодняшнюю засаду организовал он лично. В подчинении у него было полтора десятка бойцов, но он специально взял с собой двоих новеньких, не проверенных в деле. В крови они были испачканы по уши — это верно, но к бригаде примкнули недавно, так что полного доверия пока не вызывали.

Джокер поднял руку, давая знак остановиться. Они вышли на южную окраину кладбища, примыкающую к проселочной дороге, плавно огибающей полузарытый котлован свалки. Людей и отходы их жизнедеятельности ожидала одна судьба — быть погребенными в земле, на радость археологам будущего, которые по косточкам и обломкам утвари станут восстанавливать историю первой половины двадцать первого века. Если потом это будет кому-то интересно.

Завидев приближающихся, два землекопа, перекуривавшие у рыжей могильной насыпи, побросали окурки и встали. Один выглядел почти трезвым, так что с ним Джокер и расплатился.

— Табличку поставить не забудьте, мужики, — окликнул он, когда могильщики, бросив лопаты, собрались уходить.

— Так вон она, — показал трезвый пальцем.

— Воткни, — сказал Джокер.

Несмотря на ленивый, почти скучный тон, было ясно, что это приказ, который следует выполнить, да поскорее. Могильщик вернулся и проделал то, что от него требовалось.

— Все? — спросил он с надеждой.

Джокер вяло махнул рукой. Мужиков как ветром сдуло.

Взглянув на часы, Джокер приблизился к длинному валику земли. На дощечке, прибитой к колышку, значилось, что здесь похоронен Туманов В. П. Надпись, как и было заказано, получилась корявой. На самом деле в могиле никого не было. Джокеру требовался муляж, приманка.

— Через двадцать минут наш Андрюша будет здесь, — сообщил он напарникам. — Приедет оттуда. — Он указал на дорогу, ответвляющуюся от шоссе. А уехать не должен. Об этом вы позаботитесь, а я со стороны посмотрю.

— Ага, понятно, — закивали вразнобой Китай с Димоном.

— А раз понятно, то садитесь и отдыхайте, — сказал Джокер. — Когда Андрейка подкатит, лопатами его замесите. Пальба нам тут ни к чему.

Подручные снова согласно закивали. Им было все равно, кого и как убивать. Главное, они были при деле. При делах, как говорили в их среде.

Глава 30

Андрей и в самом деле приближался к кладбищу. По телефону ему подробно рассказали, где находится участок для захоронения тех, кому полагалось это за казенный счет. Как ни странно, указания он запомнил. Хотя в голове царил полный кавардак. Думать не получалось да и не хотелось.

Два дня он провел в состоянии, близком к летаргическому сну, что-то делал, ходил, смотрел, слушал. Или прошло три дня? Андрей не знал. Не только счастливые часов не замечают. Несчастные тоже.

Пару раз с ним связывалась Людмила Виткова. Докладывала, что сделала, выясняла кое-какие детали, пыталась ободрить. Но интонации ее были слишком официальными, чтобы принести облегчение. Встретиться и поговорить с глазу на глаз она отказалась наотрез.

— Тогда продиктуй номер своей банковской карты, — мрачно предложил Андрей. — И сумму назови. Ты же не бесплатно на меня работаешь.

— Я ни на кого не работаю, — отрезала Людмила. — Я оказываю юридические услуги своим клиентам.

— Да какая разница… Все равно твои услуги денег стоят. Сколько я тебе должен?

— Пока ничего. Я еще ничего не сделала.

— Но ты тратишь на меня свое рабочее время, — настаивал Андрей. — Которое, как известно, должно оплачиваться.

— Если у меня что-нибудь получится, тогда обсудим, — сказал Людмила. — Я не уверена в положительном результате. Такое впечатление, что все сговорились окончательно похоронить дело твоего отца. Каждую бумажку приходится с боем выбивать. А от меня документы не принимают под надуманными предлогами. То число неправильно проставлено, то запятая не там…

— Ничего, — пробормотал Андрей. — Я оклемаюсь и сам возьмусь. Соболев напрасно думает, что я это так оставлю.

— Даже не думай! — испуганно воскликнула Людмила. — Ты столько дров наломаешь, что потом не разгребешь. Твое дело — сторона. Доверься мне.

— Вот и Соболев мне то же самое предлагал. И я, болван, доверился…

— Как ты можешь меня с ним сравнивать? Разве ты не знаешь, как… — Запнувшись, она тихо закончила: — Как я к тебе отношусь?

— Как? — быстро спросил Андрей.

— Так! — отрезала Людмила. — И давай закроем эту тему. Сначала со своими женщинами разберись.

— Какие женщины, Люда? Я…

Он умолк, понимая ее правоту. И когда, поболтав еще немного, она начала прощаться, он не стал опять настаивать на встрече. Было в этом что-то неправильное, что-то подленькое. Отец сейчас лежал на разделочном столе или в холодильной камере морга, а сын его затевал шуры-муры с очередной знакомой. Похоронить хотя бы, а потом уж о себе думать.

Известие о том, что Туманов Вадим Петрович предан земле, застало Андрея врасплох. Он во второй раз за день делал уборку, остервенело елозя пылесосом под кроватью. Подобные занятия помогали отвлечься и перебороть желание оглушить себя ударными дозами спиртного.

— Как похоронили? — растерянно спросил он. — Почему без меня? Обещали же тело выдать.

Звонивший заявил, что его дело маленькое. Ему поручили известить родственников, он известил.

— Местонахождение могилы записывать будете? — угрюмо осведомился он.

— Я запомню, — сказал Андрей.

По пути на кладбище он заскочил в магазин, взял бутылку водки, закуску и два одноразовых стакана. Хоть какие-то приличия нужно было соблюсти. Помянуть по-человечески, раз ни на что другое не способен.

Уже на выезде из города взгляд Андрея наткнулся на случайный знак у дороги: «Осторожно, ведутся дорожные работы».

Осторожно.

Осторожно!

ОСТОРОЖНО!!!

Андрей замедлил ход, пропуская машины мимо. Как же он не подумал? Его уже несколько раз пытались убить, к нему домой подослали вора, а он, как последний лох, купился на какой-то телефонный звонок. Ну не осёл ли?

Связавшись с Людмилой, он выяснил, что никто не имел права хоронить отца самовольно, да еще на городском кладбище. Более того, она навела справки по своим каналам и сказала, что тело покойного находится в морге судмедэкспертизы и может быть выдано Андрею уже завтра при наличии документов, удостоверяющих личность.

— Чью? — тупо спросил он, барабаня пальцами по рулю.

Машина уже не ехала, а стояла, слегка покачиваясь, когда мимо проносились с ревом тяжелые фуры.

— Твою, разумеется, — ответила Людмила. — Что с тобой? Ты какой-то странный.

— Я не странный, я хуже, — пробормотал Андрей.

— Ты где? Что ты задумал?

— Катаюсь по объездной от нечего делать.

Людмила обеспокоенно вздохнула:

— Ох, не нравится мне это.

— Мне тоже, — сказал Андрей.

Закончив разговор, он набросил ветровку, достал из-под сиденья пистолет и пристроил его за ремнем у поясницы, под одеждой. Появился шанс выяснить, наконец, кто угробил отца и устроил охоту на него, Андрея.

— И на этот раз я не должен сплоховать, — сказал он себе, трогая «Мазду» с места.

Говоря так, Андрей не отдавал себе отчета в том, что большую часть обещаний мы даем именно себе, а не другим. И сами же их не выполняем. Так что лучше вообще не давать клятв, как настоятельно рекомендует Евангелие.

Съехав на второстепенную, разбитую в хлам дорогу, Андрей невольно поморщился от тяжелого запаха, но окно закрывать не стал, потому что ему нужен был хороший обзор.

Чем ближе подъезжала машина к кладбищу, тем ощутимее становилась вонь. Но причиной того был не трупный запах, а свалка, весьма символично раскинувшаяся поблизости. Жирные черные птицы освобождали дорогу, разбегаясь и тяжело подпрыгивая. Покореженный асфальт закончился, пошла колея, на которой, как ни странно, качка уменьшилась.

Обогнув земляные горы, увенчанные пустым бульдозером, Андрей проехал между двумя раскоряченными высоковольтными вышками и увидел зеленый остров, возвышающийся за пустырем. Кресты и заборчики… Даже глупцу было понятно, что это и есть здешнее царство мертвых.

Андрей удвоил бдительность, всматриваясь в затененные просветы между стволами деревьев. Искомая могила находилась совсем близко от дороги — ее как будто специально расположили так, чтобы она наверняка не осталась незамеченной.

Рядом с ней сидели двое молодых мужчин, которых было легче представить где-нибудь в уличном кафе или магазине, чем на кладбище, да еще с лопатами в руках, выглядящими на манер винтовок, взятых наизготовку.

Все это мозг отмечал одновременно с множеством других подробностей: Андрей заметил и отсутствие свежих могил по соседству, и чересчур внимательные глаза подозрительных землекопов, и табличку на холмике с надписью от руки. Десяток мелких странностей порождали один громадный вопросительный знак, начавший формироваться в мозгу Андрея сразу после звонка о внезапном захоронении.

Он проехал мимо, не поворачивая головы, словно не замечая ни могилы, ни мужиков с лопатами. Для убедительности на лицо были водружены черные очки, дающие понять: не вижу я ничего сквозь темные стекла. Один из землекопов сделал шаг в сторону дороги, очевидно, собираясь подать голос или взмахнуть лопатой, но что-то его остановило. Андрей был почти убежден, что тот услышал окрик, прозвучавший из укрытия. Значит, поблизости скрывался еще и третий персонаж. Во всяком случае, отбрасывать такую возможность было нельзя.

Что ж, предупрежден — вооружен. Неплохое дополнение к стволу с глушителем.

Отдалившись метров на сто, Андрей остановил «Мазду», выбрался наружу и принялся бродить по краю кладбища. Мол, смотрите, какой я разиня. Хожу тут с придурковатым видом, читаю надписи, спотыкаюсь, головой по сторонам верчу. Но вас в упор не вижу, так что придется вам ко мне самим идти. Давайте, смелее. Я не опасен. Легкая добыча.

Покрутившись на опушке зеленого массива, Андрей нырнул внутрь и, укрываясь в зеленых зарослях, пробежал в ту сторону, откуда ждал гостей. Здесь очень кстати подвернулось интересное надгробие: постамент, на котором, судя по торчащим обломкам арматуры, кто-то когда-то стоял. Гадать, каким памятником был увенчан этот постамент, сейчас не стоило.

Шорох ветвей и треск сучьев свидетельствовал о приближении противников. Сомнений в этом не было. Особенно после того, как один из них прошипел:

— Правей бери. Я отсюда зайду.

Прежде чем они успели обнаружить Андрея, присевшего за постаментом, он сам вышел навстречу преследователям. Тот, что находился ближе, — крепкий парень с нездоровым цветом лица и мешками под глазами — присел от неожиданности, но тут же выпрямился, занося над головой совковую лопату. Рассекая воздух, она пронеслась над макушкой уклонившегося Андрея.

— Мочи его, Димон! — приглушенно выкрикнул парень, призывая товарища на подмогу.

То, что удар был нанесен без всяких видимых причин и придирок, избавляло Андрея от необходимости осторожничать. Выхватив пистолет, он всадил две пули в живот нападавшего, не тратя времени на то, чтобы целиться куда-то конкретно. После этого ему как раз хватило времени на то, чтобы повернуться на сорок пять градусов и выстрелить во второго противника, подбегавшего со штыковой лопатой наперевес.

Этому понадобилась всего одна пуля — она попала прямо в его крупноватую голову с удачным, как для мишени, высоким лбом. Споткнувшись, он упал грудью на колья ограды, через которую собирался перепрыгнуть.

Подняв взгляд, в десяти метрах от себя Андрей увидел третьего бандита, присутствие которого угадал еще по пути на кладбище. По-видимому, этот мужчина с худым, заостренным книзу лицом двигался позади своих бойцов, отправленных выполнять самую опасную и грязную работу. Он был вооружен не лопатой, а пистолетом, нацеленным в Андрея.

Противник стоял боком, как заправский дуэлянт, держа оружие в вытянутой руке, чуть согнутой в локте. Ствол был украшен таким же цилиндрическим глушителем, как и «макар» Андрея. Что одинаково отрицательно сказалось на выстрелах обоих.

Остролицый вогнал одну пулю в постамент, а вторую послал вообще куда-то в пустоту, не задев никого и ничего.

Первый выстрел Андрея тоже не достиг цели. Потом, инстинктивно пятясь от направленного на него дула, он провалился ногой в ямку, присыпанную листьями, и его ствол вообще повело в сторону. Это обстоятельство стало роковым для противника. Пуля, пущенная наугад, перебила ему колено. Вскрикнув, он начал падать, совсем забыв о необходимости вести ответный огонь.

Подчиняясь какому-то шестому чувству, Андрей сорвался с места. Еще никогда в жизни он не бегал так быстро, да еще и на местности с препятствиями. Ноги сами несли вперед, вовремя отталкиваясь от земли, чтобы перепрыгнуть через забор или скамеечку.

Подбегая к рухнувшему врагу, Андрей сгруппировался на ходу, подобно футболисту, готовящемуся нанести удар по мячу. Роль мяча выполняла голова, приподнявшаяся от земли. Андрей врезал по ней от души, вложив всю силу и инерцию тела.

Последующие пинки получились немного слабее, но их с лихвой хватило для того, чтобы лишить врага сознания.

Лежачих не бьют? К раненым проявляют милосердие? Может быть, но делают это не сыновья замученных и убитых отцов…

Когда Джокер пришел в себя, пистолета при нем не было, а руки его были крепко стянуты за спиной чем-то жестким, вроде ремня.

— Я Андрей Туманов, — представился парень, расправившийся и с напарниками Джокера, и с ним самим. — Посмотри вниз. Ты без штанов, видишь? Догадываешься, почему?

Холодный пот прошиб Джокера, ему нестерпимо захотелось опорожнить мочевой пузырь.

— Что ты задумал? — хрипло спросил он, пытаясь подняться с земли.

Простреленная нога не позволила. Вскрикнув высоким, рыдающим голосом, Джокер упал обратно.

— Ну, опускать тебя не стану, — сказал Андрей, наблюдая за пленником без тени сочувствия во взгляде. — Это не по моей части. Я просто посажу тебя задницей вот на этот кол. — Он коснулся туфлей могильной ограды с чугунными наконечниками. — Тебе никто не поможет, никто не спасет. Дружки твои подохли, посторонних поблизости не наблюдается.

— Хочешь знать, кто нас прислал? — быстро спросил Джокер.

— Догадливый, — похвалил Андрей. — Но не только это. Я хочу знать все с самого начала. Про Соболева, Никольникова, про моего отца. Если ты не в курсе, то даже не пытайся отделаться пустяками. Все равно очутишься на колу.

— Я скажу все, что знаю.

— Нет. Такая формулировка меня не устраивает. Ты расскажешь все.

Джокер подумал, что сам не смог бы быть более убедительным в подобной ситуации. Телефон, включенный Андреем, свидетельствовал о том, что показания будут записываться на видеокамеру. Однако Джокера это смущало не так сильно, как близость заостренного штыря. Он примерно представлял, что его ждет, если сын Туманова приведет свою угрозу в исполнение. И не сомневался, что это не пустое обещание.

— Я буду говорить, — буркнул Джокер. — Только ниже пояса не снимай.

— Договорились, — кивнул Андрей. — Поехали.

Глава 31

Людмила Виткова не любила выходные. В последнее время ходить ей было не с кем и некуда, так что приходилось торчать дома, что всегда сопровождалось многозначительными взглядами матери и не менее многозначительным шорохом отцовских газет, обширных, как расправленные паруса.

Когда становилось невмоготу, Людмила отправлялась либо в кино на дневной сеанс, либо просто бродила по улицам, избегая заходить в кафе, чтобы не быть принятой за одинокую женщину, желающую познакомиться с таким же одиноким мужчиной.

Но в эту субботу с обеда зарядил дождь, так что пришлось отсиживаться у себя в комнате. Когда же Людмиле это надоело, она прихватила чашку теплого цветочного чая, мобильник, чистое белье и отгородилась от родителей дверью ванной комнаты.

Давненько она не позволяла себе нежиться в ароматной пене, а это занятие было весьма приятным. Высунул руку, отхлебнул чаю, перелистнул интернетовскую страницу — и балдей дальше.

Когда рассматривать котиков и читать всякие банальные глупости надоело, Людмила отложила телефон, добавила горячей воды и расслабленно закрыла глаза. Тепло, окутывающее голое тело, навевало сладостные мечты, становящиеся все более непристойными. Главным действующим лицом этих эротических фантазий был Андрей Туманов.

Людмила ужасно жалела, что им не удалось закончить начатое. Приход той стервы с вызывающе накрашенными глазами все испортил. При всех своих современных взглядах и убеждениях, Людмила не была готова делить своего мужчину с кем-либо еще. Нет, это было бы чересчур! Если Андрей любит ее, то должен принадлежать только ей одной, без остатка. Тогда и Людмила будет его женщиной. Или так, или никак.

Большим пальцем ноги она вытащила за колечко пробку, выпустила немного остывшей воды и снова подбавила горячей. Было ужасно приятно водить лейкой душа у самой кожи, обдавая упругими струями то груди, то живот, то тесный промежуток между бедрами. Подобные упражнения, разумеется, не обходились без мысленного образа Андрея. Стоило представить, что это он трогает Людмилу, как сразу стала ощущаться жажда, захотелось пить, но чашка давно опустела.

Придется вылезать? Ох, как не хочется!

Людмила опять зарылась в похрустывающую теплую пену и обдала себя струей снизу.

В это мгновение мобильник заиграл ее любимую мелодию, протяжно исполняемую на саксофоне. Поколебавшись, Людмила решила ответить. И нисколечки не пожалела, потому что звонил Андрей.

— Легок на помине, — сказала она.

— Ты думала обо мне? — обрадовался он.

— О деле твоего отца, — соврала Людмила и не покраснела, потому что и так успела как следует разрумяниться в ванне.

— Я только что его похоронил, — сказал Андрей. — Один. Никого звать не стал. Соболезнования можно не приносить. Твои поступки гораздо важнее любых слов.

— И все равно прими мои соболезнования, — пробормотала Людмила. — Как все прошло? Тяжело было?

— Нет. Я думал, будет хуже. Но оказалось, что я даже испытал облегчение. Как будто гору с плеч снял. Знаешь, я на кладбище окончательно понял: смерти нет, во всяком случае, она не наступает сразу. Тело в гробу, оно мертвое, а душа где-то еще, совсем живая.

— Понимаю. Мне кажется, что я понимаю.

— Но я не на мистические темы с тобой поговорить хочу, — произнес Андрей изменившимся тоном.

— А о чем тогда?

«Может быть, хочешь позвать меня к себе еще раз? Что ж, попробуй. Скорее всего, я не откажусь, тем более что благовидный предлог имеется: кто-то ведь должен быть рядом с тобой в трудную минуту».

Людмила не произнесла этого вслух. Распаренная и разнежившаяся, она лежала в воде, прислушиваясь к напряженному дыханию Андрея. Закрыв глаза, легко было вообразить себя плывущей по течению в бесконечной теплой реке, уносящей куда-то к счастью. Так Людмила и сделала. Отдалась власти воображаемого потока. Будь что будет. Если Андрей догадается сделать еще одну попытку, она уступит. Если нет, что ж, она инициативу проявлять не станет.

— У меня важное дело, очень, — сообщила трубка голосом Андрея. — Ты даже не представляешь, какой горячей информацией я обладаю. Слышишь меня?

— Слышу, — обеспокоенно сказала Людмила и поднялась из воды. — Погоди, я сейчас вытрусь и наброшу на себя что-нибудь, а то холодно.

— Ох, я тебе помешал…

— Нисколько. Я уже приняла ванну и собиралась вылезать.

Людмила не смогла бы объяснить, для чего посвящает Андрея в такие подробности. Но в душе она прекрасно понимала, зачем это делает. Пусть знает, что сейчас она голая. Абсолютно.

— Все, слушаю, — сказала она. — Черт, халат упал. Ага, порядок. Ну что же ты молчишь?

— Не хотел мешать тебе одеваться, — скромно произнес Андрей.

— Рассказывай же. Я умираю от любопытства!

Но на протяжении следующих минут Людмила умирала уже не от любопытства, а от тревоги за Андрея. Повествование о засаде на кладбище и состоявшейся перестрелке заставило ее остро почувствовать, как нужен ей этот странный, малознакомый, не слишком устроенный и к тому же женатый мужчина.

— Андрей, — пробормотала она. — Ты серьезно? Это не шутка?

— Какие шутки, когда пуля в желудке! Прости, это я сдуру ляпнул. На самом деле мне совсем не до смеха. Я в полной растерянности. И мне ужасно страшно. Вот такой я герой.

— И где они? — тихо спросила Людмила. — Эти люди, которые…

Договаривать она не стала, но было и так все понятно.

— На кладбище, — сказал он со вздохом. — Где и полагается находиться покойникам.

— Хочешь сказать…

Она снова умолкла на середине фразы.

— Третий бандит по кличке Джокер хотел в меня выстрелить, когда я уходил, — сказал Андрей. — Если честно, я специально оставил возле него пистолет. И взял с него слово, что он больше вредить мне не будет.

— А он? — спросила Людмила почти беззвучно.

— Слово-то Джокер дал. А потом схватился за оружие. Я заранее знал, поэтому вовремя обернулся.

— Если бы ты не оставил ему оружия…

— Он нашел бы другое. Это война, Люда. На уничтожение.

— Боже, мне кажется, что я сплю, — пробормотала она, — в кинозале на сеансе какого-нибудь боевика.

— К сожалению, это реальность, — сказал Андрей. — Но хватит об этом. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, или как там в Писании сказано? Лично я собираюсь жить дальше. Потому что умирать не имею права, пока не отомщу. Знаешь, что мне бандит перед смертью рассказал?

— Откуда мне знать?

— Я говорил тебе, что мой отец, покойный Никольников и прокурор Соболев дружили с молодости?

— Да, я помню, — подтвердила заинтригованная Людмила.

— Так вот, Никольников был журналистом, — продолжал Андрей. — И он нарыл изрядно компромата на Соболева. Думаю, Никольников что-то заподозрил, когда они общались, стал проверять и ахнул. Потому что бригада Джокера входит в крупную преступную группировку, которую крышует… угадай, кто.

— Неужели Соболев?

— Вот именно.

— О господи! И ты ему верил…

— Не только я, увы, — вздохнул Андрей. — Никольников и отец, они тоже не ожидали, что Соболев такая скотина. Когда Никольников понял, что его бывший дружок в сговоре и в доле с настоящими бандитами, он решил поговорить.

— Поговорить? — не поняла Людмила. — С кем?

— С Соболевым, с кем же еще, — с досадой ответил Андрей. — Насколько я понял, это должна была быть душеспасительная беседа. Мол, покайся, друг, искупи грехи. Именно это предложил Никольников Соболеву у себя на даче. А тот его убил. А потом стал заметать следы. Отправил СМС моему отцу, организовал улики, направил следствие по нужному следу. Ну, ты нашу полицию знаешь…

— Знаю, — печально подтвердила Людмила. — Андрюша, ты хоть понимаешь, в какой ты опасности?

— Ура!

— Ты радуешься тому, что находишься в опасности?

— Я радуюсь тому, что ты меня Андрюшей назвала. Это ведь означает сближение, верно?

— И чем у тебя только голова забита! — воскликнула Людмила с упреком, хотя на самом деле было приятно сознавать, насколько важно для него ее отношение. — Давай лучше подумаем, что нам…

— Подумаем, — с наслаждением повторил Андрей. — Нам.

— Нельзя было Джокера… э-э, ликвидировать. Он мог бы стать чрезвычайно важным свидетелем.

— Я его показания заснял. Этого будет достаточно?

— Может быть, может быть, — пробормотала Людмила задумчиво. — Мне нужно взглянуть, прежде чем что-либо утверждать.

— Так приезжай, — предложил Андрей.

Его интонация получилась тоскливой, как у человека, внутренне готовому к отказу.

— Еду, — сказала Людмила. — Минут через сорок буду у тебя. А то и раньше.

Давно она не собиралась так быстро, как сейчас. И макияжу уделила совсем чуть-чуть времени, как в молодости. Однако сразу выскользнуть из дома не удалось. Мать настигла Людмилу в прихожей, предусмотрительно отгородилась от отца дверью и спросила:

— Куда ты собралась, Люда?

— К подружке, — ответила та, вспомнив уловки студенческой поры. — Возможно, заночую у нее.

Недоверчиво тараща глаза, мать осведомилась:

— К какой еще подружке?

— К обычной подружке.

— Это ты с ней сейчас по телефону разговаривала?

— Ага, — беспечно подтвердила Людмила. — С ней.

— И зовут ее Андрюша!

— Мама! Я не маленькая девочка!

— А ведешь себя хуже маленькой. Судя по твоим репликам, у твоего Андрея какие-то неприятности. Нелады с законом, конкретней выражаясь. Я права?

Мать была права, но Людмила не собиралась подтверждать это. В целях самозащиты она предпочла задать встречный вопрос:

— Ты подслушивала?

— Просто слушала, — поправила ее ничуть не смутившаяся мать. — Ты достаточно громко говорила.

«Эх, нужно было воду из крана пустить, — запоздало подумала Людмила. — Как в старые добрые времена».

— Чтобы слышать, нужно было вплотную к двери стоять, — обронила она. — Приложив ухо.

— Как ты можешь?! — возмутилась мать. — Неужели я хоть когда-нибудь шпионила за тобой? Дожили… Эх…

Проследив за заученным жестом, которым материнская рука схватилась за левую сторону груди, Людмила торопливо сказала:

— Ничего такого я не думаю. Услышала и услышала. У меня от тебя секретов нет.

— Людочка, доченька, не ходи никуда. Останься.

— Не могу. Я должна, мамочка. Моя профессия…

— Твоя дурость! — перебила мать, резко меняя тон. — Доверчивость твоя вечная. Хватит уже, хватит! Остановись, дочка! — Материнский голос приобрел металлическое звучание горна, трубящего тревогу. — Одумайся! Не ввязывайся в чужие неприятности. Погубит тебя твой Андрюша.

— И пусть!

Это было произнесено импульсивно и потому совершенно искренне. Выскользнув из прихожей, Людмила понеслась вниз по лестнице, едва успевая касаться каблуками ступеней.

Глава 32

Риэлторская контора «Находка» размещалась на первом этаже жилого дома, в бывшей квартире, переоборудованной в офис. Чугунные решетки на окнах и отсутствие видеокамеры над входом свидетельствовали о том, что охранное обеспечение фирмы находится не на высоте, и она действительно была далека от процветания. Один служебный автомобиль, четыре компьютера, три штатных сотрудника, десяток постоянно сменяющихся агентов — вот и все ресурсы: материально-технические и людские. Чем богаты, тем и рады, говорят в подобных случаях, однако директор был далек от радостного или хотя бы просто приподнятого настроения.

Ему хотелось расти и богатеть, а вместо этого он кое-как держался на плаву, едва сводя финансовые концы с концами. Порой он бывал близок к отчаянию, хотя всякий раз брал себя в руки и опять бросал вызов судьбе. Что было весьма самоотверженно с его стороны. Губы у него были бесформенные, глаза — тусклые, волосы — серые, а довершала образ не слишком благозвучная фамилия Щербатых.

Он как раз вдумчиво штудировал бестселлер «1001 способ преуспеть в бизнесе», когда в гулком коридоре раздались приближающиеся шаги. Щербатых молниеносно убрал книгу, отставил подальше стакан с остатками кока-колы, погасил коричневую сигаретку и весь подобрался в кресле. Похоже, пришло время применить новые теоретические знания на деле.

В кабинет вошел незнакомый мужчина лет пятидесяти, от которого исходил запах хорошей парфюмерии, власти и денег. Одет он был по-деловому: светлый, но строгий костюм, синий галстук, кожаные туфли, портфельчик в руке.

— Соболев Анатолий Борисович, — представился визитер, после чего, не тратя время на расшаркивания, по-хозяйски опустился в кресло напротив директора «Находки».

Тому пришлось слегка привстать и наклониться, чтобы поприветствовать посетителя рукопожатием через стол.

— Очень приятно, — сказал он, поддевая ногтем выложенную перед ним визитку гостя. — А я буду Эдуард Павлович Щербатых. Вы насчет приобретения жилплощади? Вам в центре или на окраине, вдали от мирской суеты, так сказать? Среди природы, солнцем напоенной…

Соболев поморщился:

— При чем тут какая-то напоенная природа?

— Понял, — сказал Щербатых. — Пребывать в самом сердце цивилизации, вот ваше жизненное кредо. Есть приличные квартиры возле железнодорожного вокзала. А также возле рынка, с видом на парк. Вам какую? Трехкомнатную? Или, быть может, четырех?

— Я не нищий, чтобы ютиться в ваших клоповниках, — отрезал Соболев.

Это было заметно невооруженным взглядом. Одни только его часы стоили дороже всего офисного оборудования фирмы. Сознавать это было неприятно. С другой стороны, вступление казалось обнадеживающим.

— Есть конкретные пожелания? — осведомился Щербатых.

— Мне нужен дом, — ответил Шарко. — Большой, отдельно стоящий дом, и чтобы никого рядом. Ни соседей, ни дачников.

Вот так сюрприз! Сердце Щербатых сорвалось в бешеный галоп. Все-таки правду пишут в книгах, что на любой товар найдется свой покупатель. Вот уже два года он безуспешно пытался сбагрить особняк, переписанный на него старшим братом, осужденным за вымогательство. Тот, в свою очередь, отобрал недвижимость за долги, а может и просто так, из жадности.

Дом торчал на самой окраине, дорога к нему представляла собой наезженную колею, полную канав и ухабов. Электрический кабель туда протянули, но водопровода не было, а так называемые удобства находились во дворе, что было уже не удобствами, а сплошным дискомфортом. Ни один нормальный бизнесмен, депутат или представитель правоохранительных органов не желал обосновываться в подобной глуши, сколько ни охмурял их Щербатых. И вдруг появляется этот Соболев, который, если верить визитке, является главным прокурором.

Только бы не спугнуть!

— Есть у меня на примете один особнячок, — заговорил риэлтор, уставившись в стол, чтобы не выдать себя алчным блеском глаз. — До шоссе рукой подать, вокруг живописные рощи, из окон второго этажа открывается великолепный вид на реку…

— Я покупаю дом, а не виды из окна, — отрезал Соболев.

Покупаю, он сказал: покупаю!

Сердце Щербатых было готово выпрыгнуть из груди, кадык разбух до размеров яблока, едва умещаясь в гортани.

— Я никогда не хитрю с клиентами, не пытаюсь их обжулить, — заявил он, покашливая. — Мой принцип: честность и еще раз честность. Дом, который я вам предлагаю, способен удовлетворить самый изысканный вкус. Одна проблема: он несколько, гм, обособлен. Зато полная изоляция, тишина, птицы поют…

— А цикады? — перебил Соболев. — Это крайне важно.

Его ухмылка давала понять, что он пошутил. Щербатых провел ладонью по лбу. Насчет цикад ему ничего не было известно, и вопрос сбил его с мысли. Не найдя в уме новых доводов, он еще раз откашлялся и заявил:

— Дом оценивается в двести тысяч. Долларов, естественно.

— Естественно, — кивнул Соболев.

Приобретение особняка было для него если не вопросом жизни и смерти, то залогом свободы и безопасности. Он успел осмотреть дом, найденный для него парнями из осиротевшей бригады Джокера. Выбор был сделан, решение принято. Но риэлтору совсем не обязательно знать об этом.

— Я не против того, чтобы расчеты велись в долларах, — стал развивать свою мысль Соболев. — Я против названной цифры. Она завышена.

— Вовсе нет, — быстро возразил Щербатых. — Дом отличный. Современный, удобный.

— И птицы вокруг поют. Помню. Даю сто пятьдесят. Это окончательное предложение.

— Сто девяносто, — сипло произнес Щербатых. — И это только для вас. Таких фантастических скидок вам больше никто не даст.

— Сто шестьдесят. И это при условии, что все документы у вас на руках. Я желаю совершить сделку прямо сейчас.

Соболев подобрал под себя ноги, давая понять, что готов встать и уйти, если его что-то не устроит. На Щербатых это подействовало безотказно.

— Когда будем смотреть дом? — спросил он.

— Уже смотрел.

— Как?

— Глазами, — сказал Соболев. — Тащи бумаги.

— А деньги? — насторожился Щербатых.

Перед ним на стол лег портфель с золочеными застежками.

— Пересчитать можно? — спросил он.

— Нужно, — сказал Соболев.

Пока Щербатых был занят делом, он окинул взглядом кабинет, не отметив в уме ни одной значительной детали. Мысли его были далеко отсюда.

Вся его налаженная, размеренная, осмысленная жизнь пошла под откос с того дня, как в интернете начали появляться, распространяться, шириться и множиться ролики, на которых бандит Джокер давал показания о том, кто и зачем убил журналиста Никольникова.

Разумеется, все его обвинения строились на слухах и догадках, но доброе имя прокурора Соболева существенно пострадало. Через каких-нибудь два дня после появления мерзкого ролика в «Ютубе» ему позвонили из столицы и велели немедленно прекратить это безобразие. Но как? Соболев был бессилен остановить размножение видеоматериалов по всей сети. Кто-то растрепался супруге, кто-то просветил дочку в школе и сына в институте. Подчиненные перестали проситься на прием и начали отводить глаза при встрече, а это было очень плохим знаком.

Соболев понял, что положение его уже не просто серьезное, а критическое, угрожающее. Ему было ясно, что второго звонка сверху не будет. Просто пришлют из столицы ребяток, которые беспрепятственно войдут в кабинет и повяжут прямо на рабочем месте, придравшись к какой-нибудь мелочи. Или пачку денег в столе обнаружат, или старый сомнительный приговор из архива выудят. Много ли нужно, чтобы человека за решетку упрятать? Да раз плюнуть. Кто-кто, а Соболев знал это не понаслышке.

И, опасаясь, что наручники вот-вот сомкнутся на его запястьях, он решил скрыться. Нет, пока не в бега податься, но объявить, что уезжает в отпуск, оборвать все контакты с родными и близкими, сменить СИМ-карту в мобильнике. Уйти в подполье. Временно. Пока не изловит Туманова-младшего и не заставит его дать показания и против собственного отца, и против себя самого. Естественно, этого будет маловато для того, чтобы погасить скандал, но со временем история забудется и все будет как раньше. Главное оправдаться перед высшим руководством. Соболева простят наверху, если он сумеет отмазаться на своем уровне. Для этого ему необходимо убежище, откуда можно будет незаметно наблюдать за событиями и руководить операцией по захвату Андрея Туманова.

Переговорив с лидером Гладковской группировки, Соболев оставил в своем распоряжении троих братков из поредевшей банды Джокера. По иронии судьбы, эти трое и в самом деле были братьями с короткими, емкими погонялами: Кит, Хряк и Слон. Клички говорили сами за себя и прекраснейшим образом сочетались со звероподобным обликом троицы. Соболев был уверен, что эти парни не подведут. Очень скоро Андрюша предстанет перед ним и тоже даст показания на камеру. И произойдет это в новом доме. Который позже отойдет «гладковским» в качестве компенсации за «косяк», допущенный Соболевым.

— Бу-бу-бу, — пробормотал Щербатых.

Прокурор посмотрел на него расфокусированным, не видящим взглядом.

— Что?

— Оплата в порядке, говорю. Портфель можно забрать? Или переложить деньги куда-нибудь.

— Потом переложишь, — сказал Соболев. — А сейчас слушай. Прочитал, кто я такой, на визитке? Запомнил? Теперь забудь. Ни одна живая душа не должна знать о нашей сделке.

Щербатых нерешительно покачал головой:

— Нет, нужно будет зарегистрировать договор и передачу недвижимости в…

— Это не обсуждается, — перебил Соболев, и сразу стало ясно: действительно не обсуждается.

— Хорошо, — покорно произнес Щербатых.

— Мальчики, — негромко окликнул гость.

Дверь отворилась, и в кабинете стало негде повернуться из-за трех здоровяков в просторной одежде. Больше всего Щербатых напугало то, что он не услышал их приближения. При такой комплекции парни должны были обладать достаточно тяжелой поступью, а они через коридор словно по воздуху перенеслись.

— Останьтесь здесь и проследите, чтобы все было оформлено, — сказал им Соболев, вставая. — А я поеду в свой новый дом. — Он требовательно протянул ладонь. — Ключи.

Щербатых хотел предложить прокатиться вместе, но не смог выдавить из горла ни единого звука. И когда Соболев ушел, он испытал такое ощущение, как будто из кабинета вынесли бомбу, готовую взорваться.

Глава 33

Людмила поражалась своей выдержке. Каждый день они с Андреем встречались и даже проводили некоторое время в пустой квартире его родителей, но до близости дело ни разу не дошло. Когда он брал ее за руку, она осторожно высвобождалась. Когда он садился слишком близко, она находила повод, чтобы встать и сменить диспозицию.

Почему она так поступала? Что ее останавливало? В первую очередь, наличие у Андрея жены. Уже два раза она звонила ему в присутствии Людмилы. Он общался с ней подчеркнуто холодно, однако все же общался. Что-то отвечал, что-то спрашивал, объяснял, почему не возвращается домой.

После этих звонков в голове Людмилы включался тревожный сигнал, не позволяющий ей расслабиться. Но сегодня красная лампочка не вспыхнула. Андрей усадил ее на диван в своей гостиной, угостил кофе и пристроился так близко, что их локти соприкасались. И Людмила осталась на месте. Ей надоело убегать. Надоело подчиняться правилам, которые установила она же сама. Андрей притягивал ее, как мощный магнит. И у нее не осталось сил сопротивляться.

— Ты не положил сахар, — пробормотала она, водя ложечкой в чашке.

— Упс, забыл. Сейчас я…

— Сиди! — прикрикнула Людмила.

Это вырвалось у нее непроизвольно. Ей не хотелось, чтобы Андрей отлучался даже на минуту, ей не хотелось лишаться его близости.

— Сижу, — покорно произнес он.

— Осторожно. Не толкни. У меня платье новое.

— Я буду как истукан с острова Пасхи, — пообещал он. — Окаменевший и неподвижный.

Людмиле захотелось отставить чашку и поцеловать его.

Вместо этого она сделала несколько мелких глотков и спросила:

— Как думаешь, Соболев совсем из страны уехал или прячется где-то неподалеку?

— Смылся, наверное, — решил Андрей. — Но теперь его все равно найдут. Из-под земли достанут. У силовиков всегда так. Они своего не сдают только до тех пор, пока он сам не обгадится по полной программе… Извини.

— Ничего, — милостиво разрешила Людмила. — Иначе о Соболеве не скажешь.

— Это была отличная идея — разместить ролики на всех ведущих сайтах.

— Да, но что предпринимать дальше, я не знаю. Бумаги оформлены и разосланы. Остается только сидеть и ждать. Это может занять несколько недель. — Сказав это, Людмила искоса взглянула на Андрея. — Тебе совсем незачем торчать здесь. Можешь возвращаться домой. Я извещу тебя, когда появятся какие-то новости.

— Не поеду я, — буркнул он. — Не хочу.

Она моргнула, но взгляд не отвела.

— Чем же ты будешь заниматься? Бездельничать станешь?

— Пока не решил, — ответил Андрей. — Устроюсь на работу. Не пропаду.

— А семья?

— Да какая у нас семья. — Он махнул рукой. — Только сынишка и связывает.

— Но все-таки связывает, — уточнила Людмила.

Андрей опять отмахнулся, на сей раз неудачно. Чашка, выпав из рук гостьи, упала ей на колени, оттуда — на пол и покатилась по кривой дуге. Ковер не пострадал, потому что вся кофейная жижа осталась на полосатом платье Людмилы.

— Ну вот! — сердито воскликнула она.

Гнев ее был сильно преувеличен.

— Черт, извини! — заволновался Андрей. — Пойдем скорее застирывать.

— Никуда я не пойду, — отрезала она. — Сам испачкал, сам застирывай.

С этими словами Людмила поднялась с дивана и стащила платье через голову. Проделано это было столь непринужденно, словно она долгое время репетировала это маленькое шоу. За чистоту белья можно было не опасаться, как и за собственные формы. И все же Людмила почувствовала, что краснеет.

Уставившийся на нее Андрей дернул кадыком. Их взгляды соединились в одно целое. Осознание того, что произошло и что предстоит, обрушилось на них одновременно.

— Ты тоже, — тихо сказала Людмила. — Одной стыдно.

Ничего не говоря, Андрей расстегнул рубашку. Волосы на его груди росли жесткими завитками, которые щекотали Людмиле нос, когда он крепко прижал ее к себе. Шея была покрыта загаром, дальше кожа оставалась белой. Она медленно провела ладонью по его груди, чтобы почувствовать кончиками пальцев все его мышцы. Они не бросались в глаза, но ощущались, и еще как!..

Людмилу слегка затрясло.

— Я развратная? — спросила она.

— Очень, — с готовностью подтвердил Андрей.

В принципе, она рассчитывала услышать заверения в обратном, но и это ее вполне устроило.

Когда он обнял ее, она запрокинула голову со струящимися вниз светлыми волосами. Он стал целовать ее в шею, и тогда она подставила губы: ей не терпелось вновь испробовать его язык на вкус.

— Учти, — прошептала Людмила, когда поцелуй завершился, — инициатива от тебя исходит, а не от меня.

— Да, да, никто не спорит.

Руки Андрея проворно скользнули за спину Людмилы и расстегнули бюстгальтер.

Когда он стащил его и уронил на пол, она опять выгнулась назад, теперь еще сильнее. Упасть она не боялась: его руки были надежными и сильными.

— Наконец-то, — пробормотал Андрей и тут же принялся осыпать жаркими поцелуями нежную плоть ее грудей, поднося их на ладонях к своим губам. Ее соски сделались твердыми, как фасолины, от беглых прикосновений его пальцев, а когда он пустил в ход горячий шершавый язык, Людмила сама потащила его к дивану.

— Подожди, — попросил он, — хочу рассмотреть тебя хорошенько.

— Не надо! — запротестовала она.

— Надо!

Он оставил ее без последнего лоскута одежды и отступил на шаг, любуясь. Она, переступая в тесноватых босоножках с ноги на ногу, стояла перед ним покорная, как рабыня. Его восхищенный взгляд наполнял ее желанием, разливающимся по телу по мере того, как он скользил по ее трепетным грудям, по животу и ниже, ниже.

— Ты одетый, — напомнила Людмила изменившимся голосом.

— О, забыл совсем, — спохватился Андрей.

Он расстегнул ремень, снял джинсы, отбросил их и отправил следом рубашку. Смущенная внезапным приступом девичей скромности, Людмила прикрылась ладошкой. Андрей не смог бы сделать этого, даже если бы очень захотел. Он был возбужден до крайности. Людмила подошла, чтобы потрогать его — всего: снизу доверху и обратно. Его дыхание с шипением вырвалось сквозь зубы. Ему неприятно или наоборот? Людмила не помнила, чтобы ощупывала других мужчин подобным образом.

— Ты сказал, что я развратная, — напомнила она, тяжело дыша.

— Я не хотел, — сдавленно ответил Андрей. — Это случайно вырвалось.

— Но я действительно развратная. Гораздо больше, чем ты подозреваешь.

— Глупости. Мы…

— Молчи.

Людмила приложила указательный палец к его губам и стала медленно опускаться на колени, ведя ладонями по бокам, бедрам и ногам Андрея. Это было все равно, что проваливаться в сладкую трясину. У Людмилы уже начали подгибаться колени, когда раздался щелчок.

Скрежет открывающегося замка подействовал на нее как звук передернутого затвора. Вскрикнув, она бросилась собирать вещи. Андрей также поспешно запрыгнул в джинсы и метнулся в прихожую. Его мать уже стояла там, вытягивая шею, чтобы заглянуть ему через плечо.

— Кто это у нас? Что здесь происходит?

— Мама! Ты не вовремя, разве не понятно?

— Но это мой дом. Я что, должна спрашивать разрешения, когда мне уходить, а когда приходить?

— Могла бы предупредить, — упрекнул Андрей.

— А ты часто ставишь меня в известность о том, что собираешься делать?

Пока они препирались таким образом, Людмила успела не только одеться, но и кое-как привести себя в порядок.

— Здравствуйте, — произнесла она, появившись в прихожей.

Ее щеки пылали, а грудь вздымалась с такой силой, словно собиралась порвать стесняющее ее платье.

— Кто это? — спросила мать у Андрея.

— С тобой поздоровались, мама, — напомнил он.

— Надеюсь, ты присматриваешь за своими… гм, подружками, когда приводишь их в мой дом? Очень безответственно с твоей стороны. — Она смерила Людмилу уничтожающим взглядом. — Ходят тут всякие, а потом ценности пропадают…

— Мама!

— Не затыкай мне рот! Я еще снисходительна к этой… этой… Ты поставил ее в известность о том, что у тебя есть семья?

Это было последнее, что услышала Людмила. Низко опустив голову, она прорвалась к двери, открыла ее и выскочила из квартиры.

Андрей догнал ее на улице.

— Пусти! — процедила она, пытаясь высвободить руку.

— Нет, — ответил он. — Ни за что.

— Если она думает, что меня можно оскорблять, только потому что я… я…

Не зная, как закончить начатую фразу, Людмила расплакалась. Обняв ее за плечи, Андрей отвел ее в сторону, подальше от прохожих.

— Перестань, — попросил он, кривясь так, словно тоже готов был заплакать. — Больше это не повторится.

— Конечно, не повторится, — воскликнула Людмила сквозь слезы. — Потому что ноги моей больше не будет в этом доме!

— Моей тоже, — сказал Андрей. — Я только вернусь за вещами, когда ты успокоишься.

— Мне не нужны такие жертвы.

— Это не жертва. Не могу я находиться под одной крышей… с ней. — Он не смог произнести «с матерью», потому что язык не повернулся. — Она предала отца, а теперь учит меня жить. Ну-ка, посмотри на меня. Дождик кончился? Светит солнышко?

— Не надо обращаться со мной, как с ребенком. — Людмила шмыгнула носом.

На самом деле ей очень хотелось побыть маленькой девочкой, которую утешают и гладят по головке. Андрей интуитивно это понимал, а потому был предельно предупредителен, терпелив и ласков. Когда ему удалось успокоить Людмилу, он сказал:

— Дальше предлагается такой распорядок. Садимся в кафе, где есть вай-фай, ищем в интернете подходящую квартиру, собираем вещи, въезжаем. Как? Возражения имеются?

— Но зачем? — воскликнула она, еще не до конца переборов желание упрямиться и капризничать.

— Я могу назвать множество причин, — сказал Андрей, глядя ей в глаза. — Но упомяну только две самые главные. Во-первых, я не в силах расстаться с тобой, Людочка.

— А вторая причина? — спросила она, снедаемая любопытством.

— Должны же мы, наконец, завершить то, что все время начинаем и не доводим до конца? — вкрадчиво спросил Андрей.

— Вот ты, оказывается, о чем думаешь, — сказала Людмила, презрительно морща нос.

Но не очень сильно. Потому что она думала о том же самом.

Глава 34

Конные прогулки всегда успокаивали Соболева. Трясясь в седле, он представлял себе, что перенесся в далекое прошлое. Каменистая тропа, зеленые холмы, далекий лес на горизонте. Над головой тот же голубой купол, что и тысячи… миллионы… может быть, миллиарды лет назад. Людишки в этом мире — явление временное, поэтому не стоит слишком переоценивать себя со своими проблемами. Все преходяще. Было и пройдет, и опять будет.

Коня Соболеву купили спокойного, не склонного осложнять свое и хозяина существование строптивыми выходками. Звали его Негритосом, масти он был соответствующей, поводьев слушался беспрекословно, на рысь самовольно не переходил, но, если у хозяина такое желание возникало, мог так припустить вскачь, что только держись. И когда Соболев заприметил впереди потешный оранжевый автомобильчик, свидетельствующий о том, что братья Рамзаевы успешно справились с заданием, в голову ему пришла одна замечательная идея.

Он ударил в полные бока Негритоса каблуками, призывая животное ускорить ход.

Тропа нырнула в яр и потянулась по низине, поросшей высокими, в человеческий рост, бурьянами. Пахло разогретой степью и конскими «яблоками», то и дело выкатывающимися из отставленного хвоста Негритоса. На небе не было ни единого облачка, в синей вышине парила какая-то хищная птица: орел, коршун или ястреб.

Глядя на нее, Соболев подумал, что он и сам такой же одинокий, сильный и свободный. В его сердце не было ненависти ни к Андрею, ни к его отцу, ни даже к Юрке Никольникову, заварившему всю эту кровавую кашу. Соболев был выше этого.

Каждый в этой жизни ведет свою собственную игру, надеясь обставить остальных. Вот и Никольников решил, что ухватил бога за бороду, когда стал шантажировать Соболева. Причем хитренько так, не заводя разговоров о цене компромата, который собрал. Нет, Юра Никольников всегда любил изображать из себя высокоморальную личность, этакого бескорыстного борца за справедливость. Вот и подъехал к Соболеву на хитрой козе: явись, мол, с повинной, прими наказание за дела неправедные, а потом живи дальше с чистой совестью.

Издевался так тонко. Понимал, что бывшему прокурору на зоне конец. Думал, что Соболев сам откупные предложит. Просчитался, подлец. Выкопал бывшему другу яму, в которую сам же и угодил. А вот со вторым дружком вышла осечка. Нашла коса на камень, а камень тот звался Андреем Тумановым. Крепкий оказался орешек. Ну ничего, Соболев и не таких ломал. Скоро не будет ни Андрюши, ни телочки его, ни требований пересмотреть дело Никольникова. Скоро все наладится, очень скоро.

Высмотрев косую тропку, ведущую вверх по склону, Соболев направил туда Негритоса. Оступившись пару раз, вороной вынес седока на гребень, откуда открывался вид на дом и прилегающую местность. Она была пустынной и не слишком живописной: холмы да буераки, рассеченные надвое пыльной дорогой, ведущей к городской окраине с бетонными заборами, столбами и заброшенным цехом с выбитыми окнами. Особняк, приобретенный Соболевым, стоял на отшибе, вдали от людской суеты. То, что надо.

Позволив Негритосу бежать неровной иноходью, прокурор подъехал к компании, поджидавшей его на пустыре. Оранжевый «Смарт» казался игрушечным в сравнении с могучим джипом братьев Рамзаевых, лоснящимся и черным, как конь Соболева.

Адвокат Людмила Виткова лежала на траве. Кит стоял на разметавшихся светлых волосах пленницы, чтобы не рыпалась. Хряк пил молоко из литровой бутылки. Слон чистил разобранный автомат на капоте джипа.

Все обернулись к подъезжающему Соболеву. Не спешившись, он натянул поводья и спросил:

— Где взяли?

— На стоянке, — доложил Хряк, вытирая губы. — Никто не просек, отвечаю.

— Тачку ее сюда я гнал, — похвастался Слон. — Еле втиснулся, блин. Кукольные габариты.

— Что вам нужно? — спросила Людмила, морщась от боли, которую причинили ей волосы, натянувшись при повороте головы.

— Сейчас узнаешь, — пообещал Кит.

Ухмылка его была плотоядной: видать, надеялся потешиться свежатинкой.

— Просьба к тебе есть, — весело произнес Соболев, подъехав ближе, так что конь нетерпеливо переставлял копыта в опасной близости от пленницы. — Выполнишь, и свободна.

Тут ему пришлось кривить душой. Он не собирался отпускать Людмилу Виткову ни при каком раскладе. В его планах она была уже покойницей, замордованной своим любовником, Андреем Тумановым. Негодяй заманил ее за город, не добился взаимности и убил, после чего был пойман и осужден по всей строгости закона. Вот, как было дело. Вернее, будет.

Соболев дружелюбно улыбнулся:

— Ну, что же ты молчишь? Хочешь домой, к маме и папе?

— Пусть ногу уберет, — потребовала Людмила.

— Это зависит от того, как сложатся наши отношения, — пояснил Соболев, слегка разгорячая коня, чтобы тот не переставал рыть землю копытами.

На Людмилу это не могло не произвести впечатления. Как и сам вид огромного коня снизу, включая его немалое «достоинство». Тем не менее, вопреки ожиданиям Соболева, пленница проявила характер.

— Никак не сложатся наши отношения, пока вы меня не отпустите, — заявила она.

— Я могу ей на голову наступить, — предложил Кит с надеждой в голосе.

Обувь он носил сорок третьего размера, и не мокасины какие-нибудь, а тяжелые армейские берцы на зубчатой подошве. Однако у Соболева был заготовлен аттракцион поинтереснее, поэтому он покачал головой:

— Не надо. Гражданин адвокат сейчас подумает немного и примет правильное решение. — Он улыбчиво посмотрел на несчастную жертву. — Людочка, вы, случайно, не мазохистка? Если нет, то советую не упрямиться. Ведь больно будет. Очень больно, предупреждаю.

— Вы пожалеете, — крикнула она. — Похищение не пройдет вам даром. Андрей меня ищет. И найдет.

— Вот! — обрадовался Соболев. — Оказывается, наши интересы полностью совпадают. Я тоже хочу, чтобы Андрей тебя нашел, солнышко. Для этого ты укажешь ему координаты.

Сообразив, куда клонит шеф, братья уважительно закивали головами, издавая различные междометия.

— Вы готовите ему ловушку! — бросила Людмила Соболеву в лицо.

Он расплылся в довольной ухмылке:

— Естественно. Не думали же вы, что вам сойдет с рук то, что вы устроили. Я пораскинул мозгами и решил: почему бы нам не записать еще один видеоролик. На котором Андрей Туманов признается, что помогал отцу убивать Никольникова и…

Соболев оборвал себя на полуслове. Потенциальной покойнице совсем не обязательно знать, как будет использовано ее холодное тело.

— Я хочу, чтобы ты ему позвонила, — обратился он к Людмиле. — Скажешь, что тебя похитили, связали и бросили одну. Это важно подчеркнуть. Запомнила? Одну. Никто тебя не охраняет, никто не стережет, но ты не можешь выбраться из подвала этого дома…

Соболев вытянул руку, указывая на свое недавнее приобретение. Людмила машинально повернула голову, чтобы посмотреть, и зашипела от боли: ее льняные волосы по-прежнему находились под подошвой Кита.

— Напрасно стараетесь, — обронила она, гневно сверкая глазами. — Никому я звонить не буду. И сотрудничать с вами не собираюсь.

— Слон, — окликнул Соболев, не повышая голоса. — Есть у вас в машине веревка?

— Какая?

— Прочная. И достаточно длинная. Хотя бы метра три.

— Трос есть, шеф, — доложил Хряк, — элестич… Хорошо гнется, короче.

— Тащите сюда свой эластичный трос, — кивнул Соболев, потрепав коня по жесткой черной гриве.

Тот фыркнул и пустил в землю тугую струю.

Проследив за взглядом пленницы, Кит загоготал:

— Нравится? Небось, не видела такого? Так у меня не меньше.

Тут он явно преувеличивал, судя по тому, как заулыбались и переглянулись его братья. Оборвав смех, Кит провел подошвой по лицу Людмилы, оставив на нем грязные рубчатые следы.

— Делом займись, — прикрикнул на него Соболев. — И вы тоже. — Он взглянул на двух других подручных. — Привязывайте ее. За ноги и к седлу. — Он повел рукой, показывая воображаемую веревку. — Покатаемся.

Оживившиеся братья склонились над визжащей и брыкающейся жертвой. Три пары рук справились с ней легко, словно она была капризничающим ребенком.

— Придерживайте, пока трос не натянется, — распорядился Соболев. — Потом отпускайте.

Он тронул Негритоса с места.

— Не надо, пожалуйста, не надо! — заголосила Людмила.

Соболев, важно восседающий в седле, обернулся.

— Надумала? — спросил он, не уточняя, что имеет в виду.

Это было очевидно для всех присутствующих. Повисшая на руках парней Людмила промолчала. Согласиться она пока что не могла, но и ответить отказом уже не решалась. Это означало, что возиться с ней долго не придется.

— Пошел!

Соболев погнал Негритоса вперед. Веревка натянулась. Отпущенную Людмилу поволокло за скачущим конем. В облаке пыли было видно, как она пытается сесть и схватиться за буксир. Безуспешно. Снова и снова ее опрокидывало на спину и тащило дальше.

Некоторое время братья Рамзаевы что-то кричали ей и бежали рядом, словно любопытные мальчишки, но вскоре отстали и стали наблюдать за экзекуцией издали.

Платье на Людмиле задралось до подмышек. Одной рукой она придерживала трусики, а другой умудрилась дотянуться до троса. Соболев подбодрил коня. Девушку швырнуло на бок. Когда буксир выволок ее из зарослей чертополоха, на ней ничего, кроме платья, не было. Она пронзительно вопила, умоляя Соболева остановиться.

В принципе, можно было сжалиться, но он не мог отказать себе в удовольствии проскакать еще около километра в одну и другую сторону. Негритос, словно ощущая важность своей миссии, держал голову высоко и бил копытами с удвоенной силой. Соболев сидел прямо, держа поводья в расслабленной руке. За его спиной было тихо.

Спрыгнув с коня, он подошел к Людмиле и остановился над ней. По пути ее неоднократно переворачивало, и теперь все ее тело представляло собой одну грязную, окровавленную ссадину. Братья Рамзаевы, подбежавшие полюбоваться пленницей, были разочарованы. Но Соболев остался доволен результатом. Присев рядом с Людмилой, он похлопал ее по исцарапанной щеке:

— Эй… Эй! Очнись. Некогда отдыхать. Будем звонить или кататься?

Она заплакала. Слезы оставляли мокрые бороздки на ее сером лице.

— Звонить или кататься? — повторил Соболев, угрожающе повысив голос.

— Звонить, — всхлипнула Людмила.

— Помнишь, что нужно говорить?

— Да.

Соболев встал, передал поводья Киту и велел братьям отойти. Ему не хотелось, чтобы какой-то случайный звук спугнул Андрея. Воспользовавшись ножом, он собственноручно освободил Людмилу от пут на ногах, терпеливо подождал, пока она натянет на себя изодранное платье, и вручил ей принесенную Хряком сумочку.

Достав мобильник, она беспомощно посмотрела на Соболева снизу вверх. Он вытащил из ее волос запутавшуюся веточку и покровительственно улыбнулся:

— Давай, давай. Это не предательство. Это просто выбор: ты или он. Кто тебе дороже?

Людмила протерла глаза костяшками пальцев и поднесла трубку к уху.

Глава 35

Поскольку парни, не стесняясь, обращались друг к другу по кличкам, Андрей давно усвоил, как их зовут. Правда, чем дальше, тем труднее было формулировать в уме даже простейшие мысли. Пытали его однообразно, но весьма эффективно. Натягивали на голову пакет, перекрывали кислород и ждали, пока он начнет биться в судорогах. Обычно это происходило по истечении минуты. Сколько раз подряд?

А бить — Андрея не били, если не считать яростной схватки, последовавшей за тем, как он примчался на зов Людмилы.

Самонадеянность ли его подвела, беспечность или спешка — теперь это не имело значения. Важно, что по пути к дому, который описала подруга, Андрей попал в засаду: увидел парня, силящегося вытолкнуть тяжеленный внедорожник из канавы, и взялся помогать.

Дальше все происходило очень быстро. Переносицу Андрею вряд ли сломали, но одно ребро точно треснуло, нижний передний зуб предательски шатался, средний палец на правой руке распух и плохо сгибался. Андрей повредил его, когда нерасчетливо смазал по физии одного из нападавших. Ничего более существенного предпринять не удалось. Двое братков, прятавшиеся в джипе, создали такой перевес в живой силе, что сражение закончилось очень быстро.

Скрутив Андрея, троица отволокла его в подвал того самого дома, куда он стремился. Правда, Людмилы там не оказалось. Как ни гнал Андрей от себя нехорошие мысли, вывод напрашивался только один. Она предала его, заманила в ловушку. Достаточно было вспомнить, каким напряженным голосом Людмила говорила с ним по телефону. Тогда он списал это на испуг и понятное волнение девушки. Но, сопоставив догадки и факты, Андрей пришел к неутешительному выводу.

Как ни странно, измена Людмилы была для него мучительнее, чем пытки, которым его подвергали снова и снова, давая едва отдышаться. Эти чертовы представители фауны — Слон, Хряк и Кит — избегали калечить или уродовать Андрея, потому что ему предстояло дать показания на видеокамеру. Прокурор Соболев оказался не только гангстером, но и плагиатором.

Сам он пока пленника не навестил, но в том, что именно он стоит за похищением, не было ни малейших сомнений. Кому бы еще понадобилось, чтобы Андрей посмертно оклеветал отца и сознался, что якобы сам является соучастником убийства Никольникова? Понятно, что это позволит Соболеву убить сразу двух зайцев. Во-первых, признание Андрея послужит основанием для окончательного закрытия уголовного дела. Во-вторых, он избавится от самого Андрея, упрятав того за решетку.

Ни в коем случае нельзя было сдаваться. Лучше подохнуть с дурацким мешком на голове.

Так думал Андрей, когда ему в очередной раз перекрыли кислород. Через полминуты тело начало непроизвольно подергиваться, в груди словно разлился расплавленный свинец, в глазах потемнело… Сквозь нарастающий шум в ушах были слышны требовательные голоса, но уловить смысл Андрей даже не пытался. Все и так было ясно. Мучители будут любыми способами ломать его волю. Надоест упражняться с пакетом, придумают что-нибудь еще.

Может быть, не упрямиться? Все равно никуда не деться из этого подвала. Никто не вмешается, никто не спасет.

Андрей с облегчением провалился в черноту беспамятства.

Очнувшись, он увидел Соболева, сидящего в каких-нибудь двух метрах. Мерзавец улыбался. Андрей рванулся, мечтая дотянуться до ненавистного врага. Не получилось. Его держали зверообразные братки. Андрей дернулся опять. Его ударили под ложечку, прижали к стене, заставили поднять левую руку.

— Можете беседовать, шеф, — сказал Кит, отходя. — Не сорвется.

Андрей повернул голову. Его рука была прикована наручниками к радиатору парового отопления. От него отходили трубы, протянувшиеся вдоль небрежно побеленной стены. Крючьев не было, поэтому трубы заметно прогнулись под тяжестью чугунного сооружения.

Андрей посмотрел Соболеву в глаза. Тот приветливо улыбался.

— Здравствуй, Андрюша. Поговорим?

— Поговорим, Толян, — процедил Андрей.

Он не знал, откуда в нем столько бесстрашия, сил и упрямства, но они его не покинули. Отлично. Значит, поборемся.

— Себя тебе не жалко, я вижу, — заговорил Соболев, беспрестанно поскрипывая табуретом. — Уважаю. У тебя сильный характер.

— Ты для этого меня сюда упрятал? — спросил Андрей, переступая с ноги на ногу и выбирая позу поудобнее. — Чтобы комплименты расточать?

— Нет, конечно. Я просто хочу посмотреть, как ты отреагируешь, если на твоих глазах станут пытать твою боевую подругу… Кит! Слон! Тащите сюда нашего юриста.

Андрей сместился левее, упершись плечом в холодное колено радиатора.

— На чувства станешь давить, Толян? — беспечно спросил он. — Зря стараешься. Виткова меня подставила. Я за нее не в ответе.

Улыбка Соболева не исчезла, но на миллиметр уменьшилась и как бы застыла на губах.

— А вот мы проверим, — сказал он.

— Проверяй…

Андрей выругался и сделал вид, что хочет присесть на корточки. Это понадобилось ему, чтобы проверить, насколько длинна цепь наручников. Сидеть он долго не стал, чтобы не затекли ноги и поднятая рука. Но успел заметить, что один штырь, замурованный в стену, все же поддерживает радиатор. К счастью, железяка эта была загнута совсем чуть-чуть.

Вставая, Андрей повел рукой, подтягивая браслет, с лязганьем проехавшийся по трубе.

— Ты как пес на цепи, — прокомментировал Хряк, ухмыляясь.

— Кабан на поводочке, — по-детски парировал Андрей в его сторону.

Кит бросился к нему, но был остановлен хозяйским окриком.

— Он нам целый нужен, — сказал Соболев и снова улыбнулся. — Не холодно, Андрюша? По-моему, у тебя штаны мокрые.

Андрей нахмурился и промолчал. Интересно, какой длины штырь? Насколько прочно сидит в бетоне? Удастся ли выдернуть? Нет, лучше не рисковать. Придется сначала слегка приподнять чугунную махину, а уж потом качнуть вперед, срывая трубы с резьбы. Только бы силенок хватило.

Но Андрей знал — он справится. Ненависти в нем скопилось столько, что впору горы двигать!

Шаркая ногами, братки внесли в подвал Людмилу и пристроили в углу, с безвольно раскинутыми ногами. Она была такая грязная и измордованная, что Андрей больше не винил ее в предательстве. Здорово же ее обработали! Словно через мясорубку пропустили, а потом вываляли в пыли.

— Андрей, — произнесла она едва шевеля распухшими губами.

— Молчи, — сказал он. — Я все понял.

— Если понял, то пообещай быть хорошим мальчиком, — заговорил Соболев, вальяжно закидывая ногу на ногу. — Ты толкаешь небольшую речь, и мы оставляем вас в покое. Даю слово, что не дам видео ход. Оно нужно мне только для подстраховки. Как гарантия моей безопасности.

— Слово? — переспросил Андрей.

— Слово, — подтвердил Соболев. — Ты ведь не хочешь, чтобы я отдал Людочку на растерзание своим хлопцам?

— Не верю я тебе.

Андрей сказал это, чтобы дать понять: он уже созрел и готов торговаться. А сам отвернулся и положил руки на радиатор. Как будто вознамерился их погреть, хотя на ощупь чугун был ледяным.

— А у тебя нет другого выхода, Андрюша, — задушевно сказал Соболев. — Только поверить мне. Зато больно не будет никому. Ни тебе, ни твоей подруге.

— Или будет очень больно, — вставил Кит. — Взвоете оба.

— Так? — спросил Андрей и вдруг действительно заорал во всю силу легких и голосовых связок: — А-А-А-А-А-А-А!!!

Присутствующие оцепенели, услышав этот рык, преисполненный ярости и натуги. Они увидели, как Андрей всем корпусом раскачивается возле радиатора, и решили, что он просто свихнулся от страха и безысходности. И никому из братьев Рамзаевых не пришло в голову ни пистолет выхватить, ни воспользоваться помповым ружьем, прислоненным к противоположной стене.

— Взять его! — выкрикнул Соболев, сорвавшись на пронзительный дискант, которым не изъяснялся с детства.

Один только Слон шагнул к пленнику. В эту секунду раздался страшный скрежет, на пол хлестнула ржавая вода. Не переставая рычать, Андрей с перекошенным лицом оторвал радиатор и развернулся вместе с ним к бандитам. Слону вдруг вспомнился батя, который до того, как спиться, вечно шатался по округе с баяном, растягивая меха во всю ширину рук. Это была последняя картинка, мелькнувшая в его мозгу перед тем, как там упала черная шторка, погасившая изображение.

Толкая радиатор перед собой, Андрей припер Слона к стене с такой силой, что проломил ему грудную клетку, сплющив находящееся внутри сердце.

— А-А-А-А-А-А-А!!!

Развернувшись, Андрей протаранил Кита, повалил его на пол, а сверху припечатал радиатором. Поднатужился, опять подхватил свою ношу и попер на Хряка, по-бычьи вращая покрасневшими глазами. Пустой браслет, сорвавшийся с обломленной трубы, болтался при каждом шаге, словно какой-то дурацкий брелок. Из-под второго браслета, вгрызшегося в запястье Андрея, сочилась кровь, но боли он не чувствовал — только неимоверную тяжесть, рвущую мышцы и сухожилия.

— И-и-и-э-э-э-э-х-х-х!!!

Радиатор всеми своими металлическими ребрами рухнул на ноги Хряка, который, попятившись, наткнулся на лежащего брата и упал на пол. Парень дико взвыл, но собственный голос показался ему не таким громким, как хруст ломаемых коленных чашечек. Он попробовал столкнуть с себя тяжесть и не смог.

— Сиди, — прохрипел Андрей, осматриваясь.

Кит слабо ворочался на полу, не желая признавать, что перебитые руки ему больше не подчиняются. Чуть дальше валялся Слон, судорожно выталкивая изо рта кровавые сгустки. Соболев замер на табурете, такой белый, что почти сливался со стеной. Людмила дрожала, обхватив голову руками.

Андрей перевел взгляд на Хряка, который единственный в этой компании представлял собой опасность. Его правая рука дергалась под радиатором, явно намереваясь дотянуться до пистолета.

Андрей сделал два шага к помповику и столько же обратно. Приклад взмыл в воздух. От размашистого удара в левый висок голова Хряка безвольно упала на плечо, потому что поддерживали ее уже не шейные позвонки, а только хрящи и сухожилия. Можно было не повторять, но Андрей не стал отказывать себе в удовольствии. Он бил врага до тех пор, пока в глазах того не застыло последнее удивление мертвеца, вычеркнутого из жизни.

— Андрюша, — пролепетал Соболев, вставая. — Андрей…

— Отдыхай пока, — велел ему Андрей, бегло знакомясь с принципом спускового механизма. — Люда, — позвал он, не оборачиваясь. — Что они с тобой делали?

— Ничего, — сказал Соболев, послушно опустившийся на табурет. — Мы ее пальцем не тронули, правда, Людочка?

Девушка не ответила, раскачивая вперед и назад головой, зажатой в ладонях.

— Она с коня упала, — подал голос Кит, умудрившийся встать на колени.

Его руки висели по бокам, как перебитые крылья.

Андрей передернул затвор, сдвинул пальцем флажок и выстрелил ему в голову. Кита швырнуло на бок. Все затраченные им усилия оказались напрасными.

Людмила отняла ладони от ушей, дико посмотрела по сторонам и попросила:

— Андрей, не надо. Хватит…

— Не хватит.

Он остановился над скулящим Китом и выстрелил ему в глаз. Фактически в упор. Потом повернулся и опять посмотрел на Соболева, которому ужасно захотелось сделаться маленьким и незаметным.

— Ты отомстил, — сказал прокурор. — Со всеми расправился. Я дам показания. Любые. Мы можем сказать, что они меня похитили, а ты спас. Тогда тебе не будет никакого наказания.

— А тебе? — спросил Андрей.

— Что?

— Тебе какое наказание полагается, Толян?

— Я готов понести любое, — быстро сказал Соболев.

— Тогда на.

Последний, третий, заряд Андрей выпустил в голову прокурора. Бывшего. Потому что после этого его не стало.

— Ты зверь, — прошептала Людмила из своего угла.

— Пришлось им стать, — сказал Андрей. — Идти можешь?

— Мы должны вызвать полицию.

— Если ты сделаешь это…

Он не договорил. Просто посмотрел Людмиле в глаза, и она почувствовала, что у нее останавливается сердце.

— Я не буду звонить, — пролепетала она.

— Правильно. Я рад. — Андрей осмотрел разбросанные по полу тела. — Сейчас мне понадобится твоя помощь. Не возражаешь?

— Не… — Людмила сглотнула, преодолевая сопротивление пересохшего горла. — Нет.

— Мы приберем за собой, приведем себя в порядок, а этих, — Андрей кивнул на трупы, — предадим аутодафе. Ты подчистишь следы нашего пребывания, а я займусь дровами и горючим. Годится?

Он очень изменился со времени их прошлой встречи. Так изменился, что казался совсем чужим. Стал чужим.

— А потом? — спросила Людмила с опаской.

Он пожал плечами.

— Наверху стоят наши машины. Можно поехать в одну сторону. Можно в разные. Ты как предпочитаешь?

— Не знаю, — призналась она. — Пока не знаю.

— Я тоже, — кивнул Андрей. — В таком случае давай займемся делами. Что дальше — жизнь покажет.

И в этом он был прав. Жизнь всегда что-нибудь да показывает. В отличие от смерти.

Content

Сергей Майдуков
Смертельный капкан

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35