Настоящик.

Сборник рассказов.

Александр Геннадьевич Бачило

Приправа

1

В ночь на двенадцатое апреля поселок не спал, хотя от Старосты был строгий приказ – по ночам спать, по улицам не шататься, огня не зажигать и бани не топить. Но разве уснешь, когда такой свет в небе? Далеко-далеко за бугристой пеной леса ходили изжелта-зеленые зарева, разгорались белым, как на восход Светила, и угасали, пуская в зенит искры, вроде метеоров. Староста и сам загляделся, даже ругаться забыл. Озадаченно чесал в затылке.

– Должно быть, празднуют... – вывел в конце концов, но неуверенно, в бороду – вроде как бы и не говорил.

Однако Белка все равно услышала.

– А какой нынче праздник? – звонко спросила она. – Яйцеклад?

– Цыц, дуреха! – рассердился Староста. – Который день живешь – церковных праздников не выучила! Не дай Бог, при городских такое ляпнешь! Сразу все про тебя поймут!

– Двенадцатое апреля – День Космонавтика! – заученно протараторил Магога-дурачок.

Он прятался от Старосты за чужим плетнем, но никак не мог утерпеть – высунул патлатую головенку рядом с таким же патлатым кустом крыжабника и доложил по всей науке:

– Новый космонавтик нарождается, а старый улетает на покой, к Земле!

Староста хотел было ухватить его за вихры да наградить разом – и за доклад, и за крыжабник, но тут под ногами вдруг дрогнуло, издали прикатился тяжелый гул. Джунгли ответили на него хором испуганных голосов.

– Гляди-тко! – крикнул на всю улицу Бурило-мастер, тыча пальцем в небо.

Лица разом задрались кверху и осветились багрянцем. Из мохнатой тучи, повисшей над поселком, вынырнул остроносый гироплан и, оставляя дымный след с прожилками огня, понесся к земле.

– Гробанется сейчас! – уверенно сказал кто-то.

– Факт, гробанется! – загомонили высыпавшие из хат старатели. – Шестопером ему в самые дюзеля прилетело!

Гироплан дернулся раз – другой, выправился было над плаунами, но снова беспомощно клюнул носом и окончательно исчез за кромкой леса. Недолго спустя земля опять дрогнула, принесло эхо взрыва, джунгли разорались с новой силой. И сейчас же низко, на бреющем, едва не цепляя орудиями верхушки деревьев, прошли, освещенные заревом, три полицейских крейсера.

Староста долго молчал, потом сипло прокашлялся.

– Нет, – сказал он уверенно. – Не празднуют. Бунтуют опять.

Обвел хмурым взглядом кучкующийся у калиток народ.

– Ну, чего рты раззявили? По домам расходитесь! Не вашего ума это дело!

Селяне, тихо толкуя, двинулись к своим хаткам.

– Ну, жди теперь облавы да обыска. Последнее отберут!

– Приправу подальше перепрятать...

– Всем спать! – подгонял в спины Староста. – Завтра чтоб ни одной зевающей рожи на прииске!

Но спать в эту ночь так и не пришлось. До утра небо над поселком бороздили полицейские крейсера, заливая улицы, огороды и старые шурфы на окраине нестерпимо ярким светом прожекторов. В лесу что-то трещало, визжало и ухало, оттуда тянуло дымком и злой химической кислятиной – видно кого-то выкуривали из чащи.

А на рассвете, когда косматое от протуберанцев Светило полезло из-за холмов, выбеляя рассохшиеся стены хат, в поселке появился чужак. Он пришел со стороны леса, опасливо жался в тени крыжабников и все поглядывал на небо. На нем был синий, с белым номером на спине, комбинезон штрафника, весь в дырах, подпалинах и пятнах от злой ягоды.

Старатели, собравшиеся у колодца перед выходом на смену, еще сонно почесывались и зевали во всю пасть, несмотря на предупреждение Старосты, когда чужак вдруг вынырнул из тени, и, кивнув на дымный столб, поднимавшийся над лесом, прохрипел:

– Это ищут меня...

2

"Приправа! Не только новый вкус традиционных блюд. Приправа! Не только уникальный комплекс витаминов и микроэлементов. Приправа! Глоток бессмертия, дарованный нам Вселенной! Чаша Грааля в твоей руке! Поправь жизнь Приправой!"

Лех закрыл сайт, поставив на него чашку. Стол-газета погас.

– Какой смысл рекламировать то, что и так идет нарасхват?

Полковник, шеф местной полиции ответил тонкой улыбкой.

– Это у вас на Земле. А здесь еще нужно найти солидного покупателя. Всякому хочется торговать бессмертием по земным ценам!

Лех встал из-за стола, уронив салфетку, подошел к иллюминатору. За бортом крейсера медленно проползал ковер желто-бурых древесных крон. Только у самого горизонта поднимался столб дыма.

– Из-за этого и бунтуют?

Вместо ответа полковник сделал хороший глоток из бокала со льдом и зажмурился сладко, как кот.

– М-м! Забытый вкус!

Он приоткрыл один глаз и заговорщицки посмотрел на Леха.

– А вы знаете, чем подмаслить старика! Спасибо за подарок... Хорошего виски теперь не достать.

Полковнику нравилось, что земной представитель не строит из себя начальство. Чин, наверное, не Бог весть, молод еще. Вот пускай и послушает знающего человека...

– Я вообще считаю, – продолжал шеф полиции, – что Земля действует на нас разлагающе. А мы, наивные, покупаемся. Пока здесь не пахло Приправой, колония жила тише воды, ниже плаунов. У нас было правительство, была полиция, даже армия – чуть-чуть. Теперь нет ни того, ни другого, ни третьего. Есть, предатели, вроде меня, вступившие в сделку с Землей, чтобы продавать ей Приправу, а есть патриоты, борющиеся за право... делать то же самое.

– А старатели? – спросил Лех, заметив внизу гроздь облепивших склон холма крыш и рыжие конусы вынутой породы, вроде кротовых куч.

– Старателям нет до нас дела, – полковник взял бутылку и налил себе еще полстаканчика. – Их, по-моему, не очень интересуют наши деньги. Лишь бы лопаты подвозили.

– Впервые слышу о людях, которых не интересуют деньги, – ухмыльнулся Лех.

– А зачем им? Они и так живут вечно.

Тень крейсера упала на крыши домиков. Лех увидел, как по-муравьиному засуетилась внизу толпа сельчан. Единственная улица поселка мгновенно опустела.

– Уж очень они пугливы для бессмертных, – скривился он.

– Вечная жизнь – это вечный страх смерти! – философски заметил полковник. – Бессмертные боятся случайной гибели гораздо сильнее, чем остальные люди.

3

– В общем так, – сразу заявил Староста. – Вы, мужики, делайте с ним, что хотите. А я ничего не видел и ничего не знаю!

Он решительно нахлобучил шапку и, протолкавшись сквозь толпу старателей, выскочил из избы.

– Переживает, – сочувственно вздохнул Бурило-мастер. – Со Старосты-то первого спросят...

Беглый штрафник, сидя на лавке, с беспокойством переводил взгляд с одного бородатого лица на другое. Иногда болезненно потирал распухшее плечо.

– Помогите, мужики, – попросил человечно. – Мы ж за вас погибали... Понавезут с Земли тракторов, лес сведут, заводы поставят, драги – приправу ковшами черпать. По миру пойдете!

– Это так, да... – кряхтели старатели.

– А у нас – организация! – убеждал беглый. – Независимость колонии – дело посильное! Главное – первую волну отбить, да своих предателей перевешать! Заживем, как прежде, вся приправа – наша! Каждому на тыщу лет хватит! А поймают, – добавил он тихо, – мне кирдык. Даже судить не станут.

– И это верно, – кивали, осторожно переглядываясь. – Так что решим, мужики?

Бурило-мастер подсел к гостю, покрутил седеющей головой, похлопал себя по колену, собираясь с мыслями.

– Ну, что тебе сказать, парень, – начал, не торопясь. – Помирать кому охота? Это мы понимаем. Только и ты нас пойми. Здесь тебя прятать негде. Все равно найдут. А в лесу – Макабра бродит, от нее не убежишь. Троих старателей потеряли, года не прошло. Под самый тын, бывает, выползает, стерва! Скажи спасибо, что до нас живой дошел. Это прямо угольком в печке записать такое чудо! Вот и прикинь...

Помолчали, повесив головы.

– А если на новую заимку? – прозвенел вдруг девичий голос. – Там же заграда хороша!

Бурило-мастер вздрогнул, вскочил с лавки и, запустив руку в толпу, вытянул на свет Белку.

– Тебя кто пустил, цокотуха?! Твоя она, заимка – рассказывать, кому попало?!

Может, и по шее бы дал, да тесно было, не развернуться. Белка, растерянно хлопая глазами, озиралась по сторонам.

– Так я думала, вы правда, помочь хотите!

– Думала она! – Бурило-мастер встретился взглядом с беглецом и поспешно отвернулся. – А ты плауны корчевала?! – еще злее напустился он на Белку, – заграду строила?! Шурфы копала?! Распоряжаешься тут!

Старатели загомонили.

– Верно! Ишь, как распорядилась – помочь! Чужим-то добром – все помощники! Свою заимку устрой – туда и води, кого хошь!

– Ну и отведу! – обиделась Белка. – У нас с батей деляночка есть – получше вашей заимки!

Она толкнула беглого в плечо.

– Пошли, что ли. Чего с ними разговаривать!

И уже в дверях обернулась:

– А вы – жадные! Макабра-то все видит!

Старатели так и обмерли.

4

– Им есть чего бояться, поверьте! – полковник со стаканом в руке подошел к Леху, уткнувшемуся лбом в стекло иллюминатора.

Внизу проползла очередная деревушка старателей, и снова под самое брюхо крейсера поднялись ноздреватые кроны.

– Чтобы жить вечно, – продолжал философствовать шеф полиции, – нужно вечно добывать Приправу. А за ней приходится идти в джунгли. Это только на Земле думают, что единственная местная проблема – повстанцы. На самом деле главная война идет между старателями и джунглями.

– Ну да,- усмехнулся Лех. – Макабра...

– Вот именно, Макабра. Вы что-нибудь о ней знаете?

Лех пожал плечами.

– Что-то слышал. Но не встречал ни одного человека, который видел бы ее своими глазами.

– И не встретите, – заверил полковник. – Она живых не оставляет. До сих пор толком неизвестно, что это такое. Не то симбиоз червей, не то одна гигантская амеба, не то вообще – сгусток энергии. Но пожирает старателей за милую душу. Оттого-то до сих пор не налажена промышленная добыча Приправы.

– Земля наладит, – уверенно сказал представитель. – Вы ведь знаете, какие там цены на Приправу. Главное – подавить партизанское сопротивление. И найти этого беглого. Он – очень важен.

– Это будет не так-то просто, – полковник вернулся к столу, повертел в руках бутылку, борясь с желанием плеснуть еще порцию, но преодолел.

– Разве в тюрьме ему не вживили радиомаяк? – спросил Лех.

– В джунглях маяки не работают, – пояснил полковник. – Искать придется вслепую.

– То есть как, не работают? – удивился Лех. – Почему?

– А черт его знает! – шеф полиции развязно подмигнул представителю. – Старатели говорят, Макабра радиоволны глотает. Она, дескать, все наши переговоры слышит!

И он от души расхохотался.

5

– Тебя как звать-то? – спросил беглый.

– Меня-то? Белка, – ответила девчонка, перепрыгнув через корягу.

Грязь брызнула во все стороны из-под ее босых пяток. Беглый поморщился, заслоняя лицо.

– А тебя? – спросила Белка.

– Миро. Кхм... Мирослав.

– Ну-ну, – Белка сорвала с куста гроздь синих ягод и, отделив половину, сунула в рот. – Хочешь?

– Нет, спасибо.

– Что-то ты, Миро, совсем на тюремного не похож...

– А ты много тюремных видела? – улыбнулся он.

– А мне и видеть не надо, – заявила Белка. – Я рассуждаю логически.

– Как-как?! – он посмотрел на нее с удивлением. – Ты где таких слов набралась?

– У одного полковника... – Белка дернула костлявым плечиком. – Неважно! Тюремные, особенно которые беглые, они сроду голодные. А ты будто пообедал перед тем, как к нам в поселок попал.

Миро перестал улыбаться.

– Ты прекрасно знаешь, как я к вам попал. Бежал, угнал гироплан, да его подбили. Еле успел катапультироваться! Приземлился в лесу...

– Ну да, – покивала Белка. – Азимут на поселок взял еще в небе, когда падал. Потом по компасу...

– Да, взял, да, по компасу! – рассердился Мирослав. – Что за допрос?!

– Прямо чудо какое-то, – вздохнула Белка. – Компас-то в лесу не действует. А там, где твой гироплан упал, топи непроходимые...

– Слушай, устал я с тобой болтать! – Мирослав отвернулся. – Когда мы уже на делянку придем?

Белка вдруг рассмеялась.

– Так пришли, чо! – она ткнула пальцем под ноги. – Смотри, в шурф не свались!

Только теперь Мирослав заметил, что стоит на куче мягкой рыжей земли, вынутой из небольшой прямоугольной ямки в полтора штыка глубиной. Вторая такая же ямка виднелась чуть поодаль, третья – еще дальше, а за ней сквозь зыбкую стену зарослей проступила стена хижины, сложенная из сухих хвощей, переплетенных лианой-липучкой.

Но Мирослав не смотрел на хижину. Он глаз не мог оторвать от свежевырытых старательских шурфов.

– И что, – спросил он тихо, – вот в таких ямках можно найти Приправу?

– А чего ж не найти? Мы с батей нарыли кое-что, – Белка лукаво прищурилась. – Не веришь?

Она подбежала к замшелому стволу папоротника, сунула руку в сплетение корней, вынула на свет увесистый полотняный мешочек, распустила тесемку, стягивающую горловину, и высыпала на ладонь целую горсть бурых, с золотистым отливом, комочков..

– На, смотри!

У беглого штрафника перехватило дыхание.

– Это... настоящая Приправа?!

Белка рассмеялась.

– Попробуй, узнаешь!

Дрожащими пальцами он схватил щепоть комочков и отправил в рот. Затем резко наклонился и вылизал до крошки Белкину ладонь. Она! Она! Настоящая! От сладкого дурмана у него закружилась голова. Сколько же было в этой дозе?! Лет на тысячу! Да! Он сразу узнал этот вкус, хотя раньше только раз в жизни пробовал микродозу приправы... Когда проходил подготовку у Леха.

6

Сверля воздух и вздымая пыль реактивными струями, крейсер шефа полиции опустился посреди единственной улицы поселка. Еле втиснулся меж хатами, сдул плетни, как не бывало, а пышные кусты крыжабника, усыпанные спелыми ягодами, превратил в голые, как обглоданная кость, бодылья. Два других крейсера еще раньше плюхнулись в начале и в конце улицы. Солдаты уже выгнали жителей из хат и построили в шеренгу вдоль дороги на старый прииск. Старосту без уважения запихнули в тот же строй, наставили карабины, велели не шевелиться.

Полковник в сопровождении представителя Земли спустился по трапу, нетвердой походкой прошествовал вдоль строя, подошел к лейтенанту в армейской каске и, дыхнув перегаром, спросил:

– Молчат?

– Так точно, господин полковник, молчат!

– Хаты, погреба обыскали? Шахты на прииске?

– Заканчиваем досмотр. Пока ничего.

Полковник двинулся вдоль строя в обратную сторону. Лех стоял в сторонке и курил, наблюдая за ним с равнодушным видом.

Полковник остановился перед Старостой.

– Ты что же, сукин сын, круговую поруку тут завел?!

Староста хмуро смотрел ему под ноги.

– Не могу знать, господин начальник. Мы люди деревенские...

– Что ж вы, люди деревенские, – взъярился полковник, – государственного преступника укрываете?! Где он прячется? Отвечать!

Старатели угрюмо перетаптывались, но молчали. Полковник подошел к Леху.

– Ничего не скажут. Я это злоупорное племя знаю.

– Что ж, – с сожалением кивнул Лех. – Очень жаль...

Он обвел взглядом строй, потом вдруг вынул из кармана пистолет и выстрелил, не целясь. Староста с черной дырой во лбу медленно завалился на спину. Старатели отпрянули было, но солдаты прикладами в спины вернули их на место.

– Вот такие дела, граждане бессмертные, – спокойно сказал Лех, приближаясь к строю. – Патронов мне не жалко, на всех хватит, – он щелкнул пистолетом, взводя курок. – Жалко, что столько Приправы даром пропадет. Наверняка ведь вы ее за обе щеки лопали! Сколько породы перерыли! Сколько тайных приисков в лесу завели! Какие жилы богатые нашли! А получается, все не впрок... Ну, кто следующий? На меня смотреть! Ты?!

Он подошел к пожилому старателю, едва доходившему ростом до плеча соседа. На загорелой лысине старика проступили капли пота. Лех поднял пистолет.

– Не надо! – вдруг глухо раздалось с другого конца строя. – Я отведу.

Лех живо повернулся на голос.

– Кто сказал? Выходи!

Вперед шагнул рослый широкоплечий мужик с черной, как смоль, бородой.

– Батя, ты что?! Не надо! – белобрысая девчонка вцепилась ему в рукав. – Не пущу!

– Отстань, Белка! – отмахнулся он. – После поговорим!

– Как зовут? – спросил Лех, приближаясь.

– Бирюк.

– Знаешь, где беглый?

Бирюк покосился на старателей.

– На делянке. Дочка отвела, пожалела.

– Предатель! – взвизгнула Белка, налетев на него со спины, била кулачишками в спину, царапалась, пыталась даже укусить, пока, солдаты ее не оттащили. Бирюк и не обернулся.

– Оставьте девчонку, – глухо произнес он. – Сказал – покажу.

– Очень хорошо, – Лех спрятал пистолет и вернулся к полковнику, застывшему неподвижно еще в тот момент, когда раздался выстрел. – А вы говорили, что это будет непросто! Выдвигаемся пешим порядком. Думаю, одного взвода будет достаточно, даже если мы встретим Макабру.

От его любезной улыбки по спине шефа полиции пробежала дрожь.

– Нет, спасибо, – полковник сглотнул всухую. – П-позвольте мне координировать операцию отсюда. Во избежание враждебных действий населения...

– Глотните-ка вискаря, полковник! – презрительно усмехнулся Лех. – Да! И вот еще что...

Он жестом подозвал Бирюка.

– Я внимательно изучал легенды, мифы и прочие исторические анекдоты. Так что надуть меня, господин Сусанин, вам не удастся. Короче: твоя дочь идет с нами!

7

Джунгли оказались вовсе не такими уж непроходимыми, как про них врали. Взвод бодрым шагом двигался сухой тропой вслед за Бирюком. Только Белке пришлось связать руки, чтоб не царапалась, и приставить к ней рядового Прохазку, который подгонял ее прикладом. Идти рядом с отцом она наотрез отказалась и тянулась в хвосте отряда, тихо всхлипывая. Бирюк тоже молчал, время от времени чутко прислушиваясь к лесным звукам. Лех решил не отвлекать его вопросами, но на всякий случай шел в трех шагах позади, повесив на плечо автомат.

По обеим сторонам тропы тянулась бесконечная колоннада толстых, в три обхвата, стволов. Под ними извивались мохнатые, щетинистые плауны, распространяя одуряющий аптечный запах и создавая зеленоватый полумрак.

Неожиданно откуда-то из глубины леса послышался сухой треск валежника, короткий, задушенный вопль, а затем глубокий сытый вздох. Показалось даже, будто за деревьями прошла вразвалочку крупная тяжелая туша. И снова наступила тишина.

– Что это? – шепотом спросил Лех, нагнав Бирюка.

– Кто ж его знает, – пожал плечами бородач. – Может, и Макабра...

– А ты ее видел?

– Может, и видел. Мало ли что тут увидишь. Иной раз сам себя со стороны видишь. Чего хочешь, то и думай...

Лех сердито прокашлялся.

– Вот только не надо врать мне! Маленькая ложь рождает большое недоверие!

Бирюк ничего не ответил и зашагал дальше. Лех, озираясь и держа автомат наизготовку, пошел за ним, а за Лехом двинулся и весь взвод.

– Ну, чего встала? Топай! – рядовой Прохазка толкнул Белку в спину.

– А повежливей нельзя? – огрызнулась девчонка. – Мужчина называется!

Связанные за спиной руки придавали ей мятежный, непокорный вид.

– Поговори мне, деревня! – взъярился рядовой. – Шагом марш, живо!

– Не могу! – Белка упрямо мотнула головой. – Шнурок развязался!

Прохазка с недоумением уставился на ее босые, в царапинах, ноги.

– Да не у меня! – Белка презрительно скривилась. – У вас, господин младший ефрейтор!

Рядовой быстро глянул на свои ботинки и с удивлением обнаружил, что один шнурок действительно ухитрился выскочить из самозатягивающей клипсы и некрасиво тянется по земле.

– А, чтоб тебя!

Прохазка наклонился, чтобы поправить шнурок, и тут вдруг заметил, что голенище ботинка вспучилось так, будто там спрятана добрая фляжка бренди. Только странная это была фляжка – заметно пульсировала и шевелилась в ботинке. Рядовому показалось даже, что он чувствует покалывание множества коготков, впившихся в его ногу.

Облившись холодным потом, Прохазка рванул клипсу, другую, раздвинул кевларовые щитки голенища и, усевшись на тропу, потянул обеими руками ботинок с ноги. Тот подался неожиданно легко, но вместо косолапой лодыжки Прохазки, из голенища, как из гнилого яблока, поползла на свет мохнатая, толщиной с полено, гусеница, черная, в оранжевых пятнах. Она извивалась, сворачивалась в кольца, и при этом не переставала работать циркулярными пилами челюстей, перемалывая онемевшую ногу рядового уже выше щиколотки.

Прохазка тоненько завизжал, повалился на спину, отчаянно дрыгая ногой. Он звал на помощь, но никто ему не помог. Он был один в лесу, если не считать черных мохнатых гусениц с рыжими пятнами, кинувшихся со всех сторон на крик. Спасения не было. Тогда, подняв трясущейся рукой автомат, Прохазка стал поливать гусениц пулями из обедненного урана. При попаданиях из гусениц летели кровавые брызги, но силы были явно неравны. Рядовому удалось расстрелять два десятка мохнатых тварей, когда он понял, что патроны кончаются. Последнюю пулю Прохазка выпустил себе в рот.

8

Полковник из угла в угол мерил шагами свою каюту, не в силах унять колотивший его озноб. А этот господин представитель с Земли, оказывается, страшненький тип! Как он Старосту – от пояса, не целясь – и прямо в лоб! Да черт с ним, со Старостой! Что-то совсем другое поразило полковника в самый момент выстрела...

А что, если мы все им не нужны?! Этак ведь и меня когда-нибудь – в лоб, как Старосту...

Снаружи, с улицы, посреди которой был припаркован крейсер, послышался окрик часового:

– Стой! Куда прешь, шальная?!

И сейчас же его перекрыл звонкий девичий голосок:

– Господин полковник! Господин полковник! У меня важное сообщение от господина Леха!

Полковник осторожно выглянул в люк. Часовой у входа безуспешно пытался отогнать ту самую девчонку, что ушла с группой Леха.

– Что? Что случилось? – с тревогой спросил шеф полиции. – Поймали беглого?

– Ой, господин полковник! Ну, вы шутник! – верещала девчонка. – Чего его ловить-то, когда он... ну, я, может сейчас вам государственную тайну открою, только все уже и так знают! Беглого-то сам господин Лех послал. Они сейчас вместе Приправу на заимке взвешивают, скоро придут!

Вот тебе раз, подумал полковник. А ведь это, пожалуй, правда! Очень на господина Леха похоже! Ох, непрост представитель! Ох, сволочь, непрост! И чин у него, наверняка, повыше моего... Но почему об этом рассказывает девчонка?!

– Господин Лех вам гостинец прислал! – продолжала голосить она. – Вот, смотрите! Приправа! Полный мешок! Засланный только немного отъел!

Продолжая трещать, она высыпала на ладонь золотистую горсть. Часовой уронил автомат и уставился на Приправу во все глаза.

– Попробуйте, господин, полковник! И ты, служивый отведай! У нас на заимке приправа – лучшая!

Жуткое ледяное предчувствие вдруг пронзило полковника, заставило попятится в ужасе.

– Нет! Не надо! Я не хочу! Не пускать!!! – он хотел было захлопнуть люк, но снаружи его распахнула чья-то сильная рука. Мертвый Староста с черной дырой во лбу шагнул в каюту и протянул полковнику полную горсть Приправы.

– Нет уж, жри! – рявкнул он. – Требовал – получи!

И ароматные золотистые комочки захрустели на зубах шефа полиции...

9

Лех, с трудом вытягивая ноги из трясины, кое-как добрел до островка посреди болота и без сил повалился на землю. Что произошло?! Последнее, что он помнил – как рядовой Прохазка в несколько точных очередей положил весь взвод. Лех чудом спасся, петляя, как заяц, меж стволов. Ему казалось, что Прохазка с торжествующим ревом бежит за ним по пятам и лупит очередями все ближе... Лех оступился, полетел в какую-то яму, упал, перевернувшись через голову, и едва не уткнулся носом в огромную, многоногую, шевелящуюся на дне ямы тушу. Но самое страшное заключалось в том, что у этой туши было человеческое лицо. Ужасно знакомое. Его, Леха, лицо! Бред...

– Еще бы не бред, – сказала над самым ухом Белка. – Кому расскажи – засмеют!

Лех вскинул голову. Девчонка сидела возле него на пеньке и деловито разматывала опутывавшую ей руки веревку.

– Ты... как здесь? – пробормотал Лех, пытаясь нащупать в кармане пистолет.

Пистолета не было.

– Кто тебя развязал?

– Да вот, она, – Белка небрежно мотнула головой в сторону.

Лех обернулся и замер. Через болото, шлепая босыми ногами по грязи, шла не спеша... Белка. Точно такая же девчонка. Нет – та же самая! И еще, за чахлыми стволами плаунов, мелькал такой же застиранный сарафанишко. И еще – под деревьями, на том берегу...

Лех закрыл глаза.

– Этого не может быть! У меня галлюцинация!

– Кто ж спорит, – легко согласилась девчонка. – Типичная галлюцинация. Весь поселок у нас такой – одни галлюцинации. Настоящих-то я поела. Жадные они, скучно с ними.

Лех в ужасе пытался сползти обратно в болото, но руки и ноги без толку скользили на одном месте.

– Кто ты?!

– Да ты уж сам понял, – сказала Макабра. – Колония простейших, как говорил господин полковник, царствие ему... Но теперь все, с простотой покончено. На Землю полечу как особый агент Лех Зееман, выпускник Гарварда, кавалер Ордена Бани... и все такое прочее. Вот там разгуляюсь! Так что давай, дорогой...

Она развязала полотняный мешочек и высыпала на ладонь горсть золотистых комочков.

– Подкрепись перед дорогой!

– Зачем... это? – голос Леха плаксиво дрогнул.

– А затем, что без Приправы вы – невкусные!

Правильная сказка

Затишье – самый паршивый признак на войне. Год живу по этому правилу – если в степи тихо, пора смазывать салазки – и ведь ни разу оно меня не обмануло. Не меня одного, конечно – весь мир затаился и ждет, гадает, что еще вылезет из нашей дыры – когда-то тихого, как говорится, забытого Богом и людьми, провинциального Пашутина.

И все-таки мы держимся. Последнего каменного гиганта остановили неделю назад на подступах к Белому Яру. С тех пор они больше не появлялись, но вся степь от Полтакова до Красного озера теперь завалена обломками скал. Торчат вкривь и вкось, как развалины миллионного города.

К ползучим теням тоже, вроде, приспособились. Просто не гаси свет на ночь, и никто не задушит тебя во сне.

Вот с белыми осами никак не справимся. Хотя средство защиты нашли – маскхалат. На худой конец – обычный докторский халат, если, конечно, сумеешь так скрючиться, чтобы целиком под него залезть. В белое они не жалят. По-родственному, что ли, относятся, черт их разберет, но все-таки – спасение. Сколько народу полегло, пока додумались! А уж скотина на фермах – вся перевелась, до самого Абакана. Чего еще ждать? Чтоб реки кровью потекли? Говорят, видели уже и такое, но, возможно, врут.

Народы мира, понятное дело, содрогнулись, прислали к нам своих физиков – химиков, приборов привезли, пробирок – изучают. Но в самое пекло их лезть не заставишь, и что там, в Пашутине, делается – неизвестно. Из людей оттуда никто не выходил с самого дня "Хэ", спаслись только те, кто в отъезде был. Как вот я, например.

Помню, накануне выписал мне военком командировку – везти пятерых призывников в Красноярск, на сборный пункт, или, как в армии говорят – в холодильник. Это уж вечная повинность военкоматского заместителя – призывников возить. Служба хлопотная, беспокойная, но знакомая. А потому снарядился, получил билеты и "Макар" свой служебный, номер 2873, построил ушастых, отобрал спиртное, у кого нашел, отказался от подношений со стороны родственников "чтобы, если можно, не в глухую какую часть, а поближе", погрузил личный состав в служебный ПАЗик и в темноте уже – на станцию. Через полчаса дрыхли мои ушастые в плацкартном вагоне, распятерив тайком последнюю нереквизированную грелку самогона. Пацанва, что возьмешь. Откуда им было знать, что эту грелку по моему указанию дед Панарин вчера еще зарядил успокоительным травяным сбором. Ничего, к утру будут, как огурчики. А иначе всю ночь пробузят, другим пассажирам жизни не дадут. Страшнее призывника в вагоне только дембель...

В общем, проконтролировал я отбой да и сам прилег подремать вполглаза. Колеса стучат, луна из-за шторы пробивается, вверенное подразделение храпит на полках. Армейский уют. Особенно, если войны нет. Но вот с этим-то как раз и не задалось.

В полночь проехали Бельтыры без остановки. Тепловоз наддал в полях так, что и перестука больше не слышно, катим, как с горы на лыжах. И вдруг – шкррабадах! Хруст, треск, вагон подпрыгнул, орлы мои с полок посыпались. Тормоза завизжали, будто весь поезд разом закричал. Хотя, может, кто и кричал – не разберешь. Трясло и кидало, пока не встали намертво, не то еще на рельсах, не то уже поперек. Вскинулись пацаны, глазами хлопают, к окошкам прилипли. Разом выветрило из голов и самогон, и травяной сбор.

– Что там, товарищ капитан?

Как будто я им Бог Саваоф.

– Спокойно, – говорю. – Собрать вещи, возможно, будет высадка. Но только по моей команде. Шишек не набили?

Нет, вроде, все целы. Ну и хорошо. Велел им сидеть на местах, а сам – к проводнице.

Она в тамбуре дверь открыла, наружу выглядывает.

– Что там? – спрашиваю.

– А я что, Бог Саваоф? – отвечает. – Авария какая-то. Может, корову сбили... Связи с начальником нет.

И снова высунулась. Я встал рядом, тоже шею тяну, пытаюсь тепловоз рассмотреть. Мельтешит там что-то, не разглядеть в темноте. Трактор, что ли, на путях?

Как вдруг снизу, прямо из-под колес, что-то как кинется! Темное, длинное, и луна блеснула, будто по мокрому. Клац! Возле самого уха. Я отпрянул, успел только заметить – клешня, как у рака, но размером с ковш от "Беларуси", живо утянулась под вагон. Ни хрена себе!

– Это еще что за... – поворачиваюсь к проводнице, а она, как стояла в дверях, в поручень вцепившись, так и торчит, дура.

– Назад! – кричу и за руку ее дергаю. – Убери голову!

Только вижу вдруг – головы-то и нет. Темный фонтанчик бьет над плечами – прямо на китель льется.

Я по службе кое-чего видывал. Завалы разбирал после взрыва на снарядном складе. Потаскал "двухсотого", и на носилках, и в мешке. Но в этот раз не смог удержаться – вывернуло меня наизнанку посреди тамбура. В глазах поплыло, чуть не отрубился. Но тут в пол подо мной что-то садануло снизу так, что площадка горбом выгнулась. Я отлетел к стене, еле устоял, за стоп-кран схватился.

Рано в обморок падать, думаю. Не время теперь...

Еще раз грохнуло – в полу щель появилась, а в ней та самая клешня. И заработала, с визгом, со скрежетом. Натурально – ножницы по металлу.

Я из тамбура кинулся в вагон, дверь за собой захлопнул. Да что в той двери? Пассажиры с полок выглядывают, смотрят испуганно.

– Что происходит, капитан?

Попробуй объясни, что происходит. Я бы и сам хотел знать!

– Ерунда какая-то происходит, граждане. Отходим в тот конец вагона. Без вещей. К окнам попрошу не подходить.

– А что там, что? – кричат. – Нападение? Ограбление?

Вынул я из кобуры Макаров, номер 2873, дослал патрон, поставил на предохранитель.

– Удавы с клешнями в нашей местности водятся? – спрашиваю, ни к кому не обращаясь. Так, на всякий случай.

Тут из соседнего купе высовывается девушка – я ее еще при посадке в поезд срисовал, думал, неплохо бы телефончик попросить.

– Как вам не стыдно, – говорит, – военный человек, а людей детскими страшилками пугаете!

– Детскими? – переспрашиваю, а у самого перед глазами проводница без головы.

Ладно. Пускай страшилки. Главное в нашем положении – сохранять спокойствие.

– Здесь женщине плохо! Врача надо!- пассажиры волнуются. – На воздух бы ей!

– Придется подождать, – говорю. – На воздух сейчас нельзя.

– Да что там стряслось?!

– Пока неизвестно. Уточняется.

Тут оно и уточнилось. Дверь тамбура хрустнула, разлетелась в куски, и первый в моей боевой биографии червь-секач попер в атаку...

Да. Всего-то год прошел. А кажется – полжизни. Сколько за это время случилось разного – и не вспомнишь. Каменные гиганты, ржавые пески, осы, холерная буря, медведка... Первый тот налет секачей кажется теперь пустяком. А ведь спасся чудом тогда. Если бы не Маринка – та самая, из соседнего купе – не видать бы мне больше города Абакана. И как это она сообразила, что секач только по запахам ориентируется? Распылила духов полфлакона – он и заблудился в трех перегородках. Крушит, ломает, клешней лязгает, да все мимо....

Удирали потом кто как мог – степью. Но на переправе через Ессейку догнали нас секачи. Из пацанов моих двое погибли. Я все патроны расстрелял, да без толку. Духи, одеколоны, дезодоранты, у кого были – кончились. А твари все перли и перли со стороны родного Пашутина...

Трое тогдашних призывников до сих пор со мной служат – Славка, Глеб и Баир. Зубры-сержанты теперь, истребители экзофауны, полные штаны фасону. И Маринка в нашей команде. А куда ей? Воспитательница во фронтовой полосе, прямо скажем, не самая востребованная профессия. Тут нужны бойцы, и то не всякие, а такие, у кого соображалка, как у Маринки, работает. Физики на них молятся, за образцами посылают. А начальство...

Ну, про начальство разговор особый. То ли с него победных рапортов требуют, то ли на пенсию не терпится – не пойму я. Казалось бы – закрепились на позициях, научились больше нечисти бить, чем ее рождается – дай людям передышку, смену готовь, пусть учатся солобоны, пока мы живы! Нет. Затеяли рейд прямо в пекло – в Пашутин, где даже радиосвязи не будет, глушит ее что-то. Причем, сами-то не полезут, куда с такими пузами! А ты, товарищ капитан, ноги в руки и шагай, рискуй ребятами, разведай точно, откуда выдвигаются на нас каменные гиганты, да заодно накачай для науки бочку меда белых ос, которые его сроду не собирали...

Вот такая на данный момент диспозиция. Ворчать-то я могу сколько угодно, но только себе под нос, потому как железнодорожная станция Пашутин уже не помещается целиком в угломерную сетку моего бинокля. А это значит, что мы на месте. Добрались.

С виду – городок, как городок, никаких признаков экзофауны. Разрушения, конечно, есть, но не катастрофические. Нам-то, особенно после выбросов лавы в Бельтыры, казалось, что Пашутин – это вообще глубокий космос. Какая-нибудь черная дыра на месте города, и все. Нет, оказывается, стоит, родимый. Вон колокольня, вон больница, вон ларек, где я всегда курево покупаю... Покупал. А вон, над деревьями, флаг на ветру мотыляется. Это, братцы мои, военкомат. Видимо, цел, свеж, и крыша не течет. А замначальника первого отдела лежит тут на пузе за мусорной кучей и в бинокль с опаской зеленку разглядывает. Что за жизнь?!

Краем глаза замечаю знак Баира: есть движение! Смещаю директорию обзора на пятиэтажку и вижу: дверь подъезда медленно открывается. Ну, сейчас выползет какая-нибудь тварюга...

Что такое?! Я даже привстал. Из подъезда вышел мальчонка лет семи. Курточка, шапочка, сапоги – по лужам шлепать. И ведь зашлепал! Подобрал с земли какую-то щепку, бросил ее в ручей и вприпрыжку следом. Синдбад-мореход ты этакий! Куда ж тебя несет?! А если шипохвост из-за угла?!

Рядом Маринка заерзала, щебенкой шуршит – видимо, о том же подумала и уж готова бежать, спасать. Еще бы! Год живых детей не видела воспитательница. Но я на нее, конечно, пришикнул, чтоб не отсвечивала. Показываю своим: держать позицию, а сам встаю и, по возможности бесшумно, приближаюсь к пацаненку. Мало ли какие могут быть сюрпризы? А вдруг это и не человек, а, скажем, белый рой так мимикрирует? От гребаных ос всего можно ждать. Правда, детьми они раньше не прикидывались, но кто знает? Может, это неправильные осы.

Бегу, значит, крадучись, по сторонам зыркаю, но больше за мальчишкой слежу. Мальчишка как мальчишка. Кораблики пускает, и ничего важнее для него нет на всем свете. Я и сам когда-то таким был.

Чтобы не напугать его ненароком, я остановился поодаль и позвал:

– Эй, мальчик!

Он обернулся, смотрит на меня, глаз прищурив. Никакого страха, наоборот, вижу – обрадовался.

– Шоколадка есть? – спрашивает звонким голоском.

– Найдется, – говорю.

Снял рюкзак, достал пайковую плитку, протягиваю.

– Что надо сказать?

Он опять щурится.

– Ничего не надо говорить, – отвечает серьезно. – Я скажу, когда надо будет.

Смешной парнишка.

– Да ты, брат, суров! – усмехаюсь. – Как тебя зовут?

Молчит, вгрызается в плитку.

– Ясно, – говорю. – Значит, имени нет.

– Есть, – бурчит. – Сережа меня зовут.

– Другой разговор. А меня – дядя Витя.

Протягиваю ему руку, но он будто и не замечает.

– А родители твои где, Сережа?

Не отвечает, хмурится.

Понял, отстал. Спросим что-нибудь полегче.

– Где же ты живешь?

Кивает на пятиэтажку.

– Там.

– Может, в гости пригласишь?

Он оглядел меня критически с ног до головы.

– Ну, пошли.

Мы зашагали обратно к пятиэтажке.

– И много народу тут живет? – интересуюсь.

– Много. Только сейчас никого нет.

– А где они?

– Гулять ушли.

Вот тебе раз, думаю. Гуляют они! Хуже места для прогулок, чем город Пашутин, на всем свете, пожалуй, не найдешь.

– Как же вы экзофауны не боитесь?

– Кого?

– Ну, этих, знаешь? Зверей. Тут разные в округе попадаются...

– Ага, зверей знаю, – он вдруг посмотрел на меня этак, испытывающе. – Но ты же нас защитишь?

Неуютно мне стало от этого взгляда. На слабо берет, что ли?

– Да уж постараюсь, – говорю осторожно.

– А ты один пришел?

И опять вопрос, будто с подвохом. Что за черт, чего я так напрягаюсь, когда с ним разговариваю? Может, потому что сроду с детьми дела не имел? Тут бы специалиста надо...

– Зачем же один? – говорю. – Со мной ребята надежные. Кстати, хочешь познакомлю тебя с одной тетенькой?

Смотрит исподлобья.

– Она тоже солдат?

– Она воспитательница.

Морщится.

– Воспитательница... Здесь солдаты нужны!

– Не бойся, – говорю. – Она и солдат тоже. В обиду мы вас не дадим. Так я ее позову?

Кивает.

Подал я знак своим, дескать второй номер ко мне, остальные на месте. А Маринка уж тут как тут.

– Ну и любите же вы, мужчины, поболтать! С голоду умрешь, пока наговоритесь! Пошли чай пить, что ли!

И берет Сережку за руку. Идут они впереди, а я следом. Шагаю и удивляюсь, как это ловко у нее получается: всего-то, кажется, парой слов с пацаненком перекинулась, а успела и познакомиться, и свисток подарить, и разузнать побольше моего. Сказки он любит. У них, оказывается, все дети сказки любят. Только девочки больше любят про каменных гигантов, а мальчики – про шипохвоста и червя-секача. Кто, интересно, им такие сказки рассказывает? Вот ведь бедолаги! Военное поколение...

– Только мне одно непонятно, – встреваю. – Ваши-то взрослые как с монстрами управляются?

Молчит Сережа. Маринка смотрит на меня осуждающе. Опять я, видно, невпопад сморозил.

Однако, что же это получается?!

– Взрослых совсем нет, что ли?

Он головой мотает.

Ну, дела! Чем дальше в лес, тем больше чудес.

– А кто же вас кормит?!

– А чего нас кормить? Не маленькие, сами едим.

Мы вошли в подъезд. Пыльно, не обжито, и запаха-то жилого нет. Маринка начала было подниматься по ступенькам, но он ее за руку тянет.

– Не туда!

И сворачивает под лестницу. Я как только подвальную дверь увидел, так сразу и вспомнил: дом-то этот мне знаком! Тут в подвале подотчетный военкомату объект БУ-1 – Бомбоубежище системы Гражданской Обороны на консервации. Только консервации уж никакой нет, толстая стальная дверь настежь.

Так вот где они от экзофауны прячутся! Хотя, все равно непонятно. Дверь эта любому секачу – на полчаса работы клешней.

Ну, вошли, осматриваемся. Тепло, светло. Откуда у них электричество-то? Но самое удивительное – помещение, вроде, нисколько и не изменилось с тех пор, как мы с начальником ГО его ревизовали и опечатывали – чистота и пустота. Что хотите со мной делайте, а на детскую комнату это не похоже. Хоть своих короедов я еще не нажил, но с племяшками-то возился, видел во что они любую жилплощадь в пять минут превращают. А эти, вдобавок, одни, без взрослых...

– А где же у вас кухня? – спрашиваю Серегу. – Спите на чем? И вообще...

Но он будто и не слышит. Подошел к стене, уткнулся чуть не носом и говорит:

– Я солдат нашел!

И сейчас же в комнату вошли две девочки, курносая и белобрысенькая, одна в розовом платьице, другая в зеленом.

– Давайте знакомиться, – говорит Маринка. – Как вас зовут?

Белобрысенькая оглядела нас без особого интереса и молчит. А курносенькая разочарованно так:

– Двое солдат – мало!

– Там, наверху, еще есть! – гордо заявляет Серега.

И тут, кажется, со всех сторон сразу повалила детвора – разномастные мальчишки и девчонки лет от пяти до восьми – в пальтишках, курточках, свитерках и платьицах. Их было человек пятьдесят, не меньше. Обступили нас и разглядывают молча. Маринка, смотрю, тоже дара речи лишилась. А я так и вовсе растерялся. Здесь, в самом пекле, посреди квадрата ноль, на всех картах обозначенного, как территория наивысшей опасности – целый детский интернат. Предложить бы им лакомства какого, да разве на такую ораву без обид разделишь?

Серега подошел и пальцем в меня тычет.

– Этот про зверей рассказывает.

– А про каких? – послышались голоса. – Ну-ка, расскажи!

– Погодите, ребята, – говорю. – Рассказывать будем, когда придумаем, как вас на большую землю вывезти!

– Нет, сейчас рассказывай! – вихрастый мальчишка требует.

И все за ним:

– Да! Да! Давай, солдат! Про зверей!

Переглянулись мы с Маринкой. Что тут поделаешь?

– Ну, что звери, – начинаю, – они разные бывают. Каменные гиганты, например...

– Про гигантов не надо, – перебивает Сережа. – Дальше!

– Ну, или, скажем, шипохвост. Опаснейшая тварюга... то есть, прошу прощения. Животное. Хотя, говорят, он больше сродни грибам...

Смотрят угрюмо. Недовольны.

– Тогда что же, – бормочу. – Червь-секач бывает. У него клешня, как...

– Да это мы все знаем! – заявляет курносенькая девочка и отворачивается. – Тоже мне, про зверей он рассказывает!

Вижу, аудитория разочарована. Но тут вдруг на помощь мне приходит Маринка.

– Извините, товарищ капитан, – говорит. – Был один случай... вы тогда по ранению в госпитале лежали, с нами в рейд не вышли. А ведь мы с ребятами что-то совсем невероятное встретили... Даже докладывать не стали – все равно никто не поверит.

Смотрю – ушки навострили. А Маринка, серьезно так, продолжает:

– Сделали мы привал на берегу Ессейки. Костра не разводили, сидим, закусываем всухомятку. Как вдруг выходит из воды рыба и прямо на нас!

– Минутку, сержант. Кто выходит? – переспрашиваю.

– Рыба. Натуральный сом, килограммов на четыреста! Зубищи – во! – ладонь показывает. – Ноги, как у крокодила, на носу – бивень. А шустрая! Не успели моргнуть, как она хвать Глеба...

– Глеба?

– Ну, то есть хотела его схватить, да он не растерялся, вместо себя рюкзак подсунул!

Детишки рты разинули, слушают.

– Ну, ну, – говорю. – И что?

– И что! Пополам! – Маринка рубит воздух.

– Рюкзак?

– Рюкзак! А потом – на меня! Представляете? – это она детишкам. Те кивают дружно.

– Ужас какой! – говорю. – как же вы спаслись?!

– Как, как! Чудом! – Маринка задумалась. – Хорошо, у Баира зажигалка под рукой оказалась. Он к рыбе сбоку подбежал, зажигалкой чиркнул, тут она вся и вспыхнула.

– Рыба?

– Ну, конечно! Вода в Ессейке сами знаете, какая. Вот рыба и пропиталась, только чиркни.

– И сгорела? – спрашиваю.

– Вчистую! Одни угольки остались.

Смотрю на детишек, а у них у самих глаза, как угольки светятся, уши каждое маринкино слово ловят.

– М-да, – говорю. – Что же вы такой ценный экземпляр не уберегли? Наука теперь и не узнает, как эта рыба выглядела.

– Я знаю! Я! – закричала вдруг курносенькая девочка, подбежала к стене, провела по ней рукой...

И тут я, ребята, чуть не сел, где стоял. Стена осветилась во всю ширину, будто солнце в окно заглянуло, небо голубое засияло, а далеко внизу, смотрю, земля. Дома, деревья, дорога – и все летит навстречу.

– Вы... где это такую штуку взяли? – шепчу.

– С собой привезли, – Серега деловито так. – это глаз осы. Что она видит, то и мы.

– Вот она, рыба! – радуется девчонка.

И вижу – действительно. С кучи на кучу мусора пересигивая, несется здоровенная монстяра – рыбий хвост, рог на носу, зубастая пасть, а по бокам – лапы так и мелькают! И непросто несется, а приближается со спины к каким-то людям в военной форме.

Вдруг Маринка как закричит:

– Да ведь это наши! Стой! Не надо! – и к выходу.

Остальное я уж набегу сообразил, прыгая за ней через ступеньки.

Глаз осы. Телекамера на летящем беспилотнике. А там, в подвале – экран. Значит, Баир, Глеб и Славка лежат в засаде и не знают, что сзади к ним зверюга приближается.

Как же я бежал! Но Маринка все равно впереди оказалась.

– Баир, зажигалку! – вопит, перепрыгивает через лежащих и прямо нос к носу сталкивается с рыбой.

Та только рогом мотнула – Маринку отбросило через всю улицу, как куклу, и в стену дома ударило. Я на бегу сажу в рыбью морду из Макара номер 2873, но без заметного эффекта. А эти трое все глазами хлопают.

– Да поджигай же ее, суку! – ору Баиру.

И тут, наконец, полыхнуло. Глеб со Славкой еле успели отскочить с опаленными мордами. Баир кое-как уберегся, только хэбэшка на нем загорелась. Но мы его быстро притоптали – и к Маринке. Лежит, не шевелится, голова запрокинута.

– Девочка моя, – шепчу, – пожалуйста, будь жива!

– Руки убери, – стонет. – Знаю я вас...

Утер глаза рукавом по-быстрому. Вроде, никто не заметил.

– Ну, что, тореадор, – спрашиваю, – крепко приложилась?

– Нога... ох! И ребро. Ничего, терпимо. Помогите встать.

Подхватили мы ее под руки и бегом назад, в подвал. От рыбы точно, одни угольки остались, но ведь рыба эта, наверняка не последняя тут.

– Главное, я был уверен, что ты детишкам заливаешь! Так, для налаживания контакта... Баир! Почему не доложили, про такую экзофауну?

Удивляется.

– Да я в первый раз такую вижу!

– Ничего-то ты, командир, не понял, – тихо говорит Маринка.

Это уж точно. Ладно, разберемся. Вот и подъезд. Спускаемся по ступенькам... Стоп. Подвальная дверь закрыта. Не просто закрыта, а заперта на все свои стальные запоры. Стучу рукояткой пистолета.

– Бесполезно, – говорит Маринка. – Они не откроют.

– Почему это не откроют?

– Потому что игра не окончена. Солдатики еще живы.

– Какие солдатики?! О чем ты?

Сияет глазищами своими загадочно.

– А ты не заметил, Витя, что было самое странное в этих детях?

Ничего себе вопрос!

– Да в них вообще все странное! Что ты хочешь – дети войны!

Качает головой.

– Не то. Самое странное – у них не было ни одной игрушки – ни куклы, ни медвежонка, ни самолетика. Какая бы ни была война, дети должны играть.

– Ну и что?

– Они играют в нас.

Таак. Этого мне только не хватало! Я послал ребят следить за обстановкой на улице, а сам присел возле Маринки.

– Ты только не волнуйся, – говорю. – У тебя просто легкая контузия. Головой ударилась...

– Подожди, послушай. Эту рыбу я действительно придумала. Ничего такого раньше не было.

Опять двадцать пять за рыбу деньги!

– Как не было?! – спрашиваю. – А кто ж тогда тебя рогом...

Но она договорить не дает.

– Это они ее создали. Так же, как раньше – каменных гигантов, секача, шипохвоста... Это все их игрушки – экзофауна и солдатики. Они напускают на нас зверей и смотрят через осиный глаз, кто победит.

– Ни черта себе, игры! Да разве может нормальный человек...

– Они не люди, Витя.

– А кто?!

– Не знаю.

Сижу я рядом с Маринкой на полу под дверью, прислонясь к железу затылком – так легче соображать – но все равно чувствую себя таким же контуженым. Потому как начинает мне казаться, что она дело говорит!

– То есть ты хочешь сказать, что вот эти мальчишки и девчонки – и есть наши враги?

– Нет. Они хоть и не люди, но все равно – дети. Просто им рассказывали плохие сказки.

С ума я сойду от этих сказок!

– И что же нам теперь делать?

– Им нужно помочь.

– Во-от. – вздыхаю облегченно. – Слава Богу, ты начинаешь приходить в себя. Вывести их отсюда мы впятером не можем. Можем только попытаться дойти до своих и вернуться со спасателями.

– Им не нужны спасатели, – улыбается Маринка. – Им нужна мама... А вы идите.

– То есть как это – идите?! А ты?!

– А я буду сидеть здесь и рассказывать сказки.

– Где здесь? Под дверью?! Они тебя даже не услышат!

– Услышат, – смеется. – И увидят.

И показывает куда-то на потолок. Я поднимаю голову. Прямо над нами на потолке, вцепившись лапками в известку, сидит белая оса...

Оставался самый сложный участок перед станцией. Землю здесь будто трактором вспахали. В любой момент из-за бугра может появиться клешня секача, щелкнет наобум, и ничего не успеешь сделать, сколько ни поливай себя дезодорантами...

– Баир! Рви первым! Славка, за ним! Глеб!

Нормально прошли ребята. Теперь я. Последнему идти труднее всего. Если секач почувствовал сотрясение почвы, мог уже и подрыться поближе. Прыгаю с кочки на кочку. Но вот, наконец и стена. Можно передохнуть. Однако, только присели, как совсем рядом, за стеной вдруг просыпалась щебенка.

Так, ребята. Похоже, у нас гости. Баллоны приготовить. Толовые шашки. Да, и зажигалку на всякий случай. Сам же оттягиваю затвор своего верного Макара номер 2873. Толку от него мало, но как-то мне всегда с ним спокойнее...

Шорох ближе. Еще ближе... Вот сейчас появится из-за угла... Кто? Секач? Шипохвост? А может, сразу оба?

И тут они появились. Вдвоем. Плюшевый медведь и веселый розовый поросенок. Оставляя в пыли круглые нечеловеческие следы, они бодро зашагали по дороге, распевая во все горло:

– Куда идем мы с Пятачком – большой, большой секрет! И не расскажем мы о нем! О, нет, и нет и нет!

Московский охотник

"...Проволочная петля ставится на свежей тропе, на уровне головы зверька, маскируется травой или снегом внатруску. Как правило, зверек, попав в петлю, не способен освободиться самостоятельно. Он тянет прочь, бросается в разные стороны, но тем лишь наматывает проволоку на колышек или деревце, у которого она закреплена, и часто удушает сам себя. Поднять тушку следует не позже, чем через сутки, иначе ее попортят падальщики или нежданная оттепель..."

(Л.П. Савватеев. "Наставление московскому охотнику")

Саня вышел из метро под дождь. Не обманули, сволочи! Еще на перроне насторожил его встречный дядька, лезущий в вагон с незачехленным зонтом в руке. А уж на эскалаторе, где чуть не каждый бегущий навстречу остервенело тряс мокрым пучком, рассыпая водяные искры, стало окончательно ясно – выходить придется в ледяную мерзость, что в Москве зовется "дождь со снегом".

Саня поднял воротник куртки и заранее нахохлился – втянул голову в плечи, козырек кепки надвинул на глаза. Эх, жизнь коммивояжерская! По грязи, по холоду беги туда, где не ждут. А там – пой, пляши и унижайся. Чаще всего без толку.

Хреновый, однако, из меня вояжер, подумал Саня. Воя много, а на жор не хватает...

Дождь со снегом не подвел – ударил в лицо сразу за дверью. У ларьков, пестрящих разноцветными пивными этикетками, стойко топтались до блеска вымокшие мужички с початыми бутылками. Казалось, они как зачалились тут с лета, так и не придумали себе другого занятия, по сезону. Саня вздохнул не без зависти, но твердо прошагал мимо. Холодно. И некогда. И некстати сейчас будет на клиента перегаром дышать. Да и денег-то кот наплакал...

Миновав пивной киоск и обогнув табачный, Саня нырнул в знакомую дыру между ним и витриной цветочного аквариума. За сияющим стеклом извивались хвосты лиан, и жадные зевы насекомоядных орхидей ожидали денежной жертвы. Снег, секущий стекло, разлетался горячими брызгами.

С разгону Саня влетел было в штабель пивных ящиков, но вовремя осадил, не порушив пирамиды, принял вправо, перепрыгнул торчащий из асфальта гидрант, шарахнулся от спокойной, сытой крысы, обходящей владения вечерним дозором, снова повернул, перешагнул, пролез... и оказался перед выходом из метро.

Что за черт? Где-то свернул не туда. Мужички у пивного ларька посмотрели на Саню без интереса и отхлебнули.

А, может, это судьба? Постоять минут десять тут с мужиками, сладко потягивая пивко? Совсем ведь забегался, в трех будках заблудился...

Нет!

Саня мотнул головой, стряхивая наваждение. Сегодня надо обойти еще пяток контор, как минимум. А рабочий день кончается. Прокайфуешь тут с бутылкой и никого не застанешь. Вперед! Волка ноги кормят!

Он решительно влился в поток граждан, выходящих из метро, и двинулся в общем строю – с народом не заблудишься. От метро в дальнейшее пространство вела широкая полоса взбитой ногами грязи, отчетливо чернеющая меж убеленных трав газона.

Промесив вместе со всеми метров тридцать, Саня почувствовал, что выдыхается. Граждане шли споро, широко отмахивая руками, даже старушки с сумками на колесиках бодрячком змеили узкоколейные следы, а ему под ноги то и дело лезли какие-то рытвины да комки, кирпичные половинки, торчащие гвозди и прочие знаки препинания. Саня начал отставать. Тут еще на пути попался открытый канализационный люк, пришлось взять левее, сойти с народной тропы, по шаткой доске перебраться через черную, как провал, лужу, глотающую снег без остатка, даже свет фонарей не отражался в тягучей гуще.

Впереди открылся проходной двор, тесный от гаражей-ракушек. Плутая среди них, Саня старался поворачивать каждый раз направо, чтобы вернуться на оставленную дорогу. Наконец, гаражи кончились, в темноте обозначился узкий проход между домами. Тут уж не ошибешься – идти больше некуда. Саня наддал, живо прошлепал слякотным коридором, стиснутым с двух сторон глухими стенами... и вышел к метро.

Цветочный павильон издевательски помахал ему сквозь витрину пальмовой пятерней. Пивной киоск лучезарно улыбнулся во все свои желтые бутылочные зубы. Мужики возле киоска перепархивали с места на место, как пташки, кормящиеся у туши блохастого слона.

Сволочи, справедливо подумал про них Саня. Не дождетесь!

Он развернулся и почти бегом бросился в противоположную сторону, в глубине души уже понимая, что все напрасно, никуда ему не убежать, не уйти, не уползти с этого пятачка перед выходом из метро. Но бежать необходимо, потому что если не убраться отсюда вовремя, случится что-то очень нехорошее...

Через полчаса Саня выдохся. Пытаясь унять колокольный бой сердца, он оперся на узенький прилавочек пивного киоска, так и не отпустившего его от себя. Прилавочек, запорошенный снегом, был покрыт круглыми отпечатками пивных донышек, как цепочкой следов. Следы вели в черный провал окошка, словно в нору затаившегося зверя.

– Ну, чего тормозим? – сварливо проскрипел бомжеватый старичок, подстерегавший стеклотару за углом киоска. – Денег, что ли, жалко? Мне тут тоже не фруктовый йогурт – жопу морозить! Бери Болтик-девятку! Не допьешь – дедушку угостишь...

Старичок уковылял дальше, агитировать неторопливых прихлебателей "Золотой бочки", а Саня вдруг почувствовал себя немного лучше. По крайней мере, одышливая бездумная истерика сменилась неким подобием мысли.

А что, в самом деле, подумал Саня, не глотнуть ли пивка? Ясно ведь, что работе на сегодня кранты. Боком она выходит, эта работа. Загонял сам себя, как зайца по кустам, аж в глазах мельтешит. Постоять нужно, охладиться, поразмыслить неторопливо – может и отпустит.

Он сунул руку в карман и выгреб небогатые свои финансы.

М-да.

Сумма не для бизнеса. На мобильник, и то не положишь – засмеют. А вот на пиво – в самый раз.

Саня шагнул к окошку, сунул деньги в темноту и с запинкой вымолвил:

– Козёл!

В пивных киосках на это слово не обижаются, а протягивают в ответ бутылку Велкопоповицкого Козела, сваренного в Калуге. Но Саня не дождался бутылки. Что-то мягко и липко обернулось вокруг его руки по самый локоть и настойчиво потянуло внутрь.

– Э! Чего?! – испугался Саня.

Он уперся в стекло другой рукой и жалобно оглянулся на мужиков, стоявших совсем рядом.

– Кто это там чудит?

Мужики молча смотрели на него со спокойной печалью в глазах. Глаза были какие-то одинаковые у всех. И сами мужики, если не считать легкой разницы в сортах пива, были одинаковые. Скучные, пустые, словно бы выцветшие на холоде лица...

Ужас вдруг захлестнул Саню. Он понял. Это были не настоящие мужики. Вон и веревочка тянулась от одного к другому, связывая их пучками по несколько человек, для удобства забрасывания. Это были чучела!

Бомжеватый старичок все ходил от пучка к пучку, деловито покрякивая, вступая даже порой в разговор, но не получал ни одной пустой бутылки. От его валенка к ларьку тянулась тоненькая цепь-ногавка. Старичок был подсадной!

Саня заплакал, забился, упираясь в край окошка лбом, коленками, цепляясь зубами и ногтями за последние мгновения жизни... но сидящая во тьме сила легко смяла, сломала его и втянула внутрь – свежевать...

"... Охота с поросенком производится в тихие и лунные ночи. Охотники в числе двух-трех человек садятся с ружьями в крестьянские розвальни и ездят по проселочным дорогам, приманивая зверя криком взятого с собой поросенка, которого заставляют визжать. Чтобы увлечь зверя погоней за поросенком, используют потаск – пахучий мешок, набитый сеном и падалью..."

(Л.П. Савватеев. "Наставление московскому охотнику")

С девушками Аркаша был не робок, нет. Чего там робеть, когда ты уже с девушкой? Все ясно и понятно – хохмочки, комплименты, цветы, мороженое, коктейли, коньяк в теплых ладонях. Порывистый поцелуй, игривый, словно в шутку. Но в каждой шутке, ты же понимаешь? Потом второй, обнажающий подлинные чувства. А рука уже касается мимоходом застежек и пуговок. Может, ко мне? Я тут недалеко. И дальше, по плану, как по маслу.

Но все это хорошо, когда вы уже непринужденно болтаете с девушкой. Куда сложнее преодолеть грань между полным незнакомством и непринужденной болтовней. Вот, к примеру, идет по улице девушка. Симпатичная. Красивая даже. В общем, вполне подходящая. И что? Приставать к ней с дурацкими вопросами? Как пройти в библиотеку? Где находится нофелет? Верх идиотизма! Какая-то, может, и клюнет – всякое, говорят, бывает. Но на фига нам, спрашивается, девушка, клюющая на подобные пошлости? Замкнутый круг получается. На примитивное хамство ловить не желаем, а на изящную романтическую комбинацию таланта не хватает.

Нет, вообще-то способности к изящному романтизму у Аркаши были, но в самый ответственный момент, когда нужно подойти и познакомиться, почему-то пропадали. Заклинивало парня насмерть, так что рта не мог раскрыть, хоть ломик просовывай меж зубами и отжимай. Так бы и мучился человек всю жизнь, да помог случай.

Аркаша и сам не знал, для чего забрел в этот клубешник на окраине чужого района, носивший понятное даже для непосвященного в историю кинематографа название "Ангар-18". А чего тут не понять? Ангар и есть – гулкая пустота под высоким, исчерченным балками потолком, и в этой пустоте реактивным рыком взревывают колонки моторизованого ди-джея. Из прочих механизмов в глаза бросались две почти голенькие девчонки в редких заклепках, раскачивающие сцену синхронными плясками живота. К девчонкам пока никто не присоединялся и не приставал – народ еще не разогрелся.

Аркаша сразу направился к сияющей горячительными призывами стойке бара, поскольку знал по опыту, что на трезвую голову ему, с его талантом к общению, ловить нечего. Оно, правда, и на нетрезвую не особо полегчает, но накатить надо. По крайней мере, не будешь краснеть при каждой встрече взглядом с заводными местными девчонками.

Итак, что мы будем пить? Лучше всего, конечно, жахнуть водки – дешево, и горе забудешь, как говорил классик. Но неудобно. Все же тут не рюмочная для работяг, а ночной клуб. В клубе принято употреблять экзотические коктейли с воинственными названиями, вроде "Б-52" или "Немец в небе".

А! Вот хорошая штука, модная и забористая – абсент.

Аркаша загасил объятый ненужным пламенем сахарок, отложил дырявую ложку, отхлебнул из стаканчика. Ну вот, теперь дело пойдет.

Абсент еще кипел в пищеводе, а мир вокруг уже начал меняться. Сначала почти незаметно – просто музыка зазвучала мягче, гигантский бубен хип-хопа перестал наносить боксерские удары в ухо и принялся мягко массировать печень. Краски же, наоборот, стали ярче, заиграли на глянцевитых девичьих прелестях, затянутых в сетку и лайкру.

Аркаша с удовлетворением обвел сумеречный зал цепким взглядом. Публики заметно прибавилось, танцы разгорались. Тут есть, из кого выбрать, как можно циничнее подумал он, будто именно в этом заключалась основная проблема. В принципе, все было, как всегда. Девочки плясали, мальчики пили. На Аркашу никто особого внимания не обращал. Можно было пойти, подрыгаться в общей куче. Законы клубных скачек строги, но не обязательны к исполнению. Вроде бы все приходят компаниями, но это вовсе не значит, что ты не можешь явиться с одной компанией, а отбыть с другой. Если тебя туда примут. Или не найдут весомых аргументов, чтобы не принять. А может быть, кто знает, найдется и та, единственная, ради которой ты пришел. Которая пришла ради тебя. И тогда вообще все и всяческие коллективные законы рухнут, и в силу вступит один – самый главный, регулирующий принципиально нерегулируемые отношения между мной и тобой.

Впрочем, Аркаша не обольщался. Уже не раз совершал он подобные лихие налеты на ночные клубы, пробовал начать знакомство и с подогревом, и без, но все попытки кончались одинаково – ничем. Вот и теперь...

Рядом с ним у стойки присела рыженькая , худенькая, немного конопатая, но в целом – очень даже ничего. Аркаша обреченно вздохнул. Ну, три-четыре – начали, сказал он про себя и повернулся к девушке.

Ох. А что же ей сказать? Только что, вроде, были заготовлены слова, да куда-то подевались. Но отступать поздно, она уже смотрит на него, потягивая через трубочку зеленый коктейль.

– Мохито? – спросил Аркаша, кивнув на бокал.

Рыженькая не ответила.

– Напоминает банный веник, замоченный в кипятке, – Аркаша натужно хохотнул, но ответной улыбки не дождался, – в смысле – по виду. И по запаху.

Девушка отвернулась.

– Я к тому, что... не предложить ли мне вам... нам... с вами... чего-нибудь более...

– Дайте "Вог"! – сказала рыженькая бармену и, забрав сигареты, отошла от стойки.

Аркаша пожал плечами. Вот так всегда. В лучшем случае – брезгливое удивление, и в любом случае – отказ. Один раз только ему попалась девица, согласная выпить с кем и чего угодно. Правда, Аркашу она принимала за двоюродную сестру, поскольку никак не могла сфокусироваться. Но набежавшие друзья быстро увели ее и положили отдохнуть в тихом уголке под мегаваттной колонкой.

Танцевать Аркаша не пошел. Не созрел еще. После второй, разве что. А пока неплохо бы осмотреться, узнать, что тут еще есть, в этом ангаре. Он заказал себе новую дозу абсента и, согревая стаканчик в руке, двинулся на обход вверенного подразделения.

На антресолях в два этажа, сваренных из труб и тавров, располагалась местная ресторация. Там сидела публика потяжелее и кошельком, и челюстью. Сидела крепко, законно занимая столы мореного дерева. Только девушки и официанты с подносами легко порхали по ступеням металлической лестницы, ведущей на второй ярус. Аркаше там нечего было делать, он прошелся вдоль нижнего яруса, приподнятого над бетонным полом ангара всего на дамский каблучок, как бы выискивая взглядом знакомых, хотя знал надежно, что знакомых тут быть не может. Чужой район, чужая жизнь...

И вдруг чья-то рука опустилась на его плечо.

– Арканя! Ты как тут?!

Аркаша обернулся. Перед ним стоял совершенно незнакомый тип неопределенных, но, видимо, близких лет, одетый, по нынешней моде, в лоскуты пестрой обтрепанной ткани. Раньше так шили костюм волка или барбоса для детских утренников. Впечатление усиливал ошейник со стразиками, заменявший незнакомому типу галстук, а особенно его физиономия, по-собачьи вытянутая, заостренная к носу, со щеками, чуть провисшими на манер брыльев, и поросшими, к тому же, редкой щетинистой бороденкой.

Этакой физиономии Аркаша, хоть убей, не помнил. Но подошедший, нисколько не смущаясь его недоумением, продолжал толкать в бок, хлопать по плечу, тыкать пальцем в живот – в общем всячески демонстрировал закадычное знакомство.

А черт его знает, подумал Аркаша. Может, и правда, знакомый. Мало ли?

Откуда-то из мертвых болот памяти вынырнуло, как на заказ, имя: Мартын. Ни к чему оно не было привязано, и меньше всего к этой собачьей физиономии, разве что служило кличкой какому-то реальному псу, знакомому в детстве, но что-то заставило Аркашу спросить:

– Мартын, что ли?

– Нет, блин, Гарри Похрен! – расхохатался уже несомненный Мартын. – Ну, ты даешь, Арканя! Мозги горошком прихватило? Совсем меня не помнишь?

– Да помню я! – на всякий случай сказал Аркаша. – Не узнал сразу. Изменился ты...

– На себя посмотри! – веселился Мартын. – Нагулял загривок! Я тебя только по ушам и вычислил, а так бы сроду не узнал! Что за мрачная рожа? С женой поругался?

– Да я не женат, – Аркаша вздохнул.

– А-а! То-то я смотрю, глазенки голодные! Девочку ищешь? – Мартын понимающе хохотнул. – Так ты жахни чего-нибудь – и вперед!

Аркаша невольно разулыбался ему в ответ.

– Тем и занимаюсь!

– Что это ты пьешь? – строго спросил Мартын, заглядывая в аркашин стаканчик. – Абсент? Фу! Отрава! Пойдем, накатим настоящего бухла!

Он повлек Аркашу за стол, где уже сидели двое друзей Мартына – мрачные, неразговорчивые мужики, прячущие лица в пивных кружках.

– Ну-ка, давай вот этого глотни! – Мартын схватил со стола темную полупрозрачную баклажку с цветной этикеткой, исписанной угловатыми иероглифами.

– Это еще что за микстура? – Аркаша недоверчиво смотрел, как тягучая жидкость цвета жженого меда заполняет стакан. От напитка повеяло горьким травяным дымком.

– Тибетская водка, – сообщил Мартын, нацеживая стаканчик и себе. – Лучшее средство от одиночества!

– Не... я незнакомого не пью, – стал отказываться Аркаша. – Намешаешь, потом развезет...

Но Мартын уже сунул теплый стакан ему в руку.

– Кого развезет, тому и повезет! Не боись, проверено на кроликах. Сам себя не узнаешь, такой будешь самец!

Аркаша горько усмехнулся. Чего только не наговорят поддатые друзья, лишь бы не пить в одиночку...

Они чокнулись.

– Ваше здоровье, – обратился Аркаша к угрюмым соседям по столу.

Те, не отрываясь, от кружек, пропузырили что-то в ответ.

– За удачную охоту! – заключил Мартын.

Аркаша осторожно попробовал напиток. Ничего особенного. Вискарь, отягощенный ликером. Идет мягко и ацетоном не шибает, не то, что рисовая китайская. Он запрокинул голову и вылил остатки жидкости прямо в горло, чего ее смаковать?

– Вот это было жахнуто! – с уважением сказал Мартын. – Сразу видно – профессионал!

Стакан Мартына был пуст. Когда он успел выпить, Аркаша не заметил.

– Да и ты, я смотрю, орел.

– Пустяки, – небрежно бросил Мартын, – морсик!... Ну и чего сидишь?

– А что, по второй? – Аркаша пододвинул к нему стакан.

– Ты зачем пришел сюда? – строго спросил Мартын. – Водку пить или делом заниматься? Пока не выдохлось – шагай!

– Куда? – не сразу понял Аркаша.

– Не тупи! – Мартын погрозил ему кулаком. – Иди, танцуй, говорю. Да не бойся, лезь в самую гущу!

– И что будет? – Аркаша все не мог понять, шутит друг, или говорит серьезно.

Оба спутника Мартына вдруг встали и, ни слова не сказав, направились к выходу. Аркаша так и не сумел разглядеть их лиц.

– Давай, давай, – Мартын вытащил его из-за стола и нервно подталкивал в спину. – Видишь, люди ждут!

– Люди?

– Ну, в смысле – девчонки. Да иди же ты!

Аркаша чуть не упал, выброшенный на танцпол, как ему показалось, пинком под зад. Он врезался в толпу танцующих и повис на чьем-то плече. Его отпихнули, но необидно, с пониманием.

– Извиняюсь, – сказал Аркаша неизвестно кому.

В грохоте музыки он и сам себя не расслышал. Кругом плясали, обнимались, орали что-то друг другу на ухо. На него по-прежнему никто не обращал внимания, и никакого прилива храбрости Аркаша не испытывал. Глупо получилось. Дать бы этому Мартыну в ухо, чтобы не издевался над старым другом.

Но стоять столбом посреди танцующей толпы было еще глупее. Аркаша начал топтаться на месте, изображая некое подобие танца. Никогда он особым мастерством в этом деле не отличался, да и наплевать. Подрыгаться для виду минут пять – и домой. Хватит на сегодня сексуальных экспериментов...

В глаза вдруг ударил прожекторный луч, мощный саунд в колонках поперхнулся фанфарным аккордом и укатил куда-то вдаль.

– А вот и он! – прогремел в наступившей было тишине тысячекратно усиленный голос. – Вот он, наш давно обещанный сюрприз!

Голос был знакомым. Аркаша с удивлением посмотрел на сцену. Там, в сиянии собственного ошейника стоял Мартын с микрофоном в руке.

– Девчонки, вы попали! – профессионально завывал он. – У нас в гостях супер-пупер-мега-секс-идол! В представлениях нет нужды, вы, конечно, узнали этого парня! Звезда реалити-шоу и телефабрик, первый любовник и последний герой! Поприветствуем его!

Аркаша вдруг почувствовал на себе взгляд толпы. Никто уже не смотрел на сцену, все головы повернулись к нему. Пол качнулся, подкатил тошный испуг, как при попадании в воздушную яму. Прожектор вцепился в него, отбрасывая окружающих в темноту. Аркаша хотел было отступить, нырнуть в людскую гущу, укрыться – ведь не о нем же, в самом деле, грохочет этот голос в колонках – но пятачок пустого пространства повсюду следовал за ним, кутая в мягкий кокон света.

– Да нет, это он шутит, – бормотал Аркаша едва слышно, – розыгрыш такой... подстава...

– Ну, что ты там мечешься, скромняга? – интимно шепнул Мартын на весь ангар. – Лезь на сцену, а то затопчут!

И сейчас же за спинами ахнул нежный голосок:

– Ой, девочки! И правда – он!

Толпа колыхнулась. Мужчин оттирали вглубь, забелели коленки, блеснули губы, потянулись наманикюренные коготки...

Аркаша бросился к сцене. Толпа девчонок смыкалась позади него, настигая. Мартын протянул ему руку и вытащил наверх. Девичья масса с визгом ударилась о подмостки, плеснув на рампу волной терпкого запаха духов.

– Спокойно, дамы! – веселился Мартын. – Звезда сама выберет себе партнершу на белый танец!

– Илюша! Троллик мой ласковый! – взмолился низкий девический голос.

– Димочка! Забери меня отсюда! – заверещал высокий.

– Май! Я здесь! – вопили сразу с нескольких сторон.

Что за черт, страдал Аркаша, глядя в россыпь безумных глаз. За кого они меня принимают? И что это за странные духи? Пахнет, будто жженым медом...

До него вдруг дошло. Пахло от него самого. Мартыновской чудесной водкой на травах, с дымком. И запах становился все резче, почти видимой пеленой стекал в зал, туманя мозги и застилая глаза. По сцене запрыгали мягкие комочки, девчонки бросали пушистых медвежат и зайчиков – брелки со своих рюкзачков, мобильники в меховых чехольчиках, цепочки и сережки. В лицо Аркаше ударил легкий тряпичный пучок. Он подхватил его и рассмотрел. Какие-то кружевные тесемочки, сшитые друг с другом полукольцами.

– Чего это? – растерянно спросил Аркаша.

– Чего, чего! Трусы! – прошипел Мартын мимо микрофона. – Линять отсюда надо, сейчас ломанутся!

Он сгреб Аркашу в охапку и потащил его за диджейский пульт . Здесь обнаружилась низенькая дверца, ведущая за сцену. Дверца была открыта, за ней маячила фигура одного из неразговорчивых мартыновых друганов.

– Лезь туда! Живо! – скомандовал Мартын.

Аркаша не упирался, его подгонял ураганно нарастающий вой и хруст ломаемой рампы.

Втроем они пробежали темными захламленными коридорами и оказались у запасного выхода. Во дворе взрыкивал мотором широченный "Хаммер" с открытым кузовом. Молчаливый сейчас же полез в кабину, где обнаружился и второй, а также водитель, напряженно вцепившийся в руль и даже не повернувший головы.

– Быстро в машину! – гаркнул Мартын на бегу.

– Ты чем меня напоил, скотина?! – уперся Аркаша.

– Потом! Потом объясню! Поехали!

– Ну уж нет! – Аркаша безуспешно пытался оторвать его цепкую лапу от своего рукава. – Я домой пойду!

Мартын неприятно оскалил крупные зубы.

– Дурак! Пешком не уйдешь! Порвут!

Где-то позади уже слышался дробный топот погони.

– А, ч-черт... – Аркаша с трудом перевалился через борт "Хаммера" и, больно ударившись коленом, упал на дно кузова. Рядом мягко приземлился Мартын. "Хаммер" урчал на повышенных оборотах, но не двигался с места.

– Трогай, трогай! – прошипел Аркаша, потирая колено. – Чего ждем?!

Но водитель сидел, будто неживой. Двое друганов спокойно перекладывали на сидении какие-то металлические коробки.

– Сейчас, сейчас, – успокаивал Мартын, – без команды нельзя...

– Без какой команды? – не понял Аркаша. – Ты же сам говорил – порвут...

И тут один из сидевших в кабине, не оборачиваясь, громко произнес:

– Мухтар! Голос!

Мухтар?!

Аркаша изумленно уставился на Мартына. Мать честная! А ведь точно! Никакой он не Мартын! Мухтаром его зовут! Помнилось же, что собачья кличка! И морда совершенно псиная! Как можно было перепутать?

Мухтар снова оскалился, вывалил плоский слюнявый язык, но вместо того, чтобы подать голос, вдруг впился зубами в плечо Аркаши, так что тот заорал от боли.

– Ты что, сдурел?! Отцепись!

Свободной рукой он неловко, без замаха, бил Мухтара по голове, по шее, по носу, но тот лишь жмурился, хрипло рыча, и ничуть не ослаблял хватки.

Дверь клуба распахнулась, и на крыльце появились несколько растрепанных девиц.

– Вот ты где! – истерически завопила одна из них. – Андрюшенька мой!

Сейчас же из ангара посыпалась все пребывающая толпа.

– Пора, – спокойно сказал один из друганов... нет, один из хозяев Мухтара. – Трогай!

"Хаммер" рванул с места и, постепенно ускоряясь, покатил по дворам. Толпа девушек бежала за ним, быстро разрастаясь, теряя каблуки и сумочки, срывая тесную одежду, подминая и топча упавших. Аркаша плакал от боли и страха, глядя в эти безумные глаза. Он пытался вырваться, но Мухтар крепко держал его зубами, порой же нарочно нажимал еще сильнее, чтобы Аркаша кричал и бился в кузове. Толпа тогда сразу густела и ускоряла бег.

Жилой квартал кончился, "Хаммер" вырулил в поле и запрыгал по кочкам. Он походил на комету с огромным хвостом. Двое молчаливых в кабине поднялись во весь рост, откинув крышку люка, будто хотели полюбоваться погоней. Аркаша, наконец, смог рассмотреть их лица. Он закричал в ужасе, визгливо и протяжно, как поросенок, назначенный на стол, но железо в руках Охотников выплюнуло в толпу первый залп, и вопли его стали не слышны...

"...При малом числе охотников наиболее добычлива охота с флажками. Осторожный зверь, подгоняемый криками облавы, не решается уйти за флажки и выходит прямо на номера, расставленные распорядителем охоты в разрывах линии флажков..."

(Л.П. Савватеев. "Наставление московскому охотнику")

Мы шли вниз по многолюдной Тверской, вглядываясь в озаренные теплым светом лица встречных девушек. Отблески разноцветной рекламы добавляли в макияж карнавальных оттенков, отчего девушки казались красивыми. Было очень холодно, люди за стеклами кафе грели руки, обхватив чашечки с огненным кофе. Нам, обитателям тротуара, при взгляде на них становилось совсем зябко.

– Может, зайдем, жахнем по наперстку? – предложил я.

– А смысл? – Вовка с отвращением бросил окурок под копыта прогулочной лошади, всем своим унылым видом зазывавшей гостей столицы покататься на ней, кто сколько может.

– Холодно, – пожаловался я. – Жрать охота.

Лошадь вздохнула с пониманием.

– Ну а я тебя куда веду?! – Вовка глянул на меня, как на последнего приезжего, хотя я жил в Москве уже месяца три. – Не здесь же сидеть, бурдой давиться! Потерпи до Охотного! Там ростикс-шмостикс – хрустящая курочка, крошка-картошка, клинское, туборг – нормальная еда. А тут что? За пятьсот кровных получишь только суши да от мертвого осла уши!

Я не спорил. Спорить с голодным Вовкой бесполезно, в такие моменты в нем просыпается инстинкт Сусанина – он начинает водить знакомых по каким-то экзотическим и, якобы, сказочно дешевым кабакам. За их счет. Лучше помалкивать и шагать, пока он мирно настроен на фастфуд.

Мы прибавили ходу, обгоняя сытых иностранцев в солдатских ушанках. Иностранцы никуда не спешили, за углом их наверняка ждал теплый автобус, поэтому они с удовольствием любовались разгорающимися впереди кремлевскими звездами.

По мере приближения к Охотному Ряду, толпа быстро густела. Мы уже не могли никого обогнать, двигались в плотной колонне людей, как на демонстрации. Мне даже показалось что впереди над толпой развеваются флаги.

– А, черт! – Вовка сплюнул. – Опять у них мероприятие! Перегородили все, хрен пролезешь!

Подземный переход, ведущий к цели нашего путешествия – универмагу "Охотный ряд" – был перечеркнут красно-белой милицейской лентой. За ней стояли угрюмые омоновцы с дубинками, под взглядом которых толпа сама собою сворачивала налево, к Госдуме, и попадала в узкий коридор между двумя рядами металлических оград, где ее живым галопом прогоняли в направлении Большого Театра. Общий поток втянул и нас.

– А куда мы идем-то?- спросил я на бегу. – Нам же в другую сторону!

– Да ладно, – запыхаясь, отмахнулся Вовка. – Перейдем у Большого и вернемся через Площадь Революции.

Но переход возле театра тоже оказался перегорожен пестрой лентой, как и поворот на Петровку. Колонна, не имея возможности свернуть ни влево, ни вправо, медленно поднималась к Лубянке.

– Нормально, – сказал Вовка, когда мы поравнялись с Детским Миром, – Кажись, загибаемся к Политехническому.

– Я так точно уже загибаюсь! Сколько можно бродить по морозу?!

– Не ной! – Вовка поднял воротник пальто. – Свернем на Никольскую и пойдем в ГУМ. Там, кстати, тоже фастфудовок немеряно, а народу меньше.

В конце Театрального проезда длинная шеренга конных милиционеров прегораживала путь колонне, заставляя ее поворачивать направо. Широкая змея, изогнувшись, текла в сторону Старой площади. Навзрыд плакал чей-то вконец вымотанный ребенок, пожилой мужчина остановился, держась за сердце, его толкнули в спину, и он заковылял дальше.

Я понял, что на Никольскую нам не свернуть – колонна упорно ползла вперед, ничуть не сужаясь и не разбиваясь на рукава. Никольская, как и все последующие переулки, была заперта красно-белой лентой.

– Да ну их в задницу! – не выдержал, наконец, Вовка. – Задрали со своими праздниками! Хоть вообще в центр не выезжай!

– Чего делать-то будем? – спросил я.

– А чего тут делать? Пошли в метро – и домой. Колбасы по пути купим. Водки.

Мы стали выбираться из колонны ко входу на "Лубянскую". Туда же сворачивали многие шедшие с нами. Перед входом толпа становилась гуще, и я не сразу заметил линейку милиционеров, пропускавших людей внутрь по одному и неохотно.

– Документики готовим, граждане! – зычно воззвал сержант. – Регистрацию в развернутом виде!

Вовка вдруг резко осадил и, пихаясь локтями, полез назад.

– Чего ты? – спросил я.

– Да просроченная у меня регистрация, – буркнул он. – Прицепятся – не отвяжешься. Лучше обойти...

Я вспомнил, что у меня-то и вовсе никакой регистрации нет, и полез сквозь толпу следом за Вовкой.

Мы медленно брели в гуще колонны мимо Политехнического музея. Какой-то дедок залез на водосточную трубу и, размахивая красным знаменем с надписью "Будьте готовы!" пытался затянуть "Родина слышит, Родина знает...", но его быстро сняли и увели.

– Кажется, я понял, – сказал Вовка. – На Васильевский спуск идем. Видишь, на Ильинку сворачиваем?

– Зачем нам на Васильевский спуск? – слабо отозвался я.

Ноги мои гудели от усталости, а уши нехорошо онемели от холода.

– Нам-то не надо, – согласился Вовка, – а весь народ туда валит. Не то на концерт, не то – на митинг.

– Какой концерт в такую морозяку?! – простонал я.

– Не знаю. Может, Пол Маккартни опять приехал. Или этот, голубой на рояле... Блин! Забыл фамилию.

– Меня сейчас другое беспокоит, – я потрогал уши ледяными пальцами, – выбраться оттуда можно?

– Элементарно! – кивнул Вовка. – Через мост – и на Третьяковскую. Если пустят...

Некоторое время мы молча брели по Ильинке. Разговоры в толпе стихли, люди шли понуро, едва переставляя ноги, как на похоронах. И вдруг далеко позади раздался басовитый кашель моторов, от нарастающего рева задрожали стекла в домах.

– Ни фига себе! – удивился Вовка. – Техника подходит! Это что же, парад будет?

Народ тревожно оглядывался назад. Там, в начале улицы, метались лучи прожекторов, поднимались выхлопные дымы. Сзади вдруг стали напирать, появились бегущие люди, меня чуть не сшибли с ног.

– Бэтээры идут! – крикнул кто-то.

Толпа дрогнула и разом побежала. Рискуя полететь кувырком, я все же оглянулся на бегу и увидел шеренгу бронетранспортеров, развернувшуюся во всю ширину улицы. Они быстро, ужасающе быстро приближались, подгоняя бегущих тигриным всхрапыванием дизелей.

Вовка где-то потерялся, наверное, убежал далеко вперед. Я рванул за ним, мимо белых колонн Биржи, мимо арок Гостиного Двора, заботливо отгороженных от толпы страшными красно-белыми полосами. Колонны больше не было, клубящейся, отчаянной кучей мы вырвались на площадь и рассыпались во все стороны, не видя еще, куда бежим, так как свет прожекторов на зубчатой стене бил нам прямо в глаза.

И тут раздались выстрелы. Человек, бежавший передо мной, вдруг упал на колени, поцеловал землю и, неприятно дернувшись, затих. Рядом свалился другой. Кто-то катался по булыжной мостовой, визжа, как заяц. Впереди коротко вспыхивали огоньки, сопровождаемые раскатистыми хлопками и стонущими рикошетами пуль. Огоньки располагались цепью на равных расстояниях друг от друга, в разрывах красно-белой ленты, опоясывающей площадь. Совсем как охотники на номерах, подумал я и упал, запнувшись о лежащее на брусчатке тело. Прямо перед собой я увидел широко раскрытые глаза Вовки. Он лежал на боку и, казалось, пытался лизнуть булыжник окровавленным, неправдоподобно длинным языком.

Я всхлипнул и пополз прочь – к единственному укрытию на пупырчатой шкуре площади – Лобному месту. Охотники продолжали стрелять, но им пока хватало другой дичи, а может быть, в меня трудно было попасть из-за валявшихся повсюду тел, во всяком случае, я почему-то все еще был жив. Меня колотила крупная дрожь, руки и ноги совершали странные самостоятельные движения – куда больше движений, чем требовалось для того, чтобы ползти. Челюсти до хруста свело судорогой.

Какой мороз, плакал я. Какой страшный мороз!

Белесый камень Лобного места обжег руку холодом. Я поднял голову. Красно-белая лента трещала на ветру и билась о парапет, словно пыталась обнять, втянуть его в общее пространство площади. Но не могла. Здесь кончалась ее власть. Как же мне было страшно! Как хотелось повернуть назад и уползти поскорее прочь от этой полоски, в ярости рвущей камень! Но я не повернул. Впервые в жизни я пересек красно-белую запретительную ленту, впервые выполз из разрешенного пространства, где нельзя то и нельзя это, туда, где можно все. Может быть даже можно спастись... Может быть даже...

– Смотри, один уходит! – раздалось вверху.

Я замер на мгновение, а потом с облегчением перевернулся на спину. Теперь можно и это. Теперь можно ни о чем не думать и ничего не бояться. Потому что произошло самое страшное.

Над парапетом показалась рука охотника, и сейчас же тяжелая плотная сеть накрыла меня с головой. Странно, она совсем не давала тепла...

"... Многие промышленники, охотясь из года в год, приноравливаются выманивать зверя на манок, или вабить. Опытный вабельщик, заняв с раннего вечера позицию вблизи логова и передушив прежде щенят, чтобы не разбежались, выманивает матку прямо под выстрел, или в сеть..."

(Л.П. Савватеев. "Наставление московскому охотнику")

– Да всякое, конечно, бывало, – Лариса отодвинула чашку, потянула из пачки белую соломину "Эссе". – И ругались, и посуду били. Один раз я даже уезжала из-за нее к маме, и вещи перевозила...

–Да ну?! – Светка, сидевшая далеко, за компьютером, вытянула тощую шею на полметра лишних, чтобы не пропустить ни словечка. – Как же это ты? Расскажи!

– Да что там рассказывать... – Лариса пустила дым в потолок. – Поживешь со свекровью – сама узнаешь. Попила мне кровушки...

Она снова затянулась и замолчала надолго, будто пробовала на вкус не ментоловый дым, а воспоминания.

– И все-таки с ней было легче. Славка накормлен, одет – обут, сидит с бабушкой, а не с этими тварями-няньками. С работы приходишь – ужин на столе... А как похоронили бабушку, как взялась я посуду мыть на поминках – вот, думаю, вся жизнь моя теперь так и пойдет – готовь да посуду мой...

– Да уж, теперь только это, – покивала многоопытная Вера Сергеевна, – да стирка, да уборка, да за дитем ходи. А в школу пойдет – еще труднее будет.

– А твой-то что? – снова встряла Света, поднимая маленькую, как у змеи, головку над монитором. – Совсем не помогает, что ли? Запряги!

Лариса молча задавила окурок в пепельнице.

– Да, запряжешь их! – Вера Сергеевна гневно звякнула чашкой. – На мужиков где сядешь, там и слезешь.

Света вдруг зарделась и стыдливо упрятала головку за компьютер. Видимо, Вера Сергеевна невзначай задела интимное.

На столе у Ларисы мобильник пропел серенаду.

– Ну вот, легок на помине!

Лариса, утвердив на лице скептическое выражение, взяла трубку.

– Да, Андрей! Чего тебе?

– Мама! А ты скоро придешь? – прокричал ей в ухо детский голос.

– Славик?! – удивилась она. – Ты с папой?

– Папа на работе! – доложил детский голос. – Папа забыл дома свой могильный телефон!

– Не могильный, а мобильный, – поправила Лариса.

– Не могильный, а могильный, – старательно повторил Славик.

Лариса смотрела на коллег выразительно-скорбными глазами.

– Зачем ты звонишь, Славик? Маме надо работать!

– Я хочу на улицу!

– Потерпи. Вот я приду, и пойдем гулять.

– А ты когда придешь?

– Через три часа. Еще работы полно...

– А через три часа – это скоро?

– Все, хватит болтать! Деньги тратятся. Положи телефон и больше ничего не нажимай! Понял меня?

– Понял! А папе можно позвонить?

– Я кому сказала, оставь телефон в покое! И телевизор не трогай!

Лариса положила трубку и снова закурила.

– Могильный... Это он после похорон слова путает. Все спрашивает, зачем бабушка переехала в могилу, может, мы ей надоели...

– Только там и отдохнем... – вздохнула Вера Сергеевна. – И как он номер набрал? Я до сих пор в этих кнопках путаюсь!

– Ой! – Лариса махнула на нее сигаретой. – Дети с техникой в сто раз лучше нас управляются! Прямо беда! Сам телевизор в сеть включает и пультом щелкает. Уж и затычки на розетку ставили, и чего только не делали – бесполезно!

– У моих знакомых, – Света вынырнула из-за монитора, – сынишка до стиральной машины добрался. Один раз только видел, как мама кнопки нажимает, и на другой день все половики выстирал, замшевые сапоги и кота.

– Живой? – поинтересовалась Вера Сергеевна.

– Ну, вы скажете! – Света возмущенно выгнула шею. – Что ж, убить ребенка из-за какой-то стиралки?! Новую купили.

– Да я про кота!

– А! Про кота не знаю. У них сейчас дог.

Снова грянула серенада. Лариса схватила трубку.

– Славик! Я же просила тебя не звонить! Ну что ты, не можешь занятие дома найти?!

– А я уже не дома! – проквакал детский голосок в трубке. – Я пошел гулять!

– Что?! – Лариса так резко вскочила, что уронила стул. – Как это гулять?! Кто тебе дверь открыл?!

– Я сам! – гордо сообщил Славик. – Папа ключи тоже забыл.

– Я убью этого папу... – прошептала Лариса, закрыв глаза. – Славик! Немедленно вернись домой!

– А где наш дом? – поинтересовался Славик.

Трубка дрожала возле ларисиного уха, задевая серебряную сережку.

– Ты во дворе, да? Там, где качели?

– Нет, я на улице. Тут машины.

– Стой! – Лариса поперхнулась криком. – Стой на месте, сынок! Стой и не шевелись!

– Я стою, стою, – успокоил Славик. – Тут красный свет горит...

– Пожалуйста, не переходи дорогу, Славик! Жди мамочку! Я уже бегу к тебе!

Лариса, не отрывая трубку от уха, бросилась к выходу.

– А теперь зеленый, – доложил Славик. – Мама, я иду тебя встречать!

– Нет! – голос ее вспугнул коридорную тишину.

Лариса пробежала мимо проснувшегося вахтера и застучала каблуками на лестнице. – Не надо меня встречать! Стой на месте, я сказала!

– Я не могу больше говорить, – сказал Славик. – Деньги тратятся.

– Не надо! Не выключай телефон!

Но он уже отключился.

Лариса выскочила на улицу. Ловить машину? Нет, тут всего один квартал – пешком быстрее. Не обращая внимания на дико косящихся прохожих, она побежала в направлении группы шестнадцатиэтажек, островком сгрудившихся посреди автомобильных водоворотов.

На ходу она тыкала пальцем в кнопки телефона. Слезы застилали глаза. Только бы он не отключил телефон совсем!

– Алло, – сказал Славик. – Это кто?

– Славочка! Это я! – затараторила Лариса. – Пожалуйста, больше не выключай телефон! Держи его все время возле ушка, чтобы слышать мамочку! Я бегу к тебе, малыш! Я уже близко!

– Где ты, мама? Я тебя не вижу!

– Скоро, скоро увидишь! Я совсем рядом, на соседней улице!

– Это хорошо, – сказал Славик со странным удовлетворением.

Лариса даже испугалась этого неожиданно спокойного голоса.

– Славик! Славик! Ты слышишь?

– Слышу, не волнуйся.

Она пересекла поток машин, окаменевший в минутной пробке, и побежала вдоль квартала старых домов, разевавших на нее удивленные арки подворотен.

– Сыночка! Где ты стоишь? Посмотри вокруг, что ты видишь?

– Да здесь я, – также спокойно сказал Славик. – Во дворе магазина. Сверни направо в арку, и меня увидишь.

Направо? Лариса споткнулась на ровном месте. Откуда Славик знает, где право?

– Славик! Это ты? – неуверенно спросила она.

– Да, мамочка, это я! – сейчас же захныкал Славик. – Иди скорее! Мне страшно!

Лариса снова пустилась бегом.

Кажется, вот эта арка ведет к магазину. Сюда.

В темном проеме виднелись габаритные огни и распахнутые створки автофургона. Возле него, спиной к Ларисе, стоял дюжий грузчик и разговаривал по телефону. Фургон перегораживал арку от стены до стены, не оставляя прохода.

– Позвольте пройти! – Лариса задыхалась.

– Нечего тут ходить, – хрипнул грузчик, не отрываясь от телефона. – Не видишь – грузимся?

– У меня там ребенок! – крикнула Лариса.

– Нету там никакого ребенка, – спина грузчика выражала полное равнодушие.

Лариса вдруг испугалась. Славик в трубке давно молчал.

– Славик! – позвала она, – Ты слушаешь? Я уже здесь, совсем рядом! Подожди минутку!

– Да, мамочка, я жду! – громко раздался голос Славика. – Не беспокойся! Лезь в кузов!

Грузчик обернулся, и Лариса сразу все поняла. Он говорил в телефон детским голосом, но губы его совсем не шевелились. Да и не было у него никаких губ. Лариса бессильно закрылась рукой от надвигавшейся на нее оскаленной пасти Охотника...

* * *

Бешеная тряска, наконец, прекратилась. Аркаша полежал еще немного, приходя в себя, потом осторожно сел. Избитое тело болело каждой косточкой, но сильнее всего саднило плечо. Аркаша застонал было тихонько, но сразу замолчал. В темноте явственно послышался шорох.

– Кто тут?

– Свои – раздалось у него над самым ухом.

– Кто свои? – испуганно завертелся Аркаша.

– Кто! Люди! – сказали в темноте. – Да не вертись ты! Тут и так тесно.

Кто-то оттолкнул аркашину ногу.

– А где это мы?

– Кабы знать! Поймали вот и посадили в клетку.

– Кто поймал?

– Кабы знать!

Аркаша мучительно пытался вспомнить, что произошло. Вечер обрывался в голове клепаными ажурными конструкциями какого-то цеха или склада... ах, да! Ангар-18, удары хип-хопа, стаканчик абсента, за ним – второй, а вот дальше... слепящий свет прожектора и странный, горелый запах – больше ничего не вспоминалось. Нет, нет, что-то было еще! Там, за прожектором, маячили две темные неподвижные фигуры...

– Я думаю, нас захватили пришельцы, – произнес в темноте тихий голос, – и перенесли с Земли на летающую тарелку.

– Какая уж там тарелка! – возразил голос по соседству. – Клетка, она клетка и есть. Только частая, вроде корзины, что ли. Сам пощупай!

– Это неважно, – спорил тихий, – нас усыпили и перенесли сюда, чтобы доставить на их планету.

– Кого это усыпили?! – возмутился аркашин сосед. – Мне железякой ногу защемило, прямо посреди улицы! Да так хряснуло, что нескоро еще засну, пожалуй... А потом взяли за шкирку – и в мешок.

За спиной Аркаши послышался сдавленный женский плач.

– А когда нас отпустят домой? – спросил детский голос.

Женщина всхлипнула, справляясь с собой, и ласково произнесла:

– Скоро, маленький, скоро!

– Сколько нас тут? – спросил Аркаша.

– Девятым будешь, – отозвался сосед. – Тебя где взяли?

– В ночном клубе.

– На Краснопресненской?

– Нет, в Марьино.

Сосед покряхтел, тяжело ворочаясь.

– По всей Москве собирают.

Аркаша, закусив губу от боли, потрогал горевшее огнем плечо. Ткань была мокрой. Он лизнул ладонь. Кровь. Но пахло почему-то псиной.

– Я ничего не помню!

– Та же беда, – сосед плюнул. – Видел ведь их, сволочей, вблизи – и как отшибло! Кто, сколько...

– Я же говорю – пришельцы! – упорно гундел тихий голос. – Нам стерли память, чтобы мы не могли о них рассказать. И это, между прочим, добрый знак. Значит, отпустят. Наверное...

– Да на кой ляд мы им нужны?!

– Для опытов, – мрачно хохотнул кто-то в отдалении.

– Ой, ну что вы такое говорите?! – женщина опять заплакала.

– Я думаю, они хотят установить с нами контакт, – настаивал тихий. – Мы – представители человечества и должны вести себя достойно.... – он помолчал, – тогда, может, и обойдется...

– Как это – достойно? – спросил Аркаша.

Его здорово мутило от боли, от выпитого за ночь, но больше – от страха.

– Не знаю, как, – вздохнул тихий. – Как разумные существа.

– Существа-то из нас теперь хреновые, – сказал сосед. – Кого хочешь в клетку посади – так ум за разум зайдет.

– Выпустите нас! Кто-нибудь! – в отчаянии закричала женщина. – Я не могу больше!

– Тихо там! – оборвал ее аркашин сосед. – Бабьих истерик только не хватало! И правда, подумают, что тут мартышки бессмысленные! – он привалился к Аркаше, перекладывая больную ногу поудобнее. – Образованный-то правильно говорит. Показать надо распальцовочку, пусть знают, что мы люди достойные, не шушера какая-нибудь. За нас, если что, и войска впрягутся. Долбанут ракетой, так что от ихней тарелки и каемки не останется! – он заметно оживился от собственных слов. – Слышь, ты, друг! Чего затих? Давай, расскажи, что там с этими, существами-то? Как нам себя разумными заявить?

– Ну, можно изобразить геометрические фигуры, – заговорил тихий голос, – начертить теорему Пифагора...

– Пифагора... – расстроился сосед. – Шутишь, парень! Тут своего-то пифагора не видно, не то, что теорему. Да и чем его чертить? На чем?

– Не знаю. В общем, нужно продемонстрировать, что нам знакомы науки и искусства.

– Искусства? Это ближе. Какие ж могут быть искусства – в темноте?

– Музыка, – сказал Аркаша. В голове его все еще пульсировал ночной хип-хоп.

– Правильно! – подхватили с другой стороны. – Давайте споем "Ой, мороз, мороз"!

– Не годится, – отклонил хромой сосед. – Подумают, что жалуемся, отопление врубят, а тут и так дышать нечем. Надо посолиднее что-нибудь, вдруг они, и правда – пришельцы?...

И тогда Аркаша, обхватив голову исцарапанными, истерзанными руками, похмельным, срывающимся голосом затянул:

– Земля в иллюминаторе... земля в иллюминаторе... земля в иллюминаторе – видна....

Его поддержал всхлипывающий женский голос, потом присоединился еще кто-то:

– А звезды, тем не менее, а звезды, тем не менее. Все ближе, но все также холодны...

– Братцы! Кто-то идет! – сказал вдруг хромой. – Слышите?

Сейчас же все увидели отблески голубоватого света на прутьях клетки. Откуда-то издалека доносился звук тяжелых неторопливых шагов.

– А ну, наддай, славяне! – гаркнул сосед. – Дружно, хором!

И девять окрепших надеждой голосов грянули навстречу приближающимся шагам:

– И снится нам не рокот космодрома! Не эта ледяная синева! А снится нам...

"... При свежевании мелкого зверя шкурка разрезается не по всей длине, а только со внутренней стороны задних ног до копчика, после чего легко снимается целиком, от крюка – вниз, к голове – так называемым "чулком". Снятая шкурка тщательно протирается с внутренней стороны, после чего ее можно сушить. При этом нужно следить, чтобы шкурка не была слишком сильно натянута на распялке, ни в длину, ни в ширину. Тогда она сохранит свои природные размеры и добротную прочность..."

(Л.П. Савватеев. "Наставление московскому охотнику")

Ассистент

Пять миллиардов лет назад в одной из наиболее отдаленных галактик... только не нужно иронически улыбаться, у меня есть свидетели. Именно так все и было – грохнул взрыв, разнесло полтуманности, и огромная раскаленная масса понеслась в направлении Млечного Пути – галактики, в которой, как известно, находится Солнечная система. Что прямо на ваших глазах и послужило предисловием ко всей этой истории...

From: "Arkady Kruglov" < krugly@e-mail.ru>

To: "Kitti" < little_star@tv-3.com>

Sent: Saturday, December 16, 2004 12:39 AM

Subject: Re[2]: зимнее

Бесценный друг мой!

(Умели, черт возьми, в прежние времена начинать романы в письмах! Разрешите и мне начать так же свое мыло :))

Вы спрашиваете:

> как вам удалось выпутаться из неприятностей, обрушившихся на вашу бедную голову этой весной?

Сейчас расскажу. Мне, признаться, и самому не терпится поведать миру об этих событиях, а заодно испытать свои литературные таланты. Пусть это письмо станет моим первым опытом в прозе. Вдруг, ко всему прочему, сделаюсь еще и великим писателем? Мне ведь теперь везет! :)

Многим наверняка будет интересно узнать, как сумел я в столь короткое время из никому не известного и, прямо скажем, никому не нужного сочинителя рекламных объявлений превратиться в... ну, в общем, в то, чем я теперь стал (да, кстати, яхта уже совсем готова, Бристлер завершает отделку интерьеров, а Кортье – меблировку. Пользуясь случаем, приглашаю вас в небольшой рождественский круиз из Хургады в Шарм-эль-Шейх).

Но вернемся к событиям прошлой весны. Вы спрашиваете:

> нет ли здесь какой-то страшной тайны?

Охотно отвечаю. Какая уж там тайна! Любому ребенку в Колоямске известно мое нынешнее положение и то, каким образом я к нему пришел. Что же касается некоего голоса, о котором до сих пор ведется столько споров в прессе, то его слышал весь город, от младенцев в роддоме до старушек на скамейках, хотя кое-кто сейчас пытается заткнуть им рот.

Городок наш, правда, невелик, он насчитывает всего одиннадцать... впрочем, что же я вам рассказываю, когда вы родились в нем и выросли? Мы ведь даже учились два года в одной школе, и тогда уже я был тайно в вас... Да, да! Задолго до того, как вы заблистали в столице, на экранах кино и телевидения! Удивительно. Никогда раньше я не нашел бы в себе смелости признаться вам в этом. Впрочем, жизнь моя сильно изменилась с тех пор, и наша неожиданно возникшая переписка – лучшее тому подтверждение.

Так вот. Вам, конечно, хорошо известно, что в десятитысячном Колоямске все знают друг друга с детства. И хотя у нас, как в любом уважающем себя городе, есть свои Птицы Высокого Полета и Звезды Местного Небосклона, однако, как говорится, "вышли мы все из народа". Играли в одном дворе, сидели за одной партой, почти у всех здесь общие предки, а бывает, что и потомки. Когда дети вырастают, весь Колоямск в курсе, кто кем стал, из кого получился толк, а из кого – пшик.

Думаю, вам будет понятно изумление, овладевшее всеми, когда по городу разнесся слух, что Серега Дергун, бывший мой одноклассник и наперсник, можно сказать, детских игр, ограбил Сельпобанк.

Парадокс для меня, лично, заключался не в том, что он наперсник – я и с Мищенко на качелях качался, а он уже вторую десятку тянет – нет, самое поразительное было то, что никто от Дергуна этого не ожидал. Был он тихий и неприметный, паял контакты в своем Доме Быта, после школы нигде не учился, в армии не служил, не пил, книжек не читал. Обычный, одним словом, человек. И вдруг – такое. Не знаю, откуда всем вдруг стало известно, что банк ограбил именно он. Сама по себе развороченная стена бывшего детсада, в здании которого находится банк, и смятая в гармошку бронированная дверь не могли натолкнуть население на эту мысль. Были, значит, у следствия и более определенные улики, а утаить их от народа в Колоямске никак невозможно. Майор Поханин, вон, любовь свою Алену утаить не может, хотя возглавляет целое Управление.

Ограбление банка, да еще таким сокрушительным способом, конечно, сенсация для маленького города. Но лично для меня оно так и осталось бы простой сенсацией на две колонки нашей районной газеты, если бы не счастливый поворот судьбы.

Рано утром 12 апреля, как раз в День Космонавтики, дверь рекламного отдела этой самой газеты, где я имел несчастье проработать девять лет, распахнулась широко, и на пороге появился Серега Дергун, собственной персоной. Он был плохо одет в хорошие вещи, будто только что ограбил еще и магазин, причем брал все без разбора. В руке его был пыльный мешок из-под картошки, а глаза горели пьяной решимостью.

– Где у вас тут кто? – рявкнул он раздраженно. – Р-работнички! Ни одного на месте нет!

– Серега?! – я чуть не подавился бутербродом и обварил чаем колено, – Ты же должен...

Я хотел сказать, что он должен сидеть в камере, но остерегся. Серега был совсем не похож на себя обычного – молчаливого, отводящего глаза, хомячка. Такого же, как я.

– Я должен?! – взбеленился Дергун, кажется, даже не собираясь меня узнавать. – Это вы все мне должны! Я долго ждать не буду! Тащи бабки, сволочь!

– Какие бабки, Сережа?! Откуда у меня?

– Ты не юли, тварь! – он подскочил ко мне и ухватил за галстук.

Нашему главному, видите ли, до зарезу нужно, чтобы на работе все были в галстуках. А я страдаю.

– Что тут у вас? Реклама? – Серега обвел сердитым взглядом помещение, все сокровища которого состояли из старенького компьютера и совсем уж допотопного телевизора "Изумруд". Но Дергун не хотел верить глазам.

– Мозги мне не скипидарь, понял? Я знаю, сколько вы на рекламе навариваете!

Просто сумасшедший... Какая реклама в районной газете? Две полосы объявлений "Вставим стекла. Отдайте мячик"? Но как с ним, с таким психом, спорить?

– Сережа, – сказал я осторожно, – это же офис, денег тут не держат. Все деньги у шефа...

Я чуть не прибавил: "в Сельпобанке", но решил, что лучше не надо.

– Так вот передай своему шефу, – прорычал Серега, дыша на меня сложным запахом самогона и дезодоранта (тогда я еще не пробовал виски), – чтобы он выгреб все свои сейфы и сегодня к пяти часам привез бабки ко мне домой. А там посчитаем.

Он оттолкнул меня и пошел к выходу.

– И не надо опаздывать! А то я вашу контору...

Серега обернулся и сплюнул сквозь зубы. Сейчас же все три окна в комнате с тошнотворным звоном обрушились потоками осколков.

– Вот так!

От испуга я чуть не хлопнулся в обморок, но в этот момент из коридора появился, наконец, наш охранник Сидоренко. Его реакция на Дергуна была точно такой же, как у меня.

– Серега?! – опешил Сидоренко. – Ты же должен в тюрьме сидеть!

Дергун усмехнулся.

– Не построена еще та тюрьма, куда меня посадят!

– Но ведь ловят? – охранник погладил кобуру потной ладонью. – Из-за банка-то?

– Тебе, Сидоренко, как бывшему менту, я объясню, – сказал Серега, – никто меня не ловит. Нет на меня никаких улик, и следы высохли, и отпечатки случайно стерлись, а свидетели, какие были, все заболели, онемели и головой ударились. И вообще мне на это плевать с высокой колокольни. Привет начальству!

Он прошел было мимо, но Сидоренко вдруг выхватил из кобуры табельный "Макарыч".

– А ну, стой, Дергун! Стой, стрелять буду!

– Ну, стреляй, – Серега пожал плечами и двинулся дальше.

Что-то вдруг оглушительно хлопнуло, и Сидоренко схватился за голову. Из-под пальцев его брызнула кровь, а по всей комнате с веселым перестуком разлетелись обломки старенького телевизора "Изумруд"...

Как потом удалось установить, пятого марта тысяча девятьсот семьдесят девятого года контролер ОТК Новосибирского Электровакуумного завода С. П. Плясовец, по причине утреннего похмелья, пропустил несколько кинескопов для телевизора "Изумруд" без надлежащей проверки, а между тем, в одном из них имелся скрытый дефект. Рано или поздно кинескоп должен был взорваться. По чистой случайности это произошло за долю секунды до того, как охранник Сидоренко нажал на спуск.

Кроме того, выяснилось, что рано утром двенадцатого апреля сего года трое учеников пятого класса "Б" средней школы номер девять изготовили на уроке труда не "Полку книжную, подвесную", согласно заданию учителя, а три самострельных устройства типа "орбалет" и решили тут же опробовать вооружение на окнах редакции районной газеты "Колоямские высоты".

И, наконец, совершенно точно известно, что тридцать пять миллионов лет назад раскаленная масса, выброшенная в пространство при взрыве отдаленной туманности, достигла, наконец, нашей галактики, и, разрываемая на части притяжением звезд, устремилась к Солнечной системе.

Впрочем, бесценный друг мой, рассказ об этом впереди.

Когда "Скорая помощь" увезла Сидоренко в больницу, спешно приехавший с дачи шеф вызвал меня в свой кабинет.

– Кто он такой, этот Дергун? Откуда он взялся?!

Я начал рассказывать, как мы жили с Серегой в одном дворе, вместе играли, ходили в радиокружок, но шеф только отмахнулся.

– Ты в детство не впадай! Скажи прямо, из зареченских он или из цемзаводских? Под кем ходит?

– Да ни под кем он не ходит! В Доме Быта швейные машинки чинит.

– Ясно, – покивал шеф. – Отморозок, значит. В одиночку решил наехать! Думает, у меня и крыши нет! Ну, ладно... Когда он денег ждет?

– В пять часов.

– Он у меня, гад, дождется! Поедешь с Семеном, – шеф взялся за телефонную трубку.

– Куда поеду?! – испугался я.

– На встречу с другом, куда! Детство вспоминать.

– Да он меня не узнал даже! – всполошился я. – Какое детство? Что я ему скажу?

– Ты не волнуйся, Аркаша, – шеф набрал номер. – Говорить с ним будут другие. Главное, чтобы он тебе дверь открыл...

Если вы, бесценный друг мой, не бывали на своей малой родине несколько лет, то могу сообщить вам, что в Колоямске ровным счетом ничего не изменилось за это время. Частные домики посреди небольших огородов по-прежнему составляют подавляющее большинство городских построек, так что вам легко будет представить пейзаж, на фоне которого разыгрывались дальнейшие события. Прежде чем приступить к описанию своей второй встречи с Дергуном, я хочу сказать, что она была крайне непродолжительна, но предварялась огромным количеством событий, перечислить которые я просто не в силах. Из наиболее важных стоит, пожалуй, упомянуть похищение сорокой-воровкой бронзового кулона у жены директора автобазы. Сороку привлек блеск стекляшек, расположенных по кругу миниатюрного щита на массивной цепи, но тащить украденное было тяжело.

Другим важным событием дня явился триумфальный выезд из гаража пенсионера Усыскина, восстановившего, наконец, свой "Запорожец" после аварии, случившейся лет семь назад. Кроме того, нельзя не упомянуть, что именно в этот день городская водонапорная станция решила провести испытания системы водоснабжения повышенным давлением. И, наконец, не будем забывать, что ровно за год до этого дня раскаленная масса, порядком уже подостывшая и растерявшая былую массивность, благополучно миновала орбиту Плутона и направилась к Земле.

На улицу Продольную, где жил Серега Дергун, я приехал на редакционной машине. Обычно здесь тихо и пустынно, редко встретишь пешехода, не то что автомобиль, но в этот раз за нами все время следовали вместительный джип и вишневая "девятка", плотно загруженные пассажирами. Перед самым домом они несколько поотстали, но когда я подошел к калитке, трое пассажиров джипа – крепкие ребята в спортивных костюмах – были тут как тут и, пригнувшись, стояли в тени у забора.

– Заходи, – шепнули они мне.

Я толкнул калитку и вошел. Цепной собаки во дворе не оказалось. Видимо, Серега так крепко надеялся на удачу, что совсем не опасался воров. А воровать было что. Прямо поперек огуречной гряды стояла новенькая "Тойота-Камри" без номеров, из сарая торчали хвосты сразу трех лодочных моторов, поверх поленницы были навалены акустические колонки и разрозненные блоки музыкальных центров, стиральная машина "Занусси" и холодильник "Розенлеф" (финский, хороший) пылились под открытым небом.

Я обогнул развал богатств по уже пробитой среди картофельной ботвы тропинке и постучал в дверь домика.

– Кто? – не сразу послышался сонный голос Дергуна.

– Это Аркаша! – крикнул я. – Из газеты!

– Заходи, – послышалось из глубины жилища. – Там открыто!

Но войти в дом мне не довелось. Сильные руки подоспевших спортсменов отшвырнули меня в сторону, как котенка, а сильные ноги ударили в дверь, распахнув ее настежь. Двое крепких ребят бросились вперед и непременно ворвались бы в домик...

Если бы не ряд обстоятельств.

Сорока, укравшая тяжелый бронзовый кулон на цепочке, не сумела удержать его в клюве и выронила. По чистой случайности в этот момент она пролетала как раз над домиком Дергуна. Кулон канул камнем, распустив цепочку, которая мазнула по ушам и плотно наделась на шею третьему крепкому пареньку, стоявшему с автоматом наизготовку чуть позади двух первых. Ощутив на шее удавку, тот от неожиданности спустил курок и прошелся короткой очередью по ногам своих приятелей. Нужно ли говорить, что ни одна пуля не прошла мимо цели? Счастье мое, что меня отбросили достаточно далеко, и там я лежал за стиральной машиной, после легкого удара о холодильник. Крепкие ребята, неожиданно обстрелянные с тыла, были хорошо обучены. Еще в падении они, не глядя, открыли ответный огонь и тоже не промахнулись.

Услышав стрельбу, братва, затаившаяся в вишневой "девятке", пошла на подмогу товарищам. Водитель втоптал педаль газа в пол, чтобы с разгона проломить забор и, оказавшись под окнами домика, покрошить всех, кто окажется внутри, автоматным огнем из трех стволов... И надо же было, чтобы именно в этот момент из переулка неторопливо выкатился "Запорожец" пенсионера Усыскина! Пользуясь тем, что хозяин на минуту отлучился в гараж за монтировкой, он совершенно случайно снялся с ручного тормоза и поехал под горку, уверенно выходя наперерез вишневой "девятке".

Удар был страшен. Пассажиры "девятки" надолго утратили такие стрелковые качества, как целкость и прикладистость, впоследствии их пришлось вынимать из машины с помощью гидравлических ножниц.

Но не дремал водитель джипа, оставшийся за рулем боевой машины. Над ним откинулся люк, и прижизненный бюст бойца показался над крышей с простым, но эффективным РПГ в руках. Один залп гранатомета мог бы полностью стереть с лица земли небольшой домик Дергуна... Если бы колесо от вишневой "девятки" не скакало все еще с кочки на кочку, высоко подлетая над землей. В момент выстрела гранатомета, оно вдруг заслонило собой прицел, случайно оказавшись прямо перед стволом.... и с джипом было покончено.

Некоторое время я слышал только треск пламени и стоны раненых, затем различил скрип половиц. В дверях показался помятый со сна Серега.

– Ну чего тут еще? – спросил он, щурясь на огонь.

Постепенно картина битвы обрисовалась перед ним в общих чертах.

– А, с-суки! – обрадовался Дергун. – Получили свое! – он склонился над одним из раненых. – Вы на кого руку подняли, сявки? Я же вас скопом всех задавлю!

– Не бей, братан... – прохрипел боец, заслоняясь от него рукой. – Мы свои, цемзаводские...

– Цемзаводские?! – Серега выпрямился и поглядел туда, где над пыльной трубой цемзавода поднималось серое облако. – Ну, сейчас я вам устрою...

Он похлопал себя по карманам, огляделся по сторонам, потом схватил валявшееся под ногами полено и изо всех сил швырнул его в сторону цемзаводской трубы.

С ума он сошел, что ли, подумал я. Завод – в двух километрах!

Полено, сверкнув на закатном солнце, скрылось за полоской кустов и гулко ударило в стальной бок водонапорного бака. Что-то вдруг звонко лопнуло там, бак содрогнулся и осел. Вода потоком хлынула во все стороны, снося соседские заборы. Высокий стройный столб линии электропередач покачнулся и рухнул во внезапно открывшийся провал. Длинная молния побежала по проводам вдаль. Где-то полыхнуло пламя, хлопнул взрыв, со стороны плотины послышался рев прорвавшейся воды, а затем толстая труба цемзавода выбросила плотный клуб черного дыма и медленно обрушилась внутрь себя. Облако пыли заволокло горизонт...

Извините, мой нежно любимый друг, если я шокировал вас подробным описанием некоторых весьма неаппетитных сцен, но вы просили рассказать вам правду о том, как я стал тем, что я есть. История Сереги Дергуна – это часть моей собственной истории, поскольку, как вы уже наверняка догадались, я, в некотором роде, являюсь его преемником... Но буду рассказывать по порядку. Порядок же требует упомянуть, что небесное тело, направляющееся к Земле, в определенный момент попало в гравитационное поле Луны, вырываясь из которого, погасило еще часть скорости, потеряло еще добрую половину массы, но неуклонно продолжало сближаться с нашей планетой...

Когда меня привезли в штаб по чрезвычайным ситуациям, там было не протолкнуться. Сновали люди в камуфляже и в милицейской форме, армейские генералы и гражданское начальство, немало было белых халатов. Из обрывков разговоров я понял, что Серега мой разошелся не на шутку. Он предъявил городу ультиматум, в котором обложил денежно-вещевым налогом все предприятия и организации, какие смог вспомнить. Производительные силы и производственные мощности города должны были немедленно взяться за скорейшее построение новой резиденции Дергуна на месте бывшего Цементного завода. Оперативную сумму на текущие расходы следовало предоставить немедленно в наличных долларах и немножко – еврами, которых Серега еще не видел, но хотел посмотреть. И самое обидное – ничего с ним, подлецом, нельзя было сделать!

– Докладываю, тарищ грал! – бодро орал в трубку какой-то полковник. – На складе ГСМ утечка! Исчезло четыреста тонн топлива. Заправить технику не могу! Почему это мы сами? Это он все, тарищ грал! Дергун!

– А я откуда знаю, где ваши боеприпасы? – горячился другой полковник, распекая подчиненного майора. – У вас часовые есть? Вот с них и спрашивайте, где боеприпасы! Прикажу – с саперными лопатками пойдете в бой!

Меня быстро подхватили и увели в большой кабинет, где за длинным столом сидели мрачные пожилые люди в галстуках. Все-таки, наш главный в чем-то прав, галстук – вещь полезная, по крайней мере, я не смотрелся рядом с ними, как бомж.

– Кругляков? – окликнул меня один из них.

Я узнал нашего мэра Анатолия Илларионовича Шульгина.

– Так точно, – сказал я, – Круглов.

– Такие-то дела, Аркадий... – продолжал он, доверительно положив мне руку на плечо. – Ты, говорят, давно знаешь этого Дергуна?

Я снова начал было про радиокружок, но он меня остановил.

– Одним словом, не мне тебе объяснять, Аркаша. Положение хреновое.

Я сочувственно вздохнул.

– Мы тут посовещались с Москвой, со штабами, – сказал Анатолий Илларионович. – Делать нечего, нужно отдавать деньги.

Я понимающе кивнул.

– Твоя задача простая, – подытожил мэр, – доставить и передать лично в руки.

– Как моя?! Опять моя?!

Мне вспомнились клубы пламени на месте бандитского джипа, и по спине пробежала дрожь.

– Даже и не отговаривайся! – мэр железной хваткой вцепился в мое плечо. Ты представляешь, какую сумму мы тебе доверяем?! А кому ж еще тут поручить?

И он широким жестом указал на присутствующих.

В развалинах завода гулял ветер. В лужах догорал мазут. Ступая по битым кирпичам, и бережно прижимая чемодан к груди, я прошел из зала бывшей котельной на внутренний двор. Впервые за много лет над заводом синело вечернее небо, не затянутое дымной пеленой. Загорались первые звезды.

Дергун сидел на куче строительного мусора и тоже глядел в небо.

– Принес? – спросил он вяло.

– Принес.

– Сколько?

– Все, как договаривались! – поспешно заверил я.

– Договаривались! – Серега криво усмехнулся. – С вами только договариваться. Тут же подсунете гадость какую-нибудь... Что вы за дураки, Круглов? Никак не поймете одной простой вещи – ни черта вам со мной не сделать. Неуязвимый я для вас человек.

– За что же это тебе такое счастье? – усмехнулся я.

Помнит все-таки. И фамилию не забыл.

– А ни за что! – он пожал плечами. – Так, даром. Я и не просил даже, он сам меня выбрал...

– Кто?

Серега посмотрел на меня с легким удивлением.

– А ты тупой... хоть и из газеты.

– Хм... – я поставил чемодан на землю. – Ну и для чего же он тебя выбрал?

– Для опытов, я думаю, – сразу ответил Дергун. – Чтобы трюки свои на мне отрабатывать. Видел в цирке метателя ножей? Так вот у него есть ассистент. Ставят ассистента к стенке, а метатель в него ножи кидает. Бац – возле самого уха воткнет, бац – между ног. Всего вокруг обтыкает, но ни разу не заденет. Спрашивается, для чего ему нужен ассистент? Для показухи. Чтобы добровольно пер на рожон. А тот бы его ловко каждый раз уберегал. А все бы смотрели и хлопали...

– Что-то ты не очень ласково о нем... – расхрабрившись, покритиковал я.

Серега сейчас совсем не казался мне опасным.

– А ему мои ласки по барабану! – Дергун поднялся и отряхнул мятые штанины. – Лишь бы я работал, как следует, лез бы нагло во все разборки – он и доволен. Ну, давай, что там у тебя?

Он показал на чемодан, но не сделал ни шагу мне навстречу. Пожалуйста, мы не гордые. Я поднял чемодан и пошел к нему.

– Будто сам не знаешь, что там!

Серега зевнул.

– Я так думаю – бомба.

Меня словно обдало кипятком.

– Что?!

– А ты как думал? – спокойно произнес он. – Чтоб начальство такие деньги сразу отдавало? Сроду не поверю! Неси, неси давай, чего встал? Тут проверить-то легко. Кто ко мне с оружием ближе, чем на два шага приближается, тому сразу – абзац. Вот мы сейчас и посмотрим...

Я в ужасе хотел было броситься прочь, но позади меня вдруг с грохотом обрушилась стена, завалив единственный выход из дворика.

– Серега! – крикнул я. – Не надо! Что ты делаешь?!

– Экспериментирую, – медленно выговорил он и двинулся на меня. – Знаешь, как это сладко – подставить шею под топор? Как стакан спирта хряпнуть. До костей пробирает!

Я заметался. Проклятый чемодан словно прилип к пальцам.

– Но я-то здесь при чем?! За что меня-то?!

Дергун развел руками.

– Кто-то должен расплачиваться. По правилам. А со мной ничего случиться не может. Вот смотри, что сейчас будет...

Он шагнул ко мне и схватил за отворот пиджака. Сейчас же в небе что-то грохнуло, огненный шар явился в вышине и понесся к земле, рассыпаясь на лету.

Серега хохотал, запрокинув голову, глядел в небо и тряс меня, как грушу.

– Сюда! Вот она, мишень! Вот она, падла, бомбу мне приволокла! Бей!!!

Что-то вдруг звонко щелкнуло, и он замолчал. Меня обдало жаром. В небе таял дымный след метеора. Дергун, выпустив меня, медленно заваливался назад. На груди его чернело обожженное пятно. Из самого центра пятна тонкой пульсирующей струйкой била кровь. Я инстинктивно подхватил его и уложил на землю.

– Мы так не договари... – прохрипел Серега и затих.

Вот тут-то и прогремел тот самый голос с неба, о котором много писала потом пресса. Однако, по неистребимой газетной привычке, записные острословы все переврали. Вовсе не было слов "Тьфу, черт, промазал!", как они утверждают. А было то, что и должно было быть:

"Мене, текел, фарес!"- раскатисто пронеслось над городом.

Слова эти, как вы понимаете, относились к Дергуну и ко мне. Он уходил, а я становился новым Избранным и остро ощущал в этот момент, как переливается в меня его былая сила. Как будто злые, насмешливые тени, всю жизнь обступавшие меня с разных сторон, отлетели вдруг и дали дышать. Я закричал, засмеялся и заплакал от свалившегося на меня счастья, поскольку неожиданно понял, что могу все.

Нет, не просто все, что хочу. Что я там мог хотеть раньше? Машину, холодильник, как у Сереги в огороде? Примитив! Не об этом думал я, глядя в провал неба, где вспыхивали и гасли падающие звезды – осколки небесного тела, пущенного миллиарды лет назад из далекой галактики специально ради меня. Я вдруг осознал, что все мои потаенные, от самого себя скрываемые желания стали теперь вполне осуществимыми. А главное – я больше не боялся. Я осмеливался желать.

Стена, закрывавшая вид на город, рассыпалась в пыль. За вольно разлившейся рекой перемигивались огоньки. Я поднялся с колен, вышел из развалин завода и двинулся в мой город напрямик, аки по суху...

Надеюсь, первые же мои шаги в новом качестве показали Избравшему меня, что Он не ошибся в выборе. Скажу без ложной скромности: по сравнению со мной, Серега Дергун, со своими провинциальными запросами, просто смешон. Куда его "Тойоте-Камри" до моей яхты! А жалкий чемодан баксов, вытянутых у колоямских ларечников, разве может сравниться с моими золотыми активами банка "Экартель"? Я уж не говорю о его неуклюжих попытках ухаживать за областной актрисой Ольгой Пестик. По сравнению с теми высокими отношениями, которые установились между мною и вами, мой друг, это просто пошлое, разнузданное свинство...

И все же порой на меня нападают жестокие сомнения. За что погиб Дергун? Чем не угодил? Не ждет ли и меня в отдаленном будущем та же участь? Нет, по зрелым размышлениям, я в это не верю, конечно – слишком велика и принципиальна разница между ним и мной. Но отчего-то в последнее время я стал ужасно торопиться. Спешу жить. Мало ли что? Будем же беззаботно вкушать все наслаждения этого мира, пока щедрая рука... э-э... ну, в общем, вы поняли. До свидания, мой бесценный друг, и до скорой встречи. Надеюсь, когда она состоится, вы разрешите называть вас просто – Вадик.

P.S. А, может, и промазал, кто его знает...

Без надежды

...Карты у нас не было. Откуда? Шли, как водится, по пачке "Беломора". Да и "Беломор" тот видели только мельком, на столах у начальства. Потому направление держали примерное – на солнце. А что там, впереди, Нарьян-Мар или Воркута – так далеко и не загадывали. Самое верное – ничего там нет, и приют наш крайний – полынья или волчья утроба...

– Чего ж вы рванули без надежды?

– Как без надежды? Надежда всегда есть. Терпения не хватает. Летом слух пошел, амнистия будет. За победу над Германией. Дескать, фронтовикам дела пересмотрят, и кто безвинно сел, всем – гуляй. Крепко на эту амнистию надеялись. Вот-вот, думали. Не сегодня-завтра на волю. Тут на собственной заднице-то не усидишь, не то, что на зоне. Даже выработка упала, сколь начальство ни лютовало. Только мастер отвернется, зэки сейчас работу бросают, в кружок соберутся и бу-бу-бу... Говорят, в Усинск комиссия приехала и сразу все дела затребовала по орденоносцам. Их в первую очередь оформлять будут. Может даже ордена вернут... Кто говорит? Откуда узнал? Не важно. Придурки из столярного в Рудоуправлении мебель разгружали. А там, в парткоме – радио. Будто бы сам Сталин про фронтовиков сказал – отпустить. Они, говорит, за меня кровь проливали... Как же так? По радио – про зэков? Сомнительно. Однако, все может быть. Время шальное, победное. Веет вольным духом в республике Коми, будто солнышком ее, студеную, вдруг припекло.

Но прошел август, сентябрь, по речкам ледок захрустел, кое-где и встал крепко, а начальство про амнистию – ни гу-гу. С них станется, что и притаили от Сталина списки. Больно уж много народу отпускать придется, как бы не вышло нагоняя за такие посадки в военное время. Закряхтели зэки, заволновались – ох, обнесут, забудут, затусуют дела по ящикам! Сгноят живьем в тундре, и концы в воду!

Больше всех Гошка Сухотин, автомеханик, переживал. До посадки было у него две медали – за отвагу и за оборону Советского Заполярья. Со всех сторон был Гошка герой, хоть и хлюпик – соплей перешибешь. Да попал раз под горячую руку в морозную пору. Четыре дня дивизия на марше снег месила, а на пятый – приказ: разворачиваться в оборонительную. Чистое поле кругом – ни теплячка под картером развести, ни керосину для лампы достать. Комдив ярится, кулаками машет – дай да подай ему электричество в штабную палатку, а ни одна станция не дышит – дизеля на морозе не заводятся. Ну и загремел Гошка в трибунал, из всех механиков – один. Нашли крайнего, кого не жалко. Да еще как хитро перекосило судейскую канцелярию – в штрафбат не послали, а выписали десятку по пятьдесят восьмой, как вредителю...

Когда замаячила весть об амнистии, Сухотин чуть не в пляс пустился – уверен был, что его, хоть не с орденоносцами, но вторым эшелоном обязательно выпустят, ведь не виновен он ни на полпальца – дураку понятно! Тем более Сталину...

Однако вот подзамялось дело. Гошка сам не свой ходил, пятый угол искал, почернел, доходить совсем с горя начал и однажды даже надзирателю в сердцах крикнул, мол, боитесь вы, кабы в Кремле про ваши дела не узнали! Еле отлежался потом... А тут и зима пришла, октябрь. Бураны зарядили.

И вот как-то метельным таким утром довелось нам троим – мне, Гошке, и Саньку Вакуленко, тоже из нашей бригады, слегка у повара подшестерить – тащить из зоны в зэковскую кухню на руднике всю сменную пайку – четырнадцать буханок, да крупу, да соль, да гидрожира полкило в котелке. Нелегка поклажа, однако за право нести мешок и драки бывают. А как же! Человек при кухне – это кум королю и сват министру. Совсем дураком надо быть, чтоб в такой счастливый день голодным спать лечь.

Понятно, поставили нас в переднюю шеренгу, чтобы конвою виднее, да и свои сзади приглядят, не дадут погужеваться в дороге. Каждому ведь хочется пятерню в мешок запустить и горстями крупу в рот сыпать, потому и следят друг за другом надежнее вертухая. А буран завывает!

– Шире шаг! – начальник командует. – Не растягиваться!

Сам бы попробовал – с мешком на плечах да без дороги. Сугробов намело так, что не поймешь, где шоссейка, а где целина. Спины передних конвойных поначалу еще маячили, а как вышли в чистое поле – все, марево непроглядное.

– Не отставать, мать вашу! – орет начальник, волнуется.

Зря только глотку надсаживает. Вряд ли кто его слышит дальше нашей шеренги. У бурана-то глотка позычней будет.

– Да вы что, сучье племя?! Прятаться?! – голос, вроде, близко, а человека не видать. – Передняя шеренга! Бегом! Пристрелю!

Припустили бегом. Черт его, шального, знает. И правда еще пальнет с перепугу. Бежим, бежим, боками друг о друга тремся, чтоб не потеряться, мешки на спинах прыгают, котелок звенит, хлебушек, только из хлебопечки, так щекотно через дерюжку попахивает – аж брюхо сводит! Но что за напасть – не можем нагнать конвой!

– Стой, мужики! – ору. – Куда-то нас не туда понесло!

Но Гошка машет уверенно, за мной, мол, не боись. Пробежали еще шагов пятьдесят. Нет, явно дело нечисто. Остановились, оглянулись – и задних не видно. Ждали, ждали – не нагоняют!

– Эй, – зову, – гражданин начальник! Мы заблудились!

Вдруг Гошка меня в бок как пихнет!

– Молчи!

Мы с Саньком на него уставились.

– Почему?

– Вы что, не понимаете? – мешком тряхнул. – У нас жратвы на месяц! Ходу даем! Воля сама под ноги ложится!

Я даже растерялся.

– Это – воля?! Занесет в сугробе, так что ни одна собака не отроет!

– Вот и хорошо, что не отроет! – Гошка рад. – И след не возьмет! Когда и двигать, как не в такую погодку! Пока погоню снарядят, мы уж на полпути будем!

– На полпути – куда?

– Я уж знаю, куда! – кричит в ухо. – Доведу, не сомневайтесь!

Я на Санька посмотрел, вижу, мнется.

– В тундре смерть верная. Лучше вернуться...

– Куда вернуться?! – Гошка чуть не плачет. – Думаешь, лейтенант тебя караваем встретит?!

И, будто в ответ, сейчас же откуда-то – тра-та-та-та! Очередь.

– Вот тебе каравай! – Сухотин плюнул в снег.

– Да это они сигнал подают! – не сдавался я. – Поняли, что мы заблудились. Пошли!

– В кондей посадят, – вздохнул Санек. – У них и в погоде зэк виноват...

И тут к вою ветра прибавился тошный такой посвист – с фронта я его не слышал. По над головой так фить-фить. И снова глухо простучала вдалеке очередь.

– Сигнал подают?! – гаркнул Сухотин. – Да они палят от пуза веером, лишь бы нас положить!

Тут уж переминаться с ноги на ногу некогда стало. Подхватились и бежать. В какую сторону – неведомо, лишь бы от пули уйти...

Пурга утихла только на третий день. Солнышко проглянуло, идти стало легче. До тех пор, как ни старались, не столько шли, сколько отсиживались в норах под снежными застругами, жгли стланик да ольху, дремали, угревшись кое-как в берлоге.

Солнышку не рад был только Гошка.

– Самолет могут послать.

Чуть развиднелось, погнал в дорогу, каши сварить не дал:

– Во-первых, дым заметен, а во-вторых, спичек только коробок, экономить надо...

Ну, что, почесались да пошли. Пойдешь, когда они вдвоем подгоняют – мороз да Гошка.

– Куда ж он вел-то вас?

– Куда! На Кудыкину гору! Извиняюсь. Мы с Саньком и сами все допытывались, далеко ли еще. Но Гошка только отмахивался.

– Ишь, торопыги какие! Терпите! Идем неплохо, жратва есть, чего еще?

– Жратва и в лагере была, – Санек бурчит. – Небось, прожили бы кое-как... до амнистии.

Гошка аж мешок уронил.

– Да ты с головой или нет?! Мы же зачем и пошли – правду добыть! Зажилило начальство нашу амнистию, сидит, под жопу личные дела подложило, и все у него шито-крыто! А Сталин-то и нет знает! Вот, горюет, хороший боец был Санек Вакуленко, да жаль, погиб смертью храбрых!

– Как это так – погиб? – удивился Санек.

– А где ж он? – Гошка закинул мешок на плечо и зашагал дальше. – Приказано было всех ошибочно замордованных отпустить, так? Если нет Санька, значит сгинул в рудниках, дошел на общих. Либо, в самом деле, оказался враг.

– Какой я тебе враг?! – Санек чуть не с кулаками.

– Вот то-то и оно! – Гошка лыбится. – Мало ли куда начальство наш список сунуло – во враги ли, в покойники. А тут, представь, вдруг открывается дверь в Кремле, и входишь ты. Разрешите, мол, доложить, товарищ Верховный главнокомандующий. Боец Вакуленко жив-здоров и готов следовать по месту проживания, при всем параде и с боевыми наградами! Чудак-человек! Мы ж не только себя, мы всю республику Коми на волю выпустим! И Нарымский край в придачу.

Санек и челюсть отвесил. Вона как Гошка распланировал! А я посмеиваюсь.

– До Кремля далеко. А и близко было бы – кто нас туда пустит?

Но у Гошки на все ответ.

– Нам в Кремль и не надо. Нам только до связи добраться, дальше не учи. Доложим по всей форме...

Так это резонно рассказывает, аж в носу чешется. Санек идет, чуть не всхлипывает – очень ему хочется Верховному доложиться. Но меня на голый энтузиазм не возьмешь.

– Ну, дойдем мы, положим, до Инты. Та же зона, только больше. Ну и что? Ни одежки, ни бумажки. Кто такие? Откуда? Там же нам крылья заломают – и на нары. А уж к телефону и подступиться не дадут.

– К телефону! – Гошка презрительно скривился. – Да разве я потащил бы вас в бега ради какого-то телефона! Нет, братцы, там, куда мы идем, телефоны не в ходу. То есть, тьфу, что я? Там их как грязи. У каждого свой, через плечо. Так и ходят.

– Ага. И катушка провода на спине, – поддакнул я.

Люблю, когда смешно врут.

– Деревня! – отмахнулся Гошка. – Без проводов они работают! Но это мелочь, так – знакомой продавщице позвонить, в кино позвать. А есть там штука поударнее, совершенно секретная. Вам говорю, потому что доверяю. И потому что задача наша – общая. Я не дойду – другой дойдет и что надо, сообщит.

В общем, зарыт там пункт прямой смотрительной связи с Верховным...

– Это как так – смотрительной?

– А так. Экран, как в кинотеатре, только поменьше. А на экране – Сам. Ты его видишь, он тебя видит. И разговариваете. Будто в одной комнате.

– Ты-то откуда про экран знаешь? – не утерпел я. – С Самим, что ли, разговаривал?

– Разговаривать не разговаривал, – степнно ответил Сухотин. – А слышал. Земляк у меня там служит, связист. Вместе на Северном фронте КП оборудовали. Надежный парень. Он нас до этого экрана допустит...

Санек рот разинул, даже мерзнуть забыл.

– А зачем Верховному такая связь? С тундрой...

– Так это еще, когда Карельский фронт был, построили тут секретный город – заводы, институты, бани... Ну и связь, понятно. Инженеров туда, мастеров собрали – ковать оружие победы. Наковали – будь здоров! Там паровозы без угля ходят, понял?

– Как без угля? А на чем?

– На солярке. И пароходы тоже.

– Так он на море, что ли, город твой? – подъелдыкнул я.

Гошка покашлял.

– Зачем на море? Нет. Воздушные они, пароходы. По небу летают.

– Как это так – по небу? – не понял Санек. – Что за туфта?

– Сам ты туфта! ПэВэОшные аэростаты видал? Вот то же самое, только еще больше, с палубами, с каютами...

– Да ну тебя с каютами! – рассердился Санек. – Я думал, он серьезно... Не бывает такого!

– Бывает, – авторитетно подтвердил я. – Дирижабль "Гинденбург".

– Ну, слава Богу! – облегченно вздохнул Гошка. – Хоть один церковно-приходскую школу окончил!

И больше про секретный город рассказывать не хотел, сколько Санёк ни канючил.

– Ну, а дальше?

– А дальше хуже пошло. Как ни экономили крупу, гидрожир, да хлеб, а подъели все, до крошки. В мороз-то голодным далеко не уйдешь. Хочешь – не хочешь, а заправляйся. Да Санек с отчаяния две последние буханки разом всухомятку уписал, не доглядели. Чуть не помер, так ему кишки заворотило. Мы с Гошкой хотели ему еще кренделей навешать, для сытости, да сил не было.

А потом самолет прилетел.

Мы-то за это время привыкли, что вокруг ни души, будто на всей земле никого, кроме нас троих, и нет. Надеялись, что начальство про наш побег и думать забыло, терпения ему не хватило всю тундру перерыть. Да, видно, в кабинете, над бумагами, терпелка не мерзнет. Надо – и год будут искать, и два.

Сидели поутру у костра, дожидались каши. В котелке уж не горсть варилась, а щепотка всего, вместо гидрожира – одна промасленная бумажка с-под него. Вся и каша – жижа да вода. Одна радость, что набрели на первый за всю дорогу лесок, не из кустиков жидких, а из настоящих деревьев – тощих да кривых, но все-таки натуральных сосенок. Под ними, вроде, не так и холодно, как в тундре, уютней как-то... И тут налетело.

Ну, прямо как в сорок втором, под Жиздрой, когда, бывает, выскочит из-за рощи Мессер, да в два ствола разом пропашет вдоль колонны колею – огонь пополам с кровью... Но тут-то налетел свой – вот что обидно! Хотя, какие у зэка свои? Только те, что по спине ползают, остальные все – враги.

Угловатый, разлапистый Ил-2, прошел низко над тундрой, не боясь ни зениток, ни Мессеров, и с ходу всадил очередь прямо нам в костер. Далеко откинуло, завертело пропеллером искореженный котелок. Искры тучей поднялись в белом дыму. Мне запорошило глаза, засыпало головнями, Санек выматерился растерянно, а вот Сухотин заорал так, что я сразу понял – зацепило его. Кое-как проморгался, гляжу – Санек уже тащит Гошку к лесу, а по снегу за ним широкая красная полоса. Кинулся и я на подмогу, потащили вдвоем, укрылись в сосняке – не успел, вражина, с разворота еще очередь дать. А наудачу, по деревьям, стрелять не стал, пожалел. Не нас, конечно. Патронов.

Вот и добегались. Ни жратвы, ни котелка, и раненый. Гошка лежит, стонет без понятия, из ноги фонтаном кровь и кость торчит. Кое-как перетянули, замотали, снегом обложили. Надо бы уходить по добру, но куда его такого тащить? Все же полдня упирались, волокли на сосновых лапах по снегу, запарились, как ломовые клячи. К ночи разложили под деревьями малюсенький костерок. Заметят с самолета, могут и бомбу кинуть. Гошка совсем доходит, трясет его, зубы стучат, но в сознании – нога на холоде онемела, болит, конечно, страшно, но не до крика.

Отошли мы с Саньком в сторонку, посмотрели друг на друга – и, ни слова не сказавши, вернулись к Сухотину.

– Вот что, Георгий, как тебя... Иванович, – говорю. – Положение наше ясное – хуже некуда. Не сегодня-завтра нагрянут вертухаи, либо Илок опять прилетит, фугасками закидает. Через всю тундру штурмовик летать не станет, видно где-то рядом аэродром у них. Стало быть надо уходить. Идти ты не можешь, а волочь тебя – далеко ли уволочем? Да и зачем? Доходишь ты, Гоша, по полной, и остается тебе не долго. Решай сам: оставить тебя тут, у костра, на самостоятельное довольствие или помочь, чтоб не мучился?

Гошка сквозь муть в глазах улыбается.

– Рано прощаетесь, ребята... Придется вам бренное мое еще недельку – другую потаскать...

– Это на какой же резон? – Санек сердится.

Да и я обижаюсь. Сам же нас в бега сманил, под вышак подвел, и не наша вина, что его подстрелили. Что мы, санитарная команда – таскать его?

– Потаскаете, – смеется Гошка. – Иначе что ж вы есть будете?

– И согласились?

– А куда деваться? По-людски попрощались, и Санек его дубиной оприходовал. Две недели на этом пайке прожили, но тут новые беды – ударили морозы, да такие, что лес трещит, в небе столбы света гуляют, и никаким костром в этот холод не угреться. Не то, что идти целый день – нос из берлоги высунуть больно – так прихватывает. А потом и совсем кирдык случился – огонь проспали.

Спички-то у нас давно кончились, угли таскали в колоде, раздували на дневке, огонек на сухой мох ловили – приспособились. Но в самый мороз как-то сморило сном обоих – чуть не замерзли. Проснулись ночью – здравствуйте! Повестка на тот свет.

С горя ломанулись в темноте через лес, куда глаза глядят. На что надеялись? На чудо. Если к утру тепла не найдем, то все – носом в снег и волчья отходная. Плохо помню я этот бег. Ветки по глазам хлещут, кусты робу дерут, и без того драную, по спине пот стекает, но тепла от этого ни капли – трясешься на морозе, да еще и мокрый. Потом силы кончились. Помню, встал на колени и думаю: хватит. Здесь и лягу.

Только вдруг Санек со всего маху по шее мне как даст!

– Слышишь ты или нет, что говорю!

Я повернулся медленно, смотрю на него без мысли. В ушах глухо так голос, через перину:

– Там, гляди... жилье, что ли?

Не сразу дошло до меня. А как сообразил, о чем он, протер глаза, присмотрелся – вижу и впрямь: лес впереди редеет, луна в чистом поле светит, а на пригорке – крохотное какое-то строеньице – не то хатка, не то будка, для жилой избы, вроде маловата, для собачьей конуры – великовата. Стоит черным кубиком, и ни огонька кругом, ни тына. Может, и правда, кусок скалы? А что, если будка эта – сторожевая? Ну да нам с Саньком бояться уж нечего, отбоялись свое.

Подошли, разглядели, пощупали. Оказалось – листового железа сарай, ворота двустворчатые, без замка, проушины толстой проволокой замотаны.

– А ну, давай, Санек! Для твоих клешней задача! Раскрути-ка эту проволоку.

– Не могу, – говорит, а сам поник совсем. – Пальцы онемели, ничего не чувствуют...

Ну, взялся я сам, варежки драные, шкура с пальцев клочьями сходит, совсем застудил руки, но размотал проволоку и ворота открыл. Вот бы, думаю, тут ход подземный, пусть к вертухаям, лишь бы в тепло! Но нет, железная, стылая громада во весь сарай. Пахнет соляркой. Сбоку – электропакетник и кабель наружу уходит. Пощелкал рубильником – хрен. Нет напруги. И тут сообразил. Да это же электрогенератор! Если завести мотор, будет электричество, свет. Может, и тепло. Только как его завести? Эх! Сюда бы Гошку!

Пошарил еще вокруг генератора, нашел железную рукоятку, вроде той, что моторы заводят. Нашел и дыру, с виду подходящую – да все почти на ощупь, хорошо, луна в спину...

Вставил рукоятку, зацепил там за что-то, поднажал – еле-еле провернулось, чавкнуло и все. Нет, так нам его не завести.

– Санек! – зову, – А ну помоги! Один я корячиться должен, что ли?

Не отвечает Санек, кабан ленивый. Как буханки жрать, так он первый! А как навалиться хорошенько... Я крутанул еще раз. Будто веслом в трясине гребешь – ни толку, ни удовольствия.

– Нет, брат, дизель так не запустить, – раздалось за спиной.

– А как? Может, ты знаешь?

– Тут бензиновый пускач должен быть. Долей в бак из канистры.

– Сам долей! Откуда мне знать, какой такой бак?!

Я сердито обернулся и чуть не упал от неожиданности. В дверях маячила щуплая низенькая тень.

– Под рукой у тебя патрубок! Крышку свинти.

Голос какой знакомый...

– Сплю я, что ли?

– Вот именно! Спишь на ходу! Бери канистру, вон там, в углу! Лей!

Я послушно поднял тяжелую емкость, снял крышку, наклонил. Пахнуло бензином.

– Осторожно! Не разливай! Блюди технику безопасности! Ну, хватит, завинчивай. Теперь подключи магнето. Видишь, проводок висит? Сюда его примотай, на клемму. Ну а теперь – крути маховик.

– Гошка, – прошептал я, взявшись за рукоятку. – Как же это так?

– Крути, тебе говорят!

Я крутанул. Еще. Проскочила искра. Маленький бензиновый двигатель чихнул и затарахтел ровно.

– Подавай муфту! – велел Гошка, показывая на короткий рычаг с набалдашником.

Я надавил на рычаг, что-то лязгнуло, заскрипело, провернулось, и вдруг страшно взревел дизель. Под потолком сарая, сначала тускло, потом все ярче разгорелась пыльная лампочка.

– Готово дело! – Гошка вытер руки ветошью и бросил ее мне.

– Ну, пошли!

– Куда?

– Ты что же, не видишь?!

И тут я увидел.

Провода, что тянулись от нашего дизеля в поле, стали, будто елочные гирлянды, вспыхивать лампочками. Лампочки загорались сначала по одной, по две, по четыре, а потом целыми гроздьями, как в театре. И чем дальше, тем больше ветвились, разбегались в разные стороны огни, и вот уже свету достало на целый город. Осветились окна, улицы, побежали машины и огромный паровоз без трубы прогудел, набирая ход. А над крышами, посылая во все стороны лучи, висел огромный дирижабль.

– Что это, Гоша?! – спросил я.

Ноги у меня подкашивались уже не с устали, а от удивления.

– Чудак-человек! – рассмеялся Сухотин. – Я же тебе говорил: это секретный город! Пошли! У нас еще дел по горло.

– А Санек? – я обернулся.

Санек спал сидя, привалившись к металлической двери сарая. Ноги его заметал снег.

– Пусть спит, – сказал Гошка. – Намаялся, хватит с него.

– Он же замерзнет! – беспокоился я.

Гошка таинственно улыбнулся.

– Нет, нет! Он уже не замерзнет! Пошли!

Мы шли по широким, солнечным улицам, а вокруг поднимались дома-небоскребы, над головой проплывали дирижабли, навстречу нам попадались люди, на ходу разговаривающие по телефону, что у каждого висел на ремне через плечо. И никто из них не обращал внимания на нашу зэковскую робу, на номера, пришитые на груди и на лбу, на весь одичалый наш вид.

– А документы у нас не спросят? – на всякий случай поинтересовался я.

– Не спросят, не спросят, – успокоил Гошка. – Тут уже Амнистия наступила. Про нас теперь все знают.

– За что это нам такая честь?

– За то, что мы идем на доклад к Самому.

И вот мы подошли к незаметной двери, спутились глубоко под землю и оказались перед экраном. Гошкин земляк как раз оказался дежурным и сразу дал Москву...

Ну, а дальше вы знаете, товарищ Верховный Главнокомандующий. Извините, если рассказывал слишком долго, но вы сами приказали – во всех подробностях. А напоследок разрешите мне от лица всех фронтовиков республики Коми пожелать вам, дорогой товарищ Верховный Главнокомандующий, крепкого здоровья и долгих, долгих лет жизни!

Стена

Сверху Стена казалась не очень высокой, зато бесконечно длинной. Но кто же доверяет глазомеру, когда речь идет о Стене? В степи ее видно черт знает, на каком расстоянии, с привычной гордостью подумал Ксей. Наверное, там, в двух-трех днях пути от Острова, Стена видна, как горная цепь, встающая над горизонтом. Жалко, что некому на нее посмотреть оттуда...

Он лег грудью на прохладный камень парапета, и глянул вниз. Ровные ряды многотонных гранитных блоков ближе к земле казались обыкновенной кирпичной кладкой, а затем и вовсе сливались в гладкую, блестящую, словно полированную поверхность. До чего же красиво сделано! Ксей радовался и за первых строителей стены, и за себя. Ему было приятно, что он продолжает самую важную на свете работу и делает ее также красиво и с душой, как старые мастера. Стена окружала остров по периметру и непрерывно надстраивалась, все новые тысячи каменных блоков укладывались в нее ровными, без оконниц и ворот, рядами. А зачем ворота, если некого впускать?

С тех пор, как первая волна Претворения докатилась до подножия стены, в степях не осталось ничего живого. Трава, и та помертвела. Она больше не колыхалась на ветру, а стояла неподвижно, ощетинившись каменными иглами. Продраться сквозь эти заросли было невозможно, если бы кому-то и пришла в голову такая глупость. И все же степь была полна движения. По ночам даже с невообразимой высоты смотровых площадок можно было слышать, как внизу трещит, хрустит и рассыпается твердое крошево. Черную гладь, уходящую к горизонту, время от времени неторопливо пересекали бледные световые пятна. Никто не знал, что это было, а гадать боялись. Ясно, что неживое, претворенное, а от претворенного добра не жди.

Когда-то – Ксей еще помнил те времена – вид со стены был другим. По левую руку, за пенной полосой, чернело море. По нему еще ходили корабли, добиравшиеся, говорят, до живых, настоящих островов. Но и море исчезло, его вымакали, иссушили волны Претворения. Теперь и там, в плоскодонной яме бывшего морского ложа топорщились каменные леса. Как взбаламутило ил в свое время, так он вихрами и застыл.

Ксей вернулся в центр площадки и сел поближе к факелу. Газовая горелка храпела от натуги, испуская синее пламя, но тепла не давала. Ксей придвинул к пламени калильню – массивную решетчатую конструкцию на колесах. Металл постепенно налился красным, оранжевым и, наконец, ярким белым сиянием. Пошел жар. Калильня засветилась нестерпимым блеском, а степь сразу потемнела, отступила в сумерки. Все видимое пространство ограничилось кругом смотровой площадки, с которой уже ничего нельзя было рассмотреть, если не встать у самого парапета, свесившись за край.

Зато огонь теперь видно издалека, подумал Ксей. Он снова поймал себя на желании быть увиденным кем-то там, внизу. Странная фантазия. Если бы даже кто-то там был, разве смог бы он отличить ксеев огонь от тысячи других? Уж огней-то в небе, слава Водолею, хватает!

Сейчас же, будто в подтверждение, облака, пеленой накрывавшие степь, полыхнули желтым. Ксей начал считать мгновения: и-раз, и-два, и-три... где-то на сороковом сияющая ударная волна упала на облака сверху и пробила в них круглую, быстро расширяющуюся брешь. Стал виден огненный шар, догорающий высоко в небе.

– Водород, – со знанием дела сказал Ксей, – мало и далеко.

Однако вспышка достаточно осветила стену, чтобы он мог увидеть двигающихся к смотровой площадке людей. Это патруль шел его проверять.

На всякий случай Ксей поднялся и еще разок взболтнул лопатой клейкую жижу в корыте. Пусть начальство видит, что он тут не вспышки считает, а трудится на благо, готовит раствор к утренней смене. Впрочем, раствор и без того был хорош. К утру он набухнет, как следует, и можно будет класть.

– Почет строителю Стены!

При звуке мелодичного, но властного девичьего голоса Ксей вздрогнул, обернулся и поспешно поклонился не без гвардейской ловкости, только забыв от смущения положить лопату.

– Почет госпоже мира!

– Продолжай работу, – княжна кивнула ему благосклонно.

Ксей принялся бестолково тыкать лопатой в раствор, стараясь не поворачиваться спиной к важным персонам – княжна пришла в сопровождении верховного наставника Фотия и команды сторожей из караула, дежурившего на Стене.

Собственно, по уставу, Ксею следовало бы отдать рапорт старшему сторожу – начальнику караула, но он решил, что лучше будет промолчать. Если уж сама Ена Благословенная велела продолжать работу – знай, шуруй. Кому надо, отрапортуют.

Впрочем, начальнику караула тоже было не до уставов. Он тянул шею, пятил грудь, как на параде, старательно делал равнение направо и ел глазами начальство.

Княжна подошла к залитому светом краю плошадки, заглянула за парапет, долго всматривалась в мерцающу тьму внизу. Ксей, продолжая мутить раствор, осторожно стрельнул глазом в ее сторону. Ена была не только самой важной особой, но и самой красивой девушкой на Острове.

– Давно ты здесь? – спросила она, не оборачиваясь.

Ксей понял, что вопрос задан ему.

– С восьмого часу! – молодцевато доложил он, прижав черенок лопаты к плечу.

– Видел что-нибудь?

Голос ее, всегда приятный, спокойный и уверенный, сегодня звучал необычно. В нем слышалась усталость и даже, кажется, страх. Но о чем она? Что тут можно увидеть нового? Разве что...

– Водородная вспышка, – сказал он на всякий случай. – Слабая. Но это было уже при вас, госпожа.

– А там, внизу? – княжна, не отрываясь, глядела в мертвую степь.

– Так а что там может быть? – Ксей пожал плечами. – Или опять Претворение ожидается?

– Вопросов не задавай! – наставник больно ткнул его в бок. – Отвечай, что спрошено!

– Оставь его, Фотий! – княжна нетерпеливо повела плечом. – А ну, строитель, прибавь огня!

Ксей кинулся к факелу, выкрутил задвижку на всю резьбу. Струя пламени потолстела, разревелась, ударила в щит, так что искры полетели в небо, глазам стало больно смотреть на раскаленную решетку.

– Левее поверни! – крикнула княжна. – Еще!

Ксей, жмурясь, опаляя брови, метался вокруг калильни, хватался за горячие колеса дымящейся рукавицей, сдвигал с места неподатливый каркас. Для Ены он готов был ворочать это белое железо голыми руками. Но княжна стояла к нему спиной, следя за призрачными всполохами внизу, и рвения не замечала. Несколько минут прошли в молчании. Ксей тоже пытался рассмотреть что-нибудь необычное на равнине, но не преуспел.

– Хватит, гаси! – княжна, наконец, обернулась.

Ксей испугался: по ее щекам текли слезы.

– Бесполезно, – сказала Ена. – Они не придут.

– На все Водолеева воля, – прогудел наставник в седую бороду.

– Кто не придет? – вырвалось у Ксея.

Он тут же прикусил язык, понимая, что за подобный вопрос можно и головы лишиться. Но княжна вдруг посмотрела на него доверчиво и беззащитно – ни дать ни взять, соседская девчонка, с которой все детство пробегали в одном дворе.

– Неделю назад сотник Горий ушел за Стену, – Ена вытерла слезы, голос ее был почти спокоен. – В отряде пятнадцать человек. Они должны были добраться до острова Фео и разжечь маяк.

– До Фео?! – Ксей чуть не свистнул от удивления. – Через каменный-то лес? Да там шагу не ступишь!

– Тебя не спросили, – буркнул наставник.

– У них пилы и дробильная машина, – Ена снова глядела вниз, склонившись над парапетом. – Но не в этом дело. Если до Фео добраться невозможно, они должны были вернуться через три дня. Прошла неделя. Все кончено.

– Не нужно отчаиваться, госпожа! Поговорим об этом позже, – Фотий недовольно косился на Ксея, но барской напыщенности в его голосе поубавилось. – У нас ведь есть запасной план...

– Какой план? – княжна досадливо усмехнулась. – Воздушный шар?

– Бесполезно! – снова не по чину вылез Ксей. – Газовые фонтаны на каждом шагу. Так-то их не видно, а как пыхнет один-другой, так ясно – лесом стоят по всей степи. Шар, надутый водородом, через такой столб не пролетит – упадет. А тепловой, с горелкой – и говорить нечего. Пшик – и все...

– Все-то он знает! – Фотий покачал головой. – Может, нам его в Академию перевести из сторожей? Боюсь, президента подсидит...

Ксей позволил себе улыбнуться вслед за Еной. Наставник, как видно, всеми силами старался отвлечь княжну от мрачных мыслей. Оттого-то он и не прогнал до сих пор Ксея, не велел посадить его в холодную за излишнюю свободу обращения. Старик видел, что беседа с этим простоватым парнем сейчас нужнее Ене, чем его собственные высокомудрые увещевания. Ксей и сам понял, что от него ждут не гвардейских поклонов и не уставных равнений. Он, простой строитель и по совместительству сторож, запросто беседовал с княжной и наставником, а начальник караула, вместе с дежурной сменой, стояли перед ними навытяжку, боясь пошевелиться. Однако Ксея не слишком занимала плывущая в руки фортуна.

– Да, – сказал он, – я простой строитель Стены. – Я не знаю, как пройти к островам, и я не знаю, зачем это нужно.

– Мы могли бы подать сигнал, – сказала Ена, – когда-то маяк острова Фео был виден с материка. И если на материке еще кто-то...

– Вы в это верите? А я думаю, везде одно и то же. Претворение ходит по суше не хуже, чем по морю. Нам еще повезло, что вовремя начали строить Стену!

Наставник возмущенно затряс бородой. Этот мальчишка совсем обнаглел! Он уже перебивает княжну!

– Ну, ты, строитель! – начал было Фотий, но Ена нетерпеливо отмахнулась от него, как от жука-трещотки.

– Что же ты предлагаешь? – спросила она Ксея.

– Нас все равно накроет рано или поздно. Волны претвора с каждым годом все выше, а Стену нельзя надстраивать до бесконечности. У нас все меньше воды, несмотря на усердные молитвы Водолею...

– Молитвы – не твоя забота! – сварливо вставил Фотий, – Водолей милостив...

– Воздух тоже уходит, – сказал Ксей. – Жизнь уходит с нашей земли! Но ее можно сохранить...

– Как? Как? – Ена схватила его за руку, будто хотела, чтобы он вот сейчас, сию минуту спас ее и весь народ от Претворения.

– Нужно строить не Стену, а убежище, – сказал Ксей.

Пальцы княжны разжались, рука повисла без сил.

– На это нет времени. Мы не успеем создать убежище, в котором смогут жить сто пятьдесят тысяч человек.

– Жить не смогут. Но могут – спать, – Ксей поймал на себе пронзительно сверкнувший взгляд наставника. – Неправда ли, владыка? Слуги Водолея научились погружать человека в бездыханный сон.

– Кто тебе сказал?! – глухо пророкотал Фотий.

– Слухом Стена строится, – поговоркой ответил Ксей.

– Тише ори! – наставник с опаской покосился на караул. – Это ж священный секрет!

– Раз секрет, значит – правда! – Ксей радостно потер ладони. – Выроем Убежище, укупорим, как следует, и пусть люди спят! Вот тогда кто-нибудь, не торопясь, построит дорогу к маяку и подаст сигнал.

– Кто же построит, если все будут спать? – княжна смотрела на Ксея большими, ожившими вдруг глазами.

– Я, благословенная госпожа!

– Пиропатроны отработали. Спускаемый аппарат отделился штатно. Как слышите, Титаны?

– Поехали! Подсвети-ка нам планетку, Игорек!

– Раскрытие отражателя через сто двенадцать секунд. Потерпите, Титаны. Как самочувствие?

– Как в лифте. Ты не знаешь, на каком этаже здесь буфет?

– Отставить болтовню! – командир повернулся ко мне, – не можешь ты, Леха, без своих фантазий! Докладывай телеметрию!

– Докладываю. Снижение двести. Орбитальная сорок – триста восемь, склонение шесть. Включение двигателей через девятнадцать, восемнадцать, семнадцать...

В иллюминаторе вспыхнула белая полоска горизонта, приближалась освещенная сторона планеты.

– Есть визуальный контакт! – сказал Игорь. – Вон он, "Маячок"!

– Ноль двадцать одна. Начинаю корректирующий виток, – командир говорил сухо, как на тренировке, а нас с Витькой, похоже, слегка колбасило.

Меня, во всяком случае. Все-таки тут вам не тренажер. Мы действительно садимся на эту мерзлую планетку, садимся первыми в мире и все такое... Как-то еще сядем. Да как потом взлетим... Господи, неужели когда-нибудь все это будет позади? Нет, я не трушу, просто есть у меня такая специальная мысленная фраза, которая приносит удачу. Кажется.

За иллюминатором медленно, пиксель за пикселем, проступала изрытая кратерами поверхность Марса. Луна и Луна. Вылитая просто! Не балует нас Солнечная система разнообразием ландшафтов. Садишься вечно, как на блин – круглые, будто по циркулю вычерченные кольцевые горы и пыльные равнины, похожие на провинциальный стадион "Локомотив", вытоптанный футболистами до скальных пород. Есть, правда, еще гиганты с богатой атмосферой, да Венера, но на них садиться – дураков нет. Эх, одна Земля-матушка радует глаз!

– Леха, не спи! Проходим "Маяк".

Я спохватился и взял фотокамеру. Что тут поделаешь, если у меня характер несколько мечтательный? Зато веселый! Без такого человека в экипаже вы бы, товарищи полковники, сдохли с тоски! За полгода-то полета...

– А вот вам и подсветка, Титаны! – Игорь у себя на орбитальном модуле распустил, наконец, перья отражателя и поймал скромное пятнышко выползающего из-за горизонта Солнца.

– Подсветку вижу, – сказал командир.

По серой, неосвещенной еще поверхности планеты пополз бледный зайчик. Я нацелился на него фотокамерой.

– Хм, как интересно! – прозудел в наушниках Игорь. – Вы "Маяк" видите?

– Нет пока, – сказал я.

– От него, примерно к северу, идет какая-то белая полоса, русло, что ли?... Не похоже. Зигзаг какой-то. Изгибается три раза под острым углом. В общем, такая буква "М".

От неожиданности я чуть не выронил камеру.

– Какая буква?!

– Эм! – внятно произнес Игорь. – Мэ! Не путать с Жо. Может, у них там метро? Хе-хе...

– Еще один шутник... – проворчал командир.

Я все пытался поймать в объектив солнечный зайчик, который Игорь должен был навести на "Маяк". Бывает же такое! Когда-то, в детстве, и у меня был маяк, к которому вела дорога, изгибающаяся зигзагом в виде буквы "М". Она была нарисована на листе старой, истертой до дыр миллиметровки. Нарисована моей собственной рукой, как бог на душу положит. Совпадение, не больше. Там у меня было море, и города на островах, а здесь – минус восемьдесят пять, ни кислорода, ни воды, да и маяк-то не настоящий, "Объект эпсилон" – неидентифицированный источник излучения в видимом спектре. Какой-нибудь недопотухший вулкан, что ж еще?

И тут я увидел его.

Сердце остановилось, как бывает в первое мгновение невесомости. Конечно, он не был похож на маяк в обычном понимании, но я узнал его. Это был мой маяк. И к нему вела моя дорога.

Транспортер медленно ковылял по дороге, с трудом находя торный путь среди щедро рассыпанных вокруг осколков породы.

– А если бы не дорога, – с затаенной гордостью сказал я, – мы бы вообще к маяку не подобрались.

– Ну и что? – невозмутимо отозвался командир. – Встали бы там, подальше. Наше дело маленькое – выставить приборы, произвести съемку, и домой!

– Как, домой?! – не понял я. – А на маяк не полезем?

– Тебе дай волю, ты к черту в пекло полезешь! – Витька врубил задний ход, чуть сдал назад и с разгону перебросил транспортер через осыпь.

– Но это же совершенно безопасно! – сказал я, – Там вход есть... вернее, должен быть.

– Ты-то откуда знаешь?

– Ниоткуда. Просто чувствую.

– Чувства отложим до Земли, – командир водил лучом прожектора по обступившим дорогу скалам. – Будем действовать по программе. За тем белым камнем остановишь, – сказал он Витьке.

– Осторожно, там спуск крутой, – машинально заметил я, глядя по сторонам.

Витька резко осадил транспортер у камня и повернулся ко мне. Из-за стекла его шлема на меня уставились два изумленных глаза.

– Как ты узнал?!

Дорога перед носом транспортера круто уходила вниз, туда, где должен был располагаться вход на маяк.

– Н-не знаю. Дежа вю одолевает.

– Выходим, – сказал командир. – И попридержи пока свою дежа вю.

Иззубренная метеоритами вершина "Маяка" действительно напоминала жерло небольшого вулкана. На остро сколотых зубцах играли отсветы внутреннего пламени. Осыпавшиеся стены превратились в покрытые трещинами склоны. Я даже засомневался – ничто не указывало на искусственное происхождение "Маяка". Вот только дорога, упирающаяся в глухую полукруглую арку у подножия горы... Но и это при желании можно было объяснить естественными причинами.

Карабкаясь по обломкам, мы приблизились к арке. Никаких следов каменных блоков, из которых должен быть выстроен маяк. Сплошная, облепленная спекшейся пылью, порода, да россыпь щебенки под ногами. Напрасно я размечтался...

Рука, словно по наитию, поднялась и уперлась в свод арки. Странно. Камень под рукой оказался неожиданно податливым – легко сдвинулся с места и ушел в скальную толщу. Почва под ногами дрогнула, в глубине скалы сдвинулось, провернулось, ударило что-то страшно массивное, и глухая стена перед нами вдруг расступилась. В клубах пыли открылся глубокий черный проход.

– Леха! -крикнул Витька. – Это ты устроил?!

– Нет, – зачем-то соврал я. – Оно само.

– Так, стоп! – командир предостерегающе поднял руку. – Все туда не пойдут. Сначала... Кузнецов.

Если бы не восьмидесятикилограммовый скафандр, я бы подпрыгнул от радости.

– Есть!

– Поставишь камеру и счетчики – и сразу назад, понял? Да не суетись там, а то еще в дыру какую-нибудь свалишься...

– Ничего, – сказал я, шагая в темноту. – Там ступеньки!

... Спустившись с маяка, я вернулся к ребятам и отвел командира в сторону.

– Гриша, мне нужно с тобой поговорить. Витька, отключись, пожалуйста.

– Что еще за фокусы? – удивился командир. – Ты что там, бомбу нашел?

– Да, – сказал я. – Кое-что нашел. Это очень важно. Но я не хочу, чтобы все слышали. Не желаю прослыть психом. Ты мне друг?

– Я тебе прежде всего командир... Ладно, разрешаю. Витя, отключись, но из поля зрения не выходи. Слушаю.

– Гриша, я в детстве с родителями каждый год ездил в Крым.

– Что-то ты уж больно издалека начинаешь.

– Подожди, не перебивай. Я там в поселке дружил с девочкой. С Леной, понимаешь?

– Ну, ну. Дальше!

Я перевел дух. По-идиотски как-то получается.

– Мы играли в игру. Рисовали на карте острова, строили города. Воображаемые, конечно. Но знаешь, как в детстве все это ярко представляется! В общем, у нас была целая страна на неизвестной планете. Мы плавали с острова на остров, торговали, воевали с пиратами. Ленка была княжной, а я – строителем. Все, что мы придумывали, я потом наносил на карту, строил замки, крепости, порты – ей очень нравилось. На острове Фео у нас был маяк. А на самом большом Острове – название ему мы так и не подобрали – находилась столица страны. Там был княжеский дворец...

– Ну и что из этого? – командир нетерпеливо поглядывал на кислородные датчики. Пора было возвращаться.

– Гриша! – сказал я. – Мы на острове Фео!

– Че-его? – он придвинулся ко мне вплотную. – Ну-ка посмотри на меня! Не нравятся мне твои глаза... Не хватанул ли ты, брат, дозу облучения?

– Ты мне не веришь, – я покивал. – Вполне понимаю. Но хочешь, я сейчас выключу этот "Маяк"? А потом опять включу. Я могу, я сам его строил...

– Да при чем тут "Маяк"?! – оборвал командир. – Мы же не в Крыму! Ты оглянись вокруг! По-моему, у тебя просто кислородное отравление, баллон не в порядке...

– Дослушай до конца! Мы играли так лет пять, пока не подросли. А потом случилось...

Я остановился. Как расскажешь о таком? Ленка попала в беду. Просто возвращалась вечером домой, на нее напали и изнасиловали. Какие-то урки, так, мимоходом, завершая крымскую гастроль. Их даже искать не стали. Обычное дело, пожимал плечами участковый.

Для кого обычное?!

Она лежала в больнице, какая-то очень взрослая, даже постаревшая, никого не хотела видеть. Но я все равно приходил каждый день, старался, как мог, развлечь. Отвлечь. Я притаскивал с собой карту, врал о новых приключениях, но она уже в них не верила. Однажды я пришел и увидел, как она резинкой стирает на карте море. Я спросил, зачем она это делает. Она сказала, что страна наша вымерла, море засохло, все стало серым и пыльным. Потому что только так и бывает в жизни. И если я снова нарисую море, оно уже будет ненастоящим.

Я не отобрал у нее карту, но ввел в игру новое правило.

"Пожалуйста, стирай, что хочешь, – сказал я. – Но только не то, что обнесено стеной". И я стал строить стену вокруг Острова...

– Это была очень хорошая стена, Гриша. Самая высокая в мире. Но она уже не могла спасти княжну.

– Почему?

Ну как ему объяснить? Ленка уверяла меня, что с ней все в порядке, ничего страшного не произошло, она успокоилась и забыла. Просто начинается взрослая жизнь. С играми пора закругляться. Она говорила это таким спокойным, взрослым голосом, что я поверил. Не то чтобы она меня убедила, и не то, чтобы обманула. Но я, оказывается, и сам повзрослел. Моя планета, еще недавно такая голубая и зеленая, тускнела на глазах, становилась пыльно-серой, со зловещим красноватым оттенком...

Скоро я уехал из Крыма, а когда вернулся через год, Ленку было трудно узнать. Она дни и ночи пропадала в Ялтинских кабаках, похоже, с теми самыми бандитами. Собственное княжество ее больше не интересовало...

– Давно это было? – спросил командир, когда я, как мог, с пятого на десятое, пересказал ему эту историю.

– Очень давно.

– И ты ее с тех пор не видел?

– Нет. В позапрошлом году был там проездом, спрашивал у соседей. Говорят, умерла. Спилась.

– А что с картой? Потерялась?

– Не помню. Может, валяется где-нибудь дома...

– Но игру ты так и забросил?

– Да, в общем... так и забросил. Но сначала – не знаю, что уж мне вступило в голову – сначала я придумал Убежище. Тщательно вычертил планы залов, где спят жители, все до одного, потом проложил вот эту дорогу, зигзагом, минуя опасные места – к острову Фео. А на острове зажег маяк...

– Да-а... – командир неопределенно потоптался на месте, снова взглянул на кислородный датчик. – Трогательная история. Ладно, пойдем отдыхать. До старта у нас пять часов, надо еще много чего успеть.

Он махнул рукой Витьке.

– Пошли!

Я не тронулся с места.

– Гриша! Я не могу улететь! Мы должны их спасти.

Командир остановился.

– А вот это ты зря. Детство вспомнилось – хорошо. Скучаешь по Земле – бывает. Я на Фобосе тоже одно место видел – точь-в-точь мраморный карьер под Искитимом. Чуть до слез не разобрало. Но в истерику впадать не моги! Мало ли что примерещится!

– Ну так давай проверим, командир! Поедем по дороге на север. Там должен быть город!

– Какой город, Леха?! Ты что, картинку со спутника не видел? Там кратер здоровенный – и все!

– Это не кратер, Гриша. Это Стена вокруг Острова.

– Отставить лирику, Кузнецов! Мы на обычной, голой, как лысина, планете! Воды нет, растительности нет, кислорода, стен, островов, княжен – ничего нет! Одни кратеры! Нормальная планета, каких большинство!

– Может, потому мы и находим только голые, безжизненные планеты, что сами их забросили в детстве. Мы сами убили на них жизнь, Гриша. Мы выросли и перестали придумывать. Ничего кроме лысины с кратерами представить себе не можем. Вот и все наше терраформирование. Но меня это не устраивает. Я остаюсь.

– Где это ты остаешься?! – заорал командир. – Витька, а ну, хватай его!

– Он не слышит, – я отступил в темноту под аркой и тронул бугорок под сводом.

Между мной и землянами поднялась стена.

– Пап! Папа! – Катюня настойчиво дергала меня за рукав.

– Да, доча.

– Ну, чего ты замолчал? Что потом было?

Я смотрел в темноту.

– Потом? Потом пора спать. Завтра расскажу.

Дочь разочарованно отвернулась, вздохнула, тронула пальчиком завиток света, падающего от ночника на обои.

– Но ты добрался до города?

– Добрался. Хотя это было трудновато, если честно.

Она сейчас же повернулась ко мне.

– Тебе, наверное, помогли другие космонавты?

– Нет. Они меня не нашли. У них заканчивался кислород, и они улетели.

– Улетели?! – Катюнины глазищи еще больше расширились, хотя эту историю она слышала, наверное, в сотый раз.

– А как ты залез на стену?

– Говорят тебе – все завтра! Спи!

Недолгое сосредоточенное сопение.

– А в городе все спали?

– Да, в городе все спали. Что им еще оставалось?

– А принцессу ты нашел?

– Княжну. Конечно, нашел.

...Это как раз было просто. Куда проще, чем верить, что не сходишь с ума. План Убежища я помнил наизусть, но шел, задерживаясь перед каждой дверью на мгновение, чтобы представить, что именно увижу сейчас. Никак не хватало духу открыть дверь сразу, не задумываясь – а вдруг там ничего еще нет...

– А как ты ее разбудил? Наверное, поцеловал, она и проснулась?

– Вот видишь, ты и так все знаешь. Можешь сама себе рассказывать сказки.

Но Катюню на грубую лесть не возьмешь. Не та порода.

– А потом что?

– Потом кому-то влетит от мамы за разговоры по ночам! Вон она уже идет!

Это, наконец, подействовало. Глазищи перестали мерцать в темноте.

– Ну все, сплю, сплю!

В коридоре легко прошуршали шаги, дверь приоткрылась.

– Ну что, спит?

– Спит, благословенная госпожа! Угомонилась...

– Почет строителю Стены! Пойдем ужинать...

Настоящик

"Каждый сам за себя, один Бог за всех. Каждый сам за себя..."

Питон вдруг понял, почему эта фраза крутится в его прожаренных мозгах, как заевшая пластинка.

"Да я, никак, сомневаюсь?! – с веселым изумлением подумал он. – Это что же, выходит, мне их жалко?"

Он окинул быстрым взглядом из-под капюшона оба ряда сидений. Вагон был пуст, только на самом дальнем диванчике клевал носом седобородый человек в красной, с белой опушкой, шубейке и такой же шапке. Шапка совсем съехала на ухо, открывая тонкую полосу через висок – резинку, на которой держалась борода.

"Чего это он бороду нацепил? – встревожился Питон. – От кого маскируется?"

Он привстал было, зорко следя за ряженым, но сейчас же снова плюхнулся на место и мелко затрясся, будто в нервном припадке.

"Это же Дед Мороз, елки зеленые! Расслабься, бродяга! Праздник у них тут! Новый Год, драть их за ногу!"

Отсмеявшись, он плотнее запахнул куртку, глубже натянул капюшон и, казалось, уснул.

"А, может, и жалко. Как представишь, что тут начнется в скором времени, так и впрямь не позавидуешь им. Вон они какие – елочки наряжают, Деда Мороза водкой поят. Живут себе, о Барьере слыхом не слыхивали – ну и жили бы себе дальше. Что они мне сделали?"

Разомлевший Дед Мороз чихнул, досадливо сдвинул бороду на бок, потер нос вышитой рукавицей. Шапка, наконец, свалилась с его головы, но он не проснулся, только озабоченно потянул на себя тощий мешок с подарками – целы ли – и снова захрапел.

"А с другой стороны – обидно, – подумал Питон, неприязненно косясь на спящего. – Сидят тут в тепле, в довольстве, сытые сволочи, фальшивые бороды привязывают, а Серега-Бокорез – в пещере остался, с одной обоймой... Нет уж, пусть и эти кровью поблюют! И потом – какое мне дело? Деньги не излучают. Скину груз, заберу бабки – а там хоть потоп. Каждый сам за себя, один Бог за всех. "

Поезд с затухающим воем остановился. Питон поднял голову. За окном – ребристые стены тоннеля, толстый кабель под слоем пыли. До станции не доехали. В чем дело?

Впрочем, он уже знал – в чем...

– По техническим причинам поезд следует до станции Печатники, – угрюмо прохрипел динамик.

– То есть как – Печатники?! – вскинулся Дед Мороз. – Печатники только что проехали!

Он ошеломленно захлопал глазами, оглядывая пустой вагон.

– Отличный костюм, – прогнусавил вдруг кто-то над самым его ухом.

Дед Мороз вздрогнул и обернулся. Человек в наглухо застегнутой куртке с капюшоном, надвинутым на лицо, поднял с пола красную шапку, выбил ее о колено, но хозяину не вернул. Поезд тихо тронулся и покатил, набирая ход – в обратную сторону.

– А что случилось-то? – с фальшивой беззаботностью спросил Дед Мороз. – Авария?

– Авария, – кивнул человек, пряча лицо. – Придется помочь...

– Рад бы, но... – Дед Мороз поспешно повернул бороду, пристраивая ее на положенное место, – я ведь и сам на службе. Подарки детворе развезти надо, а водила сломался. Но не оставлять же детей без Деда Мороза!

Он сунул было руку в мешок, но в то же мгновение ощутил холодное прикосновение металла – незнакомец стремительно приставил к его лбу двуствольный обрез.

– Не дергайся, дядя! Дай сюда мешок. Что у тебя там?

– Подарки! Что ж еще?! – чуть не плача сказал Дед Мороз.

Он безропотно расстался с мешком, в его руке остался только разграфленный листок.

– Совсем чуть-чуть осталось, – захныкал он, водя пальцем по строчкам. – На Ставропольской семь, Кириевскому, одиннадцать лет – вертолет, на Краснодонской девять, Бойко – танк, на Кубанской два, Киндергахт... как его, поганца... игрушка Гиганатано... взар...тьфу, на маршала Алабяна три, Черкиняну – алабянные, блин, то есть на маршала Оловяна...

Не обделался бы со страху, подумал Питон. Чего несет? Если только...

Он пригляделся к Деду Морозу внимательней. А что если это проверка? Может, он от заказчика и прибыл, клоун этот? А что? Прикид нынче самый расхожий.

– I need your clothes – сказал Питон.

Дед Мороз осекся.

– Чего?

– Не понимаешь?

– Плоховато у меня с языками, – залебезил Дед. – Уж не сердитесь. Три класса и коридор...

Нет. Этот – не от заказчика. Питон вздохнул.

– Мне нужна твоя одежда.

Я сперва за хохму принял, ей-Богу! Выходит перед строем паренек – ну лет двадцати трех, не старше.

– Больные, – спрашивает, – есть? Помялся кто в дороге, недомогает? Потертости? Царапины?

Надо же! Недомогания наши его волнуют. В учебке, небось, никто про здоровье не спрашивал. Дадут лопату – и недомогай, пока танк по башню не зароешь. А этот – прямо брат родной! Может, и правда, медбрат? На фельдшера что-то по возрасту не тянет. Черт их разберет в полевой-то форме. На погончике – две звезды, и те вдоль.

Тут подходит он прямо ко мне и спрашивает тихо:

– Родителей помнишь?

– Так точно! – говорю.

А сам удивляюсь. Чего их не помнить? Не так давно виделись.

– Живы? Здоровы?

– Более-менее...

– Отец не пьет? А мать?

Дались ему мои родители! На гражданке послал бы я его за такие вопросы. Но в учебке нас уже крепко переучили: хоть про мать, хоть про отца, хоть, извиняюсь, параметры конца... а начальство спрашивает – отвечай.

– Никак нет, товарищ старший прапорщик, – отвечаю, – непьющие они. Оба.

И вдруг чувствую, что и вправду – "О-ба!".

По шеренге этакий всхрюк пронесся, да не такой, как бывает, что ржать нельзя, а хочется. А такой, что сам не знаешь, от смеха всхрюкнул или от ужаса. Будто все разом вдохнули и затаились. И, главное, причина этому дыхательному упражнению явно во мне. А чего я сказал?

Гляжу на начальство, а оно, в ответку, на меня. Без улыбки глядит, спокойно так, и не поймешь, что у него на уме: то ли юморок армейский там притаился, то ли погрузочно-разгрузочные работы для меня, как говорится, в самом нужном месте.

– Так, – говорит, наконец. – Вижу, в учебке общевойсковой устав доводили. Но не весь...

И глазом по шеренге скользнул, будто выявляя, есть ли еще такие самородки, как я. Все застыли, вытянулись, как на параде, шары повыкатывали. Что ж такое? Чем этот прапор столько страху нагнал?

И тут вдруг начинает до меня доходить. Две звезды вдоль погона не одни прапорщики носят. Есть и еще подходящее звание.

Мать моя, красная армия! Говорили же нам, что отправляют в такую часть, что у нее ни номера, ни почты, зато по кухне полковники дежурят. А я-то еще ржал над такой перспективой! Ну, теперь все. До дембеля в солобонах ходить, да когда он еще будет, тот дембель? Оставят до особого распоряжения, всеобщего разоружения...

В общем, стою, дурак-дураком, не знаю, как вести-то теперь себя. Одно остается – дурака и включить.

– Виноват, – говорю, – товарищ генерал-лейтенант! – а сам будто заикаюсь. – Обо... знался!

Он только рукой махнул – молчи уж. И пошел вдоль строя.

– Это к лучшему, – говорит задумчиво, – что уставов не знаете. У нас тут свои уставы. Прогибаться некогда. Обстановка не позволяет. Единственное, что вам сейчас нужно затвердить, как "Отче наш", это... "Отче наш". Потому что дельце будет жаркое. По машинам!

– "Нет, – сказал зайчатам Мишка, – в стаде заяц – не трусишка!"

– В стае, Коленька! – тихо поправила мама.

– Зайцы стаями не ходят, – буркнул шестилетний Коленька, слезая с табуретки. – Все, давай подарок!

Дед Мороз, тронув затейливый узел на мешке, вопросительно покосился на колину маму. Та была расстроена. Ей явно хотелось, чтобы Коля блеснул.

– Это смотря, какие зайцы, – уклончиво заметил Дед Мороз. – Ваши-то, городские, может, и не ходят. Чего им стаей промышлять? На всем готовом живут – где магазин, где склад подломят... А в наших краях, к примеру, заяц голодный, он слона замотает, если стаей.

– Слона-а? – недоверчиво протянул Коля.

– Да что слона! – Дед Мороз махнул рукавицей. – По крепкому насту он, заяц-то, бывает, и на кордон выходит. Обложит со всех сторон и прет цепью. Тут с калашом не отсидишься, дегтярь нужен...

Дед Мороз вдруг умолк, поймав на себе изумленный мамин взгляд.

– В общем, маловат стишок, – сказал он, кашлянув. – Не тянет на подарок.

– Там же дальше еще, сыночек! – в голосе мамы звякнули умоляющие нотки.

– Ай! – отмахнулся Коля. – Там полкнижки еще! Хватит на сегодня!

– Ну, про дружбу, Коленька! – упрашивала мама. – Ты так хорошо читаешь стихи! Дедушке Морозу очень хочется послушать. Правда, Дедушка?

– Черт его знает, как так получается... – Дед Мороз почесал в затылке. – Никогда бы не подумал, что буду всю эту пургу слушать. Но вот поди ж ты! Нравится! Ты, Колян, пойми. Мне подарка не жалко, но за принцип я глотку порву! Сказано: подарки тем, кто маму слушается – все! Сдохни, а слушайся! Мать сказала: дальше рассказывай, значит, надо рассказывать, брат, до разборок не доводить. Это же мать! Сечешь фишку?

– Секу, – вздохнул Коля.

– Что там у тебя дальше насчет зайцев? Задавили они медведя, или отбился?

– Там дальше о дружбе! – радостно вставила мама.

– Не вопрос, – кивнул Дед мороз. – Дружба рулит не по-детски! Особенно, если лежишь в канаве, подстреленный, а на тебя стая зайцев с-под лесочка заходит. И патронов – кот наплакал. Тут без другана надежного, отмороженного, с которым хоть шишку бить, хоть по бабам...

Дед Мороз снова поперхнулся, спохватившись.

– В общем, давай, Колян, заканчивай стишок. Меня еще куча детей ждет.

– Ладно, – вздохнул Коля, – все не буду, только главное, – он снова взобрался на табуретку и старательно прокричал в пространство:

"Чтоб в лесу нормально жить,

Надо дружбой дорожить!

И тогда лесные звери

Будут с сельскими дружить!"

Дед Мороз задумчиво покивал.

– Это верно подмечено у тебя. Лесные – они чистые звери. Кто к ним попал, того одним куском больше не видали... Вот кабы узнали, что про них дети говорят... В общем, молодец, Колян. Здорово припечатал! Заслужил подарок – получай!

Дед Мороз рывком развязал узел, запустил обе руки по локоть в мешок. На лице его появилось удивленное выражение.

– Ох, мать честная! Я и забыл про него!

Он вынул из мешка и поставил на пол нечто вроде автомобильного аккумулятора – увесистый параллелепипед размером с небольшой посылочный ящик.

– Это я извиняюсь, – Дед Мороз обескуражено почесал в затылке. – Это не тебе, Колян.

– Другому мальчику? – с пониманием осведомился Коля.

– Во-во, ему. Мальчику. Шустрый такой мальчуган...

– А он маму слушался?

– Спрашиваешь! Такую маму попробуй, не послушайся! Дня не проживешь, – Дед Мороз отчего-то быстро огляделся по сторонам. – Ладно. Что-то я не по делу уже тарахчу. Вот он, твой подарок – законный, именной, честно заработанный...

И он, наконец, вынул из мешка игрушку.

– Ух, ты, – восхищенно прошептал Коленька, – Совсем как живой...

– А то! – разулыбался Дед. – У настоящего Дедмороза и подарки на все сто!

– Все-таки, странный мужик...

– Хто це?

Остапенко повернулся ко мне, отчего остальные чуть не посыпались со скамейки. Однако сыпаться было некуда – набились в грузовик, как в коробку – под завязку.

– Командующий наш, – прокричал я сквозь кузовные скрипы и рев мотора. – Генерал Колесник! То про родителей расспрашивал, то вдруг – "некогда прогибаться, по машинам".

– Та ничого особлывого, – разулыбался Микола. – В них вже така процедура. Як той Суворов робыл, так и воны соби роблять, – он пренебрежительно махнул рукой. – Гетьманщина!

– Да не размахивай ты ковшами своими! – сдавленно прохрипел ненароком прижатый к борту Степа Гуваков. – Тебя надо в отдельном трейлере возить!

Что и говорить, здоров наш Остапенко. Плечи такой ширины, что из-за спины можно кукольный театр показывать. Бороду бы еще – и вылитый Карабас-Барабас, только без плетки. Да ему плетка и ни к чему – у него кулак такой, что в ведре застревает. Правда, добр Микола, силы своей показывать не любит, теми, кто слабей, не помыкает, но если и смирно попросит, типа, малышей не обижать – никто ему в просьбе не откажет.

Вот и Степе в ответ на ругань он слова не сказал, только выпростал из-за спины, осмотрел повреждения и бережно назад усадил.

– Та ничого особлывого...

Такой у нас Микола.

– Кого ловить-то будем? – спросил Валерка Жмудь. – Опять какую-нибудь хрень из-за Барьера занесли?

– Да уж это как водится, – отозвался из-за миколиной спины Гуваков. – Никакого понятия у бродяг. Притащит черную дыру, а потом сам же вопит: помогите!

– А что, опять черную притащили? – встревожился Жмудь.

– Может, что и похуже. Пойди, разберись, что там, за Барьером, самое зловредное, – Степина голова протиснулась у Миколы подмышкой и обвела глазами слушателей. – Говорят, какой-то настоящик притащили.

– Ящиков нам только не хватало! – тпроворчал Жмудь. – Не заметишь, как сам сыграешь, в ящик-то. Что оно хоть такое?

– Никому неизвестно.

– Как так – неизвестно?! – возмутился Жмудь. – А с какой стороны за эту штуку браться – тоже неизвестно?!

Никто не ответил. Черт его, в самом деле, знает...

– В армии що гарно? – философски произнес Микола. – Що усе скажуть...

Грузовик вдруг накренился, закладывая невозможный вираж. Испуганно запели тормоза. В то же мгновение что-то неимоверно тяжелое врезалось в землю у самого борта. Машину отбросило, будто взрывной волной, завалило на бок. Но взрыва не было.

– Все из машины, быстро! – послышался откуда-то снаружи голос генерала.

В общей куче мне разок проехались пряжкой по физиономии, чуть не высадили пару зубов каблуком и чуть не сломали ребро о какой-то угол. Наконец, могутная рука Миколы выдернула меня наружу.

Задние колеса нашего КамАЗа, были подогнуты внутрь, будто перед взлетом он собирался убрать шасси. Рядом лежала куча бетонных обломков, среди которых я с удивлением увидел плиту с приваренным к ней почти неповрежденным балконом. Вьющиеся растения густо заплетали перила и даже в проеме разбитого окна, как ни в чем не бывало, колыхались белые занавесочки.

– Вон он! – закричал кто-то.

Все разом повернулись к ближайшему дому. Там, на высоте шестого этажа, зиял пролом, как бывает при взрыве газа. Но ни огня, ни дыма не наблюдалось. Сквозь пыльную завесу можно было лишь смутно разглядеть какое-то шевеление – будто кто-то двигал там неповоротливую мягкую мебель.

И вдруг из пелены вынырнула и прямо на нас уставилась огромная, жирно поблескивающая чешуей, голова с двумя надбровными гребнями и частоколом зубов в разинутой пасти. Я даже не сразу понял, что это не кино. Такая знакомая зверюга! Для всех, кто в детстве ими увлекался.

– Гигантозавр, – сказал генерал Колесник. Он стоял рядом со мной, держа в руке разграфленный листок. – Все правильно. Кубанская два, квартира пятьдесят... Не стрелять! Там люди!

Сверху послышались жалобные крики.

– Ну-ка, ты, богатырь, – генерал махнул Миколе. – Бери свое отделение – и за мной. Нужно выманить эту тварь на чистое место. Но стрелять только по моей команде!

Он повернулся ко мне.

– А! Двоечник... У тебя в учебке какая специальность была?

– Механик-водитель! – доложил я, поглядывая все же наверх.

– Вот и поглядим, что ты за водитель. Наводчик в отделении есть?

– Так точно!

Генерал заглянул в листок.

– Бери наводчика и бегом на соседнюю улицу. Краснодонская девять, квартира один. Увидишь там, поблизости боевую технику – гони ее сюда. Выполнять!

Какое же это счастье – дарить радость детям и их родителям! Но какое непростительное разгильдяйство – терять важнейшие документы! Подумать только – забыл где-то список. Адреса, фамилии, наименования подарков... где оставил? У Степанцовых или Кирхмееров? А, может, у Коли, на стихотворной табуретке? Положил на минутку, когда настоящик в мешок запихивал, да так и ушел, склеротик бородатый! Ну и куда теперь?

Дед Мороз даже зажмурился от стыда и отчаяния. В тот же миг в голове словно надпись вспыхнула: Симферопольская четырнадцать, квартира двадцать три. Варенникова Катя.

И более тусклыми, не разгоревшимися еще буквами:

Ташкентская... Поречная... Мячковский бульвар...

Все-таки хорошо быть настоящим Дедом Морозом! Фальшивый какой-нибудь, бухгалтер переодетый, сроду не запомнил бы адреса наизусть. Но для того, кто надел шубу и рукавицы не на праздничную недельку, а на всю жизнь... о! Для него каждый ребенок – роднее собственной Снегурки, и забыть, где он живет... нет, как же можно?! Да в темноте с закрытыми глазами найдет дедушка ваши дома, ребята! Потому что слышит и понимает каждого, кто его ждет...

– Здоров, Питон! – раздался вдруг голос из подворотни. – Поговорить надо. Только не дергайся. Держи руки так, чтобы я их видел...

Вбежав во двор девятого дома по Краснодонской, мы с Валеркой Жмудем сразу врезались в толпу. Народ с изумлением разглядывал развороченную дверь подъезда, откуда торчал... длинный орудийный ствол.

– А ну, граждане, разойдись! – заорал я. – Армейская операция! Освободите проход к технике!

– С ума вы посходили с вашей техникой! – задиристо отозвалась сухопарая старушка с котом на руках. Только капремонт дому сделали, а вы тут со своими учениями, душегубы!

– Жертвы есть? – хмуро спросил я.

– А то как же! На Василия кирпич упал! – она заботливо погладила кота, который совсем не выглядел жертвой. Здоровенный жирный котяра, сытый и довольный. Такого кирпичом-то и не убьешь.

– Это не учения, мамаша, – веско сказал я. – Сохраняйте спокойствие.

– Сань, ты глянь! – дернул меня за рукав Валерка и указал в пролом .

– Ну, что? Танк и танк. Обычный Т-72... постой... что это?

Я вгляделся в сумрак подъезда и ошеломленно присвистнул.

Никогда мне не доводилось видеть такого чистенького танка. Это еще слабо сказано. Он был словно только что снят с полки магазина – даже на гусеницах ни пылинки. Но не это главное.

Танк был розовый!

Деда Мороза окликнул человек, устало подпирающий стенку в тени арки, ведущей с улицы в спокойные, темные уже, уютно заплетенные линиями гаражей, дворы, куда, случись что, нырнул – и канул, не найдут. Этакий рядовой трудяга, возвращавшийся, вероятно, с дневной смены, а может, и даже скорее всего, направлявшийся на ночную... Ну, короче, нашли Питона. Свои ли нашли, те, с кем многажды ходил он за барьер? Да и в этот раз отправился с компанией надежных ребят, а вот вернулся почему-то один. И никому ни слова. Нехорошо.

А, может, заказчику надоело ждать обещанной посылки, и отправил он, полный нехороших предчувствий, другую компанию, и тоже очень надежных ребят – встречать добытчика.

А, может, нашлись надежные ребята и совсем в другой компании. В той, что никого ни за чем не посылала, никому ничего не заказывала, а просто никогда не упускала случая поживиться чужим куском – добычей ли, деньгами ли, или даже просто честным рассказом удачливого бродяги – где был, что достал, как в живых умудрился остаться... В смысле – до этих пор умудрился. Дальше-то вряд ли.

Сказать, которой из компаний надежных ребят принадлежал человек, окликнувший из подворотни Питона, представляется затруднительным. Да и не так это важно. Окликнул и окликнул – на том спасибо, мог бы молча шмальнуть.

– Извините, это вы мне? – Дед Мороз недоуменно, но без опаски, вглядывался в полумрак подворотни.

– Закругляй самодеятельность! – посоветовали из тени. – Не на елке! Гони настоящик! Сколько можно ждать?!

– А! – Дед Мороз с пониманием улыбнулся. – Вы хотите получить подарок?

В голосе его было столько радушия, что человек в арке испуганно попятился, быстро сунул пятерню за отворот ватника и в полумраке стал похож на Наполеона, бегущего из России.

– Но, но! Без шуточек, Питон! – предупредил он. – А то сам подарочек схлопочешь!

– Подарочек? Мне? – оживился Дед Мороз. – Это так мило с вашей стороны! Уверен, весь год вы слушались маму и вполне заслуживаете награды! Осталось только рассказать стишок, и настоящик – ваш!

Дедушкины слова нисколько не воодушевили обитателя тени.

– Кончай измываться, Питон! – взвыл он. – Какой еще, в дупло, стишок?!

– Любой подойдет, – Дед Мороз сдвинул шапку набекрень и, выпростав ухо из-под седых кудрей, приготовился слушать. – Но лучше, конечно, о дружбе. Знаете эти бессмертные строки: "Нас зовут лесные звери под зеленой крышей жить"?

– Да что же это... – пробормотал человек в арке и, чуть не плача, воззвал в темноту: – Сидор! Не могу я с ним ровно базарить! Он говорит, его лесные крышуют! Слыхал?

– Слыхал, слыхал...

Со стороны погруженного в ночь двора вдруг вспыхнула целая рампа огней, густо облепивших кенгурятник могучего джипа. В арке сразу стало солнечно, как на пляже. Но и на солнце бывают пятна. Темным, скособоченным пятном от машины отделился и заковылял, опираясь на звонкую трость, лысый, остроухий силуэт.

– Ничего-то ты не понял, Хомяк, – сказал Сидор, проходя мимо человека в арке. – Зря только кормлю вас, убогоньких... Не с Питоном ты базаришь, пардон, беседуешь... лошара! – он вежливо поклонился Деду Морозу.

– Как не с Питоном? – Хомяк опасливо переводил взгляд с лысого на бородатого, тщетно пытаясь понять, в чем юмор.

– Ведь ты настоящий Мороз, дедушка? – ласково спросил лысый.

– На все сто! – заверил Дед Мороз.

На полной скорости я вывел свою "Розовую Пантеру" на Кубанскую и втопил по полной, торопясь к дому номер два. Из-за грохота двигателя я не слышал стрельбы, но издалека заметил сверкнувшую цепочку – кто-то бил трассирующими. Затем из-за угла показались ребята, они бежали прочь от дома, оборачиваясь и стреляя на ходу. Последним появился генерал Колесник. Он выпустил трассирующую очередь и честно припустил со всех ног. По пятам за ним с каким-то машинным упорством двигался гигантозавр. Видимо, пули калибра пять, сорок пять производили на тормозную рептилию слабоватое впечатление.

– Наводи! – рявкнул я, прижав к горлу лингофон и тут же застопорил фрикционы.

Ствол, как указка, пополз вслед за чудовищем, неотвратимо догоняющим Колесника.

Жахнуло, пахнуло огнем и пороховым дымом. Автомат четко отработал перезарядку орудия. Но второй выстрел не понадобился.

Генерал Колесник подбежал, на ходу обирая с себя клочья мяса и, вспрыгнув на броню, протянул мне руку.

– Ну, держи пять, крестник! Вовремя подоспел, спасибо! Понял теперь, с чем мы имеем дело?

– Так точно, – сказал я. – Хищный динозавр мелового периода...

– Да плюнь ты на динозавра! – генерал устроился поудобнее и вынул пачку "Казбека". – Эй, наводчик! Вылезай! Великолепно стреляешь, – с чапаевской интонацией сказал он показавшемуся над башней Валерке. – Угощайся.

– Виноват, товарищ генерал, – смутился Жмудь, – не курю.

– Да я и сам не курю, – сказал Колесник. – Это мятные конфеты. А то прет от этого динозавра, как от хорька...

– Откуда он взялся? – я все никак не мог сообразить, что происходит.

– Оттуда же, откуда и твой танк, – сказал генерал. – Из мешка...

– Я так и думал, – покивал Сидор. – настоящая борода, мешок, подарки... И вообще все, к чему прикасался настоящик – все настоящее! Ты ущучил? – обернулся он к Хомяку.

– То есть... да... – неуверенно протянул тот. – Конечно.... Но в каком это смысле – настоящее? Он что, вообразил себя...

– Нет! – рявкнул Сидор. – Он и есть! На все сто процентов – натуральный Дед Морз!

– Так ведь не бывает их ... – растерялся Хомяк.

– Извини, дедушка. Мал еще сынулька мой, – Сидор ткнул тростью в сторону Хомяка, – не узнал тебя. Но мальчик он очень хороший, и маму слушается, и стишок сейчас отчебучит за милую душу! Начинай, Хомячок, не тяни кота за елку, дедушка ждет. Ну?

– Да не знаю я стихов! – захныкал вконец сбитый с толку Хомяк.

– Как так не знаешь?! – встревожился Сидор. – Что тебе мамка в детстве на ночь читала?

– Какая там мамка! – горько хмыкнул Хомяк. – Она и днем-то ничего кроме этикеток на бутылках не читала! А к ночи и вовсе буквы забывала...

– Думай, Хомяк, думай! – лихорадочно бормотал Сидор. – Будешь кобениться – шлепну! Не может быть, чтобы ни одного стишка не помнил!

– Подскажите хоть начало!

– Да мне-то откуда стишки знать?! – взвыл Сидор. – Я с пяти лет по психушкам!

Хомяк уныло покосился на Деда Мороза:

– А без стишка нельзя?

– Отчего же, – умильно расплылся дедушка. – Песенку можно. Или танец.

– Вообще-то, пару песенок я помню... – Хомяк неуверенно почесал в затылке.

– Заткнись! – прошипел Сидор. – За твои песенки ничего, кроме срока, не получишь! – он старательно посмеялся, заглядывая под косматые брови Деда Мороза. – Хомячок у нас – плясун!

– Кто плясун?! – ужаснулся Хомяк.

– Стесняется, – Сидор подошел к подручному и потрепал его по загривку, да так нежно, что у того клацнули зубы.

– Если что-то мешает, скажи, – заботливо промурлыкал лысый. – Танцору ничего не должно мешать! Ну-ка! Два прихлопа, три притопа!

– Только и знаете, – тяжело вздохнул Хомяк. – Прихлопнуть да притопить... Эхх! – с разгульной тоской заорал он вдруг. – Говори, Москва, разговаривай, Россея! – сорвал с головы шапку, хватил ею оземь, передернул плечами, откинул со лба несуществующие кудри и резво ударил вприсядку с причитаниями. – Ах! Ох ! Чтоб я сдох! Баба сеяла горох! Подавилась кирпичом! Что почем, хоккей с мячом!

– Ходи, черноголовый! – бодрил его Сидор. – Хоба-на да хоба-на, зеленая ограда! Есть такая песенка, но петь ее не надо!

– Ай-люли! Ай-люли! – Дед Мороз прихлопывал рукавицами.

– Эх, Питоша! – напевно голосил Хомяк, не переставая выкидывать коленца, – какой бродяга был! Настоящик из-за Барьера вынес! Чудо! Зачем же ты, дурак, эту мочалку на морду нацепил?! Вовек теперь не отдерешь! Погубил тебя, дурака, настоящик!

– Дурак – нехорошее слово, – погрозил ему рукавицей Дед Мороз. – Хочешь получить подарок – забудь это слово и рот вымой с мылом!

– Все! Не могу больше! – Хомяк грохнулся на колени. – Что я, клоун – козлом скакать?

– Э! Э! – предостерегающе взрыкнул Сидор. – Страх потерял, вредитель?! Пляши, тебе говорят!

– Хватит бродягу чморить, – прохрипел Хомяк устало. – Чего мы изгаляемся над ним? Закопаем, как человека, и груз заберем.

В руке Хомяка вдруг появился тяжелый, как отбойный молоток, пистолет с длинным стволом.

– Прости, брат, жалко тебя, но...

– Не вздумай! – ахнул Сидор.

В его ладони тоже, откуда ни возьмись, материализовался пистолет, мало чем уступающий хомяковскому. Губительный дуплет, слившийся в один оглушительный хлопок, уже готов был терпким эхом отразиться от сводов подворотни... но не отразился. Словно кто-то вдруг вставил в арку огромный кляп – все звуки разом оборвались.

Несколько мгновений царила неестественная тишина, а затем тихо звякнули, упав на обледенелый асфальт, две тяжелые пули.

Дед Мороз со вздохом опустил посох, на конце которого еще посверкивали ледяные искорки недавнего разряда.

– Ну кто дает детям такие опасные игрушки?! – с негодованием сказал он, высвобождая из скрюченных, заиндевелых пальцев Сидора и Хомяка ломко крошащиеся кусочки металла, только что бывшие грозным оружием.

– А если бы вы друг другу в глаз попали?! – строго спросил дедушка.

Две густо покрытые изморозью статуи ничего ему не ответили.

– Вот, вот! Подумайте над своим поведением, пока будете оттаивать! А насчет подарка... – Дед Мороз на минуту задумался. – Так и быть, будут вам подарки! Одному достанется сердце, другому – мозги. Только вам придется смастерить их самостоятельно. Вот это должно помочь.

Он пошарил в мешке и, отложив его в сторонку, сунул в руки каждому из снеговиков по цветастой книжке.

– Может, это были не Бог весть, какие сокровища для ума и сердца, – усмехнулся он в бороду, – но, полежав в мешке рядом с настоящиком, они стали настоящей литературой! Уж вы мне поверьте, я это на себе ощутил. Еще недавно я был таким же, как вы, но теперь во мне почти не осталось бродяги Питона. Я – Дед Мороз! И знаете – это гораздо интереснее! – он ударил посохом в асфальт, и своды арки окрасились изумрудными, синими, жемчужными огнями. – А настоящик я подарю другому мальчику. Или девочке. Но не раньше, чем буду уверен на сто процентов, что они не станут с ним шалить!

Сказав это, Дед Мороз протянул руку, чтобы подхватить мешок... и замер в ужасе, передать который не в силах ни одно, самое гениальное перо, разве что мое.

Мешок исчез!

Двигатель джипа, запиравшего противоположный выход из подворотни, натужно взревел, фары погасли, а затем и рыжие габаритные огни, словно брызнув в разные стороны, затерялись в хаосе гаражных коробок, загромождавших тесный двор.

Дед Мороз застыл неподвижно, будто ледяной заряд волшебного посоха угодил в него самого.

Мешок, подарки... все потеряно! Что я скажу детям?! Как на глаза им явлюсь без подарков?!

Старик схватился за голову.

А что скажут дети?! Ведь они решат, что я – ненастоящий! Что Деда Мороза вообще не бывает! Разве может быть что-нибудь страшнее этого?!

– Некогда плакать, дедуля! – раздался вдруг спокойный голос, отливающий, однако, металлом.

Дед Мороз поднял голову.

В проеме арки стоял генерал Колесник.

Да, братцы, слыхал я, что бывает с людьми за Барьером, но такого представить себе не мог. Борода, усы, кудри седые – все натуральное, не приклеенное! Коновалов, санинструктор, хотел ему пульс измерить и тут же руку отдернул.

– Да он холодный, как покойник!

Но генерал на него прицыкнул:

– Не покойник, а мутант!

И Морозу:

– Пройдемте на посадку, дедушка. Необходимо догнать похитителей.

Затащили деда в вертолет, усадили, пристегнули, взлетели. Спрашиваем: кто настоящик заказывал? Кто еще за ним охотится? Кто эти двое замороженных, от которых толку пока – одна лужа на полу?

Молчит дедушка, только глазами хлопает, озирается по сторонам.

– Откуда, – спрашивает, – у вас этот вертолетик? Я же его Игорьку Кириевскому подарил! Ставропольская семь, квартира сто семнадцать...

С понтом, не понимает, отморозок, что подарок его, хоть и по-прежнему желто-зелено-красно-синий, а давно уже не игрушка. Но Колесник объясняет терпеливо:

– Игорек дал нам свой вертолетик поиграть. Все равно он ему до утра не понадобится, детям спать пора.

– Верно! Верно! Давно пора! – разохался Дед Мороз. – А я еще не все подарки раздал! Позор на мою седую голову!

– Ничего, – успокаивает генерал. – Лично обещаю вам, дедушка, что к утру все подарки, согласно списку, будут у детей. Мои люди уже этим занимаются. Те игрушки, что пришли в негодность, будут заменены дубликатами. Авторитет Деда Мороза не пострадает. Но сейчас важнее другое: мы должны найти настоящик. Хоть вы и сказочный персонаж, а должны понять, что эта игрушка – самая опасная из всех, когда-либо вынесенных из-за Барьера.

Вижу, проняло деда, задумался, нахмурил косматые брови...

– Почему это, – спрашивает, – опасная?

Генерал повернулся ко мне.

– Бирюков! Доложи товарищу Морозу. Только осторожно.

Я расстегнул кофр, вынул ствол – водяной пистолет "Мегадестроер", с помпой и надствольным баллоном для расходного субстракта. Пару раз качнул насос.

– Это вы, гражданин дедушка, подарили Гене Сысоеву с Поречной...

– Дом двенадцать, квартира восемьдесят, – кивнул Дед Мороз.

– А вот как работает этот "Мегадестроер" после того, как полежал у вас в мешке, рядом с настоящиком...

Я распахнул люк и навскидку пальнул в ночное небо.

– Ты что делаешь?! – гаркнул Колесник, вскакивая. – Отставить!

– Виноват, товарищ генерал. Не заметил...

– Посажу сукина сына! – генерал некоторое время придирчиво разглядывал в бинокль лунный диск, потом вздохнул. – Ладно, вроде не очень заметно. Кратером больше, кратером меньше...

Он снова сел рядом с Дедом Морозом.

– Вот такие наши дела, дедушка... Большинство подарков мы уже взяли под контроль. Но, сами понимаете, нужен весь мешок, со всем содержимым. Только где его искать? Никто не знает...

– Дети знают, – сказал вдруг Дед Мороз. – Ни один ребенок не ошибется, увидев мешок с подарками. И никогда не забудет, где увидел, куда и откуда его несли, сколько он весил, и сколько в нем, приблизительно, могло быть подарков.

– Да, дети... – Колесник невольно улыбнулся, – эти, конечно, все подметили. Да что толку? Кто и видел, так давно спит. Что ж нам, побудку на весь город устраивать?

– Не надо побудку! – покачал головой старик. – Я это все заварил, мне и расхлебывать.

– Звучит геройски, – кивнул генерал. – А какие конкретные действия? Пятки детям щекотать?

– Не забывайте, кто перед вами. Настоящий Дед Мороз может прийти и во сне...

Бобер крадучись пересек полутемный музейный зал, остановился у входа в соседний, прислушался. Вроде, тихо. Не найдут здесь. Ни Питон, ни Сидор, ни Хомяк – ни одна живая душа не знает, что он когда-то служил сторожем в музее Космонавтики – прямо под гигантским обелиском, изображающим космический корабль на взлете. Теперь, главное – не торопиться, пусть сюрпризы настоятся, как следует. А там – попробуй, возьми его, Бобра! Хреначки!

Сейчас, небось, бегают, задница в мыле – Сидор, Хомяк, если оттаяли уже... вся их команда – уж это наверняка. А с ними и вся полиция – армия. Хи-хи... Даже жалко их. Хотя... Его-то никто не жалел! Бобер – туда, Бобер – сюда! Бобер, рули, Бобер, пали! Хватит, откомандовались! Пальну так, что мало не покажется...

Он осторожно двинулся в обратный путь, чтобы вернуться в свое убежище у основания обелиска, и вдруг замер. Из соседнего зала донесся отчетливый мерный стук.

Бобра прошибло ледяным потом. Он понял, что это стучит. Это ударяется в мраморный пол металлический наконечник посоха. С отчетливым скрипом в шейных позвонках Бобер медленно обернулся.

Дед Мороз неторопливо шествовал через зал, посвященный первым полетам на реактивной тяге. Он был не один. Рядом с ним, держась за руку, деловито шагал босоногий мальчик лет пяти в теплой пижаме, усыпанной веселыми утятами.

– Так ты говоришь, Константин, дядька с мешком зашел в музей? – серьезно спросил Дед Мороз.

– Ага, – мальчик огляделся по сторонам. – Я думал, он будет Дедом Морозом на елке. А елки-то и нет!

Бобер метнулся за стенд со скафандрами и приник к одному из них, обмирая от ужаса.

– Да, – согласился Дед Мороз. – Елкой тут и не пахнет... Генерал! – сказал он, поднеся к лицу рацию. – Думаю, это здесь. Начинайте!

И сейчас же изо всех дверей посыпался дружный топот, появились солдаты в полной боевой экипировке, с оружием, приборами ночного видения и невесть каким еще оборудованием. Один из них, с генеральскими звездами на погонах, подошел к Деду Морозу.

– Уверены? – спросил он.

Дед Мороз молча повернулся к мальчику.

– Да здесь он где-то, – авторитетно заявил Константин, – может, за скафандрами прячется.

У Бобра подкосились ноги, но он устоял.

– А пацан у нас не простудится? – спросил генерал, глядя на босые ноги Константина.

– Обижаете, товарищ командир! – Дед Мороз покачал головой. – Неужели вы думаете, что я привел бы сюда мальчика босиком?! Константин спит в своей постели под теплым одеялом. А нас с вами он видит во сне.

– Тогда порядок, – кивнул генерал, привыкший скрывать даже полное обалдение. – Прочесать тут все! – приказал он бойцам.

И тут Бобер не выдержал. Вспугнутым зайцем он порскнул к металлической лесенке, ведущей к основанию обелиска, и взлетел по ней с третьей космической скоростью.

– Живьем брать! – крикнул Константин, бросаясь следом за ним.

Бойцы тоже не заставили себя ждать. Но всех опередил Дед Мороз. Проскочив сквозь люк в низкое холодное помещение, пересеченное во всех направлениях балками арматуры, он увидел Бобра, склонившегося над красным, расшитым звездами мешком.

– Не уйдешь! – вскричал хозяин вьюг, направляя на бандита посох.

– Стой, Питон! – заверещал тот в истерике. – Ты не по... – и замер, превратившись в белую, ко всему равнодушную статую.

– Так будет с каждым, – отдуваясь, сказал Дед Мороз, – кто не слушает маму и берет чужие вещи...

Когда мы с Остапенко забрались наверх, возле мешка уже гужевались дедуля и пацаненок с генералом.

– Настоящик на месте? – спросил Колесник.

Дед Мороз наклонился к мешку.

– Кажется, все на месте... Постойте... А это что такое?

Он вытащил поблескивающий металлом шар размером с арбуз, к которому был привинчен типовой электронный будильник с быстро бегущими цифрами на табло. По боку арбуза белой краской была сделана кривоватая надпись: "Иадерная бонба".

– Черт! – сипло прохрипел побледневший вдруг генерал. – Она лежала вместе с настоящиком!

Я попятился, начиная понимать. Циферблат отсчитывал последние секунды.

– Так воно що, зараз рванЭ? – растерянно пробормотал Остапенко. – И чого робыти?

Вот тут задумаешься, "чого робыти". Бежать поздно. В окно ядерную бомбу не выкинешь. И даже грудью геройски не закроешь. Засада.

– Положите ее в мешок, – сказал вдруг мальчик. – И крепко завяжите!

– А смысл? – спросил Колесник, глядя, как загипнотизированный, на циферблат.

– В мешке лежит настоящик, – объяснил Константин. – Значит, это настоящий мешок. Он не может порваться.

До генерала вдруг дошло.

– Гениально!

Одним движением он вырвал из рук Деда Мороза бомбу, сунул ее обратно в мешок и завязал пришитой у горловины тесемочкой. В ту же секунду раздался громкий хлопок. Мешок мгновенно раздулся, как туго набитая подушка... но не выпустил ни струйки дыма, ни лучика света.

– Дозиметрист, – тихо позвал генерал.

Меня отпихнули. К мешку подскочил Женька Родионов, поводил дозиметром, прокачал воздух через трубку... Радиация не превышала фоновых значений.

Колесник стащил с головы каску и вытер пот. Затем осторожно постучал костяшками пальцев по ткани мешка. Звук получился такой, будто он стучал по гранитному валуну.

– А ведь ты, мальчик, только что город спас... – сказал генерал Константину.

– А что там, внутри? – спросил Дед Мороз, – указывая на мешок.

– Там – ад, – ответил Колесник. – Не прикасайтесь к завязкам! Вообще – пошли отсюда. Здание оцепить до прибытия команды химвойск.

Мы спустились в музей и побрели к выходу. У вертолета генерал пожал руку Константину.

– Спасибо тебе еще раз! Извини, если сон получился страшный. Рановато тебе нагружаться такими впечатлениями... Но ведь это всего только сон...

– Ага, – сказал Константин, зевая.

– Я его провожу, – Дед Мороз взял мальчика за руку. – А потом вернусь. Надо решить, что делать с мешком... и с этими хулиганами. – Он заглянул в кабину вертолета и сейчас же недоуменно обернулся. Вид у него был растерянный.

– А где же Сидор с Хомяком?

Генерал Колесник изменился в лице.

– Остапенко! – взревел он.

– Я!

– Где задержанные?!

– Виноват, товарищ генрал! – Микола был изумлен не меньше остальных. – Вбиглы...

– Вбиглы?! Ты почему оставил вертолет?!

– Та я бачу, що воны ще тверды. Не видтаялы. А тут команда – усим на зачистку музея. Я и выдвынувсь. Разом з усими...

– Десять суток ареста, – отрезал Колесник. – По окончании операции. А теперь – быстро в музей! Из-под земли их достать!

Но доставать Сидора с Хомяком из-под земли не пришлось. Из дальнего зала послышался звон рухнувшего экспоната, быстрые шаги по металлической лестнице. Мы бросились внутрь. Теперь-то перехватим, с постамента под обелиском бежать им некуда. Так мы думали. Но, как выяснилось, ошибались.

В помещении над лестницей никого не было. Мешок тоже исчез. Неужели бандиты полезли выше – в пустотелый, обшитый титановыми листами, корпус гигантского муляжа ракеты? Но какой в этом смысл? Только руки-ноги переломают!

Я задрал голову. Дед Мороз, ловко цепляясь за арматуру, поднялся уже так высоко, что почти перестал быть виден во тьме монументального нутра.

И тут вдруг загрохотало. Я хоть сам и не ракетчик, но, как услышал, сразу понял – дюза ревет! Космический корабль, что простоял полвека на гранитном постаменте, теперь уже не был муляжом! Бобер, оказывается, не терял времени, пока прятался в музее, и настоящик в брюхе обелиска сделал свое дело – превратил памятник в транспортное средство. Да в такое средство, что его не сможем перехватить даже мы, со всей нашей техникой и вооружением.

В вышине, над нами вспыхнула струя пламени.

– Все назад! – скомандовал Колесник. – Они дают зажигание!

Мы едва успели выскочить из музея и отбежать на относительно безопасное расстояние. Загрохотало так, что стоять невозможно стало, все попадали.

Ракета стартовала. Струи огня с ревом ударили в пьедестал обелиска, круша перекрытия. Корабль медленно пополз вверх, все ускоряясь. Нас обдало жаром, пришлось менять дислокацию по-пластунски и зарываться мордой в землю, пока ракета не ушла в зенит. Грохот, наконец, стал затихать, проступили другие звуки. Где-то выли серены, стрекотал опаленный, но успевший взлететь вертолет.

– Где Дед Мороз? – прокричал генерал.

Я ткнул пальцем в небо.

– Он полез в ракету. Я видел.

– Черт! Пропадет, бродяга!

– Он уже не бродяга...

Пятиглазый огонь, испускаемый дюзами корабля, все уменьшался, уходя в глубину неба, и, наконец, стал почти неразличим.

– А ведь придется кого-то за ними посылать, – задумчиво сказал Колесник.

Неожиданно небо над нами озарилось нестерпимо яркой вспышкой. Там, далеко вверху, где-то за пределами атмосферы, полыхнуло ядерное пламя.

– Это еще что за хрень?! – невольно вырвалось у меня.

Генерал Колесник опустил голову.

– Он развязал мешок.

Когда я снова рискнул поднять глаза к небу, вспышка уже угасла. Ударной волны не последовало, поскольку взрыв произошел в вакууме. Лишь мерцающий круг ионизированного вспышкой воздуха медленно расползался по небу, играя огнями, как северное сияние.

– Ну, вот и все, – сказал, наконец, генерал Колесник. – Наша миссия закончена.

– Виноват! – удивился я. – Почему закончена? В списке еще один адрес остался. Братиславская четыре, квартира семь, Вовик Чернышов... Только вот с подарком не совсем ясно. Написано – "Коробка О.С.". Что это может быть? Операционная система?

Генерал покачал головой.

– Нет. Это оловянные солдатики.

– Так надо бы посмотреть, что там с этими солдатиками...

– Смотри, – улыбнулся Колесник, протягивая мне планшет.

Я раскрыл его и надолго задумался. В планшет было вставлено зеркало.

Натаха

Наконец, раздался звонок в дверь. Я бросил последний взгляд на журнальный столик: цветы, шампанское, фрукты. Черт его знает, как там у них положено. По-моему, идиотизм полный. Но прятать поздно. В конце концов, могут у меня быть причуды?! Неизвестно еще, что там за сокровище, может, инфаркт с первого взгляда! Только дверь откроешь, и....

За дверью стоял мужик. Правда, одет прилично.

– Досуг заказывали?

– Да, но... – я попятился, – мне бы с этой... с традиционной ориентацией...

– Я должен осмотреть помещение, – пояснил он. – Требования безопасности.

– Ах, да! – спохватился я. – Конечно, конечно, проходите!

Прямо от сердца отлегло.

Он вошел, окинул комнату цепким взглядом и сразу повернулся ко мне.

– В первый раз?

– Ну, не совсем в первый... – зачем-то соврал я. – Дело в том, что мы с женой...

– Жена тоже будет? – нахмурился он и быстро сверился с записью на экране маленького наладонника.

– Нет, нет! Мы как раз решили расстаться.

– Вот те на! А что так? – он смотрел на меня с нескрываемым беспокойством. – Маленькая зарплата? Психологические проблемы? Внешность?

– Ну, какое это имеет значение?! – недовольно пробурчал я.

– Внешность, конечно, дело не мое, – потупился он, – но я должен оценить вашу платежеспособность. Если вам неудобно вносить сразу всю сумму наличными, могу предложить варианты...

– Серьезно? – обрадовался я. – Это было бы очень кстати! Откровенно говоря, деньги, действительно, последние. Уволился с работы, ипотека накрылась... оттого и в семье разлад... Но жить-то надо...

Его пальцы забегали по экранчику наладонника, шустро передвигая иконки, будто костяшки счет.

– Пьете?

– Начал. Раньше в рот не брал.

– Ну и как?

– Ничего, привыкаю. А что делать, если жизнь такая?!

Он кивнул.

– Ну, это мы поправим... Зайдите завтра вот по этому адресу. Ваш специалист принимает с двух.

Я машинально записал адрес.

– Спасибо, но...

– Вы кто по специальности? – спросил он, – Где работали? Стаж? Занимаемые должности?

Я рассказал. Он снова поколдовал над экранчиком и предъявил мне список адресов.

– Вот сюда и сюда вас возьмут с удовольствием. А вот здесь придется побороться. Конкурс. Но зато сразу – в топ-вип-штап.

– Штаб или штат? – уточнил я, едва успевая строчить карандашом в блокноте.

– Там разберетесь. Собеседование в девять утра, не опаздывайте – в двенадцать вы должны быть в банке.

– В каком банке?!

– В ипотечном. С двенадцати до часу они дают пробные кредиты первым десяти счастливчикам.

У меня вспотел карандаш.

– Откуда это известно?

– Так ведь вот! – гость любовно подышал на экранчик и отер его рукавом. -Многофункциональная вещь! Но давайте вернемся к жене...

Я вздрогнул.

– К какой жене?!

– К вашей, разумеется! – улыбнулся гость, и наладонник осветился новой россыпью иконок. – Будем работать на контрасте.

– Ах, на контрасте! – я начал понимать. – То есть сразу отметем все неподходящие параметры?

– Вот именно. Что вас конкретно в ней не устраивает? Ноги? Лицо? Характер?

– Видите ли, – смущенно начал я, – если говорить коротко...

К концу моего рассказа за окном начало смеркаться.

– Но даже не это главное, – заключил я осипшим голосом. – Беда в том, что нет былой любви...

– Ну, любовь-то мы вам гарантируем! – уверенно кивнул он, не переставая комбинировать картинки на экране.

Я был поражен.

– Не может быть! Настоящую любовь?!

– А то какую же! Пылкую, страстную и это... самоотверженную! – он подвел черту под вычислениями, но, подумав, приплюсовал что-то еще. – Да плюс чувство безмерной благодарности.

– С ума сойти, – пробормотал я. – И все это обеспечивает ваша фирма? У вас, наверное, большой выбор?

– Не беспокойтесь, вам предложим самое лучшее! – он с гордостью похлопал по наладоннику.

– Что за безделушка? – вежливо поинтересовался я.

– Последняя разработка, – хвастливо заявил он. – Do-Sung – 700. В отечественном исполнении – СВД.

– СВД? – переспросил я. – Винтовка такая бывает.

– При чем тут винтовка?! – гость обиженно поджал губы. – Счастье Всем, Даром. Эксклюзивная модель.

– Так уж и даром? – усмехнулся я.

Он слегка замялся.

– Ну, я считаю, что за такой набор возможностей – это, практически... копейки.

– Ладно, – сказал я. – Не буду спорить. Мы и так уже заболтались. Хотелось бы, наконец, взглянуть, что там подобрал мне этот ваш... БТР.

– Одну минуту! – гость прочертил указательным пальцем плавную дугу в воздухе и ткнул в экран наладонника.

Сейчас же входная дверь моей квартирки широко распахнулась, и на пороге появилась... Она.

Ах, сердце, мое бедное сердце! Как ты не выскочило через шрам от аппендицита, когда рванулось навстречу этой девушке! Как сладко облилось ты пряной глазурью предвкушения: вот сейчас я до нее доберусь, вот сейчас я зароюсь носом в эти пьянящие волосы, буду срывать эти одежды, вопьюсь сразу всеми органами так давно питавшихся всухомятку чувств в это упругое... и нежное... и своевольное... и податливое...

– О, да у нас гости! – сказала вдруг она, и я затылком включил свет в прихожей.

Чей это голос?! То есть, я знаю, чей, но... откуда его принесло?! Не может этого...

– Ма... Ма... Маша?! – по-рыбьи разевая рот, просипел я.

Она бросилась мне на шею.

– Ты у меня самый лучший! Самый заботливый! Самый умный! Самый любимый! Муж на свете!

Покрываясь горячими поцелуями и холодным потом, я думал лишь об одном: что будет, если сейчас сюда явится та, кого на самом деле вызвал мой многофункциональный гость. Хоть мы с женой и покрикивали о разводе в пылу ссор, хоть она и уходила порой, хлопнув дверью, ночевать к маме, но за такую выходку меня ждало бы совсем другое – погибель лютая, страшная...

Обнимая преобразившуюся Машку, я как мог, подавал за ее спиной невразумительные знаки гостю. Он, видимо, понял и направился было к двери, но Маша повернулась к нему, продолжая тараторить:

– Вы представляете, заскочила в салон на маникюр, а мне говорят: ваш муж только что заказал для вас полный спа-цикл, пилинг, фраксель, эпиляцию, депигментацию, поттяжку, ботокс и отсос, не считая лаун-массажа китайской вакуумной баночкой! Абонемент на полгода!

Она снова влепила мне поцелуй непривычно пухлыми губами.

– Он гений! Сейчас будем пить чай!

– Нет, нет, – стушевался гость. – Спасибо, на работе – не могу. Я ведь здесь по делу...

– Да? По какому? – Красивая Машка смотрела на него большими кукольными глазами.

Я изобразил на лице мольбу и отчаяние.

– Ваш муж... – медленно начал гость, заставляя меня вздрагивать при каждом слове, – заказал мобильное устройство. Мое дело – доставить и оформить первый взнос. Вот здесь распишитесь, пожалуйста, – добавил он, обращаясь ко мне.

Я чуть не упал, зацепившись за тумбочку, когда летел расписываться вот здесь. Мне так и чудился приближающийся стук каблучков на лестнице. Но гость, приняв деньги и поздравив с покупкой, вышел, наконец, за дверь, и я вздохнул облегченно.

– Ого! – удивилась Маша, заглянув в квитанцию. – И это только первый взнос?! А что за гаджет-то?

– Машина желаний! – со значением произнес я. – Снайперская! Теперь наша жизнь пойдет совсем по-другому!

– А ну, дай посмотреть... – жена повертела агрегат в руках и скривилась. – Фи! Do-Sung! Стоило такие деньги отдавать за обычный телефон с выходом в Интернет...

Я медленно повернул голову и уставился на нее.

– Как ты сказала? В Интернет?!

– Ну, конечно. Все знакомые давно со мартфонов шарятся, зачем ты Do-Sung заказывал? Надул тебя твой коммивояжер!

Я вдруг почувствовал, что меня разбирает нервный смех.

– Коммивояжер! Ну, конечно!

В ушах эхом отдавалась самая первая фраза, которую он произнес, едва войдя в квартиру: "Досуг заказывали?" До-сунг он мне впаривал! А работу, кредиты, врача, новый имидж жены – все это заказал по Интернету. За мои же деньги!

– Что с тобой?! – удивилась жена. – Чего ты смеешься, как ненормальный? Даже не сказал, как я выгляжу!

Но я не успел ответить. Входная дверь снова распахнулась, и в квартиру шагнул верзила в кожаной куртке со старомодной златой цепью на дубовой шее.

– Папаша! – прорычал он. – Проститутку заказывал?

И, обернувшись, крикнул в подъезд:

– Натаха! Заходи!

Яоман

22 мая. От устья Малой Куропаточьей прошел всего одиннадцать километров. Трудновато. Снега совсем мало, тундра тает, под голицами хлюпает, скользят плохо. Берегом тоже не пойдешь – море штормит, грызет обрыв, за год съело еще километр суши, если не больше. Над обрывом бродить опасно – того и гляди просядет прямо под тобой, да еще сверху привалит. И будет море вымывать из-под земли твои косточки по одной, будто ты мамонт ископаемый...

Так, стоп. Впереди что-то есть. ГЛОНАСС показывает 71°4′15″N, 155°54′50″E. На карте чисто. Беру бинокль. Так и есть – стойбище. Небольшое, всего пара – тройка чумов. Людей, собак не видно, дыма над макодаси – тоже. А главное, нигде в пределах обзора нет оленей. Странно. В это время года они обычно пасутся на взморье, по южным уклонам, где раньше тает тундра. Стада медленно бредут вдоль берега, а люди кочуют за ними. Если только...

Снимаю с плеча свой старенький СКС. Не Бог весть какая убойная сила, но надежен и пристрелен – в случае чего и медведя остановит. Только вот из-за медведя стойбище не бросают.

Однако не будем торопиться с выводами. Если здесь побывал яоман, что-нибудь я найду.

Первый же чум, слегка покосившийся, заставил насторожиться. Полог, закрывающий вход, располосован сверху до низу, сломана пара жердей, ветер хлопает оторванной шкурой. Все ясно. Воришка людей не застал, влез через дверь, похозяйничал в чуме, а вышел прямо сквозь стену – слишком был здоров, не повернуться.

Я скинул голицы, приблизился к чуму, слушая ветер. Стволом карабина отогнул край задубевшей шкуры, включил фонарик, посветил внутрь. Так и есть. Все перевернуто, продуктовый ящик раздавлен, как яйцо. Типичный полярный грабеж. И нисколько не похоже на повадку яомана. Хотя, что мы знаем о его повадках?

Остальные два чума оказались нетронутыми. Видимо, вора спугнули. Пришли люди и погнали зверя в тундру. Все просто.

Я обошел стойбище по кругу и действительно набрел на еле заметную цепочку лужиц. Вода проступила там, где ягельник был примят тяжелыми толстыми лапами. Но след уходил не в тундру, а за покатый вал, отделявший ее от моря. И зверь вовсе не бежал скачками в испуге, а спокойно шел по прямой, будто его не гнали, а наоборот, приманивали.

Приманивали со стороны моря. Кто это мог быть? Медведица? Так, вроде, не сезон. Подозрительно, однако! – сказал бы охотник Боггодо. Эх, вот кого мне сейчас не хватает! Уж он-то живо разобрался бы.

Шлепая по сочащемуся, как мочалка, ягельнику, я двинулся к берегу, поднялся на продолговатый холм, закрывавший от меня полосу прибоя, и оказался у края широкой наледи. Брызги волн, застывая, обычно покрывают покатые участки берега скользкой белой коркой. Но в этот раз наледь оказалась красной. Кровавый цвет был таким густым, что я не сразу заметил тушу. Впрочем, от туши там мало что осталось – насквозь пропитанная кровью шкура и отдельно – круглая носатая голова здоровенного полярного медведя, расколотая по темени, как спелый арбуз.

А вот это уже точно – работа яомана.

71°3′12″N, 156°02′03″E. Устал. Надо было передохнуть в стойбище, поесть горячего. Вряд ли яоман вернется на старое место охоты, до сих пор за ним такого не замечалось. Но что мы знаем о повадках яомана?

Он умеет приманить добычу. Прожорливый мишка, забравшийся в чум, бросил недоеденные продукты и пошел на зов, чтобы превратиться в кровавые ошметки и лишиться головного мозга. Яоман любит лакомиться мозгом.

Может быть, до медведя той же дорогой прошли и люди. Но где останки? Ни песцы, ни ласки к трупам не подойдут, если это добыча яомана.

Однако, не слишком ли далеко я ушел от берега? Сам не заметил, как стал забирать к югу. От страха, что ли? От навязчивого чувства, что кто-то смотрит в спину? Не знаю, в чем тут дело, могу сказать только, что по мере удаления от берега, это впечатление не уменьшалось, а росло.

Росло с каждым шагом, с каждым всплеском талой воды в лужах, из которых пристально глядело на меня низкое красноватое солнце. Казалось, там, под землей, за мной следует одноглазое существо, с любопытством и умыслом выглядывающее из многочисленных окон.

Я встряхнулся. Неважно, далеко от меня яоман или рядом. Встретить его можно где угодно, он сам выбирает место. Ни предотвратить, ни ускорить встречу невозможно, потому что невозможно понять логику этого существа. Она вырабатывалась еще до Ледникового периода. Спасибо глобальному потеплению – короткий послеобеденный сон яомана кончился, и он проснулся с волчьим аппетитом.

Но ведь и охотников на яомана никогда раньше не было. Боггодо первый. Я второй. Правда, теперь – единственный...

71°2′16″N, 156°15′40″E Озеро Обрывистое. Слава Богу! Наконец-то люди. Из трубы жилой избушки метеостанции валил приветливый, какой-то даже издали аппетитный дымок. Кашу, небось, варят. Значит, пожируем.

Что хорошо у нас на северах? Совершенно неважно, знают тебя те, к кому ты пришел, или видят в первый раз. Встретят, как родного, накормят и выпить поднесут, если осталось. Чужие здесь не ходят. Все знакомы друг с другом, максимум, через одно рукопожатие, ходили одними маршрутами, жили, хоть и в разное время, в одном поселке, в том же щитовом домике, кормили гнус в соседних экспедициях.

Под заливистый собачий лай я толкнул утепленную войлоком дверь и сразу понял, что не ошибся. Меня и спрашивать не стали, откуда да зачем. Торбаса, кухлянку – в сушилку, самого – за стол. Бородатый Вадик, начальник станции, плеснул протирочного, симпатичная Марина-гидролог принесла сковородку с салом – я чуть слюной не подавился, пока вареную картошечку шкварками поливал. Юра, практикант, совсем мальчишка, слазил в погреб за бочковыми груздями. И только когда разлилось тепло по телу и в ноги ударило, когда поутих первый жадный хруст за ушами, тогда и разговор завязался сам собой.

Сидят они тут уже месяц без малого, вертолета ждут со дня на день – вахта кончается. В отпуск собираются в Барселону, на Гауди смотреть. Ну, кому Гауди, а Юрке поступать. Естественно, на геологический – душа минеральная.

Рассказал и я о себе кое-что. У Юрки сразу глаза загорелись.

– А ты не тот ли Баташов, который, говорят, яомана видел?

– Видел – понятие растяжимое, – ответил я. – Не тот это зверь, которого легко увидеть, а главное – узнать. В справочнике Брема его не найдешь. Есть тип хордовые, есть членистоногие. А есть яоман. Краниофаг Колониум. Фотографий его нет. И не будет.

Бородатый Вадик кивнул.

– Охотник Боггодо то же самое говорил. Вы, наверное, вместе работаете?

Я помолчал. Как им объяснишь?

Марина сразу почуяла, что говорить мне не хочется.

– Ну, что вы пристали к человеку?! – прицыкнула она на своих. – Видите, он и так уже сов считает! Давайте-ка по спальникам. С утра поболтаете.

Все-таки женщина есть женщина. Соорудила мне в аппаратной шикарное ложе на топчане. Давно я на чистых простынях не спал! На стеллажах уютно перемигивались огоньками регистраторы, во дворе тихо фырчал генератор. Стена рядом с топчаном оказалась жарким боком большой русской печки, хорошо протопленной и теперь медленно отдававшей тепло дому. Примерно таким я всегда и представлял себе райское блаженство...

Но сна не было ни в одном глазу. Дождавшись, когда свет в доме погаснет, я осторожно нащупал холодный затвор карабина и бесшумно снял его с предохранителя. Потом поднялся, включил фонарик, заранее укрепленный на стволе, шагнул к двери и вышиб ее ногой.

Первой мне попалась Марина. Я послал в нее две пули – в грудь и в голову. Не меняя выражения лица, она завалилась на спину, задергалась, стуча затылком по полу.

Откуда-то сбоку вдруг выскочил Юрка. Я отбросил его ударом приклада, дважды выстрелил вслед, и он затих.

А вот за Вадиком пришлось побегать. Он рывками передвигался в темноте, уходя от луча и стараясь, чтобы между нами все время оставалась печка. Что тут делать?

Левой рукой я сорвал с пояса нож вместе с ножнами и бросил ему в лицо. Вадик поймал его зубами и с хрустом разгрыз пополам. Но эта секунда – моя, она дала возможность прицелиться. Череп Вадика брызнул черным фонтаном.

Здесь все. Круша уже рассыпающиеся стены, я выскочил во двор и успел расстрелять остаток магазина, целясь в темные пятна, стремительно удаляющиеся в сторону озера. Вряд ли я попал хоть раз, но поле битвы осталось за мной.

Дурак этот яоман, хоть ему и за миллион лет. Небось легко было морочить мозги тупым индрикотериям, привык охотиться на них, как на уток с чучелами. Но времена изменились. Если медведя еще можно приманить на фальшивую медведицу, оленя – на вылепленные фигурки стада, то с человеком этот номер не пройдет.

Марина Леонова, моя Маринка, погибла в экспедиции пять лет назад. На дне пропасти в ущелье Большого Хингана она умирала на моих глазах, пока я сползал к ней, раздирая руки обледенелыми стропами. Увидев ее сегодня на пороге метеостанции, я чуть не испортил себе охоту, но все-таки сумел не подать виду. С бородатым Вадиком было проще – он всего-навсего персонаж любимого сериала про таежных первопроходцев. Лицо из телевизора, с приклеенной бородой и гримом под глазами. А Юрка Толоконников – друг детства, одноклассник. Таким, как здесь, он был в прошлом веке...

Краниофаг Колониум – существо из многих тел, зверь с интеллектом осиного гнезда – попытался вынуть из моей головы образы, на которые меня можно приманить, усыпить и сожрать.

Но я раскусил его первым – понял, что передо мной всего лишь щупальца яомана, и отстрелил их, как учил меня охотник Боггодо. Придет время – отстрелю и остальные. С чудовищем, влезающим в души ради насыщения утробы, нам на одной планете не жить...

Прожигатель

Джек Промиси по прозвищу Посуляй, он, вообще, с придурью. То предлагает ограбить почтовую карету, и плевать ему на стражу, то на кладбище пойти отказывается. Нет, не сказать, что он трус или хвастун. Карету-то мы подломили ведь, лихо подломили. Посуляй сам все придумал, сам и повел нас на дорогу у цыганской кузни. Сам и опозорился. Не почтовая карета оказалась, а тюремная. Их в Бристоле часто под почту красят, чтоб народ поменьше глазел. Да и то сказать – что мешок с депешами, что мешок с костями – все государственный груз. Вот только казначейского мешка с гинеями там не оказалось. Один бедолага, по рукам-ногам цепями скованный, как тот базарный фокусник, что из сундука через заднюю стенку вылезает.

Посуляй так рассердился, когда его увидел, что и слова сказать не дал. Тот, может, поблагодарить хотел, но Посуляй его по шеяке, по шеяке – проваливай, говорит, чтоб глаза мои тебя не видели. Мне с государственными преступниками говорить не о чем, я честный вор! Встретимся под виселицей, тогда и перетрем за жизнь!

Так и прогнал, прямо в цепях. Правда, там кузня рядом. Это я точно знаю. Посуляй еще до скачка со здоровенным цыганом-молотобойцем шептался. В долю, что ли, хотел взять?

Да, о чем я начал-то? А! Про кладбище. Хоронили в Квинсе старого лорда из Адмиралтейства. Маленький Стрига прибежал – народу, говорит! Пьяному сторожу упасть негде.

Ну, я, Посуляя не дожидаясь, дал команду нашим – чистить перья, котелки сапожной ваксой надраивать. В приличное общество выходим – лордову родню пощипать. Не каждый день такое счастье. Щипачи мои дело знают – не пожалели и штору, вчера только краденную в бродячем цирке – черную, с серебряными звездами, разодрали на галстуки. Только приоделись, прилизались, тут и Посуляй явился. Это что, говорит, за гильдия трубочистов? Воскресную школу решили ограбить?

– Почему сразу – ограбить? – обиделся я. – Джентльмены желают выразить соболезнования родным лорда Септимера и принести облегчение их исстрадавшимся кошелькам.

– Лорд Септимер умер? – Посуляй нахмурился.

– А я тебе о чем толкую! Преставился, упырь. Говорят, за морем был на излечении, а вернулся в гробу. Там сейчас полкабинета министров собралось! И у каждого – вот такой кошель с золотом! – я показал. – Не говоря уж о батистовых платках с гербами – просто на земле валяются! Собирай, отжимай слезы и неси хромому галантерейщику, по тридцать шиллингов за штуку!

Вижу – Посуляй меня и не слушает совсем. Задумался глубже утопленника.

– Ну, чего ты встал? – спрашиваю. – Айда на кладбище, пока всех пускают!

В первый раз за все наше знакомство не увидел я в глазах Посуляя радости от близкой поживы.

– Хорошо, – говорит, – идите.

– То есть как – идите?! А ты?

И тут Посуляй нам выдал – я чуть на собственный котелок не сел.

– Видишь ли, Бен, говорит, – никак нельзя мне на кладбище. Я в ту пятницу нехорошо про лорда говорил...

Я прямо растерялся.

– Да разве про лорда кто-нибудь хоть раз в жизни сказал хорошо?! Пес цепной, а не лорд, царствие ему бесово, и сухих дров под сковородку!

– Напрасно ты так, брат мой, Брикс, – губки постно жмет Посуляй. – Все же и лорд – чей-то там муж, поди, отец семейства, королеве слуга.

– Ну и герб ему на спину! – отвечаю. – Нам-то какая печаль? Тебе ли не знать, Посуляй, что этот Септимер похвалялся нашего брата, честного карманного добытчика, развесить вдоль платановой аллеи вместо фонарей!

– В том-то и дело, – вздыхает Посуляй. – Я ведь так в Пьяной лавочке и сказал: раньше лорда Септимера зароют с почестями да под волынку, чем он меня поймает. Сам видишь: он условие выполнил. Явись я теперь на кладбище, старик, чего доброго, из гроба встанет и платежа потребует...

Так ведь и не пошел в тот раз Посуляй с нами. Я, грешным делом, подумал, что не пустили его дела амурные. Ведь не струсил же, в самом деле! А вернее всего – Дина свидание назначила. Крепко эта актриска ему голову заморочила, ходил за ней, как за невестой, мы уж свадьбы ждали. Да куда там! Прошло время – много разного я понял и про Посуляя, и про актрис, и про нас, чертей карманных, и про лорда Септимера, и про все королевство, про небо и землю, и лучше бы мне всего этого не знать...

Недели с той поживы не прошло – снова Стрига в нору прибегает, глаза, как блюдца.

– Идет! – кричит. – Шибко идет!

А кто идет – и выговорить, сердяга, не может – разгорелся, ноги сами коленца выписывают, чуть копытца не отбрасывают.

Ну, обратали его кое-как, усадили на мешок с рухлядью, да съездили легонько по сопатке, чтобы не дергался.

– Кто идет-то? – спрашиваю. – Облава? Фараоны? Гвардейский патруль?

– Остров, – говорит, – идет. Скоро с маяком поравняется.

– Че-его?! – ребята за столом железку катали, так забыли и про карты. – Ты не ври, припадочный, а то еще раз по сопатке получишь!

– Чтоб я честной доли не видал! – обзывается Стрига. – Чин-чинарем – остров! Скала повыше нашей Кабаньей горы! Лес густой по берегам! А волны гонит, как в шторм! Да вы вертушку-то отомкните, сами послушайте, чего в городе делается!

Высунулся я в форточку – и правда! Топот, гам, все в порт бегут, "Остров, – кричат, – остров пришел!"

Наши тоже услыхали, удивляются:

– Что же это будет? Война?

– Нет, не должно. Что за война без пушечного грома? Да и потом – у нас с островными союз. Должно быть, торговать хотят. А в этом деле без нас, "карманных расходов", как говорит господин государственный казначей, никак не обойдется. Стало быть – подъем, фартовые! Стройся в боевые порядки – строго как попало – и в порт.

Я уж и крылатку натянул, на три размера побольше той, что коню велика – для ручного простора...

Как вдруг с улицы – свист. Гарри Пучеглаз предупреждает: чужой человек до норы прет. Ладно. В одиночку – пусть прет, чего там. Встретим.

Скоро и появился он – тощий парень, но жилистый, видно, бывал в пляске с подружкой, которая на ночь косу не расплетает, а точит.

Ну, я сижу, ручки смирно сложил, большой палец, будто ненароком, в петлю на лацкане продел.

Но этот фартового знака не понимает – не наш человек... А ведь я его где-то видел!

– Мне нужен предводитель! – говорит. Через губу этак, с презреньицем. Ну, прямо – королевский прокурор!

– Эх, брат мой, – вздыхаю. – Всем нам нужен предводитель на неторном жизненном пути нашем! Только это вам не сюда, а в церковь... Благочестивые отцы – вот предводители всех страждущих духовного руководства!

Он в ответ морщится, будто кислого хватил.

– Благодарю вас за совет. Но передайте предводителю, что его ожидает человек, которому он дал важное поручение... Если не верите... впрочем, я понимаю, это ваша обязанность – не верить. Но я пришел один, при мне нет оружия. Пусть меня обыщут, пусть свяжут, черт побери! Но я должен с ним говорить. Не думаете же вы, что я разорву путы и голыми руками убью вашего начальника!

И тут я, наконец, узнал его. Мать честная! Да это же тот самый мешок с костями, бедолага в цепях, которого мы вынули из тюремной кареты! Отъелся, конечно, заматерел... пожалуй, веревки-то мог бы и порвать – крепкий боец, да еще, видно, из благородных – офицер! Но узнать можно. Он и есть.

Ах ты ж, думаю, Посуляй-хитрец! Обвел фартовых вокруг пальца! Ну, конечно, кто из нас подписался бы на такое дело – спасать забесплатно государственного преступника? Да ни в жизнь! Вот он и выдумал почтовую карету с золотишком! Ну, шкодник! Зачем же ему этот вояка понадобился? Всякие там долги чести у нас, прямо скажем, не в чести. Шкуру-то свою подставляем, не казенную!

– Не торопитесь, – говорю, – сэр. – Предводитель нынче в отъезде. Беглыми каторжниками интересуется, говорят, за них премию дают. Вы, часом, ни одного беглого не знаете?

Думаю, ну поддел я тебя! Посмотрим, что теперь запоешь!

Но он только головой мотает, как лошадь.

– Некогда! Некогда церемонии разводить! Я тебя тоже узнал, фартовый. Не беспокойся, порядки знаю, и не пришел бы сюда без приглашения, если бы у нас – у всех нас! – была хоть одна лишняя минута!

И тут, будто в подтверждение, пол под ногами дрогнул. Да так дрогнул, что и табуретка из-под задницы вылетела. Стена качнулась – вот-вот рухнет! По всему дому грохот, с кухни звон колокольный – горшки с полки посыпались. Окно – так просто наружу выпало, будто и не было его, ветром коптилку задуло, и слышу – по всему переулку стекла, кирпичи, вывески жестяные, черепица – дождем!

Ребята – кто на пол попадал, кто, наоборот, на ноги повскакал, друг за друга хватаются. Однако, раз тряхнуло, отгрохотало – и больше не повторилось, утихло. Тут и Посуляй из каморки своей прибежал, морда со сна помята – под утро только с работы пришел.

– В чем дело? – спрашивает. – Конец света, что ли?

И вдруг, будто на стену наткнулся – увидел гостя. Тот тоже на него смотрит значительно, мол, просыпайся быстрее.

– Остров сел на мель, – говорит.

Вижу – проснулся наш Посуляй, ни в одном глазу дремы не осталось. И не землетрясение его разбудило, а вот эти три слова.

– Как остров?! – переспрашивает. – Откуда?

– С запада – юго-запада, – докладывает вояка.

И уж губу свою дворянскую не выпячивает, со всем уважением доносит. Ну да удивляться нечему, небось, уважишь того, кто тебя из тюряги вытащил. Руки будешь целовать, хоть бы и разбойнику...

Посуляй нахмурился, не может в толк взять.

– Что им здесь нужно, островитянам?

Гость оглянулся по сторонам и тихо:

– Верный человек в порту говорит, что остров пришел прямым ходом из океана. На сигналы гелиографа не отвечал, флагов не выбросил. На рейде хода не сбавил. Адмиралтейство в растерянности. Даже если это вторжение – зачем садиться на мель? Почему нет артиллерийской дуэли с фортами порта? Все говорит о том, что на острове беда...

– А, черт! Живо в порт! – Посуляй схватил плащ, шляпу – и на выход. – Всем сидеть в норе, пока не вернусь! Брикс! Ты со мной!

Ну, слава Богу, и про меня вспомнил. А то я уж начал думать, что старые кореша теперь по боку...

Господь святый, крепкий! Что в порту творилось! Которые суда на берег выбросило, а которые на мелководье кверху брюхом торчат, постройки, цейхгаузы, рыбацкие мазанки смыло до самого Набережного собора, да и тот уцелел только оттого, что на холме. Где маяк был – одни волны гуляют, вся акватория в обломках, и осталось той акватории – узенький проливчик между нашим берегом и островом.

На острове тоже – словно ураган прошел. Деревья многие повалило, скала, говорят, была одна, да расселась вдоль – ни дать, ни взять, рога из лесу торчат. Никогда я прежде плавучих островов не видал, а тут полюбовался всласть. Какая же громадина! Будто и не было у нас моря сроду – земля от края и до края.

Народ, особенно из тех, чьи дома далеко от берега, тоже стоит, дивится, пальцами в разные стороны тычет. А кто из рыбацких поселков, те, понятное дело, воем воют, островитян черными словами поминают. Повоешь, без крыши-то оставшись, без лодки и без сетей – все смыло. А если что и уцелело, так не пускают никого к берегу, пригнали солдат, поставили оцепление. Ждут чего-то.

Но со стороны острова – ни звука, ни знака, будто вымерли тамошние до последнего человека. Посуляй стоит, смотрит, сам мрачнее тучи. Удивительно! Чего ему-то страдать? Наши сети волной не смоет, потому как мы – ловцы в море людском.

– Может, позвать карманных? – тихо спрашиваю. – Народу-то сколько! Не без прибыли можно быть.

Молчит Посуляй, ноготь грызет. Потом поворачивается к вояке.

– Это не может быть Кетания, – говорит, и видно, что сам себе не верит. – Вы должны знать все острова, граф. Ведь это не она?

А граф, смотрю, тоже голову повесил, руками разводит.

– Увы, сомнений быть не может. Это Кетания, милорд.

Я аж закашлялся от неожиданности. Милорд?! Это наш-то Посуляй?! Вот так новость! Почище явления острова!

Но они на меня и внимания не обращают. Граф где-то зрительную трубку надыбал, так Посуляй к ней глазом прилип, не оторвешь. Водит и водит из стороны в сторону.

– Мы должны туда попасть!

– Это может быть опасно. Что, если на острове чума?

– Ерунда! – Посуляй только плечом дернул. – Бен, можешь раздобыть лодку?

Что тут скажешь?

– Раздобыть-то не штука, – говорю. – Только сдается мне, что вон там, под бережком, адмиралтейские шлюпки маячат. Мимо них хрен пройдешь... милорд.

Посуляй только плюнул с досады и снова давай трубкой водить – теперь по толпе перед оцеплением. Поводил, поводил и вдруг замер.

– Дина!

Не знаю, чего ее в самую гущу народа понесло. Говорят, для женщины сплетни, как для моряка грог с ромом – жить без них не могут. А может, как раз Посуляя искала, потому как где же еще карманника искать, если не в толпе?

Обрадовалась, когда мы подошли, беспокоилась, видно, за него, шалопая, милорда нашего. Давай рассказывать, что у них в театре стена обвалилась, кассира слегка кирпичом пришибло, оттого сегодняшнее представление отменяется. Да и до представлений ли тут? Весь город на берегу.

Щебетала так, щебетала, потом вдруг замолкла. Видит, Посуляй, как в воду опущенный, молчит и все на остров поглядывает. Ну, Дина из него быстро вытянула, в чем закавыка. Женщины это умеют.

– На остров попасть? – смеется. – Тоже мне, затруднение!

Махнула кэбмену, велела нам дожидаться тут и укатила.

Посуляй прямо расцвел. Поглядел ей вслед, потом графа услал с поручением, повернулся ко мне, подмигнул с усмешкой.

– Что, Бен, накормил я тебя сегодня государственными тайнами? Ладно уж, спрашивай!

Я не знаю с чего и начать.

– Не того мы происхождения, – говорю скромно, – чтобы лордам вопросы задавать...

– Брось, Брикс! – в плечо меня толкает. – Мало мы с тобой пенника из одного черепка выхлебали? Для тебя я как был Посуляй, так Посуляем и останусь. Вот с графом Кухом мы кошельки на базарах не резали – пускай он меня и зовет милордом, да высочеством. К тому же он островитянин, а стало быть – мой подданный. Сбежал я от них, Бен. Нет скучнее жизни, чем при дворе папаши моего благословенного. Ты только Дине не говори, вокруг нее и так лорды увиваются, как мухи. Она их терпеть не может...

– Так чего ж ты на остров рвешься? – спрашиваю. – На что он тебе?

– Как на что?! – удивляется. – Не век же папаше императорствовать! Да и я когда-нибудь остепенюсь. Чего островами разбрасываться? У тебя вот в норе под лежанкой четыре пары сапог ненадеванных. Попробуй кто-нибудь одну отними!

– Да, это верно...

В общем, перетерли мы с ним это дело по-людски, без обид. Протолкались в погребок – народу тьма! – опрокинули по ковшику. В самом деле, думаю, не виноват же Посуляй в том, что он Островной империи принц! У всякого свой норов. Может, ему с карманниками веселее. Хотя, будь у меня такой папаша... эх!

Тут и граф Кух подошел. Смотрю – он будто толще стал и тихонько так позвякивает под плащом.

– Четыре шестизарядных, – докладывает. – И по сотне орешков на каждый.

Смотри-ка ты! Ловко провернул дельце. Толковый мужик, хоть и граф. Я так понимаю, что у островных тут землячество не хуже нашего фартового цеха. Недаром их сажают порой – за шпионаж, не иначе. Ну да мне это без разницы, я в полиции не служу. А вот почему Посуляй на похороны лорда Септимера не пошел, теперь мне ясно, как на ладошке. Не хотел, чтобы свои признали. Хитер, черт!

Часу не прошло – Дина вернулась. Подает Посуляю бумагу, а в бумаге той – ни много, ни мало:

"Приказ суперинтенданта приморского дивизиона сэра Эдмунда Хендерсона всем воинских, гражданских и прочих чинов лицам оказывать содействие и поддержку специальному департаментскому сыщику именем Моос и троим его помощникам в произведении обследования новоприбывшего острова, с привлечением армейского и флотского контингента или без оного. Дано сего числа в резиденции..." и прочее. Собственноручная подпись. Печать департамента. Только что пятки лизать не приказано!

Я прямо не удержался и брякнул:

– Вот бы мне такую бумагу выклянчить! Я бы в неделю богаче Генерального казначея сделался!

Дина головку гордо вскинула, да как глазами полыхнет!

– Выклянчить?! Пускай спасибо скажет, что я букет согласилась принять! Свинья похотливая...

– А что это за три помощника? – хмурится Посуляй. – Тебя не возьмем, даже не думай!

Дина и бровью не повела.

– Кто еще кого не возьмет!

И разворачивает вторую бумагу, всю в печатях:

"Сим удостоверяется, что госпожа Моос является должностным лицом Департамента полиции, с полномочиями чиновника по особым поручениям..."

– Пришлось все-таки дать руку поцеловать, – вздыхает.

Доставили нас на остров со всем почетом, с пеной и брызгами – на паровом ботике под адмиралтейским флагом. Да еще эскорт снарядили из двух морских шлюпок – целый флот. Портовый капитан встал на носу с трубой, мало чем поменьше той, что пускала дым – все высматривал что-то, хмурился. Наконец, обернулся к Дине и говорит:

– Должен вас предупредить, миледи, что вы и ваши люди не первыми высаживаетесь на остров.

– Как не первыми?! – Дина строгости напускает. – Кто разрешил?!

– Долг службы, – капитан козыряет. – Лейтенант таможенной стражи Диксон и с ним четыре стрелка отправились туда сразу, как только море успокоилось, чтобы произвести предварительный досмотр... – тут он замолчал, только трубу в руках вертит.

– Так что же, – торопит Дина, – каковы результаты досмотра?

Вижу, мнется капитан.

– Результаты настораживающие, – говорит. – Они до сих пор не вернулись.

После таких слов – какое может быть настроение? Прямо скажем – неважное. Капитан, видно, всерьез за Дину переживает, кроет, что думает, без умягчения. Да и самому ему ой как не хочется к острову причаливать. Я тихонько Посуляя за рукав тяну, отойдем, мол, на корму. Отошли.

– Слушай, – говорю, – принц, а ты уверен, что нам туда до зарезу надо, на твой остров? Может, пусть оно уляжется как-нибудь, а потом уж мы съездим, полюбопытствуем? Твое от тебя не уйдет, ты ж законный!

Посуляй только ухмыляется.

– Что, Бен, очко играет?

– Сам ты, ваше высочество, очко! – злюсь. – Я в делах бывал, не тебе рассказывать! Только фартовая храбрость не в том, чтобы без башки остаться. Я тебе не граф. Да и ты прикинь, опыт рисковый имеешь. Какая нам выгода очертя голову лезть? Таможенный лейтенант, поди, не новобранец, да и команда его не по инвалидному набору служит – на контрабандистах натаскана. Однако же вот – не вернулась. Черт его знает, кто там, на острове, прячется. Смотри, заросли какие!

Посуляй смеется.

– У страха глаза велики, Брикс! – Тебе уж за каждым кустом засада мерещится. А дело-то проще простого. Знаешь, почему таможенников до сих пор нет?

– Ну?

Он глядит с прищуром, будто, и правда, знает.

– Клад они ищут!

Я сперва только отмахнулся.

– Да иди ты куда подальше...

А потом думаю, стоп! А почему нет? Про островных торгашей каких только небылиц не рассказывают, но суть одна: денег у них куры не клюют. И если с острова они так спешно убрались, что и топки не загасили, значит, и кубышки свои могли оставить.

Вот ведь змей этот Посуляй! Знает, чем фартовое сердце купить! И как он это музыкально промурлыкал – про клад! Будто золотой соверен о лопату звякнул! Ну, прирожденный монарх! Такой даже если соврет, за ним народ на край света двинет. А уж карманники – в первую голову!

Как представил я, что бравая команда сейчас на острове землю роет в пять рыл, а то, может, уже и нарыла чего, так весь мой страх пропал куда-то.

– Ладно, – говорю, – уломал... Что ж эта лоханка еле ползет?! Ни копейки ведь не оставят! Знаю я таможенную стражу!

Но пока добрались до острова, пока нашли, где обрыв невысок, пока концы-шварцы да трап-для-баб, солнце уж за деревья цеплялось. Граф Кух очень торопил, чтоб засветло успеть добраться до главной островной Машины. Посуляй с ним соглашался. Пока Машину не осмотрим, не понять, что тут приключилось.

Ну, идем, озираемся. Впереди – скалы торчат, как два рога, вокруг – лес, луга некошеные, домишки попадаются. И ни души. Граф с Посуляем тянут, как гончие по следу, дай волю – бегом припустят. Дина тоже старается не отставать, разрумянилась, юбку подоткнула, чтоб репьи не собирать – и шагает. А я все по сторонам – зырк, зырк – нет ли где раскопа свежего. Но ничего пока не видать, тропинка и та травой заросла.

До самых скал дошли без приключений. Вот уже и строение в распадке виднеется, Посуляй говорит – там вход в Машину. А наверх, на скалу – ступеньки ведут. Там – рубка была, откуда на моря смотреть, да обрушилась. Иду и дивлюсь. Это какой же умище должен быть, чтобы такие острова отгрохать посреди океана и по всему свету целой империей плавать! Разве по силам оно человеку? Уж не адская ли братия тут замешалась? Да не она ли и согнала людей с острова? Ох, неспокойно! Клады кладами, но не зря ведь говорят: где клады, там и призраки. А я этого народа ужас как не люблю.

У самого строения пришлось по камням карабкаться, обвалом все вокруг засыпало – еле перелезли. Дина и тут не оплошала – туфли сбросила и босиком! Думаю, она и в цирке бы выступать могла. Одно слово – актриса!

Наконец, добрались до самых ворот шахты. Видим – кто-то камни тут уже ворочал, расчищал дорогу. Одна воротина приотворена, щель чернеет, рядом лом валяется. Что ж, спасибо, значит, господину лейтенанту таможенной стражи, для нас его стрелки постарались.

Посуляй первым в темноту прошмыгнул, Дина – за ним. Стал я протискиваться, взялся за воротину, чувствую – под рукой липко. Поднес ладонь к глазам – на пальцах кровь. Совсем мне расхотелось лезть в эту преисподнюю! Но пересилил себя, даже говорить ничего не стал, чтобы Дину не пугать. Мало ли – кровь. Камнем кто-нибудь поцарапался, вот и кровь. Молча Куху киваю, гляди, мол. Ну, поглядел он, пощупал. И тоже смолчал. Не барышня.

А Посуляй уже факела запалил, заранее приготовленные. Стали мы по ступеням спускаться, в самое сердце Машины. С факелами, вроде не так боязно, зато по сторонам глядеть – сплошное удивление. Трубы, колеса, канаты, цепи со всех сторон. Механика.

– Неужели, – спрашиваю тихонько графа, – вы во всей этой кухне разбираетесь?!

– В общих чертах, – отвечает.

А что в чертах, когда тут, кроме черта, никому ничего не понять!

– Здесь должны быть рабочие, – толкует Кух. – Свамперы. Они все знают точно.

– Где же вы таких рабочих набрали?! Они что, профессора все?

– Нет. Они из бывших каторжников.

Я чуть не запнулся.

– Да что я, каторжников не знаю?! Их в железку-то играть не обучишь! А тем более – на дядю вкалывать.

– У нас свои методы перевоспитания, – хмурится граф. Видно, не хочется ему говорить.

Ладно. Наше дело телячье, ведут – иди, по сторонам не глазей, смотри под ноги, чтоб не загреметь в какую-нибудь форсунку, пошире Бишемской купели. Клад здесь вряд ли найдешь, разве что несгораемую кассу, если перевоспитанные у них и жалованье получают.

По чугунной лесенке спустились еще на этаж. Кругом все то же – масляные цилиндры, шатуны в мой рост, по стенам клепки с кулак, вдоль коридора горшки фарфоровые на столбах, а между горшками провода натянуты. Телеграф, что ли?

И тут граф Кух отличился. Ухватил какой-то рычаг, дернул так, что искры посыпались, и сразу в подземелье сделалось светло. По всему коридору под потолком белые огни, аж смотреть больно. В пору рот разинуть шире плеч, но я виду не подаю, подумаешь, диковинка – электрические свечи! Было дело, сам любовался на такую забаву в Букингеме. Из-за забора, правда... Дина тоже молчит, будто так и надо. Только глаза больше фарфоровых горшков. А граф с Посуляем на лампы и не глянули, сразу давай друг другу что-то бухтеть вполголоса, да быстро так – ни слова не разберешь, хоть, вроде, и по-нашему.

– Фаза есть, – говорит Кух. – Значит, генератор в порядке.

– Так, может, и движок на ходу? – Посуляй ему.

– Скорее всего, – кивает граф.- Если валы не погнуты. Одно непонятно – где смена?

– Нужно связаться с Навигатором, – решает Посуляй и, Дину за руку схватив – вперед по коридору, чуть не скачками.

Вижу, сбледнул вояка-Кух с лица и бегом за ними.

– Одну минуту! Я должен предупредить ваше высо...

Но тут Посуляй, притормозив, так ему на ногу наступил, что граф последним словом подавился.

– Мы, господин Кух, люди простые, – шипит ему Посуляй. – Давайте без витиеватых обращений!

Сам глазами на Дину показывает, а Куху рожу свирепую корчит.

Дошло до графа.

– Прошу прощения... Посуляй. Я только хотел сообщить, что...

– Тсс! – Дина вдруг замерла и пальцем – в потолок.

Слышим – над головой что-то: шур-шур-шур, топ-топ-топ, меленько так, торопливо.

Заробела Дина, вцепилась в Посуляя.

– Что это?!

Тому и сказать нечего, ляпнул первое, что в голову взбрело:

– Крысы, наверное.

Она помолчала, потом спокойно говорит:

– Вот про крыс ты мне, пожалуйста, больше не говори. А то я сейчас так завизжу, что остров пополам расколется!

– Не надо визжать, – Посуляй почти шепотом. – Лучше нам тут не шуметь.

И графу:

– Разговоры – потом. За мной!

Не знаю, сколько лет Посуляй у себя на островах не бывал, но вел так, что, кажется, глаза ему завяжи – все равно не заблудится. Коридоры, лестницы, гигантские машинные потроха, опять коридоры, лестницы – и все вниз, вниз.

Наконец, толкнул малую дверцу в тупике, за ней темно. Вошли – под ногами стекло хрустит.

– Черт! Все перебито! – Посуляй досадует. – Бен, дай огня!

Вот то-то. Как до дела доходит, так все их хваленое электричество коту под хвост. Запалил я факел. Мать моя! Проводов кругом напутано! Рукояток каких-то! Лампадок стеклянных! А еще больше битых на полу валяется.

– Та-ак, – тянет Посуляй. – Кто-то хорошенько потрудился, чтобы оставить остров без связи. Это что же, заговор?

– Нет, не может быть! – граф Кух совсем смурной стал, только репу чешет да чертыхается шепотом.

– А ну, свети сюда! – командует мне Посуляй. – Может, хоть телетайп наладим...

И давай ворочать какие-то ящики с клавишами, как на "Ремингтоне", провода откуда-то вытягивает, к ящикам цепляет – ну, прямо лорд Кавендиш! Сказал бы мне кто еще вчера, что наш Посуляй любого академика за пояс заткнет – вот бы я хохотал! Другое дело, если послать их на вокзал за бумажниками в чужих карманах – тут да, никто с Посуляем в проворстве не сравнится.

– Бен, подай землю! – руку протягивает, не глядя.

Озираюсь по сторонам – ни цветов в горшках, ни пальмы в кадке.

– Где я тут тебе землю возьму?!

Обозвал он меня нехорошим словом, и Дины не постеснялся, аристократ.

– Провод вон тот подай! – пальцем тычет в угол.

А там этих проводов – как струн на арфе! Каждый на свой шпенек примотан, какой же подавать? Ну, я переспрашивать не стал, пожалел дамские уши. Ухватил провода сразу пучком – пускай сам выбирает!

Вот тут-то и понял я, леди и джентльмены, что не лизать нашему брату, грешнику, адской сковородки. Потому как в аду теперь, наверняка, новое для нас угощение приготовлено. Электричество называется. Не может быть, чтобы черти такое полезное изобретение не переняли. И это я вам не ради красного словца говорю, а как человек, на собственной шкуре испытавший новшество.

Только ухватился я за провода, тут меня и проняло божье возмездие за все мои грехи, прошлые и будущие. Хочу крикнуть, а воздух-то не идет, ни в глотку, ни из глотки! Помню молнии перед глазами да судороги в животе, да хруст зубовный. А что вокруг творилось, долго ли продолжалось – ничего не помню.

Очнулся на полу. Все трое надо мной стоят, с испугу по щекам хлещут.

– Прости, Бен, – Посуляй говорит, – забыл я, что ты необученный.

– Теперь обученный, – перхаю. – Век бы ваших проводов не видать и машины твоей проклятой, и острова твоего, со всей его землей и кладами. Да и тебя самого! Я на такую работу не подписывался, чтобы зубы хрустели!

– Ладно, ладно, не пыли, – Посуляй успокаивает. – Обошлось ведь. Вовремя предохранитель выбило. Только остались мы теперь совсем без связи, Бен...

– И связи ваши туда же, в хвост и в печенку! – говорю, но уже без души, в довесок.

Отпустило, вроде. Руки тоже слушаются. Будем жить. Встаю кое-как, трясет всего.

– Ну и куда теперь?

Посуляй не успел ответить. За дверью вдруг опять: шур-шур-топ-топ-топ – совсем близко. Я и дрожать забыл. Затаились все, прислушиваемся.

Но граф – парень решительный. Вытащил револьвер, взвел курок – и к двери. Приоткрыл, присмотрелся и выскользнул в коридор. Стоит там, озирается.

– Кто тут есть? – рычит. – Выходи с поднятыми руками! Я – офицер гвардии его высочества!...

Погрозился, погрозился, но в ответ – ни звука.

– Никого, – бросает нам через плечо. – Можно идти дальше.

И тут, черт его знает – с потолка что ли? – прямо на графа кинулось не пойми что – голое, скользкое, но ловкое, как обезьяна, а уж злобное, как не знаю... как дьявол! Вцепилось в Куха всеми своими зубами и когтями – так они клубком и покатились по коридору.

Посуляй выскочил следом, револьвером машет, а стрелять нельзя – как раз в графа попадешь. Я – за нож, да с перепугу никак не нашарю – развезло меня от электричества хуже, чем с китайской водки. И вдруг над самым ухом – бабах! Оглядываюсь – Дина с дымящимся стволом в руках, да еще и глазик щурит, курица! Ну, думаю, аминь офицеру гвардии его высочества!

Однако, обошлось. Поднимается граф, отдирает от себя мертвую обезьяну. Гляжу – и не обезьяна это вовсе, а человек. Голый, худющий, бородой зарос, когти черные – вылитый бес! Если бы не...

– Кто это?! – Дина чуть не плачет.

– Каторжник, – говорю. – Тут промашки быть не может. Вся исповедь на груди наколота. Крест на плече – значит, из моряков. А на другом дьявол. Значит, обживал Тасманию. Я этих ребят немало повидал...

– Но почему он набросился? – Посуляй хмурится.

– Перевоспитали, видно, плохо, – говорю.

Вижу, граф глаза прячет, молча кровь с физиономии утирает.

– Боже! Как я испугалась! – шепчет Дина.

Хоть и не до смеха сейчас, но чувствую, меня аж до всхлипа разбирает.

– Ничего себе, испугалась! Все бы так палили с испуга!

– Вы спасли мне жизнь, – кланяется ей Кух.

– Я вообще ничего не понимаю! – не унимается Посуляй. – Это же свампер! Что с ним случилось? Есть идеи?

– Есть, – Кух кивает мрачно. – Их перепрошили.

Посуляй даже попятился и "выкать" перестал.

– Соображаешь, вообще, что говоришь?! Кто мог это сделать?!

Кух плечами пожимает.

– Тот, у кого есть прожигатель...

– Замолчи! – у Посуляя прямо искры из глаз. – Кто тебе сказал про...

И тут же умолк.

– Погодите! – встреваю. – Опять по-тарабарски залопотали! Здесь что, еще много таких... перевоспитанных?

– Тысячи, – буркает граф. – Но где они все, неизвестно.

У меня аж дух занялся опять.

– Так мы их тут дожидаться будем, что ли?!

– Нет, – Посуляй хватает Дину за руку. – Бен прав. Надо уходить.

Я было первым рванул вверх по лестнице, но он меня остановил.

– Не туда!

И потащил, черт племенной, опять куда-то вниз. Спускались, спускались, слышу -плеск. Выходим в широченный тоннель, по стенам блики скачут. Под самым потолком решетки в ряд, вроде дождевых сливов. Похоже на Ривер Флит под Лондоном – мы с Посуляем там как-то контрабандный табачок ныкали – только тут вода пошире и сплошь покрыта лодками, шлюпками, даже паровой баркас есть. И насколько тоннель виден, настолько и тянется вся эта флотилия, пришвартованная к пирсу под стенкой.

– Лихо придумано, – говорю. – Это что же, прямо к морю ведет?

– К морю, – Посуляй, как эхо, повторяет. А глаза, смотрю, совсем больные.

И вдруг до меня дошло. Ведь если лодки на месте, значит, никто с острова не уплыл. Где же тогда, спрашивается, жители? Почему мы до сих пор только одного видели? Да и того язык не повернется жителем назвать...

В общем, чувствую – хватит с меня. Не понравилась мне экскурсия на остров Посуляя. Ну его к свиньям, вместе с тайнами и кладами. Пускай таможенные стражники клады ищут, может, им больше повезет. А мне бы сейчас только лодочку да пару весел...

– Ну что, – спрашиваю бодрячком таким, – будем грузиться на судно?

– Подожди, – Посуляй что-то заметил впереди. – Стой тут, – говорит Дине, – за мной не ходи. Кух, побудь с ней. Бен! За мной! Быстро!

Я по мосткам на пирс, мимо Дины, иду за ним, пытаюсь рассмотреть, что он там нашел. И через полсотни шагов рассмотрел. Лучше бы мне этого не видеть.

Впереди ниша в стене, небольшой закуток. И в этом закутке они лежат. Все пятеро, вместе с лейтенантом. Но пересчитать их можно только по головам. Потому что остальное – сплошное месиво. Клочья мундиров. Клочья сапог. Кости. Фуражки. Ружья. И кровь.

– Хоть бы Дина не заметила... – шепчет Посуляй. – Возвращаемся, отвязываем лодку и сваливаем. Только тихо!

Но тихо не вышло. Не успел он договорить, как вдруг позади – Бабах! Бабах! Топот и вой. Святые угодники! От этого воя кишки у меня к спине примерзли и ноги отнялись. Но в благородный обморок падать некогда – шкуру спасать надо!

Прибегает граф, на ходу барабан набивает. Посуляй на него глядит, как на явление Азазела.

– Где Дина?!

У Куха и челюсть отвисла.

– То есть как? Она же к вам побежала!

Посуляй его – за грудки, так что пуговицы полетели:

– Ты отпустил ее одну?!

Граф сам не свой.

– Я прикрывал отход!

– Может, в лодку спрыгнула? – предполагаю. Но так только, в утешение.

Какая уж там лодка. Вот они покачиваются, пустые, все на виду. Зато в дырах под потолком – темень непроглядная. Затащили, небось, и не пикнула.

– Дина! – вопит Посуляй, и бегом назад.

Граф – за ним. А мне что делать? Нет такого закона у фартовых, чтобы за дураками в огонь кидаться. Своя шкура ближе к телу. Вот лодка, вот весла – садись и выгребай к морю. Что мне этот остров? Что мне этот Посуляй, драть его в печенку, милорда?

И тут только соображаю, что все эти правильные мысли приходят ко мне уже на бегу. Несусь следом за Посуляем, даже графа обогнал. Посуляй вверх по лестнице, и я, балбес, туда же.

– Дина! – кричит, – Дина!

А в ответ – как завоет со всех сторон! Как затопает! И за нами! Я и не оборачиваюсь, бегу, молитвы вспоминаю. Господи! Каторжников они перевоспитывают! Да тут людоеды стаями бродят!

Никакой Дины мы, конечно, не нашли. Зато погоню за собой собрали, как на рынке Бороу. И честно сказать, свирепые наши констебли да лавочники вспоминаются мне, как рождественское собрание квакеров.

Посуляй охрип совсем, задыхается, но все кричит, по сторонам рыскает, в двери заглядывает. Наладил я его кулаком в загривок.

– Поздно, – ору, – Дину звать! Ей уже не поможешь! Беги, раз побежал! Не останавливайся! Наверх! Наверх!

Смотрю – у него слезы по щекам, ноги заплетаются. Ну, беда! Пропадешь с этими благородными! Хотя граф – тот молодец. Топочет молча, да еще на ходу отстреливается. И с каждым выстрелом сзади грохот костями по железу – одной обезьяной меньше.

Ухватил я Посуляя за шиворот и волоку за собой. Вверх по лестнице, вдоль по коридору, снова вверх...

И добежали-таки до ворот! Выскочил я на воздух, тогда только обернулся, выдернул из темноты Посуляя. Он, бедняга, чуть жив, но слезы высохли, глаза злые. За ним и граф полез, да вдруг застрял! Хочет протиснуться, а сзади не пускают. Кровавая рожа над плечом его показалась и зубами – в шею. Да кусок мяса так и вырвала! Тут Посуляй выстрелил в упор, рожу разнесло в куски. А там уж другие маячат. Человеческие. Но и зверей таких не бывает...

Ухватили мы графа за плечи, вырвали из тьмы, Посуляй опять пальнул, я тоже, не целясь – туда, в шевеление... Потом навалились на воротину, прикрыли, ломом подперли. Кух рычит от боли, рану обеими руками зажимает, но из-под пальцев кровь струей.

– Наверх! – кричит Посуляй. – На скалу!

Подхватили графа нести, а он уж отходит.

– Милорд, – хрипит. – Я хотел оказаться полезеным... вам.... Простите...

– Потом, потом! Бен, бери его за ноги!

– Не надо, – бормочет Кух. – Поздно... Вы должны знать... Это я привел остров.

– Что?!

Мы так и сели.

– Да он бредит!

– Нет! – граф глаза разлепляет, да, похоже, ничего не видит. – Это что, уже ночь? Неважно... Милорд! Вы меня вытащили из тюрьмы... Септимер... убийца... изверг... Неважно. Я был обязан... Я хотел... вручить вам престол.

– О, господи! – Посуляй стонет. – Кто вас просил?!

– Я знаю... – хрипит Кух, – почему вы скрывались. Вас разыскивали... за попытку завладеть прожигателем...

Посуляй только голову опустил. Граф изогнулся весь, ногами сучит, кровью булькает, слова еле выходят.

– Мне это удалось... Нам... Вашим сторонникам...

У Посуляя глаза на лоб полезли. Ухватил графа за грудки да так тряхнул, что кровь фонтаном брызнула.

– Где он?! Где прожигатель?!

– Я передал его... навигатору Кетании... Он нас поддержал... Обещал... пере... прошить свамперов... У вас был бы целый остров сторонников... и прожигатель... А потом и вся империя... Но что-то пошло не так...

– Почему? Почему не так?! – Посуляй приподнял его, ухом к самым губам приник.

– Не знаю... – Кух сипит совсем без голоса. – Мне очень жаль... людей... Дину... Про... простите, милорд!

И захлебнулся. Откинул голову, повис у Посуляя на руках, как кукла. Готов.

Жалко парня. От чистого сердца дров наломал...

Положил его Посуляй на землю и сам сидит, понурился. За лесом уж заря гаснет, луна вылезла. Чувствую, надо что-то сказать, а что – не знаю.

– Так говоришь, скучно было у папаши?

Он голову вскинул, глаза дикие. И вдруг выхватывает револьвер и – бац! Чуть не в голову мне. Я даже испугаться не усел, что-то рухнуло на меня сверху. Я заорал, отскочил. Смотрю – голая тварь на земле корчится, когтями траву загребает.

Ах ты, мать моя, греховодница! Пока мы тут с графом прощались, перепрошитые тоже времени не теряли!

Пришлось нам с Посуляем снова ноги в руки – и спасаться. Бежим, сами не знаем куда. Без дороги, по некошеной траве – в лесок, там нас хоть не видно издалека. Только слышу – треск стоит и слева, и справа, и позади. Сумасшедшие, а в клещи берут по всем правилам! Вот и лес кончился – голый холм впереди. Куда дальше бежать – Бог весть. Конец приходит. Обоим – и принцу, и нищему...

И вдруг из-за холма навстречу нам полезло что-то огромное, черное, как туча. Мне поначалу показалось, что судно кверху килем ползет. Вот и все, думаю, теперь и я свихнулся. Но тут Посуляй как заорет:

– Навигатор! Это его дирижабль!

И точно. Ударили лучи, все стало видно, как днем. Вижу, поднимается над холмом этакая желудочная колбаса величиной с бристольскую колокольню. Под брюхом у нее кабина, по сторонам, на кронштейнах – винты на манер пароходных. Тут же отдает якоря, сбрасывает пары и садится на самую макушку холма. В кабине открывается дверь, трап спускают...

Мы во все лопатки – туда. Тут уж не до раздумий, когда людоеды подпирают. Только чую вдруг – погони-то за нами уже нет. Притормозили каторжники, затаились в траве. Хозяев узнали, что ли?

Посуляй, не останавливаясь, взбегает по трапу прямо в кабину.

– Навигатор! – кричит. – Где тебя носило?!

И я за ним следом лезу, хочу в глаза посмотреть тому человеку, из-за которого мы сегодня весь день изображали загонную дичь. Хотя... какой день? Как был вечер, так и до сих пор не кончился. Надо же! А кажется – год прошел!

Вступил я в кабину, ищу глазами хозяина. Что за черт? Никого нет! Только голос откуда-то:

– Добро пожаловать, милорд!

Тут, наконец, увидел я навигатора, да так и застыл. Никакой это не человек, оказывается. Одна голова человечья, с сигарой в зубах, а остальное – железный шкаф с лампочками. Вот тебе раз, думаю. Как же он сигару прикуривает? И тогда только заметил, что из стен торчат, с потолка свисают и даже из-под пола высовываются коленчатые железные отростки – руки. И чего только в этих руках нет! В одной перо, в другой бумага, в третьей – лорнет, в четвертой секстан, в пятой циркуль... А в двух руках, как раз против окон – по гатлингову пулемету с новомодной ленточной подачей.

Если бы не эти руки, кабина была бы точь-в-точь как та комната, где Посуляй пытался связь наладить – те же пучки проводов, растянутые вдоль стен, те же ящики с клавишами, да лампы, лампы...

Я прямо заробел. Но Посуляй, смотрю, не стесняется, покрикивает на этого навигатора, как на лакея.

– Дина погибла! Кух погиб! Люди... Почему свамперы взбесились?! Что вы тут натворили?!

Навигатор, однако, тоже не робеет, ухмыляется криво.

– Чтобы ответить на все вопросы милорда, нужно начать с какого-то одного.

Голос у него – будто кто-то гвоздем по медному тазу скребет.

– Так отвечай! – кипятится Посуляй. – Что все это значит?!

– Это значит, ваше императорское высочество, что заговор – вещь заразная. Стоит только заплести один, как в него вплетается другой...

– Ты... – Посуляй даже задохнулся. – Ты предал Куха?!

Внутри у навигатора будто ящик с посудой встряхнули – это он так смеялся.

– Ну, что вы! Как можно?! Граф Кух, упокой Господи его душу, был настоящим джентльменом! Но в своем благородном простодушии он не понимал, с кем имеет дело. И вы, милорд, не понимаете...

Посуляй на него уставился, как на уродца из анатомического музея. Да и то сказать, уродец что надо...

– Навигатор, что с тобой?! Я тебя... перестал узнавать...

Тот опять ложки в животе рассыпает.

– А вот это весьма проницательно! Поздравляю, господин Посуляй!

И вдруг голова навигатора откидывается, как на шарнире, проваливается в ящик, а вместо нее появляется другая – вовсе уж мерзкая физиономия, но, лопни мои глаза, знакомая до жути! И по-прежнему – с сигарой в зубах!

Как увидал Посуляй эту физиономию, так сразу за револьвер.

– Лорд Септимер?!

Тут и я узнал старое пугало всего фартового народа. Имел счастье лично присутствовать на Брандон-хилл, когда высокочтимый лорд обещал гражданам Бристоля изловить и развесить шайку карманников вдоль платановой аллеи. Стало быть, и меня в том числе... Только позвольте! А как же... лордовы похороны?!

Но долго удивляться мне не пришлось, потому что оба Гатлинга в железных руках сейчас же повернулись в нашу сторону и давай стволы раскручивать!

– Отдайте-ка ваши револьверы, джентльмены, – бренчит Септимер. – очень не хочется портить обивку...

И чувствую – меня уже шманают по карманам. Выудили ствол, не успел я и глазом моргнуть. С этими бы железными руками – да на ярмарку под Лондонский мост...

Посуляя тоже разоружили, но он до того обалдел, бедняга, что и не заметил, похоже.

– Так вы живы... – шепчет.

– Нет, я умер, – отвечает Септимер. – Но взамен получил бессмертие. Какой смысл цепляться за старческое тело, когда можно получить сразу тысячи рук, тысячи глаз, и находиться одновременно в тысяче мест? Я больше не лорд Септимер. Сейчас я – остров Кетания...

И только он это сказал, как сразу где-то под полом, нет не под полом – под землей, загудело так, что весь остров задрожал. Вдалеке рухнул кусок скалы, прибой ударил, деревья зашумели, будто ураган налетел, луна за окном тронулась с места и поползла слева направо. Чувствую – движемся! Вместе со всей этой трижды проклятой Кетанией отбываем в море!

– Ну как? – лорд золотые зубы скалит. – Впечатляет? И это только начало! В скором времени мне предстоит стать Островной Империей. Уже предчувствую, какая от этого в теле гибкость образуется!

И заскрипел всеми руками сразу, аж ветер поднял. Посуляй и смотреть не хочет, до того ему тошно.

– Рано радуетесь, – говорит. – Один остров не справится с Империей.

– Вношу поправку! – кукарекает лорд. Привык, крючок, в палатах заседать. – Один остров и одна ма-аленькая штучка. Вот эта!

Ближняя рука застучала по шкафу, выдвинула ящичек и достала оттуда кирпич – не кирпич... невзрачный такой булыжник угловатый, весь, мать его, в проводах. Жить они тут без этих чертовых проводов не могут...

Посуляй, как увидал булыжник, совсем посерел. Но гнет свое.

– Тем более, – говорит. – С прожигателем вас и на пушечный выстрел к Имперским островам не подпустят.

Вон что, думаю. Так это и есть тот самый прожигатель, которым каторжников перевоспитывают! То в бессловесных свамперов превращают, то в обезьян-людоедов – по желанию, значит, заказчика. И всего-то в этой дьявольской машинке несколько фунтов весу, а каких бед натворила! Посуляй ее глазами так и пожирает. А лорд смотрит на него с хитринкой.

– Меня-то, – говорит, – может быть, и не подпустят. А вот вас, законного престолонаследника, встретят праздничным салютом! У вас теперь в столице огромное количество сторонников, ваше императорское высочество. Скажите спасибо графу Куху! По всей империи пылают восстания, и усмирить их император не в силах – прожигателя-то у него нет!

И загремел опять ложками внутри.

– Вот зачем, дорогой мой, вы мне понадобились здесь, на острове. Не стану хвалиться – комбинация простенькая. Понадобились услуги всего одного помощника.

– Какого еще помощника? – Посуляй не понимает. – Этого, что ли?

И на меня косится! Прямо зло взяло.

– Слизняк ты позорный, – говорю, – а не принц! Отца родного за прожигатель готов ухайдакать – думаешь, и все такие?! А ты, – поворачиваюсь к лорду, – не меси дерьмо языком своим поганым! А то я тебе и вторую голову в ящик упакую!

И вдруг от двери голосок:

– Мальчики, не ссорьтесь! Помощник – это я!

Оборачиваюсь – Дина! Меня чуть удар не хватил. А что с Посуляем сделалось – и слов не найду описать. Рванулся он к ней так, что шесть железных рук еле удержали.

– Дина, – хрипит, – Дина! – и больше ничего сказать не может.

А та и с места не трогается.

– Бедненький, – говорит, – переживал за меня...

– Позвольте вам представить, – скрипит лорд. – Мой лучший сыщик – госпожа Моос! Она и в самом деле гениальная актриса, а главное, идеальное прикрытие – у всех на виду, и никаких подозрений!

Я смотрю на нее, как из проруби вынутый. Как же так?! А она только кивает с любезной улыбочкой. Тут и до Посуляя начинает понемногу доходить.

– Дина! Ты служила этому упырю?!

Хоть и сыщик, а все ж актриса. Выпрямилась гордо, глазами полыхнула.

– Я служила британской короне! И буду служить... тому, на чьей голове она окажется.

– Да, да, – лорд Септимер кашляет смущенно, зубами сверкает. – О перспективных планах я пока не рассказывал...

Посуляй его и не слышит.

– Дина! Зачем?! Ведь я мог сделать тебя принцессой! Моей королевой...

Она, наконец, подошла и погладила его по щеке.

– Еще не поздно, милый. Я буду твоей императрицей.... После того, как мы обработаем тебя этой штукой... для верности.

И пальчиком показывает на прожигатель.

Тут уж я не сдержался.

– Вот же сучка!

Она и головы не повернула.

– Кстати, – спрашивает, – зачем здесь этот карманник? Пора его убрать.

– Ах, да, конечно! – спохватывается лорд и тут же поворачивает ко мне один из пулеметов.

Вот тогда я и показал класс. Барахло эти руки железные по сравнению с живым телом фартового человека! Змеей проскользнул я мимо них по-над самым полом, увернулся от нацеленных на меня стволов, рванул со стены самый толстый провод, да искрящим концом прямо в золотые зубы лорду – на!

Ох и грохнуло тут! Будто молния в кабину ударила. Все лампы разом лопнули, стекло брызнуло в глаза, заскрежетало железо, зазвенели оборванные тросы, хлестнули бешено в гулкое брюхо дирижабля, в окна пахнуло жаром пламени, пол накренился, выскочил из-под ног, и все завертелось, как плюющая огнем карусель Гатлинга...

Солнышко уж пригревать стало, когда берег, наконец, показался. А то я и не знал толком, в ту ли сторону гребу. Тут и Посуляй на дне лодки зашевелился. Жмурится от света, ничего понять не может.

– Бен! Где это мы?

– Между небом и землей, – отвечаю.

– А где остров?

– Ушел. Без руля и без ветрил. Только дым из трубы...

– Погоди! А Дина?!

– Не видал я твоей Дины, – ворчу. – И век бы ее не видать. Да и вряд ли она, без дважды покойного лорда Септимера, захочет с нами встретиться. Ничего, не пропадет. Такое не тонет. И ты мне про нее больше не напоминай! У нас с тобой теперь одно дело – на дно залечь. Только не тут, среди моря, а в городе. И лучше не в нашем...

Застонал он, кое-как приподнялся, по сторонам смотрит.

– Как же ты меня вытащил?

– Как, как! На горбу!

– А лодка откуда?

– Оттуда. Из тоннеля. С большим удовольствием еще раз посетил это достопримечательное место...

– С ума сойти, Бен! А как же каторжники?!

Киваю.

– Это да. Это была проблема. Все-таки пулемет системы Гатлинга тоже иногда перегревается...

Помолчал он еще, помолчал и осторожно:

– А что с прожигателем?

– Ах, да! – говорю. – Чуть не забыл!

Вынимаю из-под передней банки дерюжку, разворачиваю.

– Вот он. В целости и сохранности.

И с этими словами бросаю прожигатель за борт. Только булькнул, и сразу на дно ушел, без пузырей. Тяжелый, зараза, нелегко его было тащить, когда на плечах Посуляй, а в руках пулемет. Ну, или по очереди, когда уж совсем невмоготу. Но доставил точно, куда надо – На широкий морской простор. Чтобы ни одна Дина его больше никогда не нашла. И никакой принц-наследник...

Посуляй долго еще на воду смотрел, потом говорит тихо:

– Спасибо, Бен.

– За спасибо в тюрьме баланду дают, – отвечаю, – садись-ка лучше, погреби, милорд!

И когда он сменил меня на веслах, завалился я на корме с неописуемым удовольствием. И сразу, чувствую, дремать начинаю.

– Эх, – говорю уже сквозь туман, – если бы у меня папашка император был...

– Ну?

– Я бы тогда тоже к фартовым сбежал!

По образу и подобию

Пришелец – обидное слово. Какой я вам пришелец? Когда я здесь появился, вы еще по пальмам прыгали! Аборигены. Не пришелец я, а сиделец. А вернее сказать – сиделка. Нянька. Где бы вы сейчас были без меня? Ведь за каждым хожу, как за малым дитем – от рождения и до могилы. Чтоб дитятко в ямку не упало, не замерзло не перегрелось. Чтобы вовремя пару себе нашло, да не для паскудства всякого, а для честного размножения. Сами-то, как слепые котята – век будете тыкаться мордами, куда попало, так и помрете всухомятку. Тьфу, бестолочи! Зачем только связался...

Ну, то есть, конечно: "Сердце мое полно жалости" и все такое, но ведь досада берет, в конце концов! Раньше хоть какая-то была благодарность! Поможешь – и слава тебе. Осанна. Бисмалла. Харекришна. Мелочь, а приятно.

А теперь? Мало того, что разжаловали в пришельцы, так еще и постановили, что пришельцев не бывает. Вот тебе, бабушка, и брахмапутра. Пашешь, пашешь, а тебя и нет. Дескать, мы все сами. И пирамиды неподъемные сами сложили, и судьбой своей сами управляем. Ага, щас! Сами! Внутрь волосами.

Ладно, что это я? Я ж всеблагой... Наделил зверушек разумом, поднял над прочей живностью – терпи теперь, помогай, возись.

Вон он идет, типичный представитель! Физиономия мрачная, походка такая, будто вот сейчас в кабак, а оттуда – прямиком в прорубь. А в голове-то, небось, всякую гадость про меня думает. Ну-ну. Любопытно будет послушать...

"Боже, боже! Отчего обрекаешь меня на тоску одиночества? Отчего не хочешь подарить мне встречу с Той, о которой мечтаю? Неужели я требую несбыточного? Неужели, желания мои чрезмерны? Ведь я не прошу звезду с неба, претендую лишь на то, чего достоин. Мне бы только увидеть ее, и тогда... Но нет! Ты, жестокий Бог, наносишь удар беззащитному именно в тот момент, когда он не уверен в себе, взволнован, подвешен на волоске случая. Даже если я встречу ее, как смогу подойти, заговорить, познакомиться?! Ты не дашь мне решимости, лишишь языка, развеешь по ветру все приготовленные слова.

Что я скажу?! "Который час? Как пройти в библиотеку? Девушка, оставьте телефончик?!" Наверняка, многие говорят Ей это каждый день, да и как можно не говорить этого Ей? Конечно, говорят. Наглые, решительные, думающие только о себе, самовлюбленные и тупые. Им ничего не стоит прямо так и ляпнуть: "Девушка, давайте знакомиться!"... Но я ни за что на свете не решусь даже спросить имя. Просто онемею. Как же ты жесток, бог! Проклинаю тебя!"

Ну, здрасьте! Я-то здесь при чем?! Кому я хоть раз помешал?! Плохому танцору вечно слов не хватает! Молча страдает, бедолага. Сроду не придумаешь столько поводов для страдания, сколько изобрел человек. Сам. Для себя. На пустом месте. Познакомиться друг с другом самостоятельно – и то не способны! Чего этот разнылся? Девчонок, что ли, мало вокруг? Да вон идет по соседней улице – в самый раз, во всем под стать! Бери за руку и уводи с собой – будете жить долго и счастливо, как два сапога – пара. Интересно, о чем сейчас думает эта девочка? Послушаем...

"Боже, за что ты так жесток ко мне?! Разве не имею я права любить и быть любимой?! Почему я должна быть одна? Почему никогда в жизни ни одному мужчине не приходило в голову просто подойти, обнять меня и увести с собой? Почему я всегда должна была делать вид, что мне этого и не нужно? И даже притворяться оскорбленной при малейшем намеке на такую возможность... Зачем?! Что я защищала? Какую свободу? Свободу холодной осенью умирать в одиночестве от этого невыносимого, как болезнь, бесконечного, гнусного дождя? Для чего ты сделал мир таким, несправедливый Бог?!"

Ну вот. Опять двадцать пять, за рыбу деньги! Опять я виноват! Миром не угодил! Ну откуда в них это? Ведь пытался сделать счастливыми, достойными, гордыми людьми! По своему образу и подобию. А что получил? Одни жалобы. Стоны. Проклятия. А сами – пальцем не шевельнут для своего же блага. Вот и сейчас – бредут себе в разные стороны, по разным улицам, еле ноги переставляют. Нет, чтобы шустренько прочесать окрестности – вдруг оно рядом, счастье-то твое?

Плюнуть, что ли? Пусть перебиваются, как хотят. Вымрут – значит, такая их судьба...

Но ведь жалко, прямо сил нет! Ну, беспомощные, зато как возвышенно страдают! Красиво! Пусть недотыкомки. Но ведь тянутся друг к другу искренне, всей душой! Эх, ладно! Помогу еще разок, незаметно, исподволь, чтоб не обидеть. Ведь "Человек – это звучит гордо". По своему образу и подобию делал...

Сами того не замечая, Он и Она стали понемногу забирать в сторону, развернулись, пошли назад. Он перешел улицу, еще не зная, зачем. Оказавшись на одном тротуаре, они двинулись навстречу друг другу.

Они сближались. Дождь прекратился. В просвете туч сверкнуло солнце, оттягивая неизбежный закат.

Они медленно сближались, и, наконец, увидели друг друга.

"Живу среди таких вот уродов, – вздохнула Она, проходя мимо и отворачиваясь. – А он, мой любимый, ходит где-то и не знает, что я готова позволить ему увести меня за собой"

"Блин! Всякие жабы путаются под ногами, – подумал Он, смерив ее с головы до ног брезгливым взглядом. – Какая злая пародия на удивительное создание – женщину. Тоже, небось, счастья хочет, корова! Смешно! Смешно, и даже как-то злит. Куда, образина, выперлась? Пейзаж только портить..."

И они пошли дальше, ожидая встречи с тем, кто составит счастье их жизни. Ведь им не так много нужно – только встретить подходящего человека. Пусть не принца и принцессу, пусть самого обычного! Такого же, как они сами. По образу и подобию...

Это Москва, дядя!

– Да ну тебя с глупостями! – отмахнулась мама. – Выдумываешь вечно!

– Не выдумываю! – Марина без сил плюхнулась на стул. Бретелька ночной рубашки свалилась с плеча. – Просыпаюсь, а оно надо мной стоит!

– Что оно-то? – спросила бабушка, помешивая в кастрюле. – Если мужчина, то к дороге. А если мохнатое, то к богатству...

– А если то и другое, то к путевке на Кавказ, – мама захихикала шкодливым детским смехом.

– Не знаю я, – Марина отрешенно смотрела на дно пустой чашки. – Белое что-то. Помаячило и утянулось в шкаф.

– Приснилось, – отрезала мама. – Одевайся да сбегай в магазин. Нужен майонез, сметана и яйца.

Марина нерешительно помяла уголок скатерти.

– Боюсь...

– Чего еще?! – мама остановилась перед ней, упершись рукой в бок.

Марина опустила голову.

– А вдруг я шкаф открою, а оно – там?

– Да что же это?! – возмутилась мама. – Взрослая девица, завтра замуж, а она ерундой мается! Я для себя, что ли, готовлю на всю ораву?! Ко мне на свадьбу родня съезжается или к тебе?! Марш в магазин без разговоров!

– А может, и верно, – рассудительно заметила бабушка. – Суседко ночью заходил, с жиличкой прощался. Если погладит мягкой лапкой – будет счастье. – А кого, бывает, и душит...

– Бабуля! – жалобно захныкала Марина. – Достань мои джинсы из шкафа, будь добренькая!

– Ну, все! – рассердилась мама. – Мне это надоело! А ну, пошли!

Она подхватила Марину под руку и потащила в комнату. Бабушка, шаркая тапочками, поспешила за ними.

– Открывай! – потребовала мама, подтолкнув дочь к шкафу. – Посмотрим на твоего суседку!

– Не буду! – уперлась Марина. – Боюсь! Сама открывай!

– Трусиха! – мама презрительно усмехнулась. – А еще замуж собралась! Никого там нет! На, гляди!

Она резко распахнула дверь гардероба, и сейчас же все увидели белевший в полутьме силуэт.

Марина вскрикнула. Оттолкнув маму, она с отчаянной храбростью бросилась на дверь, и, навалившись всем телом, с треском захлопнула ее.

Бабушка стояла, прижав руки к груди и беззвучно шевеля губами, словно читала молитву. Мама ошеломленно хлопала глазами, уставившись на Марину.

– Ты что, ополоумела?! – произнесла она, наконец. – Чуть пальцы мне не отдавила!

– Оно там! – Марина со страхом смотрела на дверь гардероба.

– Конечно, там, – спокойно ответила мама. – Как вчера привезли, так там и висит.

– Кто – висит?! – прошептала Марина.

– Да никто! – мама снова решительно отворила тяжелую дверь. – Платье твое подвенечное!

Снежно-белое платье, с пышными оборками, кружевами и блестками, занимало почти все тесное пространство гардероба.

Марина зажмурилась и потрясла головой. Как же она могла забыть? Сама же повесила вчера платье в гардероб! Почему сегодня оно кажется таким незнакомым и даже пугающим?

– Это замужняя жизнь пугает, – уверенно сказала бабушка и, заметив мамин взгляд, поспешно добавила:

– Хорошая примета. Пугает – значит, заботится.

– Ничего себе – заботится! – Марина болезненно поморщилась. – У меня сердце до сих пор стучит, как пулемет! Что это, вообще, за мода – выходить замуж в белом платье?!

Бабушка даже руками всплеснула.

– Да в каком же еще выходить?! В черном, что ли?! Спаси и помилуй!

– Не нравится мне все это... – пробормотала Марина.

– Что опять не нравится?! – мама была вне себя. – Замуж выходить?! Так я тебе тысячу раз говорила – сперва универ закончи! Женихи никуда не денутся!

– Может, заменить платье, пока не поздно?

– Начинается! – мама только махнула рукой и побрела вон из комнаты. – Ты со мной про платье даже не заговаривай, – бросила она через плечо. – С Ромой своим обсуждай эти вопросы. Если он у тебя такой богач...

– Какой уж там богач... – вздохнула Марина и стала собираться в магазин.

Когда дверь за ней закрылась, бабушка, сидевшая за столом на кухне, отодвинула кружку с темной жидкостью и повернулась к маме.

– Иди, скажи ему, чтобы не смел больше вылезать, пока не прикажут. Все дело испортит!

– Слушаюсь, госпожа, – мама присела в низком поклоне. – Не извольте беспокоиться, я поставлю тварь на место...

Проходя через двор, Марина приветливо кивнула дворнику в оранжевом жилете, гонявшему метелкой по тротуару осеннюю листву.

– Привет, Имомали!

– Здравствуй, душиза! – щербато разулыбался дворник.

– Дождя не будет? – спросила Марина.

Она считала Имомали непререкаемым синоптическим авторитетом.

– Дождя будет, – уверенно заявил дворник. – Второй половина.

– Ну, вот, – расстроилась Марина. – А обещали тепло...

– Кому кушать есть, тому всегда тепло, – сказал Имомали, глядя вслед уходящей Марине, и добавил задумчиво:

– Кушать есть, кому деньги есть. Деньги есть, кому документы есть. Москва...

– Анкета заполняется в двух экземплярах, от руки, синими чернилами...

Имомали не слушал, что говорит ему Надежда Сергеевна, да если бы и прислушался, все равно бы не понял. Он хотел есть. Два дня в очереди не ел. А до этого три дня в поезде ехал.

В поезде Аликпер еды не давал, только за деньги. А какие у Имомали деньги, когда он за деньгами и едет? Хорошо еще, что взяли его, хромого, в Москву на работу. Но хромому тоже есть надо.

Имомали просил Аликпера:

– Дай хлеба. Есть хочу.

Аликпер смеялся.

– А мяса не дать?

Ему легко было смеяться. Он ехал в купе с проводником и варил для него мясо на плитке. И для себя, конечно. Аликпер любил жирное мясо. Остальные двести человек в вагоне только втягивали носами запах и вздыхали:

– Москвой пахнет. Там, говорят, мясо прямо на улицах варят, жарят, режут и в лаваш заворачивают. Очереди, наверное, большие... Ничего, дождемся.

Только Имомали не хотел ждать.

– Дай хлеба, собака, – добром говорил он Аликперу.

Аликпер много кушал, ноги толстые, шея толстая, руки крепкие. Сильно Имомали бил. Иначе нельзя. Если ишака не бить, как он узнает, кто его хозяин?

Имомали перестал на голод жаловаться. Да уже и некому было. Аликпер куда-то пропал. Говорили, от поезда отстал. Может, так было, а может, нет. В вагоне много спорили. Только Имомали не спорил. И на голод больше не жаловался. Поезд дальше и без Аликпера пошел, не такой уж большой бай наш Аликпер. Так Имомали подумал. И ошибся.

До Москвы доехали – никто не встретил. Проводник сказал из вагона уходить, менты с вокзала прогнали. Лето стоит такое, как в Фергане зима. Куда идти, где спать, кто деньги даст – один Аликпер знал, а теперь никто не знает. И кушать опять хочется.

Пошли на базар, земляков искать. Очень удивились. Базарный день, а базара нет. Ворота закрыты, никто урюк не разгружает, хурму не предлагает, рахат-лукум не носит. Мясо не жарит!

Мимо добрый человек шел, только падал часто.

– Уходите, – сказал, – здесь чурок ловят, в тюрьму забирают. Базар давно закрыли, товар менты поделили на ответственное хранение.

Еще что-то говорил, но даже Музаффар понять его не мог, хотя в школе учился. Долго слушал, потом сказал:

– Песню поет.

Заплакали люди: чем прогневили мы Всевышнего? Как допустил он в неизъяснимой мудрости своей такую несправедливость? Сытый бадбуй в теплой фуфайке песню поет, а правоверные от голода плачут, от холода дрожат, на всех одна теплая фуфайка! Совсем без Аликпера пропадем!

И смилостивился Справедливый, не дал совсем пропасть. Долго водил правоверных по каменной пустыне, но привел, наконец, к Надежде Сергеевне, в кабинет-сарай. А там уже земляков много – кто из Педжикента, кто из Зеравшана, кто из Чирчика. На два дня очередь. И все с бумагами. Опять беда! Один Аликпер знал, как бумаги по-русски писать. Имомали не знал. У Аликпера синяя ручка была, черная ручка была. У Имомали – только спичка и разбитая губа. Два дня у земляков срисовывал значок за значком, спичкой в губу макал. И очень есть хотел. Наконец, подошла его очередь, пустили в кабинет. В кабинете мясом пахнет, сидит большая красная женщина Надежда Сергеевна, вареный бигмак кушает.

Имомали бумаги на стол положил, сказал вежливо:

– Давай деньги, ханум, кушать хочу.

Надежда Сергеевна посмотрела одним глазом, синим, как степной колокольчик. Не на гостя – на бумаги:

– Документы оформлены неправильно, – говорит. – Анкета заполняется в двух экземплярах, от руки, синими чернилами. Следующий!

Имомали постоял немного, подождал. Нет, не дает деньги. И кушать не дает. Сказал тихо:

– Нельзя кушать не давать. Большая беда будет. Быстро деньги надо.

Надежда Сергеевна рассердилась.

– Я тебе русским языком объясняю – синими чернилами анкета заполняется! Такое требование. Я, что ли, их выдумываю? Будут синие чернила – будешь про деньги спрашивать.

– Не буду спрашивать, – сказал Имомали. – Скоро кушать буду.

И ушел.

Вечером Надежда Сергеевна кабинет-сарай закрыла, текила-купила, детям рахат-лукум фабрики красный бабай купила, соседу – пива, мужу – грабли. Села в машину, на дачу поехала. Три часа в пробке постояла, приехала в темноте, смотрит – что такое? Соседи спят, что ли? Никто мороз-мороз не поет, владимирский централ не слушает, в пруду голый не купается, через костер не прыгает. Странный вечер пятницы.

Зашла в дом, мужа зовет, детей. Видит – сидит в комнате на ковре Имомали, живот поглаживает.

Удивилась Надежда Сергеевна, захлопала синими глазами.

– Ты откуда взялся?

Стал объяснять Имомали:

– Отец мой, царь шайтанов Ангро-Манью, да продлятся дни его в кипящем котле подземного царства, создал произволением своим страну змей. Но пришли люди, поставили шатры в круг, а змей прогнали во вне – жить среди нечистот. Пресмыкаясь меж ядовитых отбросов, змеи понесли от людских пороков и пометали приплод – дэвов ярости и предательства, жадности и высокомерия... Вот откуда взялся и я – ненасытный Гуруснаги, дэв голода...

Надежда Сергеевна по-персидски ни слова не знала, но увидела на ковре ботиночки детей, очки мужа, шляпу председателя садового общества – и все поняла. Хотела бежать, но уже не могла. Имомали, пока рассказывал, на месте не сидел, а обматывал Надежду Сергеевну синей изолентой, как паук обматывает муху липкой паутиной. Изоленты на даче было много, очень Имомали этому радовался – еще на войне полюбил он синюю, как блестящие купола Самарканда, изоленту. Сложи два автоматных рожка валетом и обмотай – в бою поймешь, зачем.

После войны тоже довелось Имомали с изолентой повозиться. Протез попался капризный, приходилось часто подматывать, чтобы трещина не ползла, а она все равно, проклятая, прорастала, крошила пластмассу, грозила Имомали совсем без ноги оставить. И обижаться не на кого – не миной ногу оторвало, не снарядом – сам отгрыз. Нельзя дэву долго не кушать. Нельзя в пустыне жить, где людей нет. В большой город ехать надо.

– Я тебя, Надежда Сергеевна, сейчас кушать не буду, – сказал Имомали. – Я вас только от большого голода кушаю. Мне деньги надо. Работа надо. Документы надо. Имомали – честный дэв. Анкету писать будем.

Надежда Сергеевна хотела что-то сказать, но изолента рот закрывала, нос закрывала, обнимала туго, как змея. Лицо посинело, пальцы посинели, уши – и те посинели.

– Очень хорошо, – сказал Имомали.

Бумагу взял, спичку заострил.

– Теперь, синяя женщина, давай синие чернила!

И уколол Надежду Сергеевну в глаз.

Игорю Владимировичу Москва понравилась. Со времен его последнего визита сюда она стала выше, светлее, просторнее, а, главное – чище. Широкие тротуары, ровно и гладко, будто по скатерти выложенные серой и розовой плиткой, смотрелись очень аккуратно – ни булыжных бугров, ни, тем более, ям, наполненных жидкой непролазной грязью, все сделано с любовью и размахом. А какие экипажи проносились мимо! Глянцево сверкающие, пахнущие терпким дымком, а не мочой и навозом, как встарь. Сразу было видно, что люди здесь живут богато, денег на хлебных корках не экономят. С такими людьми и работать приятно.

Одно плохо – до неузнаваемости изменившиеся улицы пролегли нынче совсем не так и не там, где были раньше. Игорь Владимирович читал знакомые названия – Полянка, Якиманка, но никак не мог сообразить, где ему следует повернуть в нужный, Старомонетный переулок. Один раз даже едва не попал под самодвижущийся механизм, переходя широкую, в добрую площадь, дорогу.

На другой стороне к нему подошел городовой в кургузом темно-синем мундире и широкой инфантерской фуражке с орлом.

– Жить надоело, папаша? – лениво спросил он.

– Извини, братец, – улыбнулся Игорь Владимирович. – Залюбовался красотами...

– Любоваться на Евровидении будем, – строго сказал городовой. Скажите спасибо, что отделаетесь штрафом. В Склифе с вас дороже возьмут.

Такое бесцеремонное обращение несколько покоробило Игоря Владимировича.

– Ты, любезный, фабричных штрафуй! – с достоинством произнес он. – А я дворянин!

Городовой вздохнул.

– Кто ж вас, дворян, в город без санитаров выпускает? Документы есть?

Игорь Владимирович с удовольствием показал бы городовому именную грамоту Якова Брюса, чтобы только посмотреть, как вытянется бритая физиономия и согнется подобострастно спина доблестного стража, но до встречи, назначенной в Старомонетном, оставалось совсем мало времени. Поэтому он просто приказал городовому пойти и утопиться в канале против гигантской бронзовой статуи, а сам деловито зашагал дальше. И только порядочно уже отойдя, вдруг спохватился: дорогу-то не спросил! Эх, простота!

Тут, на его счастье, из арки большого серого дома вышла барышня в тесных и смешных полотняных штанах, без юбки. Но к особенностям нынешней московской моды Игорь Владимирович уже привык, откровенно говоря, она даже нравилась искушенному эротоману, а потому он лишь сдержанно хрюкнул в рукав и поспешил нагнать барышню.

– Тысяча извинений, сударыня! – произнес он с наивозможнейшей любезностью. – не соблаговолите ли указать незадачливому чужестранцу дорогу в Старомонетный переулок?

– Чего? – девушка подняла на него рассеянный взгляд.

– Простите, я не представился, – поспешно добавил Игорь Владимирович. – Стольберг, надворный советник. Давно не бывал в Москве. И вот, вообразите, заплутал. Никак не найду Старомонетный!

Глаза Игоря Владимировича излучали такую приветливость, что барышня невольно улыбнулась в ответ.

– До светофора и налево, через двор, – сказала она. – Не доходя Третьяковки – направо.

– Не доходя... куда? – смутился надворный советник. – Пардон, я в этих новых названиях профан-с...

– Ну, идемте, – смилостивилась барышня. – нам по дороге.

– Бесконечно признателен, сударыня!- обрадовался Стольберг. – позвольте предложить вам руку.

Барышня рассмеялась, но взяла старика под руку.

– Вы – артист?

– Ну, что вы! – запротестовал Игорь Владимирович. – Отродясь не брал кистей в руки! У меня собственный дом в Столешниковом.

Он смущенно кашлянул.

– Был. Увы, последние годы я провел вдали от родины и русских людей, в уединении и тьме... Можно сказать, в склепе. Ах, как тут все изменилось! Разве что городовые все такие же хамы... Но позвольте узнать имя и отчество моей спасительницы, чтобы я знал, кому возносить благодарности!

– Марина, – сказала барышня, не чинясь. – Можно без отчества...

Если каждый день по два часа висеть на турнике, думал гном, то метр семьдесят – не предел. А иначе тут нельзя. Работы охранника в банке не найдешь, да и девки носы воротят. На девок, конечно, плевать, но так уж устроен этот проклятый город: где деньги, там и девки. И наоборот. Вот и выходит, что в серьезном деле без них нельзя. А дело как раз сейчас наклевывается очень серьезное.

Одна беда – пропустишь оду-две тренировки, и снова съеживаешься до своего обычного метра с кепкой. А этого нельзя! Вот возьмем профессорскую кубышку, тогда можно и оттянуться. То есть – тьфу! – скукожиться. Отдохнуть, одним словом. Хотя какой может быть отдых для гнома? Лучший пляж – подвал с деньгами!

И еще один кислый момент в этом деле. Никак в нем не обойтись без колдуна. Хоть всю родню профессорскую нарежь на тесемки, а если не знают они, где клад, то и не скажут. Другое дело – колдун. Ему только крови ихней нюхнуть – сразу место укажет. Но ведь, падла, и делиться с ним придется! Альтернативка, как здесь говорят... Ну да где наша не пропадала! Не может такого быть, чтобы гном не сумел колдуна кинуть! Ох, кстати, вот и он. Наконец-то. С виду – лопух, такого возьмем без шума и пыли... как здесь говорят.

– Сдачи нет, – сухо сказала продавщица, когда Марина протянула ей пятитысячную купюру.

– А как же быть? У меня только эта бумажка.

– Ищите размен, – продавщица сердито дернула плечом.

– Так ведь у вас магазин! – растерялась Марина. – Где же еще разменивать?

– У меня не магазин, а головная боль! – проворчала продавщица. – А если я всю мелочь раздам, так еще и мигрень головного мозга будет! На фига мне этот геморрой?

Марина огляделась по сторонам. Кроме нее и болезненной продавщицы, в магазине никого не было.

– Вон, у лотошника спросите, может, разменяет, – продавщица кивнула на дверь.

Только теперь Марина увидела сквозь стекло расположившегося возле крыльца долговязого торговца всякой канцелярской мелочью и лотерейными билетами. Пришлось идти к нему. Увидев Марину, торговец лихо крутнул барабан, в котором пересыпались билеты.

– Выигрыш неизбежен! Вам сколько билетиков? Десять? Пятнадцать?

– Мне пять тысяч... – начала было Марина, но, увидев счастливое изумление на лице продавца, поспешно добавила:

– Разменять!

Тощий разочарованно посмотрел на купюру в ее руке.

– Я столько и за неделю не наторгую, – уныло сказал он. – Не бойкое место. Раньше, когда картами таро промышлял, судьбу предсказывал, отбою от покупателей не было. А теперь все это шарлатанство запрещено. Только лотерея Роспечати, и не дай Бог... – он сокрушенно развел руками, но вдруг оживился. – А знаете что? Попробуйте в кафе, тут рядом, через два дома.

– В кафе уж точно не разменяют, – вздохнула Марина.

– А вы закажите что-нибудь. Хлопните рюмашку, а дальше не ваша забота. Разменяют, куда денутся?

Марина грустно кивнула и пошла в указанном направлении.

– Одну минуточку, девушка! – окликнул ее продавец.

Марина обернулась.

Тощий сунул длинные пальцы в барабан и вынул лотерейный билетик.

– Возьмите один на счастье. Это бесплатно. Раз уж я не смог быть полезным...

– Спасибо, – Марина взяла билет и побрела дальше, на ходу разворачивая бумажку.

У крыльца кафе она, наконец, добралась до вкладыша и прочитала бледно оттиснутую надпись: "Не надевай белое платье!"

Марина невесело усмехнулась и бросила бумажку в урну.

Уже взявшись за ручку двери, она вдруг увидела сквозь стекло знакомую фигуру. За ближним столиком, спиной к окну, сидел Рома. Ничего себе, жених! У него завтра свадьба, а он сидит тут, пивом наливается! Но самое удивительное было не это. Отхлебывая из огромной кружки, Рома увлеченно беседовал с надворным советником Игорем Владимировичем Стольбергом!

– Меня не интересуют деньги, – сказал Игорь Владимирович.

– А что, у вас их много? – оживился Рома.

– Помолчи, неугомонный карла! – оборвал его Стольберг. – Повторяю, сокровища можешь забрать себе. Копаться в барахле из скифских курганов – унизительно для ловца бессмертных душ. Но...

– Не беспокойтесь, я и один с удовольствием унижусь, – оскалился Рома.

Игорь Владимирович пропустил его замечание мимо ушей.

– Но, – повторил он. – Выходя за тебя замуж, она наденет тебе на палец кольцо. Это кольцо досталось ей от отца...

– Тоже скифское? – глаза Ромы жадно блеснули.

Советник покачал головой.

– Нет. Профессор вел немало успешных изысканий по всему миру. Он имел чутье... Но для тебя это кольцо не представляет ценности. Оно даже не золотое.

– Да ладно! – Рома недоверчиво уставился на Стольберга. – Какое же оно обручальное?!

– Оно и не обручальное.

– А какое?

– Пусть это останется моей маленькой тайной. Ты отдашь кольцо мне, а взамен получишь все, что профессор нашел в своей последней экспедиции.

– А вдруг там ничего стоящего? – с купеческой хитрецой усмехнулся Рома.

– Девяносто шесть предметов, – небрежно бросил Стольберг. – ожерелья, браслеты, зарукавья, гривны со львами, тельцами и змеями. Глаза – рубиновые.

Рома сглотнул всухую, забыв о пиве.

– Но никто не знает, где это спрятано. Придется отворять кровь дочери. Твоей, между прочим, невесты. Невесты, карла! Кстати, как ты намерен поступить с ней в дальнейшем?

– Да никак не намерен, – отмахнулся Рома. – Бритвой по горлу, и в колодец, как здесь говорят. А старушек – топором в темячко. Тоже проверенный метод.

– Ах, карла, карла, – Стольберг брезгливо отвернулся.

Небо за стеклом потемнело. Начал накрапывать дождь. Приоткрытая рама окна поскрипывала от порывов ветра. Прохожие на улице торопились по домам, кое-кто спрятался под козырьком кафе.

– Странно, – произнес Стольберг. – Эту барышню я сегодня уже видел...

– Какую барышню? – Рома тоже обернулся и успел увидеть отпрянувшую от стекла Марину.

– Да ведь это она! – завопил он, вскакивая. – Она все слышала!

Марина бежала темными улицами, в лицо ей хлестал дождь, он барабанил по жестяным трубам и крышам подвалов, от этого казалось, что позади, то вдалеке, то совсем близко, гремят шаги преследователей. Повернув за угол, Марина с размаху налетела на кого-то, вскрикнула испуганно, но сейчас же узнала оранжевую жилетку дворника.

– Я же говорил, душиза! – прокричал он, – Будет дождя! Зачем дома не сидишь?

– Имомали! – взмолилась Марина, вцепившись в его руку. – Пожалуйста! Проводи меня домой! Мне страшно!

– Какой базар! – засмеялся дворник. – Давай, пошли!

И тихо добавил:

– Правда, я еще обед не кушал...

Мама и бабушка сидели на кухне, с неудовольствием поглядывая в темноту за окном. Рядом, наброшенное на спинку стула, распустило пышные складки белое подвенечное платье Марины.

– Где ее до сих пор черти носят?! – ворчала бабушка. – Вымокнет, простудится, вот вам и вся свадьба! Предупреждаю: я не вынесу ни дня отсрочки!

– Понимаю ваше нетерпение, госпожа, – смиренно склонилась мама. – Но позвольте выразить уверенность, что все обойдется. Она – здоровая девочка...

– Плевать мне на ее здоровье! – вспылила бабушка. – Мне нужно, чтобы она завтра надела платье! А лучше – сегодня!

– Наденет, никуда не денется, – прошелестело платье.

– Заткнись, саван! – прикрикнула на него бабушка. – Не для того я столько лет пряталась по лесам, спасалась от облав, пробиралась правдами и неправдами в этот постылый город, не для того прикидывалась родней этой богом оставленной дуры, чтобы теперь еще выслушивать ваши идиотские увещевания! У меня нет больше сил терпеть! Мне нужно ее сердце! И моя молодость.

– Я убеждена в вашей победе, госпожа! – тихо проговорила мама.

– Убеждена она... – прорычала бабушка, медленно успокаиваясь и пряча клыки. – Еще бы не убеждена! Тоже, небось, рассчитываешь на кусочек тепленького сердечка?

– Все во власти моей госпожи... – прошептала мама.

– То-то же... – бабушка прислушалась. – Тихо! Идет! Ну, наконец-то!

Входная дверь распахнулась, и на пороге появилась Марина в сопровождении Имомали.

– Эт-то еще что такое?! – грозно спросила мама.

– За мной гонятся! – закричала Марина. – Имомали, закрой дверь! Не пускайте их! Не пускайте!

Она в ужасе бросилась в спальню. Дворник хотел было захлопнуть дверь, но сейчас же был отброшен страшным ударом снаружи. Дверь разлетелась в куски, и в квартиру ввалились Рома со Стольбергом.

– Карла, кончай этих! – скомандовал Советник. – Пора заняться делом.

Рома распахнул пиджак и вынул из пришитой внутри петли топор.

– Тварь я дрожащая, – проорал он, бросаясь на бабушку, – или право имею?!

Но дорогу ему вдруг с неуловимой быстротой заступила мама. В обеих руках у нее разом блеснули два тонких лезвия. Ударом ноги с разворота она обезоружила Рому, и тут же пригвоздила его к стене одним из стилетов. На лице гнома появилось изумленное выражение, ноги укоротились и перестали доставать до пола. Рома что-то пробулькал, захлебываясь черной кровью, и сник, вывалив из оскаленного рта длинный язык. Но мама уже не обращала на него внимания. Не останавливаясь, она совершила новый прыжок и неожиданно полоснула стилетом по лицу Имомали, отвалив ему нос и ухо.

– Ай, щайтан-баба! – взревел дэв, распахнул пасть во всю ширь и высоко подпрыгнул. Он нахлобучился на маму сверху, как мешок, и проглотил ее в один глоток.

– Сука драный! – взвизгнул он, сплюнув стилет и стараясь зажать рану на лице.

Но когти бабушки вдруг вцепились ему в затылок и с хрустом оторвали голову. Тело дэва, дергаясь в конвульсиях, покатилось по полу и замерло в углу.

Бабушка с кошачьим шипением набросилась на Стольберга, но, к собственному изумлению, пролетела сквозь него и ударилась о стену.

– Старая ведьма, а такому простому фокусу не научилась, – укоризненно сказал Игорь Владимирович, появляясь совсем с другой стороны и опуская ей на череп топор Ромы.

Кошачьи глаза бабушки вспыхнули в последний раз и погасли. Бешено хлеставший по бокам хвост повис бессильно. Бабушка мягко, как подушка, повалилась на пол.

И тут на пороге спальни появилась Марина. Сумасшедшими глазами она обвела комнату, прыгая взглядом с одного мертвого тела на другое. Игорь Владимирович отбросил топор и протянул к ней окровавленную руку.

– Кольцо!

– Что ж, – глухо сказала Марина, раскрывая ладонь. – Победитель получает все. Кольцо ваше.

Дрожащими пальцами советник взял кольцо с ладони Марины.

– Наконец-то! – голос его прозвучал, как хруст раздавленного стекла.

– Ну, это еще не конец, – возразила Марина. – Саван, взять его!

Стольберг не успел даже испугаться. Белое, слегка забрызганное кровью, платье, висевшее на стуле, вдруг метнулось ему в глаза и сразу охватило тело советника плотным коконом. Игорь Владимирович почувствовал, что совершенно не может двигаться. Изумление отразилось на его лице. Только теперь он заметил, что Марина в спальне успела переодеться. На ней было длинное черное платье, наглухо застегнутое на шее.

– Что это значит?! – с трудом выдавил Стольберг.

– А то и значит, – спокойно ответила Марина. – купились вы, магистр, как и все эти бедняги. Неужели вы и в самом деле верили, что наша встреча случайна? Я просто готовила себе очередной пир, и вы блестяще доказали, что достойны быть моим главным блюдом. Не было никакой Марины и отца-профессора не было. Нельзя быть таким доверчивым. Это Москва, дядя!

– Да, но... кольцо?! – простонал советник.

– А кольцо пригодится, – улыбнулась Марина.

Она взяла кольцо из онемевшей руки Игоря Владимировича и надела ему на безымянный палец.

– Теперь мы обвенчаны!

– За...чем?!

– Сейчас узнаешь, – сказала Марина, щелкая челюстями-хелицерами и расправляя паучьи лапки с крашеными коготками. – У Черной Вдовы тоже есть свои традиции!

Складишок

– Ну вот, заблудились, – безжалостно подытожила Юля. – Связалась я с вами, ботаниками! Север от юга отличить не можете!

– А ты можешь? – огрызнулся Валера.

– Я – женщина, – Юля высокомерно перешагнула через поваленный березовый ствол, – у меня другие функции.

Она сама не понимала, для чего задирает Валеру. Может быть для того, чтобы Рома, наконец, перестал угрюмо молчать? И вообще, кавалеры называется. Такое впечатление, что каждый предоставил право проявлять инициативу другому.

– Какие, интересно, у тебя функции – в лесу? – съязвил Валера.

– Объяснять вам, что вы ушастые лопухи! – не задумываясь, ответила Юля.

– При чем тут мы? – Рома, наконец, перестал нажимать кнопки навигатора и принялся энергично его встряхивать – Джи Пи Эс не работает...

– Джи-пи-эс – джи-пи-эр-эс! Лучше бы компас взяли.

– А что толку? – Валера похлопал по ближайшему стволу. – Вот, видишь дерево?

– Вижу, – буркнула Юля, не поворачивая головы. – Даже два.

Валера пропустил комплимент мимо ушей.

– Видишь, мох с одной стороны? Там север. Ну? Полегчало?

– А мы откуда пришли? – Юля огляделась по сторонам.

Похоже, ей самой придется выводить этих ботанов к дороге.

– А черт бы его помнил! – Валера с досады пнул дерево. – Я вообще не понимаю, как мы здесь оказались!

Рома снова повертел в руках навигатор, экран которого разноцветно сиял в наступающих сумерках.

– Хоть что-то он показывает? – спросила Юлька.

Надоело все. Доехать до дома, залезть в ванну и уснуть...

Рома пожал плечами.

– Провинция Сычуань. По-моему, он е... кхм! обнулился. Кажет только то место, где его сделали и прошили. Пока не увидит спутников, не заработает.

– Когда он их увидит?! – капризно захныкала Юлька, – Когда совсем темно станет?!

– Это вряд ли, – раздался вдруг голос из густой тени под елью.

Юлька взвизгнула от неожиданности и всем маникюром вцепилась в ромин рукав. Еловые лапы раздались, навстречу заплутавшей троице вышел парень в геологической штормовке. Юля окинула его быстрым взглядом и слегка успокоилась: он оказался вполне соразмерного возраста и без таежной диковатости в глазах. В общем, ничего пугающего. Даже симпатичный...

– Грибники? – с улыбкой спросил парень и тут же скептически покачал головой. – Что-то не заточены вы под грибочки. Хобитанию потеряли?

– Да сами не знаем, чего поперлись! – проворчал Валера.

– Пошли гулять и заблудились, – пояснила Юлька.

– Ну, почему заблудились? – парень добродушно подмигнул. – Гулять, так гулять! Сейчас сообразим ужин и гульнем. Мне как раз компании не хватает.

– Нет, нет! – замотала головой Юлька. – Нам надо в город!

– Город будет утром, – заверил ее парень. – А сейчас – какой город? Только штаны рвать по кустам. И все равно ночевать придется в лесу. А у вас, я смотрю, кроме дохлого гаджета, никаких средств выживания.

– А у вас? – Юля почувствовала, что парень-то свой, можно и его слегка царапнуть лакированным коготком.

– Пошли, – просто сказал он и, повернувшись, зашагал в обход ельника.

– А имя у вас есть? – спросила Юля.

Эту фразу она собиралась произнести свысока и даже несколько насмешливо, но пришлось кричать вдогонку и даже несколько вприпрыжку, чтобы не отстать.

– Максим, – кивнул парень, не оборачиваясь.

– А меня – Юля!

Валера с Ромой переглянулись.

– Ну, что скажешь?

– Да, вроде, на бандита не похож. Турист, КСП-шник какой-нибудь. "Изгиб гитары желтой"... может, и выпить есть. Переночуем, что такого?

– М-да... лишь бы петь не начал...

Максим привел их на приветливую даже теперь, в сгущающемся туманном сумраке, поляну, поросшую мягкой, ровно ощипанной стадами муравой. Хоть в футбол играй. Единственным недостатком поляны оказалось то, что она была абсолютно пуста. Ни костра, ни палатки, ни гитары с желтым изгибом.

– Вот здесь, пожалуй, и раскинемся, – сказал Максим.

– Что, под открытым небом?! – забеспокоилась Юля.

– Не все сразу. Сначала – дрова, потом ужин, потом... Постойте тут.

Он убежал, но очень скоро вернулся с целой охапкой сухих веток – от тоненьких хворостин до аккуратных полешек одинаковой длины, в руку толщиной.

– Мужики, там еще бревнышко осталось. Тащите его сюда!

Когда Валера с Ромой, кряхтя, притащили бревнышко, костер уже разгорался. Жарко пылал хворост, занимались сложенные срубом поленья. Вокруг сразу стало совсем темно, только край неба, неровно обгрызенный зубчатой стеной леса, еще бледно фосфоресцировал. Юля, уютно кутаясь в штормовку Максима, присела на бревно.

Рома с удивлением рассматривал ровно обрубленные поленья в костре.

– У тебя что, топор в кустах? – спросил он Максима.

Тот рассмеялся.

– Зачем? У меня кое-что получше есть, – он вынул из кармана и протянул Роме блеснувший в свете пламени предмет.

– Что это?

– Так, складишок. Ножичек перочинный. Сразу не стал хвастаться, а то еще испугаетесь: встретили в лесу человека, а он первым делом вынул нож. Но складишок занятный. Ты сам попробуй, вон на ту кнопочку нажми. Только осторожно.

Рома тронул кнопку и вздрогнул от неожиданности. В руке его был зажат приличных размеров тесак с лезвием куда большей длины, чем рукоятка.

– Это... как это? – изумленно спросил он.

– А вот! – с гордостью произнес Максим, считая, что тем и исчерпал объяснение. – Да это еще что! Тут всяких лезвий – вагон. Я сам еще половины не выдвигал.

– Спецназовский, – авторитетно заявил Валера, взвесив рукоятку на ладони. – Я в Интернете видел. И штык, и нож, и все, что хошь!

– Ребята, – сказала Юля, зевая. – Я, конечно, понимаю, что вы можете играть в ножички, пока не полысеете. Но я, честно, говоря, уже спать хочу. И есть.

– Нет проблем! – сказал Максим, взяв складишок. – Показываю!

Он нажал кнопку, и из рукоятки выскочила тоненькая трубочка с ослепительно яркой лампочкой на конце. Сноп света сверкнул росой, пробегая по изумрудной траве, и уперся... в просторную разноцветную палатку – двухслойку и двенадцатиместку, стоящую неподалеку.

Валера с Ромой вскочили.

– Откуда это?!

– Отсюда! – Максим, поигрывая складишком, направился к палатке и вернулся, сгибаясь под тяжестью двух явно потребительских корзин – в одной аппетитно шкворчало, в другой – побулькивало.

Принялись с восторгом распаковывать, откупоривать, накрывать на брошенной поверх муравы скатерти и очень скоро убедились, что такого обалденного ужина ни Юльке, ни Роме, ни Валере никогда не доводилось отведать до, и вряд ли выпадет после.

– Ну, ты колдун! – сквозь треск за ушами говорил Валера.

– Бог! – поправлял Рома, прихлебывая.

– Признайся, ты заранее все это подготовил, – пригубив вина из хрустального бокала, Юля пристально глядела на Максима, и рубиновые огоньки играли на ее губах.

– Да что я? Это все складишок!

– Ну, пусть будет складишок, – Валера, сыто отдуваясь, закурил толстенькую Гавану. – Но ловкость рук у тебя все равно феноменальная. На такое представление надо публику собирать! Озолотишься!

– Публику? -переспросил Максим. – Об этом я еще как-то не думал...

– Да! – кивнул Валера, пуская дымное кольцо в костер. – К примеру, пара девчонок сейчас бы не помешала. Для ровного счета... Такие, чтоб с ногами...

Максим задумчиво кивнул и взял со скатерти складишок...

– Помогите! – раздались вдруг у края поляны испуганные девичьи голоса.

Валера и Рома бросились в темноту и вернулись к костру в сопровождении двух длинноногих девиц, обутых в туфельки на шпильках. Девицы зябко поводили оголенными плечами.

– Даша и Наташа, – представились они. – На нас напали волки. Впрочем, возможно это была собака... или кошка. Ничего, если мы с вами посидим?

Рома и Валера, считали, что ничего. Они принялись радостно угощать Дашу и Наташу и даже приобнимать их за плечи, чтобы не дать совсем озябнуть.

Но Юля больше не принимала участия в веселье. Она сидела неподвижно, переводя напряженный взгляд с Даши и Наташи на Максима и обратно.

– Ты что это, серьезно?! – вдруг хрипло произнесла она. – Ты хочешь сказать, что они тоже – отсюда?!

Она указала на рукоятку складишка.

– Ну да, – кивнул Максим, – говорю же, тут еще куча лезвий. Что нужно, то и выдвигаешь.

– Они – лезвия складишка? – ужаснулась Юля. – И ты можешь их... задвинуть обратно?!

Максим, пожав плечами, нажал кнопку. Пиджак Валеры, укрывавший плечи Даши, подбитой птицей спорхнул на землю. Девушек не было.

Юля порывисто поднялась.

– Так, все! Я хочу домой!

– Юленька, – забеспокоился Максим, но мы же договорились – завтра!

– Нет! – закричала Юля. – Мы уходим в город! Немедленно!

– Ну в город, так в город, – вздохнул Максим, нажимая кнопку.

Костер ярко вспыхнул, выпустив сноп искр и ярко осветив... гранитный памятник на площади перед Юлиным домом. Город еще спал, но где-то уже погромыхивали первые трамваи. А может, догромыхивали последние...

– Прекрати это! Сейчас же! – Юля закрыла лицо ладонями. – Я прошу тебя, Максим! Закрой все до одного лезвия этого проклятого складишка!

– Не могу, – мрачно отозвался Максим. – Мне будет слишком тоскливо одному. В пустоте.

Не нужны

Честно говоря, я думал, каюк. Напоролись на дрон, а это значит, что жизни нашей осталось на час-другой, не больше. Тут залегай хоть к медведю в берлогу, а беспилотник не перележишь. Будет кружить – елозить, как пылесос по коврику, каждый сантиметр прощупает и, в конце концов, найдет. Вот он, совсем близко тарахтит, сволочь. Низом идет. Выходит, засек, сейчас всадит...

И вдруг слышу: кудах-тах-тах – обороты сбавляет! Пофырчал, пофырчал – сел. Тут до меня и дошло: это не дрон! Простая патрульная вертушка с парой мордоворотов в кабине. И ведь сели, гады, чуть не на загривок нам! Дверь открыли, турель откинули, гыргычут чего-то. Когда-то я неплохо понимал по-ихнему, кино без перевода смотрел. Но кино в наших краях повывелось вместе с электричеством. Видимо, решено было, что для поддержания порядка ни того, ни другого не требуется, главное – патронов побольше.

Ладно, переглянулись мы с Матрешкой и лежим дальше, не шелохнемся, ждем, что будет. Хотя я уже догадываться начал. И точно, один мордоворот из кабины выпрыгнул, копыта расставил и пятерней пуговку под брюхом нашаривает. Приспичило, видать, в небесах. Эх, сейчас бы жердиной как заехать пониже той пуговки! И пока корчится, пулемет-то с турели и снять. Очень бы он у нас в тоннелях пригодился...

Да где там! Разве мне такого кабана завалить? Тем более – двух. У них питание и у нас питание. Смешно сравнивать!

И тут Матрешка моя вдруг не выдержала.

– Хоть бы отвернулся, страмец! – шепчет.

Я только глаза на нее выпучил: молчи, дура! У него ж гиперакустика в шлеме!

Поздно. Встрепенулся мордоворот, будто жердью ударенный, и одним прыжком – назад, в кабину. Аж пуговку с испугу потерял.

"Гераут, кричит, гераут!" – дескать, валим отсюда! Эти слова я сразу понял, потому что в ихнем кино они чаще всех попадались.

Грохнул реактивный ускоритель, и вертушку забросило в небо, как из рогатки. Мне полный рот земли насыпало, чтоб им пооторвало там все вместе с пуговкой! Но отплевываться некогда – схватил Матрешку за шкирку, и давай Бог ноги.

– В елки! Скорей!

Метнулись в самую чащу, потом вбок да вниз, в яму. Затаились, слушаем. Вертушка, вроде, ушла, даже стрелять на пробу не стала. Но счастья мало. Эх, Матрешка, Матрешка!

– Что ж ты, красивая, наделала... – вздохнул я. – Вот теперь они точно дрона пришлют по наши души. И куда прятаться?

По всему видно, помирать надо. А ведь полгода жил – не тужил. И чего, спрашивается, с этой дурой связался? Правда, тут бы еще разобраться, кто с кем связался. Не сунься она тогда в мою нору, может до сих пор бы стояла нора, или что они там, норы, делают? Зияла.

Но это уж известное дело: не отгонишь бабу вовремя – обязательно притащит на хвосте беду. Видно лазерная метка со спутника по пятам за ней шла и нору нащупала. Хорошо еще, что бомба прилетела, когда меня дома не было – как раз Матрешку по лесу гонял, чтоб проваливала.

– Почему они хотят нас убить? – спросила Матрешка.

Почему...

Странный вопрос.

– Да они не то чтобы очень хотят – сказал я. – Просто мы им не нужны.

– И что?! Они нам тоже не нужны, почему мы их не убиваем?

Смотрю – она ту самую морпехову пуговку в руках вертит. Когда успела подобрать? Зачем? Заскок у баб на галантейной почве, как у племени Мумба-Юмба.

– Не можем, вот и не убиваем, – я сплюнул.

– А если бы могли? – не унималась Матрешка. – Убивали бы?

Все равно песок на зубах хрустит. Сволочи.

– Что ты ко мне привязалась?! Могли бы – не могли бы! Ни черта мы не можем! – я осторожно выглянул из ямы, но ничего интересного не увидел – елки стояли вплотную. Где-то рассыпал барабанные дроби дятел.

Чтоб ты гвоздем подавился. Дай же обстановку послушать!

– Надо сидеть тихо и не отсвечивать, – продолжал я. – Говорю же, мы им не нужны. Они инвайдеров ищут.

– Да знаю я! – Матрешка дернула плечиком.

– И что же ты знаешь?

– Война у нас тут. С инопланетными.

– У нас! У тебя что ли, босоногая? Это у них война. А мы только под ногами путаемся. Вот чтоб не путались, нас по мере возможности и зачищают.

– Защищают? – глазищами хлопает.

– Да наоборот, дура! Защитят тебя! Так что мать родная не узнает.

Поняла, кажется. Озирается.

– И куда мы теперь?

Хороший вопрос. Своевременный. Дятел как раз притомился, умолк, и по лесу отчетливо так разнеслось: фр-р-р...

Дрон.

Отбегались...

– А что это там?

Опять этот шепоток матрешкин! Прикончит он меня раньше бомбы!

– Нишкни! – губами шевелю. – Умри!

И вдруг вижу – не в лес она смотрит, а вниз, на дно ямы.

И там, на дне, песочек так, воронкой, проседает, проседает, будто подрывает его кто снизу. Потом – ух! Сразу целый пласт обрушился. И открывается под ним черный провал, широкий – на три моих брюха, и глубиной – в самую преисподнюю. Очень в нашем положении уютный провал...

Ползли долго. Все вниз, лаз узкий, ни перил, ни ступенек, для кого ж его такой делали? Я уже черт знает что готов был подумать, но тут над головой щелкнуло, срикошетило, хлопнул дальний выстрел.

Все в порядке. Люди.

– Не стреляйте! – кричу. – Свои!

А кто свои? Кому свои? Потом как-нибудь разберемся. Лишь бы сразу не убили.

И подействовало ведь! Не стали стрелять. Слышу – идут, свет замельтешил, развиднелось кое-как. Вижу, доползли мы почти до самого выхода из нашей трубы в широкий тоннель. Три фонаря впереди колышутся, бьют в глаза лучами.

– Вылезайте! – командует голос. – И к стене лицом, руки-ноги врозь! Оружие есть?

– Оружие, – говорю, – к ношению и применению категорически запрещено миротворческими силами ООН. Здесь, в левом кармане...

Обшарили, забрали пукалку.

– Патронов не имеется, – объясняю. – Вышли при добыче пропитания.

– На крыс охотился, что ли? – заросший бородой мужик брезгливо повертел в руках невеликий мой калибр.

– Зачем? На консервы менял.

Мужик покивал бородой.

– Девчонка – сестра, что ли?

– Жена, – говорю поспешно. – Беременная она.

– Ну? – мужик недоверчиво оглядел Матрешку с ног до головы.

Только б не брякнула чего, дура... Вот уже и губенками зашевелила...

– А что? – выпаливаю, – Дурное дело не хитрое! В смысле – молодое...

И чтобы уж совсем заткнуть ее, начинаю петь во все горло:

– Обручальное кольцо! Не простое украшенье! Двух сердец одно решенье! Обручальное кольцо-о!

– Шуткарь... – хмыкнул он без улыбки. – Рано веселишься. Получается так, что придется вас все-таки списать. Нам лишние рты не нужны.

Матрешку вязать не стали, она и так шла безропотно, только глазищи по сторонам таращила – сова-совой! А мне скрутили руки тонкой, страшно резучей да еще и ржавой проволокой. Для полного счастья толкали прикладами в спину, торопись, мол. А куда торопиться?!

– Слушайте, – говорю, – мы ведь вас не объедим, не обопьем. Слава Богу, руки-ноги есть. Что я, на себя и на Матрешку еды не добуду? Заповедный лес кругом! Дичи – прорва! Да я вас всех прокормлю!

– Иди, иди, – поморщился батяня (так звали бородача остальные двое). – Не хватало нам только, чтоб дронов на нас навел. Кормилец...

– Вы что, вообще наружу не выходите?! – я даже остановился.

Батяня покачал головой.

– Не выходим. Потому и живы до сих пор. Как затворились пятьдесят человек, так и решили: больше никого не брать. Вот как подъедим все, так и объявим себя – пусть убивают. Но ради вас двоих смерть торопить не собираемся!

– Мудро, – согласился я. – Так мудро, что мне, тупому, ни хрена не понять! Вы что, просто сидите и смерти ждете?!

Батяня помолчал.

– Помирать по любому придется, – философски вздохнул он. – Такое уж наше везение.

– Да с чего вы взяли?! – я прямо кипел от такого скотского безразличия. – Рано или поздно военные найдут этих своих инвайдеров и переколошматят! А, может – те их! Нам без разницы. Главное – больше не надо будет прятаться!

– Вот, вот – угрюмо кивнул батяня и, глянув на меня исподлобья, вдруг ткнул пальцем в пол. – Чего их искать-то? Тут они, инвайдеры. Под нами...

– Чего от нас хотят? – спросила Матрешка.

– Да погоди ты! – отмахнулся я, – не до тебя сейчас!

Сквозь решетчатое окно кабины козлового крана, куда нас запихнули до вынесения окончательного решения (как будто на голосовании стояло еще какое-нибудь решение, кроме как прикончить!), я видел все гигантское пространство цеха. Посреди зала громоздился опутанный проводами, маслянисто поблескивающий кожух какой-то установки, ни пылинки на ней, ни соринки вокруг. Похоже, не такие уж заскорузлые мужики тут живут, кой-чего кумекают и в технике. Электричество, вон, жгут, не экономят. А где берут?

– Беда наша в том, – задумчиво произнес я, – что мы им совершенно не нужны...

На ступенях металлической лестницы, ведущей в кабину, послышались грузные шаги, отдающиеся басовитым гулом перил. Так себе музычка, ничего, кроме похоронного марша, не напоминает.

Лязгнул замок, взвизгнула дверь. Вошел высокий, сильно сутулящийся человек с темными кругами вокруг глаз и таким же угрюмым выражением лица, как у батяни. За ним – сам батяня.

– Ну, чего выпучился? – хмуро бросил он мне и сразу отвернулся. – Чуда ждал, что ли? Не будет чуда. Решено всем обществом – вы нам тут не нужны.

– Выходите, – мотнул головой сутулый.

– Минутку! – я прокашлялся, преодолевая сип в горле. – Вы понимаете, что спасти вас от уничтожения может только одно?

Сутулый взглянул на меня с некоторым насмешливым интересом.

– Намекаете, что мы можем выдать военным, где скрываются пришельцы? – спросил он.

– А почему бы и нет?

– Потому что нам известен план миротворческих сил на этот случай, – сутулый вынул из кармана помятый металлический портсигар и щелкнул крышкой. – Превентивный ядерный удар на опережение. Эвакуация не предусмотрена.

– И откуда вы все знаете?! – запальчиво спросил я.

Сутулый не ответил.

– Хорошо, – сказал я, переводя дух. – Тогда другой вариант. Вы пытались установить контакт с этими, внизу?

Подрагивающими пальцами сутулый выудил из портсигара обгорелую с конца самокрутку, чиркнул спичкой, нервно затянулся. Присел на колченогий стул.

– Бесполезно, – сказал он, наконец. – Они не идут на контакт.

– Как именно не идут? Вы сами ходили к ним?

– Никто из посланных туда не вернулся. Некоторых на наших глазах уничтожили с помощью какого-то неизвестного оружия.

– А может быть, они вас боятся? – подала вдруг голос Матрешка.

– Не лезь ты! – прицыкнул я.

Сутулый помолчал.

– Не думаю. Скорее, мы им просто не нужны...

Он глубоко затянулся, закашлялся надсадно и с отвращением вышвырнул окурок за окно.

– Правда, иногда...

– Что?

– Иногда они проявляют агрессию.

– Хотят выбраться?

Сутулый пожал плечами. Вместо него ответил батяня:

– Кто ж так выбирается? Палят снизу своими зарядами в белый свет, как в копеечку, а наступать – ни-ни. Ну да мы тут тоже не лаптем щи хлебаем. Наладили плазменную пушку. Постреливаем для острастки вниз, в шахту. Пусть сунутся! Тут ведь в советское время ящик был, много чего испытывали...

– Что еще за ящик?

– Почтовый, – авторитетно пояснил батяня. – Минсредмаш.

Понятнее не стало, но я уже думал о другом.

– Слушайте! Если время от времени они нападают, значит что-то им все-таки нужно?

– Вот вы нам и расскажете, что им нужно, – сутулый тяжело поднялся со стула. – Если вернетесь оттуда...

Очередной пролет лестницы привел на маленькую площадку. Луч фонаря освещал ее сразу всю. Те же закопченные перила, сетчатое ограждение с проплавленными в нем дырами – следами плазменных ударов, квадратный люк в полу. За ним – следующий пролет. Сколько их было уже? Сколько еще осталось? И где, наконец, эти чертовы инвайдеры? Я устал ползти, нащупывать ступеньку за ступенькой, устал вглядываться в тени, устал бояться. Скорее бы...

– А если мы ничего не успеем сказать? – как всегда не к месту ляпнула Матрешка.

– Ты-то уж точно успеешь, – проворчал я. – Прямо мастерица вылезти, когда не просят! Гляди лучше по сторонам! Пока чего-нибудь не увидишь, молчи!

Я стал спускаться в люк.

– Колесо вижу, – доложила Матрешка.

– Заткнись!

– Ладно, – ее босые пятки затопотали по ступенькам у меня над головой. – Только там шевелится что-то...

– Где?!

Я стремительно направил луч на ржавое колесо грузового подъемника. Ничего там не шевелилось.

– Было, а теперь нет, – сказала Матрешка

Я пошарил лучом вокруг. Обрывок троса, покосившаяся балка, труба с вентилем. Все пыльно, неподвижно и безмолвно.

– Попрятались, – уверенно заявила Матрешка, – на самом деле они давно за нами следят.

– А чего за нами следить? Бери голыми руками.

– Откуда у них руки? Это ж инвайдеры! Они нас поглубже заманивают.

– Врешь ты бессовестно, вот что я тебе скажу! Очень мы им нужны...

И тут ударила молния.

– Вставай, вставай! – кричал кто-то вдалеке, и так было приятно, что эти слова относятся не ко мне, а к кому-нибудь там, на другом краю земли. А я могу по-прежнему лежать в темноте, не чувствуя ни рук, ни ног, и слушать далекий испуганный голос, чем-то даже знакомый. Ну, да, слегка похожий на...

Матрешка?!

Что-то больно хлестнуло меня по щеке. Голос сразу приблизился. Оказывается, он бренчал над самым ухом.

– Ну, вставай же ты! Они идут!

Я открыл глаза и сел. От этого мало что изменилось, меня по-прежнему окружала чернильная непроницаемая гуща.

– Кто идет?! Где?

– Да вон же!

Мокрые пальцы вцепились мне в уши и так резко крутанули голову, что я чуть снова не отключился. В глазах вспыхнули оранжевые искры. Хотя... Кажется, это не у меня в глазах. Это у них.

Врать не буду, струхнул. Да и кого не прохватит морозом вдоль позвонков, когда из пещерной тьмы кинутся этакие волчьи светляки?

Я кое-как, хватаясь за воздух, поднялся на ноги и тут же треснулся макушкой о какую-то железяку – в темноте гулко раскатилось эхо.

– Осторожно, здесь перила! – прошипела Матрешка.

Ничего не скажешь, умеет вовремя предупредить.

Огни быстро приближались, где-то звякнуло, скребануло острым по железу, гукнул, просев под чьей-то тяжестью, металлический лист настила.

– Где фонарь? – прохрипел я.

– Тут, – доложила Матрешка. – А что?

– Где тут?! Включай скорее!

– Так ведь заметят нас!

Я метнулся на голос, ухватил ее за плечи, вырвал из рук фонарь.

– Дура! Давно заметили!

Желтый круг света сначала уперся в лестничный пролет, круто уходящий вверх, потом в закопченную стену шахты, и, наконец, нырнул в темный проем. И сейчас же мерцавшие там огоньки превратились в людей с факелами...

– Хватит врать! – тощий человек, допрашивавший меня, напоминал складной нож – то переламывался в пояснице, будто собирался сложиться вдвое, то резко, с пружинным щелчком, распрямлялся, и мне каждый раз казалось, что вот сейчас он тоже долбанется башкой о какую-нибудь железяку. Однако ничего инопланетного в нем не было – обычный голодранец с синими буквами татуировки на волосатых пальцах: "Вова".

– Где вы прятались? – острый, как лезвие, его нос оказался у самого моего лица. – Не выкручиваться! Отвечать быстро! Ну?

– Да мы, вроде как, и не прятались... – пробормотал я.

– Не выкручиваться, я сказал! – взъярился складишок. – Это – что?!

Я пожал плечами.

– Фонарик.

– Фонарик! – драматически взвыл он, распрямляясь до потолка. – Не фонарик, драть твою дратву, а новый, с иголочки, фонарь, да со свежими батарейками!

В доказательство он пощелкал тумблером, озаряя электрическим светом полутемную комнатку с торчащей в углу лучинкой.

– А ведь это значит – что? – спросил он зловеще.

– Что электричество изобрели, пока вы сидите тут, – буркнул я.

Надоел он мне страшно. Чего из себя строит? Следователь хренов!

Вова покивал.

– Очень смешно. Очень. Но неправильно! – он резко сложился буквой "Г" и доверительно сказал мне на ухо:

– Это значит, что ты и твоя подружка нашли где-то новый склад. Склад, о котором никто не знает. И жируете, пока мы все с голоду пухнем!

Не очень-то ты распух, подумал я, но вслух говорить этого не стал.

– Нигде мы не жируем! Мы же только что пришли!

– Откуда? – хитренько сощурился Вова. – Я на всех складах людей знаю. Вы с какого?

– Мы от батяни, – сказал я.

Долговязый не понял.

– Тут все от батяни да от мамани! С какого склада, спрашиваю!

– Да ни с какого! – я ткнул пальцем в потолок. – Сверху мы! Из-под неба голубого!

Складишок с лязгом распрямился.

– Че... че-го?!

Он уставился на меня растерянно, потом вдруг хрюкнул, совсем не по-детективски и затрясся, как током дернутый.

– Све... ой, не могу! Сверху!

Мне прямо обидно стало.

– Что я смешного сказал?!

Но он только отмахивался обеими руками, заходясь.

– Девчонку мою верните! – потребовал я, пользуясь таким приступом начальственного веселья. – Перепугаете насмерть дуреху!

Вова не обращал на меня внимания. Изнемогая от смеха, он открыл дверь в коридор и прорыдал:

– Садык! Иди сюда! Тут комик зажигает не по-детски! И девку веди! Может, хоть при ней его стыд возьмет!

В коридоре застучали шаги, и на пороге появился низенький узкоглазый человек. Голова его была выбрита, а, может, полысела ровно наполовину – от шишковатого лба до темени. Дальше, без перехода, начинались густые черные волосы, заплетенные на затылке в косицу. Мне сначала показалось, что на нем тесный девичий парик, который он так и не сумел натянуть на лоб.

– Погоди смеяться, Вован, – узкоглазый недобро сверкнул на меня своими щелками. – Сначала надо этого спросить. Очень сильно спросить.

– Учи ученого! – огрызнулся Вован. – Чем я, по-твоему, тут занимаюсь?! Говорю же, веди девку!

– Девка совсем дурная. Знаешь, что говорит? – Садык за шею пригнул Вована к себе и прошептал что-то ему на ухо.

Складишок лязгнул, выпрямляясь, совсем как выкидная наваха перед генеральной поножовщиной, и резко повернулся ко мне.

– Да вы что, сговорились, что ли, над нами издеваться?!

– Ну, что опять? – устало вздохнул я.

– Не могли вы сверху придти! Ясно? Не могли!

– Почему это мы не могли? – я постарался вальяжно развалиться на шаткой табуретке, опасаясь, что она сама развалится подо мной.

– Да потому, дубина такелажная! – сказал Вован с нескрываемой обидой. – Потому что над нами – инвайдеры!..

И этот туда же. Инвайдеры... Когда-то их называли пришельцами. Инопланетянами. Потом, когда в охоту за ними включились международные силы, появилось буржуйское словечко – инвайдерс. А еще потом, когда выяснилось, что мы, местные, только мешаем охоте, все наши слова стали не нужны. Как и мы сами.

Не знаю, видел ли кто этих инвайдеров живьем. Мне как-то не довелось. Вот и теперь: Батяня говорил, что инвайдеры внизу, в шахте. Пришли вниз – тут говорят, что они над нами... И не поспоришь. Кто-то ведь шандарахнул меня разрядом там, на лестнице!

– Ты чего им наплела? – спросил я Матрешку, когда мы, наконец, остались одни.

Хозяева преисподних чертогов (материальные склады научно-производственного объединения "Вектор") ушли совещаться, предоставив в наше распоряжение шикарную кладовку с тюфяком на полу, запас лучинок, банку консервов, пару сухарей и кастрюлю теплой жижи, предназначенной тут изображать чай. Дверь, правда, заперли. Но все равно, с чего бы вдруг такая щедрость?

– Признавайся, наврала им с три короба?

Матрешка оскорблено хлопнула глазищами.

– Ничего я не врала! Как было, так и рассказала!

– Ну, и как, по-твоему, было?

Ответить она не успела. В дверь деликатно постучали, потом щелкнул замок, и в приоткрывшуюся щель протиснулась нечесаная голова.

– Можно к вам?

– А! Коля! – оживилась Матрешка. – Заходи, заходи! Не стесняйся!

Ишь ты. "Не стесняйся". Быстро освоилась!

– Я вам настоящего чайку принес, – радостно сообщил всклокоченный парень в драной тельняшке, подавая две дымящиеся кружки. В самом деле, пахнуло чаем. Настоящим, в настоящих фарфоровых кружках. Может быть даже и с сахаром...

– Ну, как ты? – он с любопытством разглядывал меня. – Оклемался?

Я молча кивнул, отхлебывая. Надежда на сахар не оправдалась. Ладно, и на том спасибо.

– Жарко пришлось там, на лестнице?

– Спрашиваешь! – ответила за меня Матрешка. – Как налетели эти со всех сторон, как давай палить! Ну, думаем, крышка! Мы – вниз, сыпем кувырком, без ступенек! Они – за нами! Догнали бы – и конец. Хорошо, что мы нашли способ близко их не подпускать! Но только добрались до последней площадки, вдруг – Бац!

– Ага! – оживился Коля. – Значит, не зря мы вас огоньком снизу прикрыли? Отсекли этих?

Я чуть коленки не обварил, расплескав чай.

– Отсекли?!

– Да вы нас просто спасли! – живо влезла Матрешка. – И откуда у вас такая штуковина дальнобойная?

– Собрали кое-что тут, по кладовкам, – разулыбался Коля. – От секретных физиков осталось. Но у нас тоже есть спецы, будь спок! С допуском до трех тысяч вольт! Трансы подмотали, кондеры нашли подходящие – лупасит так, что не сунутся! Только ты скажи. – он снова повернулся ко мне, – как они выглядят? На людей похожи, нет?

Я прислушался к гулкой пустоте в голове и покосился на Матрешку. Она азартно смотрела на меня во все глаза.

– В целом... как сказать... – с трудом пробормотал я, – в темноте разглядеть трудно...

– Вот именно! – Матрешка поощрительно погладила меня по спине.

– Ну, ясно, ясно, – сочувственно закивал Коля. – А все-таки интересно, как же это вы прорвались?!

Мне это тоже было интересно. Вернее, я начинал догадываться, но что-то подсказывало мне, что Коле этого говорить не следует. Может быть, лежащая на затылке ладонь Матрешки с острыми, как у белочки, коготками?

– Сколько раз наши пытались подниматься, – с горечью сообщил Коля, – и артподготовку предварительную проводили, но куда там! У инвайдеров такое оружие – сметает все!

– Как же вы тут оказались, под ними? – спросил я.

Коля махнул рукой.

– Давняя история. Как начали гонять инвайдеров, так многие сюда попрятались. А что? Место тихое, давно законсервированное, натовцы про него не знают – ну и набились, кто мог. Думали пересидеть суматоху. Год просидели на консервах да перловке – надоело. Полезли назад, а хрен – сверху уже инвайдеры!

– Откуда ты знаешь, что инвайдеры? – не утерпел я. – Вы же их в глаза не видели!

Коля улыбнулся мне, как неразумному ребенку.

– А оружие-то! Не с пулеметов, поди, по нам садят! А лучами смерти!

– Так ведь и вы... – начал было я, но вскрикнул от внезапной боли и умолк.

Все-таки очень острые коготки...

– Чего – мы? – не понял Коля.

– Он говорит, – ответила за меня Матрешка, – Что мы и вас наверх выведем!

Коля вздохнул с надеждой.

– Хорошо, кабы так... Но мимо инвайдерских пушек... мышь не проскочит... многие у нас не верят вам...

– Говорю же, мы знаем способ! – уверенно заявила Матрешка.

– Ты что, с ума сошла?! – я метался из угла в угол кладовки.

Коля ушел окрыленный, пообещав достать на складе сахару. Едва дождавшись, когда за ним закроется дверь, я напустился на Матрешку.

– Как мы их выведем, дурья твоя башка?!

Матрешка смотрела на меня с беспокойством.

– Только ты, пожалуйста, инвайдеров не бойся! – сказала она с мольбой, – У меня, правда, есть способ.

– Да какие, в задницу, инвайдеры?! – не выдержал я. – Думаешь, я не понял, что ты все эти битвы сочинила?! Нет никаких пришельцев! Эти идиоты всю дорогу воевали друг с другом! Но если мы попытаемся вылезти из шахты, верхние решат, что это новая атака и ударят плазменной пушкой! Пыль от нас останется!

– Ты всегда такие умные слова говоришь, – с восторгом прошептала Матрешка. – Что я поневоле тебя слушаюсь. Но пожалуйста! Послушайся меня и ты. Один только разочек! Просто поддакивай и все. Остальное – я сама...

– Чему я должен поддакивать?! Твоему вранью про инвайдеров?

– Почему вранью? Может, это правда. Ты же не видел, тебя вырубили...

– Кто меня вырубил?! Этот твой Коля с допуском до трех тысяч вольт, вот кто меня вырубил! Отсекли они! Прямой наводкой в лоб!

– Тем более не надо с ними спорить! Инвайдеры, так инвайдеры.

– Почему просто не объяснить им, что они идиоты?

Матрешка посмотрела на меня строго.

– Потому что тогда мы будем им не нужны.

Снова заскрежетал замок. Дверь открылась, вошли хмурые Вован и Садык. За ними появилась высокая женщина, закутанная в расползшийся полушалок.

– В общем, так, – с порога сказала она. – Ни одному вашему слову мы не верим!

Некоторое время все молчали. Вован с Садыком только робко поглядывали на женщину. Она прошлась туда-сюда по коморке, словно распаляя себя перед оглашением приговора.

Я почувствовал, что хочу спать. Устал. Надоело все. А ведь сейчас опять придется упрашивать и доказывать...

Женщина вдруг остановилась в углу, вынула из защепа догорающую лучинку, осторожно заняла от нее новую, воткнула на место и, наконец, повернулась к нам.

– Нам больше нечем кормить людей, – тихо сказала она. – У нас нет выхода. Мы принимаем ваш дурацкий план... Но если вы подведете нас под лучи смерти, то первыми...

Матрешка сорвалась с места и подбежала к ней.

– Теть Зин! Вот честное-пречестное слово! Все будет в порядке! Мы отвечаем!

Вереница поднимающихся людей вытянулась на два лестничных пролета. Их было человек сто, некоторые с детьми – бледными, заморенными, еле передвигающими ноги или безвольно свесившими головенки из заплечных сумок. Всем было страшно, но все упорно ползли вверх, пролет за пролетом, лишь бы скорее увидеть небо.

– Как хорошо, сказала Матрешка.

– Что хорошо? – спросил я.

– Что мы нужны этим людям. Иначе бы нас убили...

– Ты шутишь? – удивился я.

Она не ответила.

– Ну что, пора? – обернулась шедшая впереди Зинаида.

– Пора, – сказала Матрешка и громко, чтоб все слышали, произнесла:

– Три – четыре!

Стены шахты сотряслись, загудели и запели вместе с многоголосым хором, не так мелодичным, как громогласным:

– Обручальное кольцо! Не простое украшенье! Двух сердец одно решенье! Обручальное кольцо-о!...

– Ну, вы даете, черти болотные! – батяня отбил руки, хлопая себя по ляжкам. – Мы же чуть Богу душу не отдали, когда ваш хор услышали!

– Хорошо, что из пушки не пальнули! – искренне посмеялся и я.

– Непременно пальнули бы! – заверил батяня. – Песню портить не хотелось!

Он утер набежавшую от хохота слезу.

Пришлых снизу расположили в том самом цеху, где недавно держали нас с Матрешкой. Верхние помогали Зинаиде устроить, напоить и накормить людей, не скупясь, делились невеликими своими запасами.

Вот и попробуй, подумал я, расскажи им, что пять лет они лупили друг в друга из плазменной пушки и электроразрядника... Лучше повременить. Пусть сами догадываются.

– Однако, как же вы, все-таки, инвайдеров обминули? – наседал батяня, – Неужто, и на них херувимское пение действует?

– Действует, – пропыхтела Матрешка.

Она тоже помогала Зинаиде и теперь волокла мимо нас пухлый узел, набитый одеялами, кое-какой одежкой и прочим тряпьем.

– Пение на всех действует. Нам бы еще такую песню подобрать, чтобы солдаты нас не тронули...

– Как же, не тронут, жди! – я плюнул на пол. – Они наших песен не понимают. Да и близко не подпустят. Заметят со спутника – и ракетой. Как ты им споешь? По радио разве что. Только где оно, радио?

– Радио-то, положим, есть... – батяня почесал за ухом. – Был у нас тут один любитель. Хотел по радио с инвайдерами договориться. Да мы его к ним пешим порядком отправили. Вроде, как вас. Не дошел, видно...

– Его-то за что?! – Матрешка сердито сбросила с плеча узел.

– Чтоб не своевольничал, – твердо произнес батяня. – Житие наше тихое, секретное. Нам радиосигналы не нужны...

Неожиданно по цеху раскатисто прогремели шаги, появился Вован-складишок с пистолетом в руке, косолапя, подбежал к нам.

– Хреново дело, ребята! Нас засекли!

Батяня поблек лицом.

– Кто засек?! Где?!

Вован скрипнул поясницей, распрямляясь.

– Мы с Садыком решили наружную обстановку разведать. Сколько лет солнышка не видали! – он чуть не плакал. – Ну и напоролись на дрон...

– Солнышка?! – батяня ухватил его за грудки и пригнул чуть не до земли. – Вот налетят каски, они вам покажут солнышко!

– Они уже тут, – всхлипнул складишок. – Из вертолетов высаживаются. Прямо у лаза.

Батяня издал сиплый рык, но тут же взял себя в руки. В нем словно включилась программа – он говорил и действовал так, будто давно был готов к происходящему.

– Чеснок, Булыга – за мной! Гоня! Передай Сутулому – пусть разворачивает пушку! Мужики, которые снизу пришли! Патроны, стволы – в кладовке прямо по коридору! Всем – в ружье!

И кинулся к выходу. Я рванул за ним.

– Подожди! Куда ты?! – завопила Матрешка.

– Сиди здесь! – крикнул я. – Не суйся, куда не просят! Скоро вернусь!

– Да нет же! – испугалась она, – Не так надо! Послушай!

Но ее уже оттеснили бегущие следом за нами мужики.

Оказалось, у батяни не один тот лаз затаен был, через который мы с Матрешкой попали на завод. По всему лесу нор нарыто и замаскировано, и к каждому ведет ход – где хочешь, там и вылезешь. Мы с Садыком и Вованом едва поспевали за батяней, ползущим впереди по узкому, полузатянутому глиной тоннелю. Только мелькали в луче моего фонаря его пятки, да локти, при этом он еще умудрялся тащить за собой на ремне длинную неповоротливую винтовку, замотанную в мешковину.

– Обложили... – слышалось его скрипучее бормотание. – Егеря сопливые! Ничего, это мы еще перемеряем, кто кого плотнее обложит!

Наконец, он остановился, велел погасить фонари, послушал некоторое время в темноте, а затем осторожно снял доску перегородки, закрывающей лаз. В глаза ударил дневной свет.

– Вылезай по одному, – прошептал батяня, обернувшись. – Да не шелестеть мне!

Друг за другом мы выбрались в неглубокую лощинку, заросшую высокой травой. Полежали на дне, вглядываясь в небеса. Дронов не было.

– Совсем страх потеряли, – проворчал батяня. – Буром прут, без разведки. За мертвых нас держат, что ли?

Он выполз на край лощины с биноклем. Я осторожно высунул голову рядом. Садык с Вованом остались внизу. Стыдясь за промашку, они теперь шевельнуться боялись без команды.

Даже без бинокля мне было видно, что каски засели прямо напротив главного входа в бункер, но пока не шевелились.

– Технику ждут, – уверенно сказал батяня. – Дверь прожигать будут...

Он вдруг резко повел биноклем вправо.

– А эти куда?!

Тут и я увидел группу человек из пяти, скрытно пробирающуюся в обход бункера – прямо в нашу сторону.

– Э, нет! – сказал батяня, разматывая мешковину с винтовки. – Так не пойдет. Штурмуйте с фасаду, если неймется, там вас сутулый встретит! А на флангах мы вас подавим!

Он припал к окуляру прицела.

– Далековато, черт!

– Да нормально, – возразил я. – Это ж Ремингтон, а не СВД. Влепит, как в бубновый туз!

Он строго покосился на меня.

– Ах, да... Это ж ты обещал всех нас дичью прокормить!

И сунул винтовку мне.

– Ну, давай, охотничек, покажи себя!

Я пожал плечами, улегся поудобнее и прицелился. Подумаешь, задача! Хаки ползли осторожно, но в окуляре мощного "комбат гансайта" были видны, как в домашнем кинотеатре. Я выбрал того, кто пониже других задирал задницу – наверняка сержант.

– Сзади! – неожиданно выдохнул Садык.

Я резко обернулся.

Они со складишком припали к земле по обеим сторонам лаза. Из глубины тоннеля слышалось отчаянное сопение, шарканье, перестук худых мослов. Я понял, что это кто-то из своих. И действительно, в отверстии показалась голова Коли. Проморгавшись на солнце, он сразу ринулся ко мне.

– Срочно! Она сказала отдать раньше, чем ты выстрелишь!

– Кто – она? Что отдать? – я не сразу понял, о чем он.

– Матрешка! – Коля что-то вынул из кармана и протянул мне. – Это очень важно!

– Тьфу ты, мать честная с такими вояками! – рассердился батяня, отбирая у меня винтовку. – Стрелять надо, а они – по матрешкам! На позицию девушка провожала бойца, мать вашу так!

Я с удивлением рассматривал то, что принес Коля. Это была маленькая невзрачная пуговица военного образца. Ну да, я видел ее не так давно у Матрешки, она подобрала ее в лесу, когда мы спасались от патруля. Но ничего особенного в этой дурацкой пуговке не было...

И тут меня накрыло. Это было как внезапное пробуждение. Только мой сон длился полгода...

– Himmelherrgott!!! Радио! Мне немедленно нужно радио!

Я ухватил батяню за ворот и потащил за собой к лазу.

– Никому не стрелять! – гаркнул я остальным. – Передайте всем – ждать и не шевелиться!

– Так точно, господин генерал, сэр! Это было недоразумение. Никаких инопланетян не существует, вторжения не было. Русские, как всегда перепугали сами себя. А все эта их факен секретность!

– Ты с кем это разговариваешь?

Я вздрогнул, быстро снял наушники и щелкнул тумблером. Лампы допотопного любительского передатчика, разложенного во всем безобразии на колченогом столе в каморке батяни, медленно погасли.

Матрешка глядела на меня своими огромными глазами. Сова совой!

– Видишь ли, – смущенно начал я. – Теперь, когда все выяснилось, операцию можно отменить... Ну и... нет смысла скрывать, что я не просто так проник в этот бункер... надо же было узнать... Зато теперь мы все можем выйти наружу, нас не тронут! У меня наконец-то есть связь!

– А раньше не было? – в Матрешкиных глазищах, как мне показалось, пряталась насмешка.

– М-да... Когда-то была рация, но... По глупой случайности... Помнишь, в тот день, когда ты пришла ко мне в землянку?

– Помню, – улыбнулась она. – Ты еще бегал за мной по лесу с дубиной и кричал, что я тебе не нужна, и чтоб убиралась ко всем чертям...

Я поежился.

– Вот-вот. И тут этот шальной снаряд – прямо в мою нору... – я вымученно улыбнулся. – Можно считать, что ты меня спасла!

– Это был не снаряд, – с улыбкой сказала она.

Я осекся.

– То есть как?

– Мне очень мешал этот твой передатчик. Нужно было от него избавиться.

Онемевшей рукой я с трудом нашарил за спиной стул и сел.

– Ты о чем это, Матрешечка?!

Она присела на край стола. Помолчала, беззаботно болтая босой ногой.

– Прости, у меня не было выхода. Пришлось сделать так, чтобы ты забыл, кто ты такой.

– Зачем?!

– Мне же нужен был телохранитель! Мой Кокон был поврежден и не мог сразу зарастить свои раны. Это заняло пять лет. Но я не жалею – это были полезные годы... – она взяла со стола кусочек олова и задумчиво помяла его в пальцах. – Я досыта насмотрелась на людей. Думаю, впечатлений хватит надолго. Теперь Кокон здоров, войска отходят, я могу лететь.

– Подожди, подожди! – я схватился за голову. – Что ты мне тут... Хочешь сказать, что ты – инвайдер?! Не ври, пожалуйста!

Олово в ее руке вдруг потеряло форму, прокатилось радужной каплей по ладони и закапало с кончиков пальцев на стол.

– Инвайдер – это захватчик, – назидательно сказала она. – Я у вас ничего не брала. Это вы разбили мою тачку своей ракетой, так что – кто еще кому тут захватчик! Нет, я не обижаюсь – вы ведь в каждом видите инвайдера, даже друг в друге. Не пойму только, какая вам от этого польза. Но обещаю подумать на досуге...

Прежде чем я успел отшатнуться, она снисходительно потрепала меня по голове прохладной ладонью, потом повернулась и направилась к двери.

Я вскочил.

– Подожди, Матрё... то есть... ты что же, вот так и уйдешь?!

Она обернулась.

– Хочешь что-то сказать на прощание?

– Да!... Нет. Я не дам тебе уйти! Я сейчас же вызову спецназ, авиацию, тучу дронов...

Она разочарованно покачала головой.

– А я надеялась, что ты расскажешь, как будешь по мне скучать...

Я щелкнул тумблером передатчика.

– Не собираюсь с тобой шутить! Стой, где стоишь!

– Перестань, – поморщилась она, поднимая руку. На ее ладони лежала самая большая радиолампа из батяниного передатчика. – Не превращай трогательное расставание в скандал с битьем посуды!

Лампа грянулась об пол и разлетелась вдребезги. Передатчик был мертв.

– И не ходи за мной, – с обидой сказала Матрешка. – А то с твоей головой будет то же самое!

– А вот это мы еще посмотрим! – сказал я, направляя на нее пистолет, которым успел разжиться у Вована.

Она только презрительно усмехнулась и пошла к двери.

– Матрешка, стой! – грозно крикнул я.

Она продолжала идти. Я прицелился. Пистолет ходил ходуном.

– Ну не могу я тебя отпустить, пойми!

– Почему? – спросила она, не останавливаясь.

– Почему! Ясно почему... А вдруг ты вернешься с целой армией, чтобы нас завоевать?!

Она обернулась в дверях.

– Да кому вы нужны...

Зимогоры

А как лес кончился, так и собачки побежали веселее. В полях снег убитый, мерзлый, окоренок катится, что по льду, за день верст по сорок отмахивали, ног не трудя. Одно плохо – край тут голодный. Охотой да шишкой не проживешь, разве что бродячую стаю лохмарей встретишь. Но их-то как раз надо стороной обходить...

По своей бы воле я в эти края, конечно, не потащился. Чего я тут не видал? Ям-ловушек? Обвалов на голову? Спасибо, мы люди лесные, нам оно ни к чему! Но прижало, что поделаешь. Никогда у нас легкого житьишка не было, а нынче и вовсе зябко стало. Вон она, Чертова Звезда, висит, на полнеба хвост раскинула. Среди бела дня ее видно, и ночью светит – хоть шишки собирай – а ни черта, сволочь, не греет. Как раз наоборот – с тех пор, как появилось это диво, что ни год, зимы все лютей. Прокентий говорит, что нам уже не угреться, не притерпеться к холодам. Пора съезжать. А ведь он даром не скажет, Прокентий. Башковитый парень, хоть и малахольный. Ну, значит, дорога теперь одна...

– Смотри-ка, дед! Никак, стена! Неужто, приехали?!

Тьфу ты, сорока! Чуть с окорёнка не спихнула! Всю мыслю сбила... И за что мне эта Зойка в поезжачие досталась? Самая шебутная девка в поселке!

Стена ей... До той стены еще день пути! Как не полтора... Однако же, и правда, сугроб впереди больно крут. Изогнулся дугой – ни дать, ни взять – стена. Невысокая, роста в три, хотя на глазок черт ее смерит – замело все. Увал и увал, только через каждые шагов тридцать – ложбинка. Что-то оно мне напоминает, никак не ухвачу. Поплутай-ка полвека по лесам, как я – еще и не то забудешь!

– Так объезжать будем, что ли? – сорока моя трещит. – Или перевалим?

– Придержи упряжку, – говорю.

Зойка соскочила, обдернула собачек. Встали. Поднялся и я – ох, скрипят мои косточки! Глянул туда-сюда. Конца-краю увалу не видно, замаешься объезжать. Помахал рукавицей. Задние окорята – а уж много за нами из ельника показалось – тоже давай осаживать. Упряжка Прокентия встала рядом. Поезжачий его Федюня собачек тормознул, не соскакивая. Мастер.

– Случилось что? – Прокентий спрашивает.

– Обсмотреться надо, – говорю. – Сугроб видишь?

Прокентий и сам уж, сощурясь, глядел на преграду.

– Ну и что там, под ним?

– А черт бы его знал! Знакомое что-то...

– Так знакомое или черт бы его знал?

Вот пристал! Сходи да пощупай сам! Как раз на обед какой-нибудь твари попадешь...

Но этого я, конечно, вслух говорить не стал. Наши, поселковые, меня еще до похода предупредили: за Прокентия отвечаешь головой. Не убережешь его – так не обижайся, дед. Камень на шею и в прорубь. Пугают... Будто я без них не понимаю, что Прокентия беречь надо. Потому как он – голова, без него поселку не спастись. Но это с одного боку глядя. А с другого поглядеть – он ведь дитё-дитём, Прокентий. Ни прокормить себя, ни от зверья отбиться, ни дорогу в лесу найти – малахольный, одно слово...

– Ладно, – говорю, – перевалим, помолясь.

И Зойке:

– Правь во-он туда, между ложбинами посередке.

Зойка пуговкой своей закрутила неодобрительно, тоже взад-вперед зыркает.

– А ложбинкой-то сподручнее! Крутяка такого нет. А посередке... втянут ли собачки?

– Ничего, – говорю. – ты поможешь.

Спорить еще со мной будет! Я же чую – снег в ложбинке рыхлый – провалишься вместе с окоренком, и собаки не отроют! Только вот спроси меня, откуда я это знаю – нет ответа.

И тут вдруг Прокентий выдал – я чуть в сугроб не сел.

– Больше всего, – говорит, – это похоже на поезд...

Ах ты ж, барсучина смышленый! И где он слов таких понабрался?! Поезд! Не зря, выходит, в землянке у матери книжки прятал, на растопку не давал! Другая-то молодежь давно и буквы разучилась рисовать, да и не умела, поди, никогда – зачем они в промысловом деле? А этот, вишь, начитанный!

Ведь и правда – вылитый состав на путях стоит! Только снегом занесен по крыши. Давненько я никаких поездов не видал! Пожалуй, с первого похода – ни разу...

– Надо бы глянуть, – говорю, – что там, в тех вагонах!

Встали табором под самым увалом, но собачек пока не откладывали – вдруг тикать придется? Я обсмотрелся кругом – никаких следов. Была не была!

– Вот здесь копайте, – говорю.

Помимо двоих мужиков с лопатами поставил еще троих – копейщиков. Мало ли что из такой берлоги может выскочить? Добро, если косман – зверь мелкий, бей его по сусалу, пока на горло не кинулся, и весь разговор. А если там лохмарь?

Разрыли без ошибки – прямо до двери докопались. Натуральный пассажирский вагон, дверь не на замке, примерзла, правда, но кое-как отколупнули, толкнули – открылась.

Прокентий было полез первым, да я на него прицыкнул. Он хоть и голова, а настоящего поезда сроду не видал. Не говоря уж про живого лохмаря. Случись что, кого в прорубь спустят? Вот то-то. Значит, и охотой я командую.

Долго слушали, не ворочается ли там, в темноте, туша, не стучат ли когти по полу. Но было тихо. Эх, раскопать бы окна, дать свету! Да провозишься с раскопками как раз до ночи. Обойдемся факелом.

Ну и двинулся я по вагону первым. Хорошо, он не купейный, а из одних перегородок с полками, забыл уж, как зовут такие. Полвека прошло, как люди с Земли ушли, тогда же и поезда встали, электричество кончилось, бензины-керосины всякие – некому вырабатывать и не для кого. Только такие зимогоры упрямые, как в нашем поселке, и остались, и то не все. Ну да ничего, перебились и без цивилизации, и без Станции вашей спасительной, пропади она пропадом. Алёну у меня забрала... Да. Полвека...

А пыли в вагоне не много накопилось. И то сказать – какая пыль, когда на дворе круглый год зима, и сугроб выше крыши? Тишина и покой. Как в гробу...

И только это я подумал, как вдруг Витька-копейщик как заорет:

– Лохмарь!

Тут и я увидел – далеко впереди два огонька вспыхнули. У меня прямо сердце обмерло – так и есть, лохмарёвы глаза! Не найти в наших краях зверюги страшнее – хитрый, силищи страшной и вечно голодный. Выследит в лесу – и поминай, как звали. Редко когда отбиться удается, да и то если артелью. А тут, в узком проходе, какая артель?

Как дунут мои копейщики назад, к выходу, только топот стоит! Хотел и я поворачивать оглобли, да что-то странное вдруг померещилось. Чего это у лохмаря, подлеца, глазенки из стороны в сторону забегали? Пригляделся, помахал факелом и все понял.

– Возвращайтесь, – кричу, – воины хреновы! Опасность миновала!

Подошел ближе – ну, точно. В последнем закутке верхняя полка поднята, под ней – продолговатое зеркало с трещиной – от мороза, наверное, раскололось – и теперь в нем не один факел отражается, а как бы два.

Витька-копейщик и остальные в тамбуре столпились, шеи вытянули.

– Чего было-то? – спрашивают.

– Зеркало, – говорю.

– Какое такое зеркало? – глазами лупают.

Вот и толкуй с ними.

– Распрягайте, – командую. – Здесь и заночуем. Пещера удобная...

Ночью приснился мне стук колес. Уютно так. Вроде и на боку лежишь, а сам знаешь, что едешь – прямо до места довезут. Тут подходит Алёна и возле меня садится.

– Попей чаю, – говорит. – Скоро станция.

– А куда это мы едем? – спрашиваю.

Алёна помолчала, вздохнула.

– Я тут выхожу, Глеб. А тебе дальше ехать.

– Как так выходишь?! – не понимаю. – Зачем?

– Родители говорят, здесь больше нельзя жить. Станция нас всех переправит на другую планету. Ты с нами не хочешь – значит, пора прощаться...

Встала и ушла.

Я с полки вскочил, за ней бросился, а она уж в дальнем конце вагона!

– Стой! – кричу что есть силы. – Вернись! Это смерть!

Бегу, бегу за ней, а вагон все длиннее, снег в проход заметает, на полу лед скользкий, бежать не дает. А она все дальше...

– Послушай меня, Алёнушка! – реву уже в голос. – Это не для людей станция! И планета не для нас! Вы там шагу не ступите! Пропадете! Вернись! Не бросай!

Но она уже в тамбур выходит и дверь за собой прикрывает. А из крайнего купе навстречу мне вылезает черная туша с горящими глазами... Пытаюсь ухватиться за что-нибудь, чтобы остановиться, да руки промахиваются, а ноги все скользят, несут прямо в пасть. Тут вагон покачнулся, полетел я вверх тормашками, головой ударился... и проснулся.

Лежу на полу, с полки зипун свисает, которым укрывался, а в проходе Зойка стоит со свечкой.

– Ты чего, дед?

Поднялся я, потрогал голову. На лбу шишка, морда мокрая, но не кровь. Слезы.

– Ничего, – говорю. – Запнулся в темноте. Иди, спи.

Она зевнула, ушла, а я накинул зипун и заковылял к выходу. В коленках ломит, в спине стреляет, в башке гудит. Постоял со сторожами у костра, дымной травы потянул, на Звезду посмотрел...

Полвека не видал Алёны. А снится чуть не каждую ночь. На самом-то деле все, конечно, не так было. На поезде – это мы с ней еще детьми ездили, на море, с родителями. А на Станцию ее без меня увезли. Обманом. Сказали, что я уже уехал. И как она поверила?! Ведь клялись – только вместе! Видно, от холода и любовь в спячку впадает...

Я, когда узнал, бросился догонять. А на чем догонять? Поезда уже не ходили, машины вдоль дорог стояли брошенные. На велосипеде в пургу далеко не уедешь. Доковылял кое-как пешком за три дня, мы тогда недалеко от города жили. Да все равно поздно. Люди, которые на Станцию не успели, уже назад бежали. А за ними...

Ох, и дураки же мы были до того дня! За год-то в телевизоре профессора все толковали о Спасении. Дескать, в каждом большом городе появились Станции – это, судя по всему, любезные господа пришельцы предлагают всем желающим переселиться на более благоустроенную планету, поскольку, дескать, на Земле ожидается значительное похолодание. Чертова Звезда или как они там ее называли, своим хвостом Солнце загораживает и улетать не собирается – на круговую орбиту, мол, села – прямо против Земли. Свет через тот хвост проходит, а тепло задерживается. В общем, мудрено как-то объясняли, но им верили. Как тут не поверишь, когда и вправду холода, что ни год, все больше от весны отхватывают? Да и осень к июлю ползет, в августе снег ложится. Не говоря уж про самую зиму – носу из берлоги не высунешь. Все и ломанулись на Станции – спасаться. А нет бы друг друга спросить: ты его видел хоть одного, того пришельца сердобольного? Ты там бывал, на той планете, где нам рай заготовлен?

Да какие уж тут вопросы, когда задницу подмораживает! Все побросали и сбежали. И ни один не вернулся...

– Дед, ты тут? – зойкин голос за спиной.

Вот неугомонная душа!

– Ну, чего тебе? Дрыхни, знай, запрягать скоро!

Вижу, мнется.

– Там это.... Скворбчит что-то.

– Как так – скворбчит?

Она, бестолочь, пятерней шевелит.

– Ну, тихонько так – дыр, дыр – будто издаля. Хотела Федюне сказать, да его на месте нет, к собакам, наверное, пошел в тот вагон.

– Так его собаки, поди, и чешутся. А ты сразу – скворбчит...

– Нет, дед. Это не собаки. Послушал бы ты, что ли...

Вижу, надо идти, не отвяжется. Ох, шебута на мою голову! Вернулся в вагон.

– Показывай, – ворчу, в котором месте у тебя скворбчит...

И вдруг сам услыхал: дыр, дыр – глухо, будто сквозь землю. Я сейчас плюх на пол и ухо приложил – через рукавичку, конечно, а то потом с мясом отдерешь, от мерзлого-то. Прислушался к нутру земному, а там буровля стоит! Будто кто коловорот в бревно вкручивает – дыр да дыр, дыр да дыр... Ох, знакомы мне сверлильщики эти!

Подхватился – и назад, к сторожам:

– Тушите костер! – кричу шепотком. – Царапуха идет!

Разбросали головни подальше, кострище снежком присыпали. Ждем. Тут уж как доведется: либо бежать, манатки похватав, либо притаиться и не отсвечивать. Бежать, похоже, поздно, самое время Богу помолиться – авось царапуха мимо пройдет. А все-таки боязно. Целую ночь костром землю грели – вдруг почует? Правда, знающие люди говорят, она больше на открытый огонь бросается – такая у царапухи особенность. Однако же и хлебалом щелкать не приходится, кто ее, тварину, знает, что ей в ганглию взбредет...

– Плохо дело, – Витька-копейщик сипит.

– Чего еще?

– Головня тлеет.

Пригляделся – и правда, огонек вдалеке. Ребята поленья-то раскидали, а притушить не постарались, как следует, вот и раздуло.

– Пойти, притоптать, что ли? – Леханя молодой спрашивает.

– Сиди ты, топтун! – отмахиваюсь.

Сроду меня чуйка не подводила, и теперь знаю – совсем близко царапуха. Ломанется с-под наста – вякнуть не успеешь.

– А ведь там ходит кто-то, – Витька в поле уставился. – Вона!

Этого еще не хватало! Кому бы там ходить? Все наши в вагоне, только сторожа в дверях сгрудились. И не окликнешь ведь! У царапухи ухо в полтулова, остальное – пасть. Кричать при ней никак нельзя. Костя Глиняный так-то крикнул раз, и ага. Разверзлось под ногами, вроде погреба – и нет человека...

Весь поселок про тот случай знает, никому в башку не вскочит разгуливать, когда царапуха низом идет. А уж огонь запалить в такой час и вовсе ни один не осмелится. Разве псих какой, вовсе без понятия...

И только я про это подумал, как меня тут же и осенило. Зойка!

Расплескать твою простоквашу! То-то я давно сорочьего треску не слышу! Как же это она мимо меня в поле выбралась? Ну, не дура набитая, а? Пропадет ни за понюшку, из-за одного только шила в заднице! Эх, Зойка, Зойка...

– Давайте в вагон, – шепчу сторожам. – Нечего здесь больше торчать.

Послушались. Только через плечо в поле оглядываются да вздыхают. Поздно теперь вздыхать! Смотреть надо было, кто мимо вас ходит...

– И дверь за собой на замок заприте, – добавляю. – Но тихонько, чтоб без скрипу!

Витька остановился, смотрит на меня.

– Ты чего задумал, дед?

– Не твоя забота. Прячьтесь, сказал!

Притянул за ними дверь. Авось, отсидятся. Царапуха, конечно, как в раж войдет, так и железо разгрызет, не побрезгует. Только сейчас у нее посподручней добыча есть – дура молодая да дурак старый.

А небо уж сереет, к рассвету дело, только чую, не всем нынче рассвет увидать доведется. Пригляделся снова к огоньку, что в поле тлеет, да и двинул на него легкой походочкой. Ох, коленочки мои, суставчики заколдобленные! Кой черт легкой походочкой! Шкандыбаю, как могу, со стороны на сторону переваливаюсь. А наст, сука – скрип да скрип – как нарочно зверя подманивает. На все поле визг морозный стоит с-под валенок, всякая тварь его за версту слышит. Кроме Зойки. Вижу, маячит в полумраке на том же месте, ни назад, ни вперед. Поняла, что ли, про царапуху-то?

Ага, как же, поняла она. Во весь голос вдруг:

– Дед, это ты? Беги сюда, чего тут есть!

Я на нее машу рукавицами – молчи, мол, окаянная! А сам думаю, ох, не надо мне к ней бежать. Как раз наоборот. Остановился и давай приплясывать на месте, да с покриком, потому как терять мне больше нечего.

– Зойка! – кричу. – Матерь твою, равнобедренную! Отползай от огня, подлюка рыжая! Не слышишь, что ли – царапуха идет!

Ору этак да приплясываю. А сам-то все жду. Как треснет сейчас наст под ногами, как раззявится глотка бездонная, алмазным зубом отороченная – только меня и видели!

– Да хватит тебе скакать, – спокойно вдруг говорит знакомый голос. – Нету здесь никакой царапухи.

Если бы прямо сейчас звериная пасть с-под снега вылезла, так не за ноги бы меня ухватила, а за задницу, потому как я, где стоял, там и сел.

Прокентий!

Гляжу, и правда – двое их там топчется. Да и не дивно – вот уж два пима на одну ногу! Оба без понятия и опаски, как только живы до сих пор?

– Ну, даешь, разлюбезный, – вежливо так говорю, а голос не слушается, петуха пускает. – Ты-то как здесь?

А мы, – говорит, – через другой вагон вышли.

– Как это – вышли? – в толк не возьму. – Там же сугроб!

– Ну, что ж, что сугроб, – плечом дергает. – Сугроб ведь и прорыть можно...

Тут только, в рассветошной уж серости, заметил я в руке у него рогатину под широкий клинок, рессорный. Такая рогатина и на место лопаты сгодится. Меня прямо подбросило – вскочил, как молодой.

– Так это ты, злодей, наст буровил?!

Лучше бы меня царапуха съела, ей-Богу! Это что ж теперь будет? Со смеху помрет весь народ поселковый: дед-то, проводник-то наш, многознатец и ведун хренов – Прокентия за царапуху принял!

– Да подойди ты! – Зойка машет. – Чего встал там?

Тоже змеища еще. Один раз на позор выставила, так мало ей.

– Спасибо, – говорю, – не интересуюсь. Если у тебя опять в котором-то месте скворбчит, так ты кавалеру предъявляй, а с меня ваших хиханек хватит!

Однако, вижу, не хохочут.

– Будет тебе ворчать, дед, – Прокентий супится. – Не я наст буровил. Тут дело серьезное. Сам посмотри.

И пальцем себе под ноги тычет.

Ну, что станешь с ними делать?

Подхожу, наклоняюсь, разглядываю... И жгучим паром меня прошибает, хоть и студено в поле.

Потому как от хвоста поезда, мимо нас, да прямехонько к лесу уходит глубокий, свежий след лохмаря. А в следу – кровь. И рукавица валяется. По заплатам судя – Федюни-поезжачего рукавица...

На следующий день – солнышко наше смурное еще доверху не добралось – а дорога пошла совсем другая. То окорята все по увалам прыгали, а тут пришлось огибать целые горы – видно, большие дома под снегом.

– Не гони, – говорю Зойке. – Как бы в подвал какой не ухнуть.

Пошла ватага помедленнее. Ничего, тише едешь – дальше будешь. А то раскатишься этак-то, да прямо в стаю и въедешь. Тут вообще надо ухо востро держать – не один зверь тобой закусит, так другой подкрадется. Эх, Федюня, Федюня... Прости старого дурака, не уберег. Лохмарь-то, выходит, всю ночь рядом с нами сидел, таился, и собаки его не почуяли. Отчего-то они инопланетную тварь никогда не облаивают, робеют, что ли? Пробеги стороной белка какая-нибудь или барсук – концерту было бы на всю округу. А на этих молчат, будто так и надо. Ну, конечно, что ж! Новые хозяева здешних мест...

Удивлялись поначалу такой напасти, откуда, мол, неведомое зверье лезет? Только, как зима прочно установилась, тогда и поняли, для чего нужны были все эти Станции и сама Чертова Звезда с хвостом. Это не на той планете для нас курорт устроили! Это на нашей – для них! Как поперли лохмари, косманы, мехоеды, царапухи, рытвинники – и какой только твари не по паре, а то и по стае! Большие и маленькие, напористые, злобные, ненасытные. Сразу стало ясно, что мы для них никакие не жертвы стихии, и не спасать они нас явились. Мы для ихнего зверья – горячие блюда, и только. Ухватил, кого поближе, и волоки на обед!

Одного только не пойму – ведь на самой крайней полке не Федюня спал, а я. Как же так меня судьба миновала? Опять повезло.

Я молодой еще был, когда первый раз с лохмарем нос к носу встретился. Ну, как встретился? Валежник в лесу собирал, вязанки лыком обматывал. Вдруг как жахнуло по загривку – аж искры из глаз.

Очнулся, а меня кто-то за ногу волочит, мордой по снегу. От когтей следы до сих пор на ляжке остались. Подстерег меня лохмарь да, видно, решил впрок заготовить, на месте не сожрал. Только то и спасло. А второе мое счастье, что дед Касьян набрел на прикоп. Он тоже валежину в лесу собирал. Видит – струйка пара из сугроба поднимается, ну и смекнул, что к чему. У пришлой-то зверни пар из пасти не идет, больно кровь у ней холодна.

Уж как он, Касьян, меня до поселка пёр, не могу вам сказать, не знаю. Помню только, что снова мордой по снегу, ну да за это я на него не в обиде. Он же меня и выходил, не дал в горячке зачахнуть, отпоил травами. Природный был дед, не нам чета. До самой смерти в снегу рылся каждое лето, а находил-таки целебные травки. А как начнет чего рассказывать – заслушаешься. Байки, сказки да присказки знал – и все с толком, все к случаю. Много чего я у деда Касьяна понабрался. Поселковые смеются, что я нынче и говорю, как он. Так что ж, годами-то и я теперь дед, кой-чему и сам научился за полвека зимования да бедования. А времена бывали – ох, лихие! Иной раз думалось – конец приходит поселку, изведут, твари.

А все-таки, не поели до последнего. Хрен вам! Если бы не холода, мы бы еще посмотрели, за кем эта земля останется! Да вот беда – уж больно студено стало в последнее время. Значит, пора искать спасения. А где искать? Там, откуда беда пришла – больше-то негде. Сумасбродство, конечно, на верную смерть идем. Но ведь продержались как-то пятьдесят лет? На что-то дана человеку голова? У вас Станции-хренанции, ладно, зато у нас – Прокентий. И его Машина.

Окоренок Прокентия поравнялся с нами. Новый, на место Федюни, поезжачий Санёк кричал на собачек, вразумлял их остолом сбоку – чтоб не задирались с нашей упряжкой. Да только не особо его собачки слушались – не привыкли еще. Сам Прокентий ехал чуть не стоя – всматривался в дальние холмы.

– Ты когда думаешь Машину собирать? – спрашиваю.

– Как можно позже, – хмурится. – Тащить-то на себе придется.

– Как бы стаю не прозевать, – предупреждаю. – Налетят лохмари – гайки крутить некогда будет.

– Знаю, дед, знаю! – отмахивается. – Дай хоть в город въехать!

Приподнялся и я, гляжу из-под рукавицы.

– В город, говоришь? Ну так вот он тебе – город!

Прокентий чуть с окоренка не слетел, так растаращился.

– Где город? Где?!

– А вон, видишь, полоса белесая над увалами?

– Ничего я не вижу, – ворчит. – Снег и снег...

Потом вдруг:

– А, нет! Вижу! И что это за полоса?

– А это, – говорю, – МКАД...

Привал решили сделать на Речном Вокзале. Обзор хороший – домов вокруг мало, и дровишками можно разжиться – когда-то парк тут был вдоль воды. С виду-то нынче что вокзал, что кинозал – сугроб-сугробом, шпиль в морозы рассыпался, звезда отвалилась. Но башенка еще торчит голым боком с-под снега. Кабы не в городе, так прямо царское место – заройся и живи. Но не дадут ведь, племя живоглотское!

Ладно, подошли мы вдвоем с Витькой-копейщиком бережно к вокзалу. Свежих следов вокруг не видать – и то хлеб. Полезли наверх. Намело так, что, вроде, не шибко круто лезть, однако запыхался я, как Савраска.

Тоже вот, деда Касьяна присказка – запыхался, мол, как Савраска. А что за Савраска – так я и не узнал у него. Собачья кличка, наверное. И ведь сучья ж натура! Ползешь, карабкаешься – вся спина мокрая, а ветерок наверху такой продирает, что зубы ломит. Вот и пойми, согрелся или замерз.

Взобрались, значит, к самой башне. Отгребли малость на балкончике, послушали у двери – не дверь, а название одно, две обгрызенных доски и жердина наискось. Внутри, вроде, тихо, но нынче уж меня тишиной не купишь. В поезде тоже тихо было, а что вышло?

Ну да нам внутрь лезть и не надо. Ватагу я под берег послал, пусть пока на льду перекантуются. Ничего, потерпят, нашему брату, зимогору, к стуже не привыкать. А собачек можно и в упряжке покормить, не откладывая. Только обзору такого со льда, конечно, не будет Там хоть широко, а низко. Тушино видно, а Сокол – хрен.

Потому я и полез на башню, и Витьку взял. Глаза-то мои совсем не годящие, считай – полторы пары на двоих.

– Не туда смотришь, – в бок его пихаю. – Дорога нам эвон куда! Гляди внимательно, да запоминай, чтобы потом не плутать.

Только вижу – не слушает он, щурится в ту сторону, откуда пришли.

– Чего это там? – бормочет. – Дед, ты глянь!

Вот недотыкомка! Да если бы я мог сам разглядеть, я бы тебя сюда и не гонял! Таращусь, перемаргиваюсь с глазу на глаз, а ни черта не разобрать. Точка какая-то там вдалеке, откуда наш след окореночный идет. Сослепу невесть что чудится. Будто... нет, и говорить не буду. Не выспался я прошлой ночью, вот и мерещится.

А этот долбень, как назло, молчит, как снегу в рот набрал. Иной раз помолчать надо, так его, бывает, не заткнешь.

– Да говори ж ты, асмодей! – ругаюсь. – Чего там? Знакомого приметил?

– Вроде того, – кивает. – Век бы его не видать...

Витьку на горе оставив для догляда, и свой зипун ему оставив, чтоб не мерз, скатился я кубарем к нашим на лёд. Так и так, рассказываю. Вчерашний лохмарь за нами идет.

Прокентий хмурится, плашки от Машины на шпильку собирает.

– А с чего ты взял, что это вчерашний? – рассуждает. – Может, местный? Мало ли их тут, в городе? Станция близко.

Ну ты погляди на него! Сроду живого лохмаря не видал, а туда же, с охотником спорит!

– Ты, – говорю, – свое дело ведай, а в охотничье не встревай! Я, хоть глазами слаб, а разбираюсь, поди, давно лохмарь по следу идет или только что учуял. Машину скоро соберешь?

Руками разводит.

– Только начал. Надо повозиться.

Вот то-то – повозиться! Предупреждал же – некогда будет гайки крутить!

Ладно, кликнул я копейщиков, велел набрать дреколья в запас, отпрячь собак, которые позлее, и повел кругом вокзала назад по окореночному следу – в перехват зверя. Витька с горы семафорит, указует – совсем, мол, близко зверь, рукой подать, бери его в клешню, братва! Ишь, раздухарился, Чапаев! С верхотуры-то легко клешню показывать. Сколько тех клешней лохмарь пообкусывает, пока его копьями забьешь? Не знал бы я точно, что он один, разве отважился бы охоту без Машины начинать? Да и на одного бы не полез, когда б не нужда. Если можешь тихо от лохмаря свинтить – не раздумывай. Вот главная заповедь охотника.

Но сейчас деваться некуда. Подберется зверь к ватаге, кинется на баб с детишками – много ты с ним в толчее навоюешь? Потому идем навстречу.

– А ну, разберись в цепь! – командую. – И шуму побольше. Может, сам уйдет...

Мужики давай палками стучать, голосить, кто во что, а я громче всех – затянул старинную нашу песню охотного копейщика:

"Гоп-стоп, Семен , засунь ей под ребро!"

Ребята подхватили, раскатили в двадцать глоток, так что и страх прошел. Идем, как в атаку на пулемет.

И что ты думаешь? Помогло! Обогнули вокзал, смотрим – нет нигде лохмаря! Поле ровное, без бугорка, без колдобинки, только кленовые верхушки над сугробом торчат. Где же зверь?

Оглядываюсь на башенку, свищу Витьке – сверху-то, небось, виднее, куда лохмарь девался. Да где там! И маковки витькиной не видать. Задубел, что ли, на ветру, уши греет?

– Вот он, след-то, – Леханя молодой показывает.

Смотрю -точно. Цепочка жиденькая тянется полем, еле-еле так по насту когтями царапнуто, а все-таки различимо. Лохмарь тут резко в сторону взял – должно, песню услыхал – и утащился куда-то в сторону холмов – домов бывших. Робеет, скотина! Не азартно ему в одиночку на артель переть.

– Пойдем за ним? – Леханя спрашивает.

Ну уж нет. Отогнали – и ладно. Подвиги нам сейчас ни к чему, вот будет Машина – тогда милости просим.

– А дед-то наш голосист, – Никитка Кочкин посмеивается. – Так песню орал, что и лохмарь испугался!

– Да, может, он старый дедов знакомый, – Леханя тоже скалится. – По голосу узнал, и убрался от греха подальше!

Ржут. Как поняли, что не надо больше шеи под лохмариные когти подставлять, так, вишь, разобрало их. Бывает.

– Ну-ка, ты, прыткой, – Лехане говорю, – беги, смени Витьку на башне! А то он примерз там, поди, задницей до кирпичей... Да гляди в оба, не в затишке хоронись! Прозеваешь зверя – шкуру спущу! Вояки, матерь вашу...

Полез Леханя на гору, а мы, остальные, тем же порядком назад двинулись, но – с оглядкой. Неспокойно что-то у меня на душе. Скорее бы уж Прокентий с Машиной заканчивал! Валить отсюда надо, пока беды не приключилось!

И как в воду глядел. Полдороги не прошли, вижу – несется Леханя во всю прыть с горы обратно, а в руках у него – прямо тошно мне стало – витькина шапка!

Подбежал, задыхается, глаза дикие.

– Нету его там! – хрипит. – И дверь сломана...

Смолянкой много, конечно, не осветишь. Ступеньки кое-как видно – и скажи спасибо. Спускаемся друг за другом – я, следом Леханя, потом братья Кочкины – Данила с Никитой. Последним шаркает Гришка Перебейнос – старый хрен, вроде меня, но жилистый, а самое дорогое, что молчун. Сказано идти – идет. Скажут стой – будет стоять. С умными советами не лезет. Умной тут уже есть один...

Остальных копейщиков я отослал ватагу охранять – мало ли что? Чую, однако, молодые сзади сопят неодобрительно, не нравится им этот наш поход впятером. Как будто мне самому нравится! Но в тесноте да еще в потемках что пятеро, что двадцатеро – один хрен. А только Витьку я просто так не брошу. Вдруг жив? Надо хоть попытаться спасти. Меня самого когда-то так же спасли...

Лесенка узка да крута, винтом уходит в темень преисподнюю, а по сторонам здоровенные железяки обындевелые, тяги да колеса. Я поначалу удивлялся, что за нагромождение такое, а потом вспомнил: башня-то с часами! Вот это самое их нутро и есть.

Пониже часов раздалась лестница вширь, из башни выбрались на этаж. Гулко тут, пусто, а простору! Ребята мои этакой амбарины отродясь не видали. Дальних углов совсем не разглядеть – тьма! И черт ее знает, чего там, в той тьме, притаилось. Вижу, оробели совсем, только Гришка равнодушно глядит, дескать, видали мы вокзалы и побольше этого.

Ну а я сейчас на карачки – ох, позвоночки мои хрустячие! – и носом в пол, следов ищу. Натоптано немало кругом, да пыль мерзлая что камень – никак не разобрать, кто топтался. Не мог же один лохмарь столько наследить! А главное – царапин от когтей не видать. Эге, думаю, уж не косманов ли стая Витьку моего утащила?

Косман – зверь не так чтобы крупный, одолеть его можно. Когда один на один. Но стаей порвет и лохмаря. А второе – подкрадывается, гад, неслышно, лапы-то у него широкие, мягкие. Кинется сзади- и чирикнуть не успеешь. Да... Если косманы тут затесались, то дело безнадежное – живьем сожрут. Одно непонятно – где же кровь? Косман, он первым делом глотку рвет, а потом уж в нору тащит. Что-то не то...

– Дымком, однако, тянет... – говорит вдруг Гришка.

Я обернулся, гляжу на него снизу вверх, как на явление – чего это разговорился молчун? Смолянка коптит – ясно, что дымком, не одеколоном! Но Гришка, хоть и не великого ума мужик, а в охотничьем деле охулки не даст.

– Дымок-то кленовый... – добавляет.

Тут и до меня дошло. Подхватился я, и снова на лестницу – вниз, на первый этаж. Пацаны за мной топочут уж не таясь – тоже, видно сообразили, что к чему.

Выбежали прямо к кострищу посреди зала. Угли теплые еще, хоть и водой залиты. Только что здесь был кто-то, у костра грелся. Не лохмари с косманами, конечно, а самые, что ни наесть, натуральные люди. Хомы, мать их, сапиенсы, как Прокентий говорит...

Лет пять уж не видал я живого человека, чтоб не из нашего поселка. Были соседи, да пресеклись. Кто померз, кого зверь поел, а некоторые просто – снялись с места и ушли куда-то, судьбы своей искать. Так же вот, как и мы ушли. Но чего они прячутся? Мы с соседями всегда мирно жили, а у этих что на уме? И главное – где Витька?

Смотрю – Леханя вдруг замахал на всех руками, будто журавель крыльями, Данилке Кочкину рот пятерней закрывает – нишкни, мол, цыц!

Прислушался я – ничего. Смолянка трещит тихонько и больше ни звука, как в могиле. Но Леханя упорно куда-то в угол таращится, а нам, не оборачиваясь, пальцы скрюченные показывает, на манер грабли.

Ох ты, мать честная! Действительно, цыц! Медленно – медленно пару шагов сделав, и я, наконец, разглядел. В стене, по-над самым полом, круглая дыра, по краям щербленая, будто шестеренка отпечаталась. Царапухин ход!

Я по первому-то испугу чуть смолянку не погасил – огонь же! Но сообразил вовремя – скворбчания не слышно. Стало быть – ход не свежий, может, день ему, а может, год. Место тихое, бесснежное... Это наверху следы до первой поземки живут, а здесь все сохранно, как в холодильнике. Был когда-то такой агрегат – холодильник. Сейчас и не объяснишь, зачем...

– Не теряй штаны, ребята! – нарочно во весь голос да пободрее гаркаю. – Та царапуха, что нас заглотит, пока далеко ползает. Поживем еще. А вот люди наверняка этой норой и ушли, больше некуда...

Идем ходко, тропа чистая, за царапухой грунтов наваленных не остается, куда уж она их девает – Бог ведает. Тут главное – с разгону в гнездо ее не вывалиться – большая неприятность будет. Потому слушаю в три уха, смотрю в три глаза, смолянки меняю часто. А ход-то не короток! Поди, разбери, куда приведет. Но если люди тут один раз прошли, как-нибудь пройдут и в другой.

Обожди, не торопись, говорю себе. Не так все просто. Что это за люди, до того бесстрашные, что и царапухи не боятся? Уж не сами ли...

Чуть смолянкой не обжегся от такой догадки. А что? Никто ведь отродясь тех пришельцев не видал. Одни только разговоры, что, мол, пришельцы. Прилетели, понаставили своих станций и гонят к нам тварей стадами. А зачем, почему – спросить некого. Не лохмари же это все затеяли – тем лишь бы утробу набить.

Прокентий все мечтает встретиться с настоящими хозяевами... Эх, надо было его с собой взять! Да теперь уж поздно, придется своим умом доходить. Ничего, как-нибудь. Мне тоже давно охота с ними потолковать. Разобраться, указать на ошибки – дескать, погорячились вы, братцы, планета, извиняемся, занята, приструните зверинец свой. И насчет Алёны спросить...

Но только это подумал, слышу – шум впереди, крики, да гулко так, будто ход незаметно обратно к вокзалу привел. Замерли, прислушиваемся. А там рев стоит, галдеж многолюдный, да с матами!

Нет, думаю, не сегодня еще пришельцев повидать доведется. Свои во что-то вляпались, землянские. Что тут делать? На помощь бежать очертя голову боязно – как раз сам вляпаепшься.

Тронул я Перебейноса за плечо.

– Пойдем-ка, Гриша, – шепчу, – посмотрим тихонько.

Остальным махнул, чтоб оставались на месте, пока не позову.

Двинулись мы с Гришкой чуть не ползком, без огня, наощупь. Пока ползли, шум, вроде, униматься стал, а там и совсем смолк. Тихо, как в коробочке. Только не верю я в тишину. Молчат – ладно, но кто молчит? Почему? Ушел или, наоборот, затаился, новой поживы ждет? Того и гляди, в темноте упрешься носом прямо в лохмариное брюхо. До чего ж неуютно!

– Повидняло, – шепчет вдруг Гришка.

Вот человек! Говорит редко, но каждое слово – золото. Меня-то совсем было пробрало, чуть назад не поворотил от страха. А как он сказал, так и сам вижу – дальний отсвет стену лижет, и путь во мраке проступает кое-как. Скоро ход царапухин кончился, вышли в громадную хоромину с колоннами. Поодаль на полу факел лежит, догорает, от него и свет. И никого. Что же за место такое? Никак не соображу. Подошел я, поднял факел, раздул поярче. Зал длинный, в темноту уходит. За колоннами, вдоль стен, широкие черные канавы, дна не видать. На стенах кое-где еще плитка держится, а по ней – буквы! "Р", "Е"... "О"...

Оглядываюсь на Перебейноса, а тому будто и не в диковинку.

– Метро, – говорит. – "Речной вокзал". Я отсюда с родителями на дачу ездил...

Вон чего вспомнил, хрен старый! Дачник выискался! Ты лучше скажи, кого тут только что грызли, да откуда нам самим беды ждать!

Однако же, оглядываясь по сторонам, и сам я припомнил, как бывал тут в давние времена. Да не один. По этим вот самым кубикам на полу наши ноги рядом шли. И опять я здесь. А ее уж полвека, как нет...

– Мужики! Сюда! – вдруг проскрипело из канавы.

Я так и подпрыгнул. Витька! Подбежали к краю платформы, заглянули – лежит между ржавыми рельсами, по рукам-ногам связанный, но живой, сучий хвост!

Вытащили мы его с Гришкой, развязали, согнули ноги, разогнули руки, помогли подняться. Шатается и даже пованивает неумеренно, но довольный, слезы рукавом утирает.

– Ну, рассказывай, – требую, – как дело было.

– Некогда вспоминать, мужики! – волнуется. – Надо нам этих обогнать, хоть подохнуть! Не успеем на Станцию раньше – все пропало!

– Да кого – этих-то? Кто они такие?

– А черт их знает, – отмахивается. – Деревенские какие-то. Тоже на Станцию идут, переправиться хотят. Но только знают они секрет. Станция-то, оказывается, работает впересменку. То наших туда запускает, то, наоборот, ихних оттуда. Не успеешь в свою смену – попрут навстречу лохмари, царапухи да косманы – подъедят с пуговками. Вот и торопятся мужики...

– А тебя зачем взяли? – спрашиваю.

Витьку перетряхнуло по плечам.

– Сначала убить хотели. Потом говорят, жить хочешь – беги с нами. Ну и побежал, куда деваться? До этого места своими ногами дошел. А тут вдруг заметили, что лохмарь за нами идет. Ну и решили откупиться подарочком...

– Эх, люди... – Гришка вздыхает.

– Ну, а спасся-то как? – спрашиваю.

Витька головой мотает.

– Сам не пойму. Лохмарь здоровый, ростом под потолок, глаза горят, как уголья... Я его сразу узнал – тот самый, что Федюню задрал. Подошел, обнюхал на мне зипун... Я уж и с белым светом попрощался...

– То-то я и чую. От зипуна твоим прощанием пахнет...

Витька все дрожь не уймет.

– И, верите ли? Отошел! Не тронул! Кинулся за мужиками, погнал их по тоннелю... – он уставился, прищурясь, в дальний конец зала. – Так они вжарили – хрен догонишь! А ведь Станция – как раз в той стороне! Айда, братцы!

И опять заторопился, будто припекло, подхватился и к лестнице наверх.

– По верху обгоним! Айда!

– Погоди ты, айда! – за рукав его хватаю. – Пока к ватаге вернемся, пока упряжки наладим, да бабы, да ребятишки...

– Какие бабы?! – вопит. – Какая ватага?! Упряжки ему! Ты понимаешь, дурень старый, о чем я толкую? Один шанс! У нас, троих! Больше ни у кого! Не успеем сейчас – пропадем вместе с ватагой! Думаете, Машина пронькина поможет? Да она им на один зуб, лохмарям! О себе лучше подумай, дед, если надеешься Алёну свою увидеть!

Ну, тут я ему и отвесил. От души моей, сразу за всю ватагу, за баб, ребятишек и мужиков вместе с упряжками. И за себя. Полетел он обратно на рельсы, скорчился, лежит, носом хлюпает.

– Дурак ты, Витька, – говорю. – Зря мы тебя выручать пошли.

Поворачиваюсь к Перебейносу.

– Как думаешь, Гриша?

– Думаю, добавить надо, – отвечает.

Ну, душа-человек. Что ни слово, то золото...

Называется, значит, Машина. Поселковые ей такое прозвище дали. Не утруждая себя, что за Машина, потому как других машин никто, кроме стариков, отродясь не видал. А стариков-то в поселке – я да Гришка Перебейнос, остальных давно звери поели. Да и какие машины по нынешним временам? Бензину нет, а если бы и был, так на морозе, один хрен, ничего не заведешь – железо стынет, летом еще туда-сюда, а зимой крошится, как лёд. Однако же Прокентий Машину спроворил. Сама кругла да приземиста, ходит на людской тяге – двенадцать мужиков внутри прячутся, ногами толкают, а в разные стороны трубы торчат – еловыми кольями плюются. Вместо пороху – пар от котла, который тут же, в машине, топится. Хитро как-то Прокентий пар этот нагнетает до страшенного давления. Один раз напружную бочку разорвало, так думали, весь поселок с землею сравняет. Хорошо, что и так в землянках жили...

Таким порядком и двигаемся. Я с копейщиками в разведке, а Прокентий с машинистами – в машине бредут, упираются. Позади всех бабы с детишками – собачек, в три упряжки перевязанных, берегут. Опасно, конечно, ну да Бог милостив...

Одна только Зойка к Прокентию в Машину упросилась, весь поход клянчила – взял. Я давно примечаю, что она к нему клинья подбивает, глазки строит, да вздыхает украдкой. Девка бойкая, от ухажеров отбою нет, а вот поди ж ты, из всех мужиков выбрала этого хлюпика, дура...

Хотя, может, и не дура. Потому как если кто и спасет нас сегодня – так только Прокентий. Как же именно это спасение происходить будет, ни я не знаю, ни сам он, наверное.

Дома-то я с ним чуть не до драки спорил:

– Куда лезем?! А главное – за каким?! Ну, побьем мы лохмарей с косманами, ну прорвемся на Станцию, а потом что? Если они нашу планету так студят, значит и на ихней такая же погода! Да еще зверья в тысячеро больше! Здрасьте, скажем, мы к вам жить прилетели! И что? На пороге же нас и поедят, как всех других поели!

Прокентий только плечами пожимал.

– А ты, дед, откуда знаешь, что их поели?

– Так ведь не вернулся ни один!

– А зачем им возвращаться? Может, там тепло?

– Кому тепло?! Лохмарям? Да им только мороз подавай! Чем лютее, тем лучше!

– Вот именно, – кивал Прокентий. – Может быть, это обмен. У них ледниковый период кончается, климат теплеет. Стада вымирают. Вот они и нашли замерзающую планету. А нам в обмен – свою.

– Ни хрена себе – стада! – горячился я. – Почему же ихние стада нас жрут?!

Но у Прокентия на все ответ припасен.

– Мы их тоже жрем. Двум поселкам бывает трудно друг с другом договориться, а тут – две планеты! Но я думаю, в конце концов, договоримся. Только нужно встретиться... Может быть, они вообще не знают, что здесь кто-то еще остался. Может, все земляне давно живут у них, припеваючи, города строят...

Как он это сказал, так я сразу подумал: Алёна! А, может, я, и правда, рано схоронил ее? А вдруг еще когда-нибудь... В общем, поймал меня Прокентий на удочку. Заразил надеждой. Хоть и слабенькой, мерзлой, как свет от нашего солнышка, а все-таки надеждой. И не пойди он сам в поход, я бы один пошел. Думаю, и каждому в поселке он что-то такое сказал. Все пошли. До одного. И что бы теперь с нами ни случилось – обижаться не на кого...

Однако, и зевать нечего. Ишь, размечтался! Моё дело охотничье – следы разбирать. А следов что-то и не видать. Где ж стада инопланетные? Неужто иссякли? Вот было бы кстати! Но стой-ка... А ну как и Станции уже нет? Очень просто. Перегнали хозяева последнюю партию, переехали сами, да и разобрали агрегат за ненадобностью? Вот это будет концерт!

Я даже шагу прибавил – так забеспокоился. Хоть не часто приходилось в городе бывать, однако заблудиться тут трудно – улицы кольцами идут да спицами. Идем на юго-восток, холмы вдоль дороги с двух сторон, значит – Ленинградский проспект. По приметам – уж Белорусскую прошли, впереди Садовое кольцо. Где же Станция? Разобрали!

Дорога вниз пошла, вон впереди и увал большой – стена кремлевская. Но над ней – ничего. Снега кругом нетронутые. Давным-давно тут живой души не было, ни земной, ни пришлой. Никто нас не ждет, чтоб на теплую планету спасать. Что же это будет теперь? Что я людям скажу?! Привел из голодных краев в мертвую землю!

Оборачиваюсь к Витьке. Смурной идет, только глазами по сторонам стреляет сторожко, опасается. Невдомек ему, битому, что главная-то беда, похоже, уже стряслась.

– Такие-то дела, Витюня, – в первый раз после Речного я с ним заговариваю. Чего уж теперь строжиться? Без того ему досталось. – Обмишурились твои знакомцы. Зря торопились, душегубством себя поганили. Все равно опоздали.

Заволновался Витька.

– Как опоздали?! Кто тебе сказал?

– Сам смотри, – киваю. – Вот она, стена кремлевская. Тут и станция была, высотой до неба. Всему свету известно. А теперь нет ее. Видать, поздно мы хватились...

Молчит, соображает. Хлопает ресницами обындевелыми – то на меня, то на снежный увал впереди.

– Так ведь это... – кряхтит. – Они же как говорили... Не видно ее, Станцию-то. Пока близко не подойдешь...

– Что?!

Спотыкнулся я на ровном месте, полетел носом в снег. Глаза запорошило, шапка слетела, но я на то без внимания. Сбросил рукавицу, отер морду и гляжу туда, вперед!

А там, над стеной, над башнями заснеженными, проступает, как из воздуха, огромная прозрачная воронка. Точно сказано – высотой до неба! Мать Пресвятая Богородица! Дошли!

Вся ватага моя ахнула, как один человек. Остановились, смотрят. Кто и молится, не таясь. Ведь на одной вере шли, неведомо куда, за чудом пресловутым – не то былью, не то ложью. А оказалось – правда. Дошли.

И в эту самую минуту раздался вой. Где-то далеко и не поймешь, в какой стороне, протяжно прокричал лохмарь. В ответ ему – другой, третий! Да их тут полно! Вот тебе и дошли. Что, если нас уже заметили и несутся со всех сторон – стаями?

Вскочил я живо, хоть и с коленным хрустом, бегу к Машине.

– А ну, наддай, ребята! Похоже, будет теплая встреча!

– Ничего, – Прокентий отзывается. – Зойка, кидай дрова!

Дым из верхней трубы Машины повалил гуще. Ноги прибавили ходу. А вой-то все яснее – то с Арбата, то с Лубянки, а то прямо спереди, от реки. Но до Кремля мы все-таки добрались. Прошли, как на параде, мимо снежной шапки на месте Мавзолея и через пролом стены – прямо к Станции.

На этом самом месте раньше высокая колокольня стояла, и даже цоколь с воротами, вроде, уцелел, но на нем, будто гриб на ножке, обосновалась теперь хрустальная твердь. Кверху расширялась она до широты необъятной, поглядишь – кажется еще один город, перевернутый, свисает с неба острым шпилем.

Ворота Станции открыты настежь – просторные, хоть тепловоз загоняй. И ходьбы-то до крыльца осталось всего ничего... Но тут они, наконец, появились. Сразу со всех сторон из-за сугробов кинулись лохмари. Бегут, снег взрывают, пасти оскалив.

– Бросайте собак! – кричу бабам. – Живо все в ворота! Прокентий! Прикрывай, мать твою!

И сам – бегом ко входу. А что там внутри – Бог весть...

Бедные наши собачки! Трех упряжек лохмарям на один зуб хватило, даже не остановились – разодрали когтями в клочья, только шерсть полетела. Но тут Машина, наконец, просвистала паром и бахнула. Несколько лохмарей повалились – у кого из груди кол торчит, у кого из шеи, а у кого и между глаз. Вот так! Знай наших!

Помочь Прокентию нечем, копьем лохмарю только нервы щекотать.

– Копейщики! – кричу. – Уходим в нутро! Прокентий! Отступай!

И дальше уж не смотрел – нырнул в ворота.

Оказались мы в зале, а, может, на дне котелка – не разобрать, сплошное сияние кругом, как от начищеной медяшки, потолка нет, но и неба нет, мельтешит что-то вверху. Неужто прямо отсюда – и на другую планету попадают? Но мне и смотреть некогда было. Машина Прокентия, пятясь, тоже сюда прет, а сама все отплевывается от зверья наседающего.

Слышу, Зойка орет изнутри, а за ней и Прокентий:

– Ворота! Ворота закройте!

Как их закрывать-то, умники?! Створки снаружи остались...

– Рычаг у входа! Нажми его!

Смотрю – и правда, есть рычаг! Торчит из стены у самого проема. Да только на пороге уже лохмари – толпой. Теснят Машину, от кольев уворачиваются, вот-вот ворвутся... Эх, была не была!

Но Витька, видно, раньше меня сообразил. Кинулся сломя голову, увернулся от одной туши, в другую копье кинул, подбежал, ухватился за рычаг и... не успел. Лапа с когтями побольше медвежьих ухватила его за шею, рванула – и отлетела головенка витькина, как ниткой пришитая. Повалилось тело безголовое на пол, засучило ногами и затихло. Отмучился Витька-копейщик, какой бы ни был – плохой ли, хороший...

Тут уж меня зло взяло. Ах вы, сволочи! Не будет по-вашему!

И побежал сам, прямо на них. Ну, чего зенки вылупили?! Вот я вас! Однако перед самыми мордами резко бросаюсь в сторону – ох, косточки мои стариковские! – подбегаю к стене и всем телом сверху на рычаг, как на лохмариный загривок – на!

Засверкало тут пуще прежнего, зазвенело, и вижу – порядок! Створки захлопнулись, будто капкан щелкнул!

Перевел я дух, оглянулся на своих, посмотреть, как там у Прокентия дела, да так и застыл.

Прямо надо мной стоит лохмарь, смотрит мне огненными своими глазами в самую душу, уж и лапу занес... но отчего-то не ударил, отступил даже, принюхивается. И что-то вдруг в его глазах меня самого – как полоснет! Хуже, чем когтями. Хочу что-то сказать, и не могу.

И тут – хрясь! Из груди лохмаря появляется острие елового кола. И кровь струей ударила. Упал он, захлебывается, а по полу вокруг него – сияние, как туман серебристый...

– Беги, дед! – орет Прокентий. – Подальше от него, дурак!

А я опускаюсь на колени возле лохмаря и снова в глаза ему заглядываю.

– Как же так, Алёна?

– Глеб... – стонет она, губ не разжимая. Голос у меня в голове раздается. – Откуда ты взялся на этой планете? Ты же остался...

– И ты осталась, Алёнушка, – шепчу. Видно, нет никакой другой планеты...

– Но они сказали, что спасут нас...

– Они и хотели спасти, – слезы мне глаза застилают. А может и не слезы это – туман глаза промывает, и все я теперь вижу и понимаю ясно, как никогда. Лежит передо мной моя Алёна, такая, какой я ее помню. – Они и спасли, но по-своему...

– Глеб... Я только теперь вижу, что это и правда ты... а как же все те... которые вкусные? Ты хочешь сказать... это были люди?!

– Ну что ты, Алёнушка! – шепчу я. – Это был сон.

– Сон... – повторила она. – Тогда ладно... Поцелуй меня, и я проснусь...

Я склонился еще ниже и поцеловал ее в потрескавшиеся губы, пахнущие молоком и малиной.

И тогда огненные глаза погасли...

2017

Content

Настоящик.
Сборник рассказов.
Александр Геннадьевич Бачило

Приправа

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Правильная сказка

Московский охотник

Ассистент

Без надежды

Стена

Настоящик

Натаха

Яоман

Прожигатель

По образу и подобию

Это Москва, дядя!

Складишок

Не нужны

Зимогоры