Джастин Кронин

Перерождение

Justin Cronin

The Passage

Copyright © 2010 by Justin Cronin

Map copyright © 2010 by David Lindroth, Inc.

© А. Ахмерова, перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Э», 2017

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Прочтите книгу – и обычный мир исчезнет».

Стивен Кинг

«Блокбастер!»

The New York Times Book Review

«Одно из великих достижений американской фантастической литературы».

Стивен Кинг

***

Посвящается моим детям

Пусть вам снятся только добрые сны!

Мы видели, как времени рука

Срывает все, во что рядится время,

Как сносят башню гордую века

И рушит медь тысячелетий бремя,

Как пядь за пядью у прибрежных стран

Захватывает землю зыбь морская,

Меж тем как суша грабит океан,

Расход приходом мощным покрывая,

Как пробегает дней круговорот

И королевства близятся к распаду…

Все говорит о том, что час пробьет —

И время унесет мою отраду.

А это – смерть!.. Печален мой удел.

Каким я хрупким счастьем овладел!

У. Шекспир, сонет 64

(Пер. С. Я. Маршака)

Часть I

Самый ужасный сон на свете

Дорога к смерти – путь долгий, полный бед и несчастий; с каждым шагом сердце все больше трепещет от ужаса, кости ноют, разум противится, а что в конце? Замки из песка рушатся один за другим, и, сколько ни закрывай глаза, не отгородиться ни от зоны бедствий, ни от совершенных в ней преступлений.

Кэтрин Энн Портер,

«Бледный конь, бледный всадник»

5–1 д. в.

1

Прежде чем стать Девочкой ниоткуда, Приблудшей, Первой и Последней, Прожившей тысячу лет, она была обычной малышкой из Айовы по имени Эми Харпер Беллафонте.

Джинетт Беллафонте родила дочь в девятнадцать, назвала в честь своей матери, которую потеряла в раннем детстве, а второе имя, Харпер, дала в честь Харпер Ли, автора «Убить пересмешника», любимой, а если честно, единственной книги, прочитанной в школьные годы. Джинетт подумывала назвать малышку Скаут в честь главной героини книги, потому что хотела видеть ее похожей на Скаут – сообразительной, настойчивой и веселой, какой сама стать не сумела. Однако Скаут – имя для мальчика, и Джинетт не желала создавать дочке проблему на всю жизнь.

Отцом Эми стал мужчина, однажды появившийся в закусочной, где Джинетт с шестнадцати лет работала официанткой. Закусочную, которая ничем не отличалась от обычной забегаловки, все называли Коробкой, потому что она напоминала огромную коробку из-под обуви, брошенную у проселочной дороги. За Коробкой простирались бескрайние поля, на которых росли фасоль и кукуруза. Единственным признаком цивилизации в тех краях была автомойка с самообслуживанием: бросаешь монетку в автомат и моешь машину сам. Тот мужчина, Билл Рейнолдс, занимался продажей комбайнов, жаток и прочей сельхозтехники, так что говорить умел складно. Красотой Джинетт, ее черными как смоль волосами, карими глазами и тонкими запястьями он восторгался при каждом удобном случае – и когда она наливала ему кофе, и потом, и еще много-много раз. Восторгался с неподдельной искренностью, а не бубнил, как мальчишки из школы, – этим бы лишь поскорее своего добиться! Ездил он на большой машине – новеньком «понтиаке» со светящимся – точь-в-точь как на космическом корабле! – приборным щитком и кожаными сиденьями цвета густых сливок. Такого мужчину Джинетт могла полюбить по-настоящему! Увы, Билл провел в городе лишь пару дней: его ждали дела. Когда Джинетт рассказала отцу о «маленьком происшествии», тот собрался разыскать Билла и призвать к ответу. Однако Джинетт умолчала о том, что в далеком Линкольне, штат Небраска, у Билла Рейнолдса была семья. Он даже показал Джинетт фотографии детей, которые хранил в бумажнике, – Бобби и Билли, мальчишки в бейсбольной форме. В общем, сколько бы отец ни расспрашивал о том, «кто ее опозорил», Джинетт упорно отмалчивалась, даже имени не назвала. Если честно, из-за случившегося она особо не расстраивалась, беременность до самого конца переносила легко, а родила быстро, хоть и помучилась. А уж появление маленькой Эми Джинетт не расстроило совершенно! В знак прощения отец превратил бывшую комнату брата Джинетт в детскую: принес с чердака старую кроватку, а перед самыми родами свозил дочь в «Вол-март» купить все необходимое: ползунки, распашонки, ванночку и даже детский мобиль. Он где-то вычитал, мол, малышам нужны штуковины вроде мобилей, чтобы мозги «скорее включились и заработали как следует». С самого начала беременности Джинетт думала о ребенке как о «ней», потому в глубине души мечтала о девочке, но понимала: признаваться в этом нельзя никому, даже себе самой. Когда делали УЗИ в клинике Седар-Фоллз, Джинетт спросила доктора, приятную женщину в форме, которая водила пластмассовым наконечником по ее животу, какого пола ребенок. Доктор засмеялась, взглянула на монитор, где отображался мирно спящий в чреве малыш, и сказала: «Милая, он не выдает себя, наверное, скромничает! Иногда пол четко определяется, иногда – нет, у тебя второй случай». В общем, пол ребенка Джинетт не выяснила, но расстраиваться опять-таки не стала. Потом они с отцом вынесли из детской остатки вещей брата – вымпелы и постеры с бейсболистом Хосе Кансеко, девушками «Будвайзера» и группой «Киллер пикник» – и, посмотрев на обшарпанные стены, покрасили их в цвет «хамелеон», с переливами голубого и розового. Отличный вариант, подойдет и мальчику и девочке! Отец наклеил под потолком обойный бордюр с плещущимися в луже утками и вычистил старое кресло-качалку, некогда купленное на гараж-сейле, чтобы после родов Джинетт могла посидеть в нем с младенцем.

Ребенок родился летом – девочка, как и мечтала Джинетт. Она назвала дочь Эми Харпер Беллафонте. Не Рейнолдс ведь! Зачем нужна фамилия мужчины, которого она больше не увидит? После рождения малышки видеть Билла не хотелось, да и разве Рейнолдс сравнится с Беллафонте?! Беллафонте значит «прекрасный родник», а для Джинетт на всем свете не было ребенка красивее Эми. Она кормила, укачивала дочку, меняла памперсы, заслышав плач, стремглав неслась к ней среди ночи, забыв, что устала после смены в Коробке. «Я здесь, я рядом, – ворковала она, взяв на руки плачущую малышку. – Только позови, мигом прибегу! Так у нас с тобой будет всегда, моя маленькая Эми Харпер Беллафонте!» Джинетт прижимала дочку к груди и баюкала, пока сквозь шторы не пробивались первые солнечные лучи и не начинали петь птицы.

* * *

Когда Эми исполнилось три, Джинетт осталась без отца. Он умер не то от инфаркта, не то от инсульта – проверить и уточнить никто не удосужился. Приступ случился зимним утром, когда отец брел к грузовику, чтобы поехать на элеватор. Он успел поставить кружку с кофе на крыло автомобиля – ни капли не пролил! – и упал замертво. Джинетт по-прежнему работала в Коробке, но денег не хватало даже на то, чтобы прокормить себя и Эми, а брат, служивший где-то во флоте, на письма не отвечал. «Бог создал Айову, чтобы люди уезжали и никогда не возвращались», – любил повторять он. Как жить дальше, Джинетт не представляла.

Однажды в Коробке появился мужчина. Билл Рейнолдс собственной персоной! Он изменился, и явно не в лучшую сторону. Билл Рейнолдс, которого помнила Джиннет, – к чему лукавить, порой она его вспоминала, хотя в основном разные мелочи, вроде того, как при разговоре он откидывал назад рыжеватые волосы, как дул на кофе, даже на остывший, – источал теплое сияние, притягивающее не хуже магнита: так светятся при надламывании неоновые палочки. Сейчас это сияние исчезло, Билл заметно постарел и похудел. Небритый и непричесанный, сальные волосы торчат в разные стороны, одет не в отглаженную рубашку-поло, как четыре года назад, а в обычную рабочую рубаху, вроде той, что носил отец Джиннет. Рубаха не заправлена, под мышками пятна – казалось, он спал на улице или в машине. Прямо у двери Рейнолдс перехватил взгляд Джинетт, и она прошла за ним в кабинку в глубине зала.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Джинетт.

– Я ее бросил, – ответил Билл, и Джинетт почувствовала запах пива, пота и грязной одежды. – Сел в машину и уехал! Я свободный человек, Джинетт! Я бросил жену.

– И ты ехал из Небраски, чтобы мне об этом сообщить?

– Я думал о тебе. – Билл откашлялся. – Много думал. Я думал о нас…

– О нас? «Нас» не существует! Нельзя же просто так вваливаться и с порога заявлять, что думал о нас!

– Мне можно! – Билл расправил плечи. – Можно, и я заявляю!

– Не видишь, я занята! Просто так с тобой болтать не могу, ты должен сделать заказ.

– Хорошо, – кивнул Рейнолдс, глядя не на меню, а на Джинетт, – тогда мне чизбургер. Колу и чизбургер.

Джинетт записывала заказ, но слова расплывались, и она поняла: из глаз текут слезы. Когда она в последний раз высыпа́лась? Месяц, год назад? С хроническим переутомлением Джинетт боролась из последних сил, но всему есть предел. Порой ей хотелось что-то изменить: постричься, получить аттестат, открыть магазинчик, перебраться в настоящий город вроде Чикаго или Де-Мойна, снять квартиру, завести друзей. Перед мысленным взором Джинетт то и дело возникала картинка: она в ресторане, нет, в кофейне, но очень хорошей. На улице осенняя сырость и холод, а она уютно устроилась за столиком у окна и читает книгу. На столе чашка с горячим чаем. Вот она отрывается от чтения и смотрит в окно, на людей в теплых пальто и шляпах, на собственное отражение… Но сейчас тот образ казался далеким и чужим, картинкой из нереальной жизни. Реальностью была Эми, которая в дрянном детском саду подхватывала то простуду, то кишечную инфекцию, и отец, умерший в одночасье, – раз, и нет человека! – а тут еще Билл Рейнолдс сидит перед ней, точно отсутствовал не четыре года, а секунду…

– Зачем ты так со мной?

Рейнолдс долго смотрел в глаза Джинетт, а потом коснулся ее руки.

– Давай встретимся после твоей смены. Пожалуйста!

В итоге Билл поселился у них с Эми. Джинетт не помнила, сама ли его пригласила или просто так вышло. В любом случае, она вскоре об этом пожалела. По сути, что представлял собой Билл Рейнолдс? Он бросил жену и сыновей, Бобби и Билли в бейсбольной форме, и дом в Небраске. «Понтиак» исчез вместе с работой. «При нынешнем состоянии экономики покупатели вымерли!» – жаловался Рейнолдс, а потом хвастал, что у него есть план, который, похоже, заключался в круглосуточном безделье и нежелании убирать за собой посуду, и это при том, что Джинетт по-прежнему вкалывала в Коробке. Месяца через три пьяный Билл впервые ее ударил. Он тотчас разрыдался, снова и снова твердя, что этого больше не повторится. Рухнул на колени и причитал, словно это Джинетт его обидела. Она, мол, должна понять, как ему сложно, как непросто пережить перемены, это выше человеческих сил! Он любит ее, сожалеет о случившемся и клянется, что больше никогда, никогда пальцем не тронет! Ни ее, ни Эми… В полном замешательстве Джинетт сама начала извиняться.

В первый раз Рейнолдс ударил ее из-за денег, потом наступила зима, денег на счету Джинетт не хватило на мазут, и он ударил ее снова.

– Мать твою, неужели не видишь, что я в полном дерьме?

Удар оказался настолько сильным, что Джинетт потеряла равновесие и растянулась на полу кухни. Поразительно, но в тот момент она поняла, что пол весь в пятнах, а у основания шкафчиков скопились плотные комки пыли. Часть разума ужасалась запущенности кухни, а часть рассуждала: «Джинетт, у тебя же мысли путаются! Похоже, Билл вышиб тебе последние мозги, поэтому в такой момент ты думаешь о пыли». Со звуками тоже творилось странное. Эми смотрела телевизор на втором этаже, а Джинетт казалось, песенка лилового динозавра Барни раздается у нее внутри. Где-то далеко рокотал мотор автоцистерны, которая выезжала со двора и сворачивала на проселочную дорогу.

– Это не твой дом! – заявила Джинетт.

– И то верно! – Билл достал бутылку виски «Олд крау» и, хотя было лишь десять утра, плеснул в банку из-под варенья, потом устроился за столом и вытянул ноги. – Мазут тоже не мой!

Джинетт перевернулась на живот, но встать не смогла. Целую минуту она смотрела, как Билл потягивает виски.

– Убирайся!

Билл засмеялся, покачал головой и хлебнул виски.

– Выгоняешь меня, а сама на полу валяешься, вот умора!

– Я серьезно. Убирайся!

В кухню вошла Эми, держа в руках плюшевого кролика, которого повсюду носила с собой. На девочке был красивый комбинезон с вышитой на грудке клубникой, Джинетт недавно купила его в «Ошкош-би-гош». Одна бретель расстегнулась и упала на пояс. «Нет, – Эми в туалет хочет, вот и расстегнула», – догадалась Джинетт.

– Мамочка, почему ты на полу? – пролепетала малышка.

– Все в порядке, милая! – ответила Джинетт и в подтверждение своих слов встала. В левом ухе звенело, перед глазами – совсем как в мультфильмах! – кружились птички. На правой ладони запекалась кровь – эх, знать бы еще откуда… Джинетт подняла Эми на руки и постаралась улыбнуться. – Видишь, мама просто упала, ничего страшного! Хочешь на горшок, да, солнышко?

– Нет, ну ты посмотри! – ухмыльнулся Билл и пригубил виски. – Видела б ты себя, шлюха безмозглая! Девчонка небось не моя!

– Мама, ты порезалась! – Эми показала на лицо Джинетт. – На носу кровь!

То ли от слов Рейнолдса, то ли от вида крови малышка разревелась.

– Вот дурища, чего натворила! – посетовал Билл и пробурчал, обращаясь к Эми: – Ладно, ладно, успокойся! Ничего страшного, иногда люди ругаются.

– Повторяю, убирайся отсюда!

– Как же ты справишься, скажи на милость? Сама ведь даже мазут в котел не зальешь!

– Думаешь, я этого не понимаю? Ничего, как-нибудь справлюсь!

У Эми началась истерика, и Джинетт, по-прежнему державшая ее на руках, почувствовала, как по животу течет что-то горячее: малышка описалась.

– Господи, да успокой ты девчонку!

Джинетт прижала дочку к себе.

– Ты прав, Эми не твоя! Не была твоей и никогда не будет! А сейчас убирайся, не то шерифа вызову!

– Не смей так со мной поступать, Джин! Это не шутки.

– А я поступаю! Представь, именно так я и поступаю!

Рейнолдс вскочил и стал рыскать по дому, с нарочитым шумом и грохотом рассовывая вещи по коробкам, в которых несколько месяцев назад их привез. «Даже чемодана нет… Как же я сразу внимания не обратила!» – недоумевала Джинетт. Она села за кухонный стол, устроила на коленях Эми и, уставившись на часы, принялась отсчитывать минуты: сейчас вернется Билл и снова ударит. Хлопнула входная дверь, тяжелые шаги заскрипели на крыльце. Рейнолдс ходил туда-сюда, перетаскивал коробки, дверь не закрывал, и по дому вовсю гулял сквозняк. Наконец Билл появился на кухне, и на грязном полу отпечатались рифленые следы его ботинок.

– Гонишь меня? Что же, смотри! – Он взял со стола бутылку «Олд кроу» и объявил: – Даю тебе последний шанс!

Джинетт промолчала, она даже глаз не подняла.

– Вот, значит, как? Ладно… Не возражаешь, если хлебну на дорожку?

Джинетт схватила его стакан и швырнула через всю кухню. Бросок получился отменный, даже не бросок, а хлесткий удар, как ракеткой по мячу. Швырнуть стакан Джинетт решила в последнюю секунду. Она чувствовала, что поступает неправильно, но обратного пути уже не было. Стакан с глухим стуком ударился о стену и, не разбившись, упал на пол. Джинетт зажмурилась и крепче прижала к себе Эми, понимая, что случится дальше. Воцарившуюся тишину нарушал лишь звук катящегося по полу стакана. Джинетт ощущала волны гнева, исходящие от Билла.

– Ничего, жизнь тебя проучит. Запомни мои слова, Джинетт!

Тяжелые шаги заскрипели сперва в коридоре, потом на крыльце – он ушел!

* * *

Джинетт купила побольше мазута и в целях экономии поставила термостат на десять градусов. «Эми, солнышко, считай, что мы отправились в поход! – объявила она, натягивая на дочку шапочку и рукавички. – Ну вот, холод нам не страшен. А поход – это всегда приключения!» Спали они вместе под ворохом старых одеял; в комнате стоял такой холод, что от дыхания клубилась дымка. Джинетт начала работать в ночную смену – мыла полы в местной школе, а за Эми присматривала соседка. Увы, вскоре соседку положили в больницу, и малышку пришлось оставлять дома одну. Джинетт объяснила дочке, как себя вести: «Не вставай с кроватки, ни в коем случае не подходи к двери, просто закрой глазки, а утром проснешься – я уже рядом!» Джинетт заранее укладывала дочку и, лишь убедившись, что она спит, на цыпочках выбиралась из дома и быстро шагала по заснеженному двору к машине, которую специально парковала подальше, чтобы шум мотора не разбудил Эми.

Однажды она допустила непростительную ошибку: поделилась своими бедами с другой уборщицей, когда они вместе вышли на перекур. По-настоящему Джинетт не курила, да и денег на сигареты жалела, но сигареты отгоняли сон, а без перекуров она бы просто не вынесла бесконечную череду грязных классов, коридоров и туалетов. Джинетт умоляла сослуживицу по имени Элис никому не говорить, понимая, что может нажить себе серьезные проблемы, но та, разумеется, отправилась прямиком к завхозу, и Джинетт уволили. «Нельзя оставлять ребенка одного! – поучал завхоз в крохотной комнатушке у бойлеров, где стояли исцарапанный стол и продавленное кресло, а на стене висел прошлогодний календарь. От жары и духоты Джинетт едва не задыхалась. – Скажи спасибо, что в Отдел по защите прав детей не сообщил!» «А ведь он прав, – думала Джинетт. – Господи, куда я качусь?!» Прежде завхоз никогда ее не обижал, и в другой ситуации Джинетт, вероятно, сумела бы объяснить: без ночной работы им с Эми не выжить, но от усталости не нашла нужных слов. Она молча взяла последний платежный чек и поехала домой на развалюхе «кии», купленной еще в школьные годы. Машина рассыпалась буквально на глазах: Джинетт казалось, по дороге за ней тянется шлейф болтов и гаек. Она остановилась у «Квик-марта» купить сигареты, а потом мотор попросту не завелся. Джинетт разрыдалась и не могла успокоиться добрых полчаса.

В машине «умер» аккумулятор, за новый пришлось выложить в «Сирз» целых восемьдесят три доллара. К тому времени Джинетт не появлялась в Коробке целую неделю, и ее уволили и оттуда. Оставалось одно – собрать вещи и уехать.

* * *

Никто так и не узнал, куда подевались Джинетт и Эми. Дом промерз насквозь; трубы лопнули, как переспелый плод, а весной дали течь. Коммунальное предприятие, обнаружив, что счета не оплачиваются, прислало рабочих перекрыть воду. Первыми в доме поселились мыши, а после того, как во время летней грозы разбилось окно второго этажа, – ласточки. Они свили гнезда в спальне, где зимой мерзли Джинетт и Эми, и вскоре стали в доме настоящими хозяевами.

В Дубьюке Джинетт работала по ночам на заправке, а Эми спала в подсобке, пока об этом не узнал хозяин и с треском не выгнал обеих. Слава богу, было лето – они жили в «кии» и умывались в туалете заправки, поэтому «убраться» означало лишь уехать. На какое-то время они поселились в Рочестере у школьной подруги Джинетт, которая перебралась туда учиться на медсестру. Подруга устроила Джинетт уборщицей в больницу, где работала сама, но за мытье полов платили сущие крохи, а в квартирке и без ребенка места не хватало. Джинетт сняла номер в мотеле, но там Эми оказалась без присмотра. В итоге мать и дочь снова стали жить в машине. Пришел сентябрь, а с ним осенняя прохлада. По радио круглые сутки говорили о войне. Джинетт двигалась на юг и, прежде чем «киа» «умерла» окончательно, успела доехать до Мемфиса. Подобрал их мужчина на «мерседесе», который назвался Джоном, но Джинетт тотчас догадалась: врет. Таким тоном дети рассказывают байки о «случайно» разбитых вазах или чашках. «Меня зовут… Джон», – заявил мужчина, оценивающе посмотрев на Джинетт. Он выглядел лет на пятьдесят, хотя она вполне могла ошибиться. Аккуратная бородка, аккуратный темный костюм – ни дать ни взять распорядитель похорон. По дороге Джон то и дело поглядывал на Эми, крутился на сиденье, задавал Джинетт вопросы: кто она, куда направляется, чем любит заниматься, что привело ее в великий штат Теннесси. Машина сильно смахивала на «гран-при» Билла Рейнолдса, только была еще лучше. Окна почти не пропускали внешних звуков, и разомлевшей на мягчайшем сиденье Джинетт чудилось, что она попала в вазочку с мороженым. Глаза слипались, и, когда «мерседес» остановился у мотеля, ее уже не волновало, что случится дальше. Чему быть, того не миновать. Равнина в районе аэропорта напоминала родную Айову, огни самолетов кружили по ней медленно, как мишени в тире.

«Эми, солнышко, сейчас мама на минутку зайдет в мотель с этим добрым дядей, а ты пока картинки в книжке посмотри!»

Джон оказался очень милым: называл ее зайкой, деткой и так далее, а перед уходом положил на прикроватный столик пятьдесят долларов, на которые Джинетт с Эми смогли снять номер.

* * *

Увы, «милые» попадались нечасто.

По ночам Джинетт запирала дочку в номере, включала телевизор, чтобы не было подозрительно тихо, выбиралась на трассу у мотеля и ждала. Ожидание не затягивалось – останавливался какой-нибудь мужчина, и, договорившись о цене, Джинетт вела его в мотель. Она заходила в номер первой и перекладывала спящую девочку в ванну, предварительно постелив несколько одеял.

Эми исполнилось шесть. Девочка росла тихой, почти не разговаривала, зато в сотый раз просматривая одни и те же книжки, выучила буквы с цифрами и вскоре уже умела читать и решать простейшие задачки. Как-то раз они с Джинетт смотрели «Колесо фортуны», и, когда победительница стала распоряжаться выигрышем, Эми моментально определила: на поездку в Канкун его не хватит, зато вполне достаточно на мебель для гостиной и набор клюшек для гольфа. Джинетт подумала: для шестилетки дочка соображает хорошо, да что там, отлично, и ей пора в школу, но есть ли школы поблизости, она не знала. В районе их мотеля «Супер-Сикс» были сплошные ломбарды, автосервисы и другие мотели. Владелец «Супер-Сикса» очень походил на Элвиса Пресли, только не на молодого Элвиса-симпатягу, а на зрелого, располневшего, вечно потного, в массивных очках, за которыми глаза напоминали рыбок в аквариуме. В подражание Элвису он носил атласный пиджак с зигзагом молнии на спине. Он целыми днями просиживал за конторкой, раскладывал пасьянсы и курил сигары с пластмассовым наконечником. Джинетт еженедельно платила ему наличными, а если подбрасывала полсотни сверху, в псевдо-Элвисе просыпалась особая сердечность. Однажды он поинтересовался, что Джинетт думает о самообороне, и предложил купить у него пушку. Молодая женщина тут же согласилась, и псевдо-Элвис продемонстрировал ржавый револьвер двадцать второго калибра. Джиннет пушкой особо не впечатлилась, даже когда в руки взяла. Не верилось, что из такой можно убить человека. Зато она запросто умещалась в сумочке и ночью на трассе была бы весьма кстати. «Смотри, куда целишься», – опасливо посоветовал псевдо-Элвис. «Раз боишься, значит, вещь стоящая. Лучшей рекламы для пушки не придумаешь», – ухмыльнулась Джинетт.

Покупка действительно не разочаровала. Лишь когда в сумочке появилась пушка, Джинетт поняла, что прежде сильно боялась, а теперь – нет, ну, или боялась, но куда меньше. Она не расставалась с револьвером, носила его с собой, словно талисман. Он стал ее секретом, последним напоминанием о настоящей Джинетт. Другая Джинетт, та, что стояла у трассы в мини-юбке и обтягивающем топе, игриво качала бедрами и говорила: «Привет, малыш! Хочешь, расслабиться помогу?», была вымышленным персонажем, героиней истории, которую совершенно не хотелось читать до конца.

Парень, снявший ее в ту роковую ночь, никаких подозрений не вызвал. «Психов» и «опасных» Джинетт вычисляла мгновенно и безошибочно, бормотала: «Спасибо, нет» и решительно шагала прочь. Однако тот парень выглядел прилично, эдакий студент колледжа, по крайней мере, возрастом он вполне годился в студенты. Отглаженные брюки, рубашка с лейблом в виде всадника, размахивающего молотом, – казалось, он собрался на свидание. Свидание… Джинетт едва не рассмеялась и без страха села в большой «форд-экспо» с багажником для велосипедов и всякой всячины на крыше.

А потом случилось непредвиденное. В мотель парень ехать не пожелал. Что ж, некоторые клиенты просили обслужить прямо на трассе, даже притормозить не удосуживались. Джинетт решила «приступить к исполнению», но парень отстранился и предложил ей «романтический вояж».

– Какой еще вояж? – насторожилась она.

– Поедем в чудесное местечко. Разве ты не хочешь романтики? По повышенному тарифу заплачу!

Джинетт подумала о спящей в мотеле дочке… Вояж, не вояж, какая разница?

– Только чтобы ехать не дольше часа, – предупредила она. – А потом вернешь меня сюда же.

Однако дорога заняла куда больше времени, и Джинетт успела по-настоящему испугаться. Парень остановился у дома с большой вывеской над крыльцом. Джинетт разглядела три символа: вроде буквы, но необычные, и мгновенно поняла, что перед ней. Студенческое братство! Место, где богатые мальчики просаживают родительские деньги на алкоголь и прочие глупости, делая вид, что учатся на доктора или адвоката.

– Мои друзья тебе понравятся! – усмехнулся парень. – Вылезай, я тебя им представлю!

– Я с места не сдвинусь, – прошипела Джинетт. – Немедленно вези меня обратно!

Парень не ответил и рук с руля не убрал. Заглянув ему в глаза, Джинетт увидела безумный, медленно закипающий голод. Хороший мальчик и примерный студент превращался в зверя.

– Об этом речи нет. Твой вариант уже не актуален.

– Черта с два, еще как актуален!

Джинетт распахнула дверцу и решительно двинулась прочь, хотя понятия не имела, где находится. Студент выбрался следом и схватил за руку. Теперь Джиннет четко представляла, что ждало ее в клубе и что сулил «романтический вояж». Сама виновата, давно могла сообразить, что почем, – очень давно, еще в тот день, когда Билл Рейнолдс впервые появился в Коробке. Джинетт чувствовала: мальчишка тоже боится, привезти девочку его заставили друзья или те, кого он считал друзьями. Впрочем, какая теперь разница? Налетев сзади, студент попытался схватить ее за шею и заблокировать правую руку. Джинетт двинула ему кулаком по весьма чувствительному месту – студент взвыл и, назвав грязной шлюхой, отвесил пощечину. Потеряв равновесие, Джинетт упала навзничь, и через секунду студент оседлал ее, словно жокей норовистую лошадь. Удар, пощечина – он пытался прижать ее руки к земле. Джинетт отдавала себе отчет: если подлый замысел осуществится, ей конец. Ни этот студент, ни его дружки даже не посмотрят, в сознании она или нет. Джинетт потянулась к валявшейся на траве сумке. Жизнь вдруг словно вышла из-под контроля, стала чужой и чуждой… Да и был ли он когда, тот контроль? Логика подсказывала взять револьвер. Пушка будто понимала, каков расклад, – холодный металл с готовностью скользнул в ладонь Джинетт. «Отключи мысли!» – велел разум. Она прижала дуло к виску студента и, решив, что с такого расстояния точно не промахнется, спустила курок.

* * *

На возвращение в мотель ушел остаток ночи. Когда студент упал на траву, Джинетт со всех ног побежала к самой широкой дороге, из тех, что виднелись поблизости, – озаренному светом фонарей бульвару, и как раз успела на автобус. В крови ее одежда или нет, Джинетт не знала. К счастью, водитель, объяснявший, как добраться до аэропорта, едва на нее взглянул. Дабы не рисковать, Джиннет села на последнее сиденье, благо попутчиков почти не было.

Куда же она попала? Автобус медленно полз мимо домов и магазинов с темными витринами, большой церкви, зоопарка и наконец оказался в центре, где Джинетт следовало пересесть на другой маршрут. Она долго прождала автобус, дрожа от страха и сырости под плексигласовым козырьком остановки. Сколько времени, она не знала: часы потерялись. Если слетели во время драки, полиция воспользуется ими как зацепкой. Впрочем, много ли расскажут дешевые «Таймекс», которые она купила в «Уолгринс»? Вот пушка расскажет побольше: куда она ее выбросила, на лужайку? Правая рука до сих пор немела от отдачи, а кости дрожали, как камертон.

До мотеля Джинетт добралась только на заре. Город просыпался. Когда она прокралась в номер, первые солнечные лучи уже пробивались сквозь предрассветную мглу. Эми спала, а телевизор по-прежнему работал: шла реклама какого-то тренажера. С экрана «лаял» мускулистый парень с длинными, собранными в хвост волосами и крупным хищным ртом. Джинетт понимала: времени в обрез, через пару часов за ней приедут. Как же у нее хватило ума бросить пушку?! Впрочем, сокрушаться об этом было уже поздно. Не глядя в зеркало, она ополоснула лицо, вычистила зубы, переоделась в джинсы и футболку, а «рабочую одежду» – мини-юбку, топ и жилет с бахромой затолкала в мусорный контейнер за мотелем.

Время сложилось в гармошку: все прошлые годы, весь жизненный опыт сжались под весом случившегося в эту ночь. Джинетт вспомнила, как укачивала новорожденную Эми: до утра просиживала с ней у окна, баюкала и нередко засыпала сама. Те счастливые минуты она будет помнить всегда… Дочкины вещи Джинетт сложила в ее рюкзачок с Крутыми девчонками, свою одежду и деньги – в пакет, потом выключила телевизор и разбудила Эми.

– Вставай, солнышко, пора ехать.

Малышка толком не проснулась, но позволила матери себя одеть. По утрам дочка всегда была сонной и заторможенной, и Джинетт радовалась, что они уезжают не вечером: пришлось бы долго объяснять и уговаривать. Эми съела батончик мюсли, запила теплой виноградной газировкой, и они выбрались на автобусную остановку.

Ночью, возвращаясь в мотель, Джинетт видела большую каменную церковь и табличку с надписью «Храм Пресвятой Девы Марии Скорбящей». Главное – не перепутать автобусы, и они с Эми туда доедут.

Джинетт посадила дочку на заднее сиденье и крепко прижала к себе. Всю дорогу девочка молчала, лишь раз сказав, что проголодалась. Джинетт достала еще один батончик из коробки, которую положила в рюкзачок вместе с чистой одеждой, зубной щеткой и игрушечным кроликом Питером. «Эми, доченька моя, – беззвучно шептала Джинетт, – прости меня, прости!» В центре они пересели на другой автобус и ехали еще минут тридцать. За окном мелькнул зоопарк. Неужели она пропустила остановку? Нет, ночью, по пути в мотель, церковь была до зоопарка, значит, сейчас будет после. Вот и церковь! Днем она уже не казалась такой большой, но Джинетт не слишком расстроилась. Она вывела Эми через заднюю дверь, а едва отъехал автобус, застегнула ей куртку и надела рюкзачок.

«Монастырь сестер милосердия», – гласила табличка на столбе у подъездной аллеи. Да, ночью Джинетт ее тоже заметила! Они с Эми зашагали по аллее, обрамленной старыми деревьями, вероятно, дубами с мшистыми узловатыми ветвями, которые смыкались над самой головой. Прежде Джинетт монастырей не видела и, какие они, не знала. Монастырь сестер милосердия оказался обычным домом, хотя и довольно красивым – из неярко мерцающего камня, с черепичной крышей и белой окантовкой окон. Прямо под окнами разбили аптекарский огород. «Да, – подумала Джинетт, – ухаживать за нежными стебельками – самое то для монахинь». Она помогла дочке подняться на крыльцо и нажала на кнопку звонка.

Вопреки ожиданиям Джинетт, открыла вовсе не старуха в черной мантии, или как там называется монашеский наряд, а женщина чуть постарше ее, за исключением покрывала на голове, одетая совершенно обычно: в юбку, блузку и удобные коричневые туфли. Чернокожая… До отъезда из Айовы чернокожих Джинетт видела лишь в кино, зато Мемфис ими буквально кишел. Она знала: некоторые черных недолюбливают, но у нее самой таких проблем пока не возникало. Что же, чернокожая так чернокожая!

– Простите за беспокойство, – начала Джинетт. – У меня машина сломалась, нельзя ли…

– Конечно можно! – проговорила монахиня, вернее, не проговорила, а пропела. Не голос, а музыка, ничего подобного Джинетт в жизни не слышала. – Заходите, обе заходите!

Монахиня посторонилась, пропуская мать и дочь в фойе. Джинетт знала: другие монахини, вероятно, тоже чернокожие, где-то рядом, спят, готовят обед, читают или молятся, они же целыми днями молятся! Судя по царящей в здании тишине, она не ошибалась. Сейчас ей следовало хоть ненадолго избавиться от монахини. Джинетт понимала это так же четко, как и то, что убила студента. Следующий поступок принесет мучительную боль… Впрочем, к боли она давно привыкла.

– Мисс…

– Пожалуйста, зовите меня Лейси, – предложила монахиня. – Это ваша дочка? – Она наклонилась к Эми. – Привет, а как тебя зовут? У меня есть племянница твоего возраста. Такая же кукла! – Лейси посмотрела на Джинетт. – Малышка очень застенчивая. Хотя, наверное, дело в моем акценте. Я из Сьерра-Леоне, это в Западной Африке. – Лейси взяла Эми за руку. – Знаешь, где Африка? За тридевять земель отсюда!

– Здесь все монахини из Африки? – полюбопытствовала Джинетт.

Лейси засмеялась, сверкнув белоснежными зубами.

– Нет, что вы, только я!

Воцарилась тишина. Джинетт очень понравилась монахиня, понравился ее голос и то, как блестели ее глаза, когда она разговаривала с Эми.

– Мы опаздывали в школу, – прервала молчание Джинетт, – а машина у меня старая – раз, и заглохла!

Лейси понимающе кивнула.

– Сюда, пожалуйста! – Она повела Джинетт с Эми на кухню, очень просторную, с большим дубовым столом и шкафчиками, на которых красовались ярлычки: «посуда», «консервы», «макароны и рис». Джинетт не представляла, как питаются монахини, но решила: раз их тут много, такие ярлычки – отличная идея. Лейси показала ей телефон, старый коричневый аппарат с длинным шнуром, прикрепленный к стене. Свои следующие действия Джинетт заранее продумала до мельчайших деталей. Лейси поставила перед Эми тарелку с домашним печеньем и стакан с молоком, а Джинетт набрала номер и под аккомпанемент автоответчика, вещавшего о переменной облачности, двенадцати градусах тепла и большой вероятности дождя ближе к вечеру, притворилась, что общается с представителем страховой компании, и кивала мнимым ответам.

– Эвакуатор пришлют с минуты на минуту, – объявила она, вешая трубку. – Сказали, чтобы ждала на улице. Аварийный комиссар неподалеку.

– Отличные новости! – обрадовалась монахиня. – Вам очень повезло. Хотите – оставьте девочку со мной. На оживленной улице ребенку не место.

Ну вот, даже врать больше не придется! Нужно лишь сказать «да».

– Она не помещает?

– У нас все будет в порядке, – улыбнулась монахиня и ободряюще взглянула на Эми. – Правда? Видите, она согласна, так что можете спокойно заниматься машиной.

Эми сидела за большим дубовым столом, но к печенью и молоку не притронулась, только сняла рюкзачок и положила его рядом. Джинетт впилась в нее взглядом, потом опустилась на колени и прижала к себе.

– Будь умницей! – шепнула она, и малышка кивнула. Хотелось сказать что-то еще, но слова не шли. Джинетт вспомнила записку, которую сунула в рюкзачок. Монахини наверняка ее найдут! Она еще крепче обняла дочь, жадно впитывая ее тепло и запах. Подступили слезы, но чернокожая Люси или как ее, Лейси, ничего не заметила. Все чувства и драгоценные воспоминания следовало спрятать, схоронить в себе, чтобы никто не увидел. Джинетт разомкнула объятия, не сказав ни слова, вышла из кухни и быстро зашагала по подъездной аллее.

2

Из файлов Джонаса Эбботта Лира, доктора философии, профессора факультета молекулярной и клеточной биологии Гарвардского университета, прикрепленного к отделению палеовирологии Научно-исследовательского института инфекционных заболеваний Медицинской службы Вооруженных сил США, Форт-Детрик, Мэриленд.

От кого: lear@amedd.army.mil

Кому: pkiernan@harvard.edu

Дата: Пн., 6 февраля 13:18

Тема: Заработала спутниковая связь

Пол!

Привет из боливийских джунглей, отрезанного от моря андского захолустья! Готов поспорить, сидишь ты сейчас в промозглом Кембридже, смотришь на снегопад и думаешь, что месяц в тропиках – настоящий рай. Однако уверяю, тут не курорт. Вчера, например, видел змею длиной с подводную лодку.

Добрался без особых приключений: сначала шестнадцатичасовой перелет до Ла-Паса, затем маленьким правительственным самолетом до Консепсьона, расположенного в джунглях на востоке страны. Дальше приличных дорог нет, говорю же, захолустье, поэтому потащимся пешком. Мы все в приподнятом настроении, и список участников экспедиции постоянно растет. Помимо группы из Калифорнийского университета в Ла-Пасе к нам примкнул Тим Фаннинг из Колумбийского университета и Клаудиа Свенсон из Массачусетского технологического института (ты вроде говорил, что знаком с ней по Йелю). В общем, команда вполне звездная, но это еще не все! С удовольствием сообщаю: Тим привез полдюжины аспиранток, благодаря чему средний возраст участников снизился лет на десять, а гендерный баланс склонился в пользу женщин. «Девочки – будущие светила науки!» – твердит Тим, женатый в четвертый раз, причем каждая новая супруга у него моложе предыдущей. Вот уж точно, горбатого могила исправит!

Несмотря на все мои (и ваши с Рошель) опасения относительно участия военных, не могу не отдать им должное. Лишь благодаря финансам и влиянию Института инфекционных заболеваний удалось за месяц – повторяю, за месяц! – снарядить нашу экспедицию и собрать звездную команду. Столько лет стучался в закрытую дверь, а она вдруг сама распахнулась настежь, осталось лишь порог переступить. Знаешь ведь меня: я ученый до мозга костей, к суевериям отношусь скептически, однако не могу избавиться от мысли, что это судьба. Надо же, после долгой и мучительной болезни Лиз мне, наконец, выпал шанс разгадать величайшую тайну в мире – тайну смерти. Лиз бы здесь понравилось: без труда представляю, как она в соломенной шляпе сидела бы на залитом солнцем берегу и читала бы любимого Шекспира.

Кстати, поздравляю с вступлением в должность! Перед самым отъездом слышал, что комиссия единогласно приняла твою кандидатуру. Я ничуть не удивлен – знаю, как голосовали на факультете. Сообщить результат не имею права, могу лишь очень прозрачно намекнуть (строго между нами!): твою кандидатуру поддержали все без исключения. Не представляешь, как я рад! То, что ты лучший биохимик Гарварда, способный одной левой выстроить белки цистоскелетных микротрубочек по ранжиру и к присяге привести, дело десятое. Главное, с кем бы я играл в сквош во время ланча, если б тебя не утвердили?

Поцелуй за меня Рошель, а Алексу предай: дядя Джонас привезет ему боливийский презент. Как насчет детеныша анаконды? Говорят, если кормить на совесть, они преданнее собак… Надеюсь, приглашение на первый матч «Ред сокс» еще в силе. Одному богу известно, где и как ты раздобыл билеты!

Джонас

От кого: lear@amedd.army.mil

Кому: pkiernan@harvard.edu

Дата: Ср., 8 февраля 08:00

Тема: Re: На охоту, тигр!

Привет, Пол!

Спасибо за письмо и особенно за мудрый совет касательно красоток-аспиранток с дипломами из Лиги плюща. В принципе я с тобой согласен и одинокими ночами в палатке не раз об этом думал. Увы, сейчас это маловероятно, ибо в мыслях у меня только Рошель, можешь так ей и передать.

Есть не очень хорошие новости (слышу громкий возглас Рошель: «Я же говорила!»). Похоже, военные прижимают нас к ногтю. Наверное, этого и следовало ожидать, ведь экспедиция снаряжена на средства Медицинской службы Вооруженных сил США, и средства немалые. Одна разведка с воздуха – удовольствие недешевое: двадцать тысяч баксов, чтобы перепрограммировать спутник на каких-то полчаса. Тем не менее военные, как обычно, перегибают палку. Вчера мы готовились к отправлению: остались сущие мелочи, когда неподалеку от базы сел вертолет, из которого высыпали – угадай, кто? – спецназовцы, целый отряд спецназовцев, экипированных словно на штурм вражеской огневой точки. Камуфляж «джунгли», черно-зеленая маскировочная раскраска, инфракрасные прицелы, модернизированные М-19 с отводом пороховых газов – в общем, полный комплект. Я сразу понял: парни горячие, так и рвутся в бой! За ними шествовал тип в гражданском, судя по виду, главный. Этот главный медленно и важно подошел ко мне, и я обомлел: совсем сопляк, и тридцати нет! Его загару любой инструктор по теннису позавидовал бы. «Зачем такому целый отряд спецназовцев?» – недоумевал я. «Вы, как это, вампиролог?» – осведомился он. Пол, тебе известно, как я отношусь к слову «вампиры»! Укажи я его в работах, плакал мой грант от Национальной академии наук! Чисто из вежливости, а главное – потому что окружавших нас спецназовцев со всеми их пушками вполне хватило бы для свержения правительства небольшой страны, я ответил: мол, да, это я. «Доктор Лир, меня зовут Марк Коул, – представился он и, широко улыбаясь, пожал мне руку. – Ради встречи с вами я прилетел издалека. Ну, вы теперь ВИП-персона!» «Какая еще персона? И что здесь делают эти парни в камуфляже?» – подумал я, а вслух сказал: «Это гражданская экспедиция!» «Уже нет», – продолжал улыбаться он. «Кто так решил?» – поинтересовался я. «Доктор Лир, так решил мой босс». – «А кто ваш босс?» – «Президент Соединенных Штатов».

Тим буквально рассвирепел: командиром может быть только он! Мне-то хоть командир, хоть капитан, хоть сержант Пеппер, хоть полковник Сандерс из «Кентукки фрайд чикен», а вот Клаудиа подняла настоящую бучу, грозилась даже собрать вещи и уехать домой. «Я этого хлыща не выбирала, и пусть хоть треснет, не стану подчиняться его приказам!» Хлыща не выбирал никто, прилет спецназовцев вообще казался глупой шуткой, только выяснилось, что Клаудиа – квакер, а ее младший брат по идейным соображениям не воевал в Иране. В итоге мы кое-как уговорили ее остаться, пообещав, что отдавать честь и вытягиваться по стойке «смирно» не придется.

Понятия не имею, зачем здесь эти парни. Интерес военных к нашей экспедиции вполне ясен: в конце концов, это они ее спонсировали, за что я очень благодарен. Но зачем пристегивать спецназовцев, точнее спецразведку, к команде биохимиков? Загорелый хлыщ Коул – по-моему, он из Агентства национальной безопасности, хотя черт его знает! – заявил, что область, в которую мы направляемся, контролирует наркокартель Диего Монтойи, и спецназовцы нас защитят. «Представляете, что случится, если группа американских ученых попадет в плен к боливийским наркобаронам? Представляете реакцию нашего внешнеполитического ведомства? Там явно не обрадуются!» Я спорить не стал, хотя точно знаю: в районе, куда мы направляемся, наркобаронов нет, они все на западных плоскогорьях. В джунглях на востоке страны обитают лишь разрозненные индейские племена, которые практически не контактируют с внешним миром. И ведь хлыщ Коул знает, что я в курсе!

Мне, конечно, любопытно, а вот для экспедиции особой разницы нет: ну сопровождают нас до зубов вооруженные спецназовцы, и что с того? К нам они не лезут, разговаривают мало. Жутковатые на вид, но под ногами не путаются.

Все, завтра утром мы выступаем! Что решили по поводу змееныша?

Джонас

От кого: lear@amedd.army.mil

Кому: pkiernan@harvard.edu

Дата: Ср., 15 февраля 23:32

Тема: См. Приложение

Приложение: DSC00392.JPG (596 КБ)

Привет, Пол!

Мы уже шесть дней в пути. Прости, что не писал. Рошель пусть не волнуется! Брести по джунглям тяжело, приходится продираться сквозь заросли, да еще дожди постоянно льют. Вечерами наедаемся, как оголодавшие бомжи, и валимся спать – тут уж не до спутниковой связи! Пахнем тоже по-бомжовски!

Сегодня мне не до сна: слишком нервничаю, и вложенный снимок объяснит почему. В то, чем занимаюсь, я верил всегда, но были и минуты сомнений, и бессонные ночи, когда собственные идеи казались полной чушью, безумной фантазией, появившейся у меня во время болезни Лиз. Уверен, тебе тоже так казалось. В общем, я был бы идиотом, если бы не сомневался в собственных идеях. А вот теперь все сомнения отпали.

Если верить глобальной системе навигации, до места назначения еще миль десять. Топография соответствует результатам спутниковой разведки: сплошные джунгли, и лишь вдоль реки – глубокое ущелье с известняковыми скалами, буквально усеянными пещерами. Строение этих скал обычное – даже дилетант разберется! – слои осадочных пород, а ниже, ярдах в четырех от вершины, тонкий пласт сажи. В общем, подтверждаются легенды племени чучоте о том, что тысячу лет назад здесь полыхал пожар – «священный огонь, зажженный богом солнца Аукслом, чтобы уничтожить демонов и спасти мир».

Вчера вечером мы разбили лагерь на берегу реки и слушали писк летучих мышей, на закате хлынувших из пещер, а утром двинулись вдоль ущелья на восток. Вскоре после полудня мы увидели статую.

Сначала я решил, у меня галлюцинации. Взгляни на фотографию, Пол: это человек, но не совсем – звериная поза, когти, длинные, едва помещающиеся во рту зубы, мускулистый торс. Поразительно, но даже малейшие детали видны по истечении… скольких веков? Сколько веков каменную статую разъедали дожди, ветер и солнце? У меня от нее дух захватывает! Сходство с изображениями, которые я показывал тебе раньше, не вызывает сомнений – с колоннами храма в Мансехре, фигурами из захоронения в Саньяне и рисунками в пещерах Кот-д’Армора.

Сегодня вечером летучих мышей стало еще больше, но к ним привыкаешь, а еще они москитов отпугивают. Клаудиа поставила ловушку: очевидно, летучие мыши любят консервированные персики, их она и использует в качестве приманки. Может, вместо змееныша Алексу лучше привезти летучего мышонка?

Джонас

От кого: lear@amedd.army.mil

Кому: pkiernan@harvard.edu

Дата: Суб., 18 февраля 18:51

Тема: Еще фотки

Приложение: DSC00481.JPG (596 КБ), DSC00486 (582 КБ), DSC00491 (697 КБ)

Привет, Пол!

Вот, взгляни на фотографии. Всего мы насчитали девять статуй. Коул думает, нас преследуют, но кто – не объясняет. Он ночи напролет сидит на спутниковой связи, с кем и по какому поводу, я не в курсе. Хоть ВИП-персоной меня больше не зовет! Он молод, но не такой сопляк, каким кажется. Слава богу, погода исправилась. Мы уже близко от цели, милях в пяти, и движемся с приличной скоростью.

От кого: lear@amedd.army.mil

Кому: pkiernan@harvard.edu

Дата: Вт., 21 февраля 01:16

Тема:

Пол!

Пишу тебе на случай, если не смогу вернуться. Не хочу пугать, но ситуацию следует оценивать реалистично. До могильника менее трех миль, однако сомневаюсь, что мы произведем запланированное извлечение: слишком много больных и умерших.

Позапрошлой ночью нас атаковали… нет, не члены наркокартеля, а летучие мыши. Они появились через несколько часов после заката, когда большинство участников экспедиции сидели у палаток, занимаясь обычными вечерними делами. Видимо, мыши с самого начала следили за нами, выжидая момент для нападения. Мне повезло: я ловил сигнал глобальной системы навигации и отошел на пару сотен ярдов к верховью реки. Сперва раздались крики, потом выстрелы. Когда я вернулся в лагерь, мыши уже улетели. Той ночью умерли четверо, включая Клаудию. Мыши облепили ее! Она спускалась к реке, вероятно надеясь избавиться от мерзких тварей в воде, но не сумела. Помощь подоспела поздно – Клаудия потеряла слишком много крови. Еще шестерых искусали или исцарапали, и теперь все они страдают от какого-то скоротечного вида боливийской геморрагической лихорадки: сильное кровотечение изо рта и носа, белки глаз и кожа покраснели от лопнувших капилляров, подскочила температура. Кроме того, в легких скапливается жидкость, и человек практически впадает в кому. Мы связывались с Центром контроля заболеваний, но без анализа тканей трудно сделать определенный вывод. Тим бросился защищать Клаудию, но мыши почти полностью изжевали ему обе руки. Из больных он самый тяжелый, боюсь, до утра не доживет.

Вчера ночью мыши напали снова. Спецназовцы заняли круговую оборону, но мерзких тварей было слишком много – сотни тысяч, целая стая, заполонившая ночное небо. Трое спецназовцев погибли, в том числе и Коул. Он стоял прямо передо мной, и мыши буквально оторвали его от земли и изрешетили, как пули. Хоронить было почти нечего… А вот сегодня все спокойно, в небе ни мышки. Огонь их вроде бы отпугивает, поэтому мы развели костры вокруг лагеря. Спецназовцы – и те подавлены, а мы, уцелевшие члены экспедиции, решаем, что делать дальше.

Немало оборудования вышло из строя, хотя как это случилось, неясно. Во время вчерашней атаки взорвалась сумка с гранатами, в результате чего погиб спецназовец, сгорел аккумулятор и большая часть продовольствия. Впрочем, у нас есть система спутниковой связи, а заряда в батареях еще достаточно, чтобы запросить эвакуацию. Пожалуй, стоит убраться отсюда подобру-поздорову.

Но… Я спрашиваю себя, зачем и к кому мне возвращаться, и не могу назвать ни единой причины. Разумеется, будь Лиз жива, я рассуждал бы иначе. Кажется, весь прошлый год я уверял себя, что она просто уехала. Мол, однажды дверь откроется и я увижу ее. Она улыбнется и наклонит голову, чтобы челка упала набок. Мы будем вместе пить ее любимый «Эрл Грей» и гулять в снегопад по берегу Чарльза. Теперь понимаю: этого не будет никогда. Поразительно, но события двух последних дней окончательно прояснили для меня цель и важность экспедиции. Я нисколько не жалею, что сюда прилетел, и страха не испытываю. Если потребуется, двинусь к могильникам в одиночку.

Что бы ни случилось, какое бы решение я ни принял, знай, ты мой лучший друг, даже больше – брат. Странно писать об этом в боливийских джунглях за тысячи миль до всего, что мне знакомо и дорого! Кажется, в моей жизни наступил новый этап. Куда только судьба нас не забрасывает, какими дорогами не ведет…

От кого: lear@amedd.army.mil

Кому: pkiernan@harvard.edu

Дата: Вт, 21 февраля 05:31

Тема: Re: Не дури, скорее оттуда выбирайся

Пол!

Вчера вечером мы запросили эвакуацию. Нас должны забрать через десять часов. Как раз вовремя: еще одну ночь мы здесь не выдержим. Более-менее здоровые члены экспедиции решили не терять день даром и пойти к могильникам. Сперва думали бросить жребий, но выяснилось, что к могильникам хотят все. Выступаем через час, с первыми лучами солнца. Может, еще удастся извлечь из этого ужаса какую-то пользу? Есть и хорошие новости: за последние несколько часов Тиму немного полегчало. Он по-прежнему без сознания, но температура спала, кровотечение остановилось, а кожа выглядит получше. Другие заболевшие по-прежнему в критическом состоянии.

Пол, я знаю, единственный твой бог – наука, но очень прошу, помолись за нас! За нас всех.

От кого: lear@amedd.army.mil

Кому: pkiernan@harvard.edu

Дата: Вт, 21 февраля 23:16

Тема:

Теперь понятно, зачем к нам приставили спецназовцев!

3

В восточном Техасе на четырех тысячах акров топких сосняков и низкотравья расположено заведение, весьма напоминающее бизнес-парк или большую школу, – тюрьма Полунски, она же Террелл, принадлежащая Управлению уголовной юстиции штата Техас. Попадание туда означает одно: ты осужден за тяжкое убийство на территории Техаса и отправлен умирать.

На то мартовское утро Энтони Ллойд Картер, заключенный номер 999642, приговоренный к смертельной инъекции за убийство Рейчел Вуд, жительницы Хьюстона, матери двоих детей, лужайку которой он еженедельно стриг за сорок долларов и стакан чая со льдом, провел в камере-одиночке режимного блока тюрьмы Террелл тысячу триста тридцать два дня – меньше, чем многие, больше, чем некоторые, – хотя для него это не имело никакого значения. Призов за самую долгую отсидку в тюрьме не дают. Ел Картер один, зарядку делал один, душ принимал один, поэтому принципиальных различий между неделей, днем и месяцем не видел. Он не без основания считал, что значимым событием в его жизни будет лишь тот день, когда надзиратель с капелланом проводят его в «комнату с иглой», и знал: ждать осталось недолго. В одиночках разрешали читать, но Картер освоил эту науку плохо и давно махнул на книги рукой. В его камере, бетонной коробке размером шесть на девять футов, имелось лишь окно и стальная дверь с прорезью, в которую пролезали руки, поэтому он целыми днями лежал на нарах, ни о чем не думал и порой не мог определить, спит или бодрствует.

Тот день, как и все остальные, начался в три утра, когда надзиратели включили свет и толкнули в прорезь поднос с завтраком. Обычно давали хлопья с молоком, или порошковую яичницу, или оладьи. Если оладьи сдабривали арахисовым маслом, Картер считал завтрак отличным. В тот день именно так и получилось. Пластиковые вилки ломались буквально через раз, но Картер складывал оладьи пополам и, сидя на нарах, уплетал за обе щеки. Другие заключенные из отделения особого режима жаловались на плохую еду, а вот Картера она вполне устраивала. На свободе он питался намного хуже, порой вообще не ел сутками, так что оладьи с арахисовым маслом его радовали, хоть завтраком и кормили ни свет ни заря.

Разумеется, заключенным полагались свидания, но за весь срок Картера навестил лишь муж убитой с известием, что обрел Господа нашего Иисуса Христа, много молился и рассказывал Богу о том, что лишился красавицы жены, а его дети – любимой и любящей матери. За долгие месяцы, проведенные в молитвах, он наконец примирился со случившимся и решил простить Картера: сидел за стеклянной перегородкой, прижимал к уху телефонную трубку и рыдал в три ручья. Когда-то Картер сам был добрым христианином, поэтому речи мужа убитой глубоко его тронули, однако тон и слезы наводили на мысль, что прощение тот дарует исключительно ради собственного спокойствия. О желании помочь Картеру избежать незавидной участи тип не упомянул. Картер не представлял, какими словами исправить ситуацию, поэтому поблагодарил типа и сказал: «Благослови вас Господь! Простите меня! Если встречу миссис Вуд на небесах, обязательно сообщу о вашем сегодняшнем посещении!» Тип тут же вскочил и бросился вон из зала свиданий, оставив Картера с трубкой у уха. С тех пор прошло как минимум два года, и больше Картера никто не навестил.

Миссис Вуд всегда была так добра, подкидывала лишнюю пятерку, а то и десятку, в жару угощала холодным чаем – выносила на маленьком подносе, как в крутых ресторанах. События рокового дня сбивали с толку – как же так вышло? – и не укладывались в голове, хотя Картер раскаивался, искренне раскаивался. Нет, он не отпирался, но считал: несправедливо умирать из-за непонятного события, ну, по крайней мере до того, как он сумеет в нем разобраться. Разбирался он уже четыре года, обмозговывал, обсасывал, а яснее не становилось. Возможно, проблема заключалась том, что в отличие от мистера Вуда ему не удавалось примириться со случившимся. Какое там, он запутывался все сильнее, а безликая череда дней, недель и месяцев с каждым новым днем, неделей, месяцем создавала в памяти все больший сумбур.

В шесть часов утра сменились надзиратели. Свежезаступившие разбудили заключенных для переклички, затем прошлись по коридору с мешками и собрали грязное белье – боксерки и носки. «Значит, сегодня пятница», – заключил Картер. В душевую водили раз в неделю, к парикмахеру – раз в шестьдесят дней, поэтому чистое белье казалось мини-праздником. Липкая кожа особенно раздражала летом, когда потом обливаешься круглосуточно, даже если лежишь пластом и совершаешь минимум движений. Впрочем, из письма, присланного адвокатом полгода назад, Картер знал: техасская жара скоро перестанет ему досаждать. Второго июня наступит конец…

Размышления прервал громкий стук в дверь.

– Картер! Энтони Картер! – Голос принадлежал начальнику смены Клещу.

– Да, Клещ, он самый! – отозвался с нар Энтони. – Кого-то другого здесь ищешь?

– Приготовься, Тони, наручники надеваем!

– Для прогулки еще рано, а в душ меня сегодня не ведут.

– Думаешь, я буду стоять здесь все утро и уговаривать?

Картер сполз с нар, на которых, глядя в потолок, размышлял о Рейчел Вуд и холодном чае на подносе. Затекшие мышцы ныли, и он не без труда встал на колени лицом к нарам. Процедура повторялась в тысячный раз, а Картер по-прежнему терпеть ее не мог. Труднее всего было удержать равновесие. Вот он свел лопатки, вывернул плечи и ладонями вверх высунул руки в прорезь, через которую подавали еду. Щелк! – в запястья впился холодный металл.

– Поднимайся! – скомандовал надзиратель, прозванный Клещом за то, что надевал наручники туже и больнее других.

Картер выдвинул правую ногу вперед и оперся на нее – левое колено громко хрустнуло. Он осторожно поднялся, одновременно высвобождая закованные руки из прорези. За дверью зазвенели ключи. Наконец дверь распахнулась. Вот и Клещ собственной персоной, а рядом с ним надзиратель, получивший прозвище Деннис-мучитель: из-за волос, вечно стоявших дыбом, точь-в-точь как у пацана в комиксах, и дубинки, которой ему очень нравилось грозить, а еще больше – пользоваться. Вроде и дубинка всего лишь деревянная, и удары несильные, а боль адская! Секрет заключался в том, что Деннис-мучитель мастерски находил на телах заключенных особо чувствительные точки.

– Картер, к тебе гость, – объявил Клещ. – Не мать и не адвокат.

Если Клещ хмурился, то Деннис явно пребывал в отличном настроении и крутил дубинку, как мажоретка трость.

– Господь забрал мою мать к себе, когда мне исполнилось десять, – отозвался Картер. – И ты, Клещ, в курсе: я же сто раз тебе рассказывал. Кому я понадобился?

– Понятия не имею. Распоряжается-то начальник тюрьмы! Я должен лишь привести тебя к «клеткам».

Ничего хорошего Картеру это не предвещало. Муж убитой давно не появлялся, неужели решил навестить и сказать: я передумал, простить не могу, катись к дьяволу, Энтони Картер? Так или иначе, Картер не представлял, что ответить этому типу. Он уже столько каялся – мозоль на языке натер!

– Ладно, вперед! – скомандовал Клещ, впился в локоть Картера и поволок по коридору, словно ребенка через толпу или строптивую девицу на дискотеке. В Терреле заключенных даже в душ водили именно так! Одна часть сознания привыкает к чужим бесцеремонно грубым рукам, другая привыкнуть не может. Шагавший впереди Деннис распахнул дверь, разделявшую одиночки и остальную часть отделения особого режима, потом вторую, внешнюю, за которой начинался коридор, тянувшийся мимо общего блока к «клеткам». Картер уже два года не выходил за пределы отделения особого режима, или «крыла З», как его называли в Террелле. «З» – это «Задница, моя черная задница», «З» – это «Забей меня до смерти», «З» – это «Завтра меня отправят на тот свет», поэтому Картер брел, вперив глаза в пол, но изредка все же смотрел по сторонам: вдруг попадется что-то новое? Нет, Террелл как Террелл: сталь, бетон, тяжелые двери и кисловатый запах людей.

У зала свиданий они отметились у дежурного и вошли в пустую «клетку». Здесь было куда теплее и так сильно пахло хлоркой, что у Картера заслезились глаза. Пока Клещ снимал наручники, Деннис держал дубинку у болевой точки под подбородком Картера. Потом на запястья – «Руки перед собой, Картер!» – и на ноги надели в кандалы. Стены усеивали таблички с правилами поведения в зале свиданий, но ознакомиться с ними или хотя бы мельком просмотреть Картер не удосужился. Его подвели к стулу и вложили в ладонь телефонную трубку. Удерживать ее у уха получалось, лишь приподняв ноги к груди, – колени снова захрустели, а цепь вытянулась вдоль торса, как длинная застежка-молния.

– В прошлый раз обошлись без кандалов, – напомнил Картер.

Клещ мерзко хохотнул.

– Ну, извини, забыли попросить у тебя письменное разрешение! Да катись ты, Картер! У тебя десять минут.

Надзиратели вышли. Через миг дверь за стеклянной перегородкой отворилась, и Картер увидел своего первого за два года посетителя.

* * *

Специальный агент Брэд Уолгаст ненавидел Техас и все, что с ним связано. Ненавидел резкие колебания погоды: буквально за минуту палящий зной сменяется собачьим холодом, а влажность не ниже, чем в душевой. Ненавидел природу: тщедушные деревья с узловатыми ветвями – такие только в страшную сказку! – и пыльные пустоши. Ненавидел рекламные щиты, дороги и широкие полосы техасского флага, развевавшегося на каждом шагу, причем непременно огромного, как одеяло. Ненавидел громоздкие пикапы, на которых разъезжает каждый первый, хотя бензин стоит тринадцать баксов за галлон, а планета задыхается от выхлопных газов. Ненавидел сапоги, ремни с гигантскими пряжками и гнусавую речь местных: говорят так, словно целыми днями объезжают мустангов и бросают лассо вместо того, чтобы чистить зубы и работать в офисе, как жители нормальных штатов.

Уолгаст ненавидел Техас в основном потому, что родители за шкирку перетащили его сюда, когда он учился в средней школе. Сейчас сорокачетырехлетний Уолгаст был в неплохой форме, но возраст уже напоминал о себе разнообразными болячками и редеющими волосами. Шестой класс он считал древней историей, ни о чем не жалел, но сегодня, везя Дойла по Пятьдесят девятой трассе на север от Хьюстона, явственно ощущал: старая рана не затянулась. За окнами мелькал посвежевший весенний Техас. Техас – отстойник размером со штат, от него сплошные проблемы! Брэд, безоблачно-счастливый мальчишка из Орегона, обожавший рыбачить на реке Кус и часами гулять по лесу с приятелями, неожиданно попал в пригород Хьюстона. Вместо дома на опушке леса – дурацкое бунгало, а еще прогулки в школу по тридцатипятиградусной жаре без малейшего намека на тень… Юному Уолгасту зачастую казалось, что на голову опускается тяжелый башмак. «Преисподняя!» – думал Брэд. Да, преисподняя находится в Хьюстоне, штат Техас, и он в нее угодил. В новой школе его первым делом заставили дать клятву на верность флагу Техаса, точно он переехал не в другой штат, а в другую страну. Через три мучительно трудных года семья переехала снова, и тот день стал, вероятно, самым счастливым в жизни Брэда, несмотря на сопутствующие обстоятельства. Его родители познакомились в резервации Гранде Ронде, куда отец, по образованию инженер-механик, устроился учителем математики через год после окончания колледжа, а мать, индианка-шинук по своей матери, в девичестве носившей фамилию По-Беар, работала медсестрой в местной больнице. В Техас родители подались ради денег, но в 1986 году нефть резко подешевела, и отца сократили. Дом продать не удалось, и в итоге отчаявшийся отец просто оставил ключи в банке. Отец хватался за любую работу – семья кочевала за ним из Техаса в Мичиган, потом в Огайо, потом на север Нью-Йорка – но из долгов так и не выбрался. Он умер от рака поджелудочной железы за два месяца до того, как Брэд окончил среднюю школу, третью с момента отъезда из Орегона. В смерти отца проще всего было винить ненавистный Техас. Мать вернулась в Орегон, но вскоре не стало и ее. Не стало никого.

Бэбкока, субъекта номер один, Уолгаст разыскал в Неваде, других – в Аризоне, Луизиане, Кентукки, Вайоминге, Флориде, Индиане и Делавэре. Никакой из этих штатов Брэду особо не нравился, но любой казался лучше Техаса.

Накануне вечером Уолгаст и Дойл прилетели в Хьюстон из Денвера, переночевали в «Рэдиссоне» неподалеку от аэропорта (Брэд хотел вырваться в город и, возможно, даже разыскать свой старый дом, но потом подумал: «Какого черта?»), утром взяли напрокат машину, новенький «крайслер-виктори», пахнувший не хуже, чем хрустящая долларовая банкнота, и погнали на север. День выдался погожий, в васильковом небе ни облачка. Уолгаст вел машину, а Дойл потягивал кофе и изучал досье, целую кипу бумаг, лежащих у него на коленях.

– Знакомься, Энтони Картер. – Дойл протянул Уолгасту фотографию. – Вот он, субъект номер двенадцать.

Знакомиться Брэду не хотелось: он почти не сомневался, что увидит на снимке – очередное безучастное лицо, глаза, не привыкшие читать, душу, слишком долго смотревшую в себя. Субъекты попадались разные – белые и темнокожие, худые и толстые, молодые и старые, – объединяли их лишь глаза: пустые, как черные дыры, способные засосать целый мир. Теоретически они вызывали сочувствие, но только теоретически.

– Сказать, что он натворил?

Уолгаст пожал плечами: вообще-то спешить было некуда, но сейчас так сейчас.

Дойл хлебнул кофе и зачитал:

– Энтони Ллойд Картер, афроамериканец, рост пять футов четыре дюйма, вес сто двадцать фунтов. Прозвище соответствует габаритам. – Дойл поднял голову. – Угадаешь?

– Ты меня достал! – апатично проговорил Уолгаст. – Малыш Энтони?

– Да, босс, старость не радость! Его зовут Тони-К, но напиток тут вроде бы ни при чем, расшифровывается как Тони-кроха. Рано потерял мать, отца на горизонте не просматривалось, все детство по приютам. В общем, старт не самый удачный. У него и приводы имелись, но в основном за мелочь: попрошайничество, нарушение общественного порядка и прочую ерунду. А теперь собственно история: наш Тони-К еженедельно стрижет лужайку у доброй леди по имени Рейчел Вуд, которая живет в престижнейшем районе Ривер-оукс с двумя дочками и успешным адвокатом-мужем. Живет припеваючи: благотворительные балы, приемы, загородные клубы – все по полной программе. Энтони Картер – ее проект, не зря же леди благотворительностью занимается! Как-то раз выходит она на лужайку перед своим особняком, глядь – а под эстакадой торчит Картер с рукописным плакатиком «Подайте на еду» или что-то в этом роде. Наша добрая леди тащит его домой, угощает сандвичем и устраивает в приют, который регулярно спонсирует. Только этого мало – миссис Вуд обзванивает соседок по Ривер-оукс и агитирует: «Поможем этому бедняге! Вам же нужны работники» – в общем, превращается в девочку-скаута, собирающую дружину на благие дела. Чуть ли не на следующий день Тони-К уже стрижет лужайки, подрезает живые изгороди, ну, разве в Ривер-оукс мало работы? Так продолжается целых два года, все тип-топ и чики-пики. Но вот наш Тони-К является к Рейчел Вуд стричь лужайку в день, когда одна из ее дочек пропускает школу из-за болезни. Мать болтает по телефону, а пятилетняя малышка бежит в сад и видит Энтони. Вообще-то девочка с ним знакома, но что-то идет не так, и она пугается. Болтали, что Тони-К к ней лез, но судебный психиатр очень в этом сомневался. Короче, девчонка вопит, из дома вылетает мать, тоже с криками, – начинается сущий хаос, бедлам, чемпионат мира по истерическим крикам. Разнесчастный Тони-К, виртуоз газонокосилок и садовых ножниц, вдруг превратился в черномордого бугая – ну еще бы, малышку обидел! Добрая леди разом бросает играть в мать Терезу, лезет в драку и каким-то образом падает в бассейн. Картер хочет как лучше, давай ее спасать, но добрая леди шипит, кусается и царапается, словно дикая кошка. Иначе говоря, часть вторая, «Бедлам в воде». Угадай, чем все закончилось? – Дойл вопросительно взглянул на босса.

– Картер утопил хозяйку?

– Бинго! Прямо на глазах у дочки! На крики прибежала соседка, вызывала копов, они приехали и видят: добрая леди плавает в бассейне лицом вниз, а Тони-К спокойненько сидит на бортике… – Дойл покачал головой. – Жуткая картинка!

Пыл, с которым Дойл рассказывал подобные истории, порой не на шутку тревожил Уолгаста.

– Вероятность несчастного случая исключена?

– Студенткой убитая входила в команду пловчих Южного методистского университета и до самой гибели каждое утро наматывала по пятьдесят кругов в бассейне. Эта мелкая подробность здорово помогла обвинению.

– А что сказал Картер, когда его арестовали?

– Он, мол, только хотел, чтобы леди не кричала, – пожал плечами Дойл. – Потом попросил чаю со льдом.

Уолгаст покачал головой. О каких ужасах он только не слышал, но в память врезались именно «невинные» подробности. Холодного чаю попросил… Матерь Божья!

– Сколько, говоришь, ему лет?

– Я еще не говорил. – Дойл пролистнул назад несколько страниц. – Сейчас тридцать два. На момент ареста было двадцать восемь. Вот еще полезная информация: у него нет родственников. В тюрьме Полунски его навещал лишь муж убитой, и случилось это два с лишним года назад. Даже адвокат уехал из Техаса после того, как отклонили апелляцию. Картера передали кому-то из полицейского управления округа Харрис, но, видимо, новый адвокат еще даже дело не изучил. По сути, всем наплевать. Второго июня Энтони Картеру сделают смертельную инъекцию за преднамеренное убийство, и это никому не интересно. Наш фигурант уже призрак.

До Ливингстона добирались девяносто минут, последнюю четверть часа – по проселочной дороге, петляющей среди островков соснового леса, и степью, усеянной голубым люпином. Еще не перевалило за полдень, и при удачном стечении обстоятельств они могли засветло вернуться в Хьюстон, оставить «понтиак» на стоянке и вылететь в Колорадо. Уолгасту нравились короткие задания. Когда они затягивались, а субъект мялся, жался и тянул резину, у него начинало сосать под ложечкой, несмотря на то что они с Дойлом неизменно добивались своего. Уолгасту то и дело вспоминался прочитанный в старших классах рассказ Бене «Дьявол и Дэниел Уэбстер», только теперь роль дьявола исполнял он сам. Вот Дойл был другим, очень молодым, даже для новичка. Эдакий крестьянский паренек из Индианы – еще и тридцати не исполнилось! – румяный, кровь с молоком. Он с удовольствием стал Робином Бэтмэну-Уолгасту, называя его «шефом» и «боссом». А сколько в Дойле чистого, искреннего патриотизма! Однажды он разрыдался прямо на глазах у Уолгаста: по телевизору – по телевизору! – транслировали матч с участием «Колорадо рокиз», и перед встречей, как обычно, играл гимн. Неужели такие, как Фил Дойл, до сих пор не перевелись?! А ведь он еще и умница: окончил Университет Пердью и уже подал документы в юридическую школу. В ФБР он пришел после трагедии в «Молл-оф-Америка», когда иранские террористы застрелили триста мирных посетителей торгово-развлекательного комплекса в Миннеаполисе. Камеры слежения зафиксировали бойню во всех отвратительных подробностях, и едва хронику показали по Си-эн-эн, половина американцев была готова сорваться с места и хоть чем-то ответить на жуткое злодеяние. После подготовки в Квонтико Дойла как молодого специалиста по антитеррористической деятельности направили в денверское отделение ФБР. Когда Пентагону понадобились два местных агента, Дойл первым предложил свою кандидатуру. С какой целью, Уолгаст не понимал: задание, в документах именовавшееся «Проект "Ной"», казалось полной утопией, именно поэтому он сам согласился в нем участвовать. Брэд только что развелся: их с Лайлой брак не развалился, а точнее, изжил себя, поэтому депрессия, последовавшая за окончанием процесса, стала для него полной неожиданностью. Что помогает от депрессии лучше, чем месяцы интенсивных командировок? Кроме того, при разделе имущества ему отошла стоимость положенной по закону доли дома в Черри-крик и часть средств на Лайлином пенсионном счете. Брэд даже подумывал о жирной точке в карьере агента ФБР: разве плохо вернуться в Орегон и открыть собственный бизнес – небольшой магазин скобяных или спортивных товаров. Если честно, ни в том, ни в другом он не разбирался, но отставные агенты чаще всего попадали в охранные предприятия, а Уолгаст куда охотнее представлял себя в магазине, торгующем чем-то простым и понятным – бейсбольными перчатками или стамесками. К тому же на бумаге этот «Ной» выглядел плевым делом, отличным заданием для последнего года в ФБР, если он действительно решит поставить точку.

Разумеется, все оказалось сложнее обещанной в документах рутины, вытирания носов и сажания на горшки. Неужели Дойл догадывался об этом заранее?

В Полунски им велели предъявить документы и сдать оружие, а затем проводили в кабинет начальника тюрьмы. Мрачное место, хотя, в принципе, все тюрьмы такие. Пока ждали начальника, Уолгаст достал сотовый и просмотрел вечерние авиарейсы: так, Хьюстон – Денвер, вылет в половине девятого – если поторопятся, должны успеть. Дойл молча листал «Спортс иллюстрейтед», словно был не в тюрьме, а в приемной стоматолога. Примерно в час дня секретарь пригласила их войти.

Начальник тюрьмы оказался афроамериканцем лет пятидесяти, с пегой шевелюрой и грудью штангиста, втиснутой в рубашку и жилет. Он даже не поднялся и не пожал гостям руки. Уолгаст протянул документы.

Начальник тюрьмы бегло просмотрел их и взглянул на Брэда.

– Агент Уолгаст, я в жизни такой ерунды не видел! Какого черта вам понадобился Энтони Картер?

– Объяснить, к сожалению, не могу: это не в моей компетенции. Нам с агентом Дойлом поручено лишь организовать передачу Картера.

Начальник тюрьмы отодвинул документы и сложил руки замком.

– Понятно. А если я откажусь его выдать?

– Тогда я продиктую телефонный номер, по которому вам постараются объяснить, что это делается в целях национальной безопасности.

– Телефонный номер?

– Да, именно.

Раздосадованно вздохнув, начальник тюрьмы повернулся в кресле и показал на высокое окно.

– Джентльмены, вам известно, что там?

– Извините, не понимаю, – покачал головой Уолгаст.

Начальник тюрьмы снова взглянул на гостей. Раздраженным он не казался, и Уолгаст понял: этот тип привык настаивать на своем.

– Там Техас. Двести шестьдесят семь тысяч квадратных миль техасской территории, если быть до конца точным. И прошу принять к сведению: я работаю на Техас. Не на абстрактного начальника из Вашингтона, Лэнгли или с кем там вы предлагаете связаться. Энтони Картер помещен во вверенное мне учреждение, и мой долг перед жителями штата – привести в исполнение вынесенный ему приговор. Без звонка губернатора я намерен поступить именно так.

«Чертов Техас! – подумал Уолгаст. – На целый день здесь застрянем!»

– Это можно устроить, – проговорил он вслух.

– Тогда устраивайте, агент Уолгаст! – кивнул начальник тюрьмы, протягивая ему документы.

Уолгаст с Дойлом вернулись к машине, забрав оружие у входа для посетителей. Брэд позвонил на денверский номер, через станцию прямой конфиденциальной связи попал на криптозащищенный телефон полковника Сайкса и доложил о посещении тюрьмы. Сайкс разозлился, но обещал принять меры.

– Мне нужен максимум день. Никуда не отлучайтесь, ждите звонка и заставьте Энтони Картера подписать соглашение. Кстати, вполне вероятно, вас ждут небольшие изменения маршрута.

– Какие еще изменения?

– Я сообщу, – после секундного колебания ответил Сайкс. – Главное – подпись Картера.

Уолгаст с Дойлом поехали в Хантсвилль и сняли номер в мотеле. Упрямство и несговорчивость начальника тюрьмы не были для них неожиданностью: подобное случалось и раньше. Досадно, конечно, торчать в Хантсвилле, но тут уж ничего не поделаешь. Еще несколько дней, максимум неделя, – и Картер вольется в проект «Ной», а с лица земли исчезнут все следы его существования. Даже начальник тюрьмы начнет клясться, что никогда о нем не слышал. Разумеется, кто-то займется мужем убитой, тем самым адвокатом из Ривер-оук, который теперь в одиночку растит двух дочерей, только это Уолгаста уже не касается. Наверняка появится свидетельство о смерти и поучительная история о сердечном приступе, быстрой кремации и свершившемся правосудии. Впрочем, какая разница, ведь к тому времени Уолгаст уже выполнит свою работу.

До пяти вечера Сайкс так и не позвонил, и Уолгаст с Дойлом, переодевшись в джинсы, отправились ужинать. После непродолжительных раздумий выбрали стейк-хаус на оживленной улице между «Бест-бай» и «Костко». Кафе оказалось сетевым, что давало дополнительный плюс: агентам на спецзадании рекомендуется сливаться с толпой. Если Уолгаста задержка нервировала, то Дойла, судя по всему, не очень. Сытный ужин, свободное время в незнакомом городке, каждый шаг оплачивается щедрым правительством – чем не малина? Дойл расправился с огромным, толстым, как бревно, бифштексом, Уолгаст погрыз ребрышки, рассчитался по счету – наличными, в кармане всегда имелась пачка новеньких банкнот, – и оба пересели в бар.

– Думаешь, Картер подпишет? – спросил Дойл.

– Куда денется, – отозвался Уолгаст, гремя льдом в стакане с виски.

– Да, с вариантами у него не густо: либо мы, либо инъекция. И тем не менее… – Дойл нахмурился. Уолгаст знал, что на уме у напарника: вряд ли тех, кто подписал соглашение, ожидало что-то хорошее. Иначе почему нужны именно приговоренные к казни, люди, которым нечего терять?

– И тем не менее, – согласился он.

Над барной стойкой стоял телевизор. Спортивный канал транслировал баскетбольный матч между «Рокетс» и «Голден стейт». Некоторое время друзья смотрели молча: игра только началась, и игроки обеих команд лениво обменивались пасами, лишь изредка бросая мяч в кольцо.

– Есть новости от Лайлы? – полюбопытствовал Дойл.

– Угу, – нехотя отозвался Уолгаст. – Она замуж собралась.

– Замуж? – Дойл сделал большие глаза. – За того типа? За доктора?

Уолгаст кивнул.

– Надо же, какие быстрые! А ты молчал… Господи, неужели она на свадьбу тебя пригласила?

– Не совсем. Прислала письмо по электронке, в известность поставила.

– А ты что?

– Ничего, – пожал плечами Уолгаст.

– Ты никак не отреагировал?!

Уолгаст отреагировал, еще как отреагировал, но распространяться об этом не желал.

«Дорогой Брэд! – писала Лайла. – Решила сообщить, что мы с Дэвидом ждем ребенка. На следующей неделе наша свадьба. Надеюсь, ты за нас рад». Прочитав письмо, Уолгаст минут десять тупо смотрел на экран.

– А как мне реагировать? Мы же разведены, Лайла вольна делать, что ей заблагорассудится. Ну, ты идешь? – Уолгаст залпом допил виски и вытащил еще несколько купюр.

Дойл обвел взглядом обеденный зал. Когда они с Уолгастом пересаживались в бар, стейк-хаус практически пустовал, а сейчас посетителей прибавилось. Стайка девушек сдвинула три стола, они не пили, а буквально хлестали «маргариту» и громко болтали. Неподалеку находился университет имени Сэма Хьюстона, и Уолгаст решил: это студентки или служащие какой-нибудь конторы. Мир может катиться в ад, но «счастливый час» никто не отменит, и в Хантсвилле, штат Техас, красотки по-прежнему будут собираться в барах. Девчонки вырядились в обтягивающие блузки, джинсы с низкой посадкой и жадно поглощали «маргариту». Одна из них, полноватая, сидела к агентам спиной, и низкие джинсы позволяли разглядеть сердечки на трусиках. Уолгаст не мог сказать, чего хочет больше: присмотреться внимательнее или прикрыть чем-нибудь бесстыдницу.

– Пожалуй, я задержусь, – задумчиво произнес Дойл, приподнимая стакан, словно для тоста. – Баскетбол посмотрю.

Уолгаст кивнул. Ни жены, ни даже постоянной подружки у Дойла не было. Вообще-то агентам рекомендуется свести контакты к минимуму, только разве он имеет право контролировать, чем занимается Дойл по вечерам? Брэд почувствовал укол зависти, но быстро его подавил.

– Ладно, только помни…

– Да, да, конечно! – закивал Дойл. – Как советует медвежонок Смоуки, «в лесу не курить, не сорить, девочек, пардон, белочек, не обижать!». В данный момент я торговый представитель индианапольской фирмы. Мы оптоволоконную технику производим.

Девушки разразились оглушительным смехом, в котором Уолгасту явственно слышалась текила.

– Славный город Индианаполис, – проговорил Уолгаст. – По крайней мере, лучше, чем этот.

– Ну, я бы так не сказал, – с озорной улыбкой отозвался Дойл. – Уверен, мне тут понравится.

Уолгаст выбрался из ресторана и зашагал к мотелю. Телефон он на ужин не брал – имеют же они право спокойно поесть! – но по возвращении пропущенных вызовов не обнаружил. После шума и суеты стейк-хауса тишина давила на уши, и Брэд пожалел, что не остался с Дойлом. Впрочем, сейчас его душой компании не назовешь. Он разулся, прямо в джинсах упал на кровать и включил баскетбольный матч, хотя ни за одну из команд не болел. Нужно хоть как-то отвлечься! Увы, не получилось, и вскоре после полуночи (в Денвере одиннадцать, поздновато, но какого черта!) он сделал то, что поклялся себе никогда не делать, – набрал номер Лайлы.

– Алло! – ответил мужской голос.

– Дэвид, это Брэд.

– Слушай, уже поздно, – после небольшой паузы заявил Дэвид. – Что ты хотел?

– Лайла дома?

– Она устала! – отчеканил Дэвид. – У нее был тяжелый день.

«Знаю, что устала, – подумал Уолгаст. – Как-никак, шесть лет с ней в одной постели спал!»

– Ну позови ее к телефону, а? – вслух попросил он.

Дэвид вздохнул и грохнул по столу ни в чем не повинной радиотрубкой. Зашуршали простыни, и Уолгаст услышал: «Это Брэд! Ради бога, пусть в следующий раз звонит в нормальное время!»

– Брэд! – позвала Лайла.

– Прости за поздний звонок! Не сообразил, что уже так много времени.

– Не верю ни на секунду.

– Я в Техасе. Из мотеля звоню, не помню, как называется.

– В Техасе, – повторила Лайла. – Ты же ненавидишь Техас, но звонишь не из желания сообщить, что ты в Техасе, правда?

– Извини еще раз, зря я вас разбудил. Дэвид, кажется, не в восторге.

– Ладно! – вздохнула Лайла. – Мы же по-прежнему друзья, а Дэвид – большой мальчик, переживет.

– Получил твой имейл.

– А, понятно, – снова вздохнула Лайла. – Я так и думала, даже ждала, что ты позвонишь.

– Так вы действительно… поженились?

– Да, в минувшие выходные. Скромная церемония: пара друзей, мои родители. Кстати, папа с мамой интересовались, как у тебя дела. Ты всегда им нравился. Возникнет желание – позвони, они обрадуются, особенно папа, он больше всех по тебе скучает.

Уолгаст безропотно проглотил последнюю фразу, хотя она его сильно задела: «Больше всех. Значит, больше тебя, Лайла?» Он ждал, что Лайла скажет что-нибудь еще, но она молчала. Перед его мысленным взором возникла картинка, точнее, образ из памяти: Лайла в старой футболке и носках – ноги у нее мерзнут в любое время года! – лежит в постели, между коленями подушка. Она так позвоночник разгружает, ну, из-за ребенка. Из-за их ребенка. Из-за Евы…

– Просто хотел сказать, что я…

– Что ты что? – тихо уточнила Лайла.

– Что я… очень за тебя рад. Твое желание исполнилось! На сей раз нужно уйти с работы, отдохнуть, больше заботиться о себе. Я все думаю, ну… если б ты…

– Конечно, Брэд, я так и сделаю, – перебила Лайла. – Не беспокойся, все нормально.

«Нормально… – пронеслось в голове у Уолгаста. – Разве это нормально? Скорее наоборот!»

– Я просто думал…

– Пожалуйста! – Лайла глубоко вздохнула. – Мне грустно от таких разговоров. Завтра рано вставать.

– Лайла…

– Ты не понял? Мне пора спать.

Уолгаст почувствовал, что Лайла плачет. Нет, всхлипываний он не услышал, просто почувствовал. Они оба вспоминали Еву, а от этих воспоминаний Лайла всегда рыдала, поэтому их брак и распался. Сколько же часов он провел, утирая ей слезы? Увы, он не знал, чем ее утешить, не представлял, что и как говорить, и лишь со временем – слишком поздно! – догадался: не следовало говорить ничего.

– Черт подери, Брэд, я не хотела расстраиваться, только не сейчас.

– Извини, Лайла! Я… я о ней думал.

– Знаю… Черт, черт, черт! Пожалуйста, Брэд, не надо! – Лайла всхлипнула.

В трубке раздался голос Дэвида:

– Больше нам не звони! Я серьезно… Ты меня понял?

– Да катись ты! – процедил Уолгаст.

– Говори что хочешь, только Лайлу больше не тревожь! Оставь нас в покое! – Дэвид отсоединился.

Уолгаст мельком взглянул на сотовый и с ненавистью швырнул его через весь номер. Телефон описал красивую дугу – чем не летающая тарелка? – и с грохотом ударился о стену над телевизором. Треск… все, конец аппарату! Брэд тотчас пожалел о своей вспышке, но, опустившись на колени, увидел: открылся отсек для батареек, а других повреждений нет.

* * *

На территории закрытого объекта Уолгаст бывал всего раз, когда прошлым летом встречался с полковником Сайксом. Впрочем, памятная встреча собеседованием не являлась. Брэду заранее дали понять: если он согласен заниматься «Ноем», возражений ни у кого нет. Два солдата везли его в микроавтобусе с тонированными окнами, но Уолгаст догадался: они двигаются на запад от Денвера, в горы. Дорога заняла шесть часов, Брэд даже заснул. Когда автобус затормозил на территории объекта, Уолгаст вышел на летний солнцепек, потянулся и посмотрел по сторонам. Судя по рельефу, он оказался чуть севернее Урея, штат Колорадо. Брэд вдыхал чистейший разреженный воздух и морщился от характерной для большой высоты пульсирующей боли в затылке.

На стоянке его встретил штатский – субтильный мужчина в джинсах, рубашке цвета хаки с закатанными рукавами и старомодных авиаторских очках на крупном носу картошкой. Звали его Ричардс.

– Надеюсь, поездка вас не слишком утомила, – проговорил Ричардс, когда они пожали друг другу руки. Вблизи Уолгаст заметил: лицо нового знакомого испещрено следами прыщей. – На такой высоте с непривычки бывает тяжеловато.

Ричардс повел Брэда через стоянку к строению, которое называл Шале, и не случайно: трехэтажное, с деревянной обшивкой стен а-ля Тюдор, оно напоминало устаревшую спортивную базу. Когда-то такие базы встречались в горах на каждом шагу, а сейчас превратились в нескладные памятники эпохи, не ведавшей, что такое таймшеры, кондоминиумы и горнолыжные курорты. За Шале простиралась огромная лужайка, а еще дальше, ярдах в ста, виднелись куда менее величественные строения: казармы из шлакоблоков, полдюжины времянок и приземистое здание, похожее на мотель. «Хаммеры», внедорожники поменьше и грузовики-пятитонки сновали по подъездной дороге, а в центре лужайки несколько широкоплечих мужчин с короткими стрижками, обнажившись по пояс, загорали на шезлонгах.

Интерьер Шале потряс Уолгаста до глубины души: он словно заглянул за театральные декорации или на съемочную площадку. От спортивной базы остались только несущие стены. Вместо перпендикулярного стиля – хай-тек суперсовременного офисного центра: серые ковры, галогенные светильники, навесные потолки из шумопоглощающей плитки. Брэд точно попал в приемную стоматолога или кабинет своего финансового консультанта на последнем этаже небоскреба – именно там он раз в год заполнял налоговые декларации. У стола дежурного Ричардс попросил сдать сотовый и оружие, и парнишка в камуфляже тут же прикрепил к ним бирки. Неподалеку был лифт, но Ричардс прошагал мимо к узкому коридору, упиравшемуся в тяжелую металлическую дверь, за которой скрывалась лестница. Они поднялись на второй этаж и очередным неприметным коридором добрались до кабинета Сайкса.

Едва Брэд с Ричардсом переступили порог, Сайкс, высокий, ладный мужчина в форме, встал из-за стола. На груди Сайкса пестрели разноцветные полоски, значения которых Уолгаст никогда не понимал. В кабинете царил образцовый порядок, а интерьер, вплоть до фотографий в строгих рамках, воплощал стремление к максимальной эффективности. В центре стола лежал пухлый конверт из плотной бумаги, и Уолгаст почти не сомневался: в нем его досье.

Сайкс пожал ему руку и предложил кофе. Уолгаст согласился: хотелось не взбодриться, а унять головную боль.

– Извините за дурацкий цирк с микроавтобусом! – проговорил Сайкс и жестом предложил Брэду сесть. – Так уж у нас заведено.

Солдат принес кофе, пластмассовый графин с водой и две фарфоровые чашки. Ричардс так и стоял за столом Сайкса, у высокого окна, которое выходило на окружавшие объект леса. Сайкс объяснил суть задания: мол, все предельно ясно, тем более для агента с опытом Уолгаста. Пентагону требовалось десять-двадцать приговоренных к смертной казни для участия в третьем этапе испытания экспериментального вида фармакотерапии под кодовым названием «Проект "Ной"». Согласившимся участвовать смертный приговор заменят пожизненным заключением без права досрочного освобождения. Уолгасту следовало лишь собирать у фигурантов подписи. Сайкс заверил: проект одобрен министерством внутренних дел, то есть абсолютно легален, но, поскольку осуществляется во имя национальной безопасности, все участники будут объявлены умершими. Остаток жизни они проведут под вымышленными именами в секретном лагере-тюрьме, подведомственном федеральной пенитенциарной системе. Участники должны соответствовать целому ряду критериев, главные из которых мужской пол, возраст от двадцати до тридцати пяти лет и отсутствие близких родственников. Уолгаст будет починяться непосредственно Сайксу, другие контактные лица проектом не предусмотрены, хотя формально Брэд останется на службе ФБР.

– Так я должен их выбирать? – уточнил Уолгаст.

– Нет, – покачал головой Сайкс, – это наша работа. Вы будете выполнять мои распоряжения. Ваша задача – заручиться согласием кандидатов. С момента подписания документа подключается Пентагон: сначала фигурантов перевозят в ближайшую федеральную тюрьму, потом сюда.

Уолгаст задумался.

– Полковник, я должен понять…

– Чем мы занимаемся? – перебил Сайкс и улыбнулся, на мгновение превратившись из оловянного солдатика в человека.

Уолгаст кивнул.

– Ясно, подробности не подлежат разглашению, но ведь этим заключенным предстоит описывать свою жизнь. Мне понадобятся веские доводы.

Сайкс взглянул на Ричардса, и тот пожал плечами.

– Я вас оставлю, – объявил он, кивнул Брэду, словно прощаясь, и закрыл за собой дверь.

Сайкс откинулся на спинку кресла.

– Я не биохимик, агент Уолгаст, поэтому вам придется удовольствоваться дилетантским объяснением. Перво-наперво расскажу о предпосылках «Ноя», разумеется, в рамках того, что подлежит огласке. Лет десять назад в Центр контроля заболеваний позвонил доктор из Ла-Паса. К нему обратились четверо американцев, заразившихся, по его предположению, хантавирусом. По крайней мере, проявлялись наиболее характерные симптомы – жар, рвота, мышечная и головная боль, гипоксемия. Все четверо участвовали в экотуре, путешествовали в дебрях джунглей. Якобы участников экотура было четырнадцать, но наша четверка отстала от группы и несколько недель блуждала в джунглях. По счастливой случайности они натолкнулись на отдаленную факторию францисканцев, которые доставили их в Ла-Пас. Разумеется, хантавирус не ОРЗ, однако и редким его не назовешь, поэтому звонок боливийского доктора не слишком встревожил бы Центр контроля заболеваний, если бы не одно «но». У каждого из той четверки был рак в конечной стадии, а экотур курировала организация под названием «Последняя воля». Слышали о такой?

– Да, – кивнул Уолгаст. – Только я считал, они устраивают для тех несчастных развлечения вроде прыжков с парашютом.

– Вот-вот, я тоже так считал, но получается, что нет. У одного из той четверки была неоперабельная опухоль мозга, у двоих острый лимфолейкоз, а у четвертой, женщины, – рак яичников. Теперь представьте: все четверо выздоровели – исчез не только хантавирус, но и рак. Бесследно!

– Ничего не понимаю, – озадаченно проговорил Уолгаст.

– В Центре контроля заболеваний тоже не поняли. Однако что-то случилось – на их иммунную систему, вероятно, подействовал некий вирус из джунглей. Как же экотуристы его подхватили? С пищей? С водой? Ответить никто не мог: экотуристы даже не знали, где именно бродили последние несколько дней. Вам известно, что такое тимус? – подавшись вперед, поинтересовался Сайкс.

Уолгаст покачал головой, тогда полковник ткнул себя в чуть выше грудины.

– Это железа размером с желудь, расположена здесь, между грудиной и трахеей. У большинства она полностью атрофируется с наступлением половой зрелости, поэтому о существовании этой железы зачастую знают лишь онкобольные. Функция тимуса практически не изучена, точнее, не была изучена, пока тем туристам не сделали томографию. У них тимус восстановился, да еще стал в три раза больше обычного. Сперва заподозрили злокачественное образование, но анализ ничего подобного не выявил. Зато иммунная система заработала в турборежиме! В результате клеточно-тканевая регенерация не пошла, а понеслась с невероятной скоростью, причем со всеми вытекающими последствиями. Разменявшие шестой десяток, больные раком экотуристы вернулись в раннюю молодость – восстановились зрение, слух, обоняние, кожа, объем легких, физическая сила, выносливость. Вернулось даже половое влечение, а у одного мужчины выросла пышная шевелюра.

– Это действие вируса?

Сайкс кивнул.

– Уже предупреждал: мое мнение дилетантское, но здешние специалисты согласны со мной целиком и полностью. У некоторых научные степени в областях, названия которых я и произнести не в силах. Порой эти доктора-профессора разговаривают со мной, как с малым дитем, и они, в сущности, правы.

– Что стало с четверкой экотуристов?

Сайкс откинулся на спинку стула и чуть заметно помрачнел.

– Увы, это не самая светлая часть моей истории. Все умерли, не прожив и трех месяцев, кто от мозговой аневризмы, кто от инфаркта, кто он инсульта. Как пробки перегорали…

– А остальная группа?

– Никаких данных, все бесследно исчезли, включая туроператора, являвшегося, как выяснилось, весьма сомнительной личностью. Похоже, он занимался контрабандой наркотиков, а экотуризм использовал как крышу. – Сайкс пожал плечами. – Вероятно, я рассказал слишком много, но, думаю, это поможет вам оценить потенциал проекта. Агент Уолгаст, речь о лечении не одной болезни, а всех существующих. Сколько проживет человек, которому не страшен ни рак, ни диабет, ни Альцгеймер, ни пороки сердца? На нынешнем этапе исследований без подопытных людей нам не обойтись. Звучит ужасно, но иначе не скажешь. Нам просто необходимо сотрудничество смертников. И вот тут на сцене появляетесь вы. Я хочу, чтобы вы их убедили.

– Почему бы вам не привлечь к этому судебных исполнителей? Это же больше по их части.

– Доблестных церберов? Уж простите за выражение… – Сайкс категорично покачал головой. – Уверяю, пробовали. Хотел бы диван на второй этаж поднять, вероятно, обратился бы к этим ребятам, а для задания государственной важности – ни за что! – Полковник раскрыл досье и зачитал: – Брэдфорд Джозеф Уолгаст, родился двадцать девятого сентября тысяча девятьсот семьдесят четвертого года в Ашленде, штат Орегон. В тысяча девятьсот девяносто шестом году получил степень бакалавра по уголовному праву в Буфалльском отделении Университета штата Нью-Йорк (диплом с отличием), предложение служить в ФБР отклонил. Получил стипендию на обучение в аспирантуре университета Стони Брук (специальность – политология), но через два года покинул университет ради службы в ФБР. Прошел подготовку в Квонтико, направлен… – Сайкс изумленно вскинул брови: – В Дейтон?

– Так получилось, – пожал плечами Уолгаст.

– Ясно, служба есть служба! Так, два года у черта на куличиках, то да се, паршивые задания, но в целом отличные характеристики и рекомендации. После трагедии одиннадцатого сентября запросил перевод в антитеррористический отдел, восемнадцать месяцев переподготовки в Квонтико, в сентябре 2004 года направлен в денверское отделение для помощи Казначейству США в борьбе с отмыванием денег гражданами России (вообще-то русской мафией, но подобных выражений мы избегаем!) в американских банках. Дополнительная информация: в партиях и общественных движениях не состоит, даже газет не выписывает. Родители умерли. Гетеросексуален, долговременных связей избегает. Зарегистрировал брак с Лайлой Кайл, хирургом-ортопедом, через четыре года развелся. – Сайкс закрыл досье и взглянул на Брэда. – Агент Уолгаст, если честно, то нам нужен человек интеллигентный, способный убеждать не только заключенных, но и тюремную администрацию, действовать деликатно, не оставляя следов. Разумеется, наш проект на сто процентов легален – черт подери, вероятно, это важнейшее медицинское исследование в истории человечества! – но казусы и недоразумения, увы, не исключены. Я так откровенен с вами, потому что считаю: это поможет вам понять, насколько высоки ставки.

По мнению Уолгаста, полковник сообщил далеко не все известные ему факты; получилось весьма убедительно, но тем не менее…

– А риск есть? – спросил Брэд.

Сайкс лишь плечами пожал:

– Риск риску рознь. Не стану лгать, риск, конечно, присутствует, но мы делаем все возможное, чтобы свести его к минимуму. В провале или трагедии никто не заинтересован. Однако напомню: речь о приговоренных к смертной казни, не самых приятных людях на свете. Только выбор у них небогат, а мы предоставляем шанс прожить, сколько отведено, и внести существенный вклад в развитие медицины. В конечном итоге предложение весьма неплохое. Мы тут все на стороне ангелов.

Уолгаст задумался, осознавая: другого шанса отказаться не будет. Но все услышанное так просто не осмыслить…

– Если честно, не понимаю, при чем тут военные?

Лицо Сайкса заметно напряглось, а в голосе послышалась обида.

– Не понимаете?! А вы напрягитесь, агент Уолгаст! Подключите воображение и представьте солдата, которого в Хорремабаде или под Грозным ранило взрывом самодельной бомбы, осколком шрапнели, фугасом или еще какими русскими боеприпасами с черного рынка. Поверьте, я собственными глазами видел, как это случается. Раненого срочно эвакуируют с места трагедии, нередко по дороге он умирает от кровопотери, но порой удача улыбается и его доставляют в полевой госпиталь, где хирург-травматолог с двумя помощниками и тремя медсестрами наскоро латают несчастного, а потом его переправляют в Германию или Саудовскую Аравию. Больно, ужасно, обидно, да и на войну такой солдат вряд ли вернется. Отныне он подпорченный товар, и средства, вложенные в его подготовку, идут коту под хвост. А бывает и страшнее. Солдат возвращается домой морально сломленным, обозленным, без руки, ноги, почки и хороших воспоминаний об исполнении воинского долга. Сидит такой солдат с приятелями в кабаке и сетует: «Вот, ногу потерял, до конца жизни придется ссать в баночку, а ради чего?» – Сайкс снова откинулся на спинку стула, явно желая, чтобы Брэд прочувствовал глубинный смысл его слов. – Война длится уже пятнадцать лет, агент Уолгаст, и в лучшем случае продлится еще пятнадцать. Увы, я вас не пугаю! Главной задачей военных было, есть и будет сохранить живую силу, удержать солдат на поле боя. Теперь представьте, что тот же раненный шрапнелью восстанавливается за день, возвращается в свою часть и воюет за Бога и родину. По-вашему, военные могли не заинтересоваться подобным проектом?!

– Теперь понял, – пристыженно кивнул Брэд.

– Вот и славно, потому что вам-то как раз и следует понимать. – Лицо Сайкса просветлело: лекция закончилась. – Платят за все тоже военные – и слава богу. Мы уже потратили такую сумму, что у вас глаза из орбит вылезут. Не знаю, как вы, а я мечтаю увидеть прапрапраправнуков! Черт подери, на сотый день рождения хочу попасть в лунку с трехсот ярдов, вернуться домой и любить жену так, чтобы у нее потом неделю ноги заплетались! Да и кто этого не хочет? – Полковник испытующе взглянул на Брэда. – Мы на стороне ангелов, агент Уолгаст, и этим все сказано. Так мы договорились?

Они пожали друг другу руки, и Сайкс проводил Уолгаста до двери. В коридоре ждал Ричардс, чтобы «под конвоем» доставить гостя на стоянку.

– Последний вопрос, – вскинулся Уолгаст. – Почему проект называется «Ной»? Что это означает?

Сайкс мельком взглянул на Ричардса, и Уолгаст ощутил, как меняется соотношение сил. Наверное, формально главным считался Сайкс, но Брэд не сомневался: в определенной степени бравый полковник подчиняется Ричардсу, представлявшему здесь тех, кто на деле командовал парадом, – Научно-исследовательский институт инфекционных заболеваний Медицинской службы Вооруженных сил США, Департамент внутренней безопасности или Агентство национальной безопасности.

– Скажем так: никакого особого значения название не имеет, – ответил Сайкс. – Библию читали?

– Немного. – Уолгаст смотрел то на Сайкса, то на Ричардса. – Еще в детстве. Мама была методисткой.

– Тогда разыщите историю о Ное и его ковчеге, – во второй и последний раз улыбнулся полковник. – Посмотрите, сколько прожил Ной. Большего сказать не могу.

Тем же вечером, вернувшись в свою денверскую квартиру, Уолгаст выполнил мини-задание Сайкса. Библии у него не было (в последний раз он видел ее в день свадьбы), но информация нашлась в Интернете.

«И во все дни Ноя было девятьсот пятьдесят лет, и он умер»[1]. Тут он понял, что опустил, о чем тактично умолчал Сайкс. Разумеется, в досье об этом упоминалось: смерть дочери. Вот почему из всех федеральных агентов выбрали и предпочли именно его – из-за Евы.

* * *

Утром Брэда разбудил бодрый стрекот сотового. Ему снилась Лайла: она позвонила и сказала, что родился ребенок, ребенок не от Дэвида, а от Брэда! Целый миг Уолгаст наслаждался безоблачным счастьем, потом проснулся окончательно, сообразил, где находится – в хантсвилльском мотеле, черт его дери! – нащупал сотовый и, даже не взглянув на экран, нажал кнопку «прием». Из-за криптозащиты он сперва услышал лишь треск, но через пару секунд связь установилась.

– Все улажено, – объявил Сайкс. – Только убедите Картера подписать соглашение. Багаж сразу не пакуйте: наклевывается еще одно задание.

Брэд взглянул на часы: 6:58. В ванной закрыли кран – плеск воды стих, но тут же загудел и завыл фен. Возвращение Дойла Уолгаст помнил смутно: уличный шум из распахнутой двери, чуть слышное «извини», а потом плеск воды. Тогда на часах было два с небольшим.

Из ванной вышел Дойл с полотенцем вокруг бедер, а следом вылетело облачко пара.

– Проснулся наконец! – бодро проговорил он. Глаза молодого агента сияли, кожа раскраснелась от горячего душа. Каким образом парню удается кутить целую ночь, а наутро быть как огурчик, оставалось для Брэда загадкой.

– Как торговля оптоволоконной техникой? – откашлявшись, поинтересовался Уолгаст.

Дойл плюхнулся на соседнюю кровать и пригладил влажные волосы.

– Ты не представляешь, насколько увлекателен этот бизнес. На мой взгляд, люди недооценивают его потенциал.

– Попробую угадать. Та с трусиками?

Дойл ухмыльнулся и шаловливо вскинул брови.

– Босс, трусики были на каждой! – Он кивнул Уолгасту: – А с тобой что стряслось? Вид такой, слово мешком по голове ударили!

Мельком взглянув на себя, Брэд обнаружил, что спал в одежде. Это уже вошло в привычку: с тех пор как Уолгаст получил и-мейл от Лайлы, он все чаще засыпал на диване перед телевизором, будто потерял право отдыхать на удобной кровати, как все нормальные люди.

– А-а, ерунда! – буркнул Брэд. – Наверное, баскетбол наскучил и я вырубился. – Он встал и потянулся. – Сайкс звонил. Говорит, все улажено, так что собирайся!

После завтрака они вернулись в Полунски. Начальник тюрьмы уже ждал в кабинете, усталый и какой-то осунувшийся. «Дело в погоде или он тоже плохо спал?» – подумал Уолгаст.

– Присаживаться не стоит, – процедил начальник тюрьмы, вручая гостям конверт. Содержимое полностью соответствовало ожиданиям Картера: приказ о смягчении наказания, подписанный губернатором Техаса, и распоряжение суда о передаче Картера в ведение ФБР как обвиненного по нормам федерального уголовного права. Если Картер распишется где следует, к ужину они с Дойлом доставят его в федеральную тюрьму Эль-Рено, что в Оклахоме. Оттуда его поэтапно переведут еще в три федеральных заведения. След будет понемногу затираться, и недели через две-три, максимум через месяц, на территорию секретного объекта въедет черный микроавтобус и из него, жмурясь на колорадское солнце, выберется человек, отныне именуемый Номером Двенадцать.

Помимо этого в конверте лежали свидетельство о смерти Картера и отчет судмедэксперта, датированные двадцать третьим марта. Утром двадцать третьего марта, то есть через три дня, Энтони Ллойд Картер умрет в камере от аневризмы сосудов головного мозга.

Уолгаст сложил документы в конверт и спрятал его в карман, чувствуя неприятный холодок. Как легко стереть человека с лица земли: раз – и все!

– Спасибо, сэр! – поблагодарил он начальника тюрьмы. – Мы ценим вашу помощь.

Стиснув зубы, начальник тюрьмы по очереди оглядел агентов.

– Мне также велено говорить, что я никогда вас не видел и не слышал!

Уолгаст растянул губы в улыбке.

– У вас с этим какие-то сложности?

– Если бы были, в конверте лежало бы два свидетельства о смерти, и одно из них – на мое имя. У меня дети, агент Уолгаст. – Начальник тюрьмы взял трубку и, набрав номер, приказал: – Двум надзирателям доставить Энтони Картера к «клеткам»! – Он отсоединился и взглянул на Уолгаста. – Не могли бы вы подождать в приемной? Еще немного, и мне будет трудно забыть о нашем знакомстве. Всего хорошего, джентльмены!

Минут через десять в приемную вошли два надзирателя: лицо старшего было добрым, как у Санты из детской книжки, зато озлобленная физиономия второго, еще не справившего двадцатипятилетие, Уолгасту совершенно не нравилось. Придурков и извращенцев среди надзирателей хватало, и этот был явно из их числа.

– Это вы Картера ищете?

Уолгаст кивнул и показал удостоверение.

– Да, мы. Специальные агенты Уолгаст и Дойл.

– Имена не имеют значения, – буркнул Санта. – Начальник велел вас сопроводить, мы и сопровождаем!

Вслед за надзирателями Уолгаст с Дойлом прошли в зал свиданий. Картер сидел за стеклянной перегородкой, зажав телефон между плечом и ухом. Далеко не бугай, как и говорилось в досье, – спортивный костюм болтался на нем, как на Кене, дружке Барби. Смертники бывают разными, но Картер, в отличие от большинства, ни испуганным, ни озлобленным не выглядел. Скорее, он казался смирившимся и безучастным, точно жизнь уже давно откусывала от него по кусочку.

– Пожалуйста, снимите с него кандалы! – попросил надзирателей Уолгаст.

– Нельзя, – покачал головой старший, – это запрещено правилами!

– Меня ваши правила не интересуют. – Уолгаст снял трубку с прикрепленной к стене базы. – Энтони Картер? Мы из ФБР, я специальный агент Уолгаст, это специальный агент Дойл. Сейчас надзиратели войдут в «клетку» и по моей просьбе снимут с вас наручники. Обещаете не оказывать сопротивление?

Картер кивнул и тихо, будто нехотя ответил:

– Да, сэр.

– Без кандалов вам будет удобно разговаривать или есть другие пожелания?

Во взгляде Картера отразилось искреннее изумление: давно же ему не задавали подобных вопросов!

– Все в порядке, – прошелестел он.

Уолгаст повернулся к надзирателям.

– Ну, в чем дело? Я что, сам с собой разговариваю? Может, стоит позвонить вашему начальнику?

Надзиратели переглянулись, решая, что делать, затем Деннис-мучитель вышел из комнаты и секундой позже появился за стеклянной перегородкой. Уолгаст поднялся и, не отрываясь, смотрел, как с Картера снимают кандалы.

– Ну что, довольны? – осведомился Санта.

– Да, – кивнул Уолгаст. – Пожалуйста, оставьте нас одних. Когда закончим, доложу дежурному.

– Как угодно, – проговорил надзиратель и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Стул имелся лишь один, складной, металлический, точь-в-точь как в школе. Уолгаст придвинул его вплотную к стеклу и сел, а Дойл застыл за его спиной. Брэд знал: разговор предстоит вести ему, и снова взял трубку.

– Так лучше?

Осторожный Картер окинул его оценивающим взглядом и только потом кивнул.

– Да, сэр. Спасибо! Клещ всегда кандалы и наручники слишком туго надевает.

«Клещ… Надо запомнить», – подумал Уолгаст, а вслух спросил:

– Есть хотите? Вас здесь завтраком кормят?

– Да, я оладьи ел. Пять часов назад.

Уолгаст взглянул на Дойла и многозначительно поднял брови. Тот кивнул и вышел из комнаты. Несколько минут Брэд пережидал, не говоря ни слова. Вопреки большому знаку с перечеркнутой сигаретой, стойка у окошка пестрела от подпалин.

– Так вы из ФБР?

– Да, верно.

– Как в том кино? – с болезненной улыбкой уточнил Картер.

Уолгаст понятия не имел, о чем речь, но ничуть не переживал: главное, чтобы Картер говорил и в себе не замыкался.

– В каком кино, Энтони?

– Ну, там агент-женщина и в каждой серии пришельцы.

Теперь Уолгаст догадался: «Секретные материалы», разумеется! Когда этот сериал шел в последний раз? Лет двадцать назад? Значит, Картер видел его в детстве, как раз повторный показ застал! Подробностей Брэд уже не помнил, только основу сюжета – похищенные пришельцами люди, заговор политической элиты, не желавшей огласки этих фактов… Так вот как Картер представляет себе ФБР!

– Мне это кино тоже нравилось. Его здесь показывают?

– Вы приехали для того, чтобы об этом меня спросить? – расправив плечи, поинтересовался Картер.

– Молодец, Энтони! – похвалил Уолгаст. – Дело и впрямь не в этом.

– А в чем?

Брэд вплотную придвинулся к стеклянной перегородке и заглянул Картеру в глаза.

– Энтони, про Террелл и местные нравы мне известно все. Хочу убедиться, что с тобой нормально обращаются.

– Ну, тут вполне терпимо, – с явным недоверием ответил Картер.

– Надзиратели не очень лютуют?

– Клещ наручники слишком туго надевает, а так ничего. – Картер пожал костлявыми плечами. – С Деннисом мы не ладим, кое с кем из других – тоже.

Дверь за спиной Картера открылась, Дойл внес желтый поднос из столовой и поставил перед Картером. В пластмассовой корзинке лоснились от жира чизбургер и жареная картошка в вощеной бумаге, рядом примостилась картонная пачка шоколадного молока.

– Налетай, Энтони! – Уолгаст кивнул на поднос. – Поговорим, когда наешься.

Картер положил трубку на стойку, поднес чизбургер ко рту, три раза откусил, и половина исчезла. Он вытер рот тыльной стороной ладони и взялся за картофель. «Кроме еды ничего не видит! – подумал следивший за ним Уолгаст. – Совсем как отощавший пес на помойке!»

– Вот что значит голод! – пробормотал Дойл.

– Десерта у них не нашлось?

– Засохшие пирожки да эклеры, внешне неотличимые от собачьего дерьма.

– Пожалуй, лучше не десерт, а чай со льдом, – задумчиво произнес Уолгаст. – Принесешь? Если получится, налей в стакан покрасивее.

– Он же молоко пьет, – нахмурился Дойл. – Не уверен, есть ли здесь чай со льдом. Честное слово, не столовая, а скотный двор!

– Фил, мы же в Техасе. – Уолгаст с трудом сдержал нарастающее раздражение. – Чай со льдом у них есть. Принеси, пожалуйста!

Дойл пожал плечами и снова исчез. Картер расправился с едой, облизал жирные пальцы и глубоко вздохнул. Трубки они с Уолгастом подняли почти одновременно.

– Как самочувствие, Энтони? Получше?

В трубке слышалось тяжелое, с присвистом, дыхание Картера. Его глаза, еще десять минут назад по-звериному настороженные, покрылись поволокой. Калории, молекулы белка и сложные углеводы оказали на ослабевший от дрянной еды организм эффект разорвавшейся бомбы. Уолгаст все равно что неразбавленным виски Картера напоил!

– Да, сэр. Спасибо.

– Человеку нужно есть. Нельзя же одними оладьями питаться!

Возникла пауза. Картер медленно облизал губы, а потом чуть слышным шепотом спросил:

– Так что вы от меня хотите?

– Не-ет, Энтони, ты все напутал, – покачал головой Уолгаст. – Это я должен понять, что могу для тебя сделать.

Картер вперил глаза в стойку – перемазанный жиром памятник недавней трапезе.

– Это ведь он вас послал?

– Кто «он», Энтони?

– Муж хозяйки. – Картер поморщился: воспоминание было не из приятных. – Мистер Вуд. Однажды он навестил меня и сказал, что обрел Иисуса.

Да, в досье это свидание упоминалось. Два года прошло, а Картер по-прежнему о нем думает!

– Нет, Энтони, клянусь, он меня не посылал.

– Я сказал ему, что раскаиваюсь! – не унимался Картер, хотя его голос предательски дрожал. – Всем сказал, но повторять не собираюсь, сколько можно?!

– Никто тебя не заставляет повторять. Я знаю, что ты раскаиваешься, именно поэтому и приехал сюда из такой дали.

– Из какой еще дали?

– И дальней дали. – Уолгаст медленно кивнул. – Из дальней-предальней дали… – Брэд сделал паузу, изучая лицо Картера. Этот кандидат отличался от других, явственно отличался. Уолгаст почувствовал: вот он, шанс, подобный внезапно распахнувшейся двери.

– Энтони, а что, если мне по силам вытащить тебя отсюда?

– О чем это вы? – уточнил Картер, буравя гостя настороженным взглядом.

– О том самом. Мне по силам тебя вытащить. Сегодня, сейчас. Ты уедешь из Террелла и никогда не вернешься.

В глазах Картера читалось замешательство: слова Уолгаста казались ему совершенно непостижимыми.

– По-моему, вы просто дурака валяете!

– Нет, Энтони, это правда. Потому я и приехал из такой дали. Ты человек особенный, хотя сам вряд ли это осознаешь. Ты особенный, можно даже сказать, уникальный.

– Я выберусь отсюда? – нахмурился Картер. – Нет, даже пробовать не стоит, прошло столько времени… Мою апелляцию отклонили – адвокат в письме так и написал.

– Энтони, речь не об апелляции! Предлагаю кое-что получше – выбраться отсюда. Ну, что скажешь?

– Скажу, что звучит здорово! – Картер откинулся на спинку стула и, вызывающе засмеявшись, скрестил руки на груди. – Скажу, что звучит слишком здорово, на правду не похоже. Это же Террелл!

Брэда всегда изумляло, сколь реакция на новость о смягчении приговора напоминает пять стадий горя. Сейчас Картер проходил стадию отрицания: разум отказывался воспринимать информацию.

– Я прекрасно помню, где ты находишься, и знаю, что это за заведение. Это тюрьма для смертников, Энтони. Тебе здесь не место. Поэтому я и приехал. Не ради других заключенных, а исключительно ради тебя.

Картер заметно расслабился.

– Никакой я не особенный, и я… в курсе этого.

– Нет, особенный, ты сам этого не понимаешь, но так оно и есть. Видишь ли, Энтони, мне нужна твоя помощь, точнее, небольшая услуга. Сделка будет двухсторонняя: я вытащу тебя отсюда, а ты взамен кое-что сделаешь.

– Помощь? Услуга? – тупо повторил Картер.

– Мои начальники узнали, что тебя ждет в Террелле. Они четко представляют, что случится в июне, и считают это несправедливым. Да, с тобой обошлись несправедливо. Несправедливо, что твой адвокат сбежал и бросил тебя. Мои начальники хотят помочь, у них есть для тебя работа.

– Работа? – недоуменно переспросил Картер. – Лужайки стричь, как у той леди?

«Святые небеса! Он считает, я предлагаю ему косить траву!» – подумал Брэд и ответил:

– Нет, Энтони, это важная, серьезная работа. В чем она заключается, сказать не могу, потому что не знаю сам.

– Как же вы решили, что работа важная, если не знаете, в чем она заключается?

– Энтони, ты чертовски умный парень и задаешь умные вопросы. Но тут тебе придется положиться на меня. Я могу сегодня же вытащить тебя из Террелла. Ты лишь должен сказать, что этого хочешь.

Уолгаст достал из кармана конверт и извлек содержимое. В такие моменты он чувствовал себя фокусником, вытаскивающим из шляпы белого кролика. Брэд прижал документ к стеклу, позволяя Картеру прочесть текст.

– Знаешь, что это? Приказ о смягчении наказания, подписанный губернатором Дженной Буш. Вот тут внизу сегодняшнее число. Понимаешь, что из этого следует?

Картер вгляделся в документ.

– Что мне не сделают инъекцию?

– Верно, Энтони! Ни в июне, ни в другом месяце – никогда.

Уолгаст спрятал приказ в карман пиджака. Ну вот, крючок с наживкой заброшен! Другой документ, который Картеру следовало подписать, – и Уолгаст нисколько не сомневался, что тот подпишет, когда надоест мяться и жаться, – лежал там же. Условиями этого документа Энтони Ллойд Картер, техасский заключенный номер 999642, отдавал себя с потрохами на милость проекта «Ной». Поэтому, когда Брэд жестом фокусника вытащил второй документ, он вовсе не хотел, чтобы Картер его прочитал.

– Дженна мне всегда нравилась, – медленно кивнул Картер. – Еще когда была первой леди.

Заострять внимание на ошибке Уолгаст не стал.

– Дженна лишь одна из моих начальников, есть и другие. Их имена тебе наверняка тоже знакомы, но я не вправе их назвать. Мне поручено встретиться с тобой и сказать, что мы очень нуждаемся в твоей помощи.

– Значит, я оказываю вам услугу, и вы вытаскиваете меня отсюда. Но какую услугу, объяснить не можете.

– Да, Энтони, условия именно таковы. Откажешься – я уеду, согласишься – покинешь Террелл сегодня же. Все элементарно просто.

Дверь «клетки» распахнулась, и вошел Дойл с чаем. Он сделал, как велел Уолгаст, – поставил стакан на блюдце, украсил ломтиком лимона, а рядом положил длинную ложку и пакетики с сахаром. Дойл осторожно водрузил все на стойку. Едва Картер взглянул на угощение, его лицо превратилось в безвольную маску. Тут Уолгаста осенило: Энтони Картер невиновен, по крайней мере в том, что взвалил на него суд. С другими кандидатами сомнений не возникало: досье соответствовало действительности; с другими, но не с Картером. Тем утром в Ривер-Оукс страшная трагедия унесла жизнь женщины, только случилось все иначе, чем излагалось в досье; вероятно, совершенно иначе. Картер напоминал Брэду открытый космос, темную комнату без окон и с единственной запертой дверью. Да, именно там он найдет Энтони Картера – в темноте, и, когда это случится, Картер даст ему ключ от двери…

– Мне нужно… – начал Картер, не сводя глаз со стакана с чаем.

Уолгаст ждал продолжения, но его не последовало.

– Что именно, Энтони, говори!

Картер поднес свободную руку к стакану и коснулся его кончиками пальцев. Прохладное стекло запотело. Картер отпустил стакан и медленно растер капельки воды большим и указательным пальцами. Он полностью отрешился от происходящего вокруг, и Уолгаст почувствовал, как жадно сознание заключенного-смертника впитывает свежесть воды. Со стороны казалось, именно в тех каплях скрыта разгадка всех тайн его жизни.

Картер поднял глаза на Уолгаста.

– Мне нужно время… нужно разобраться, что произошло с леди… – медленно проговорил он.

«И во все дни Ноя было девятьсот пятьдесят лет, и он умер…»

– Я дам тебе время, Энтони, – сказал Уолгаст. – Сколько захочешь. Целый океан времени!

После небольшой паузы Картер кивнул.

– Что я должен сделать?

* * *

В Хьюстонский международный аэропорт имени Джорджа Буша Уолгаст с Дойлом попали вскоре после семи вечера. Несмотря на ужасные пробки, добрались с полуторачасовым запасом, оставили «понтиак» на стоянке, автобусом доехали до терминала, обслуживающего «Континентал эрлайнс», предъявили удостоверения, чтобы избежать предполетного досмотра, и сквозь толпу пробились к выходу на посадку.

Дойл отлучился перекусить, а вот Уолгаст и думать не мог о еде, хотя понимал: если рейс задержат, сидеть голодным не самая радужная перспектива. Он достал сотовый: от Сайкса ни звонков, ни сообщений не поступило, и это радовало. Эх, поскорее бы убраться из Техаса! Пассажиров на денверский рейс собралось немного: несколько семейных пар, студенты с блю-реями и айподами, бизнесмены в строгих костюмах, не выпускающие из рук сотовые и ноутбуки. Уолгаст взглянул на часы: двадцать пять минут восьмого. Микроавтобусу с Энтони Картером в этот момент следовало вовсю гнать в Эль-Рено, оставляя за собой шлейф уничтоженных документов и стремительно тающих воспоминаний о его существовании. К концу дня исчезнет даже налоговый идентификационный номер, и человек по имени Энтони Картер станет абстракцией, тенью, неуловимой радиоволной на огромном радаре земли.

Уолгаст откинулся на спинку сиденья и почувствовал, что смертельно устал. Утомление всегда накатывало внезапно, словно разжимался огромный кулак. Помимо морального и физического опустошения все эти поездки вызывали угрызения совести, подавить которые удавалось с трудом. Задание Сайкса он выполнял мастерски, виртуозно, – безошибочно находил нужные слова и жесты. Человек годами сидит в цементном пенале-камере, превращаясь в белесый порошок, словно налет от воды, выкипевшей в забытом на плите чайнике. Чтобы понять смертника, нужно проанализировать состав порошка, осевшего после того, как вся жизнь заключенного – и прошлое, и будущее – превратились в пар. Состав, как правило, элементарный: злость, стыд, гнев или потребность в прощении. У некоторых испаряются абсолютно все желания и чувства за исключением тупой звериной злобы на мир и жизнь в любых проявлениях. Далеко не сразу Брэд почувствовал, что Энтони Картер принципиально другой. Он напоминал живой вопросительный знак, воплощение неопределенности и замешательства. Картер действительно не понимал, за что попал в Террелл. Нет, суть приговора он понял и принял; ее понимает подавляющее большинство смертников, потому что альтернативы просто-напросто нет. Лучшее доказательство тому – последние слова приговоренных к казни: «Передайте родным, что я их люблю и раскаиваюсь. Ладно, чего ждать, приступим!» Сколько леденящих душу заявлений перечитал Уолгаст? Целые страницы, десятки, сотни страниц. А вот у Картера ясности и окончательной уверенности не было, Брэд это почувствовал, когда Энтони коснулся стакана с чаем. Нет, даже раньше, – когда Картер спросил о муже Рейчел Вуд и дал понять, что раскаивается, не сказав об этом прямо. То ли Картер не помнил, что именно случилось во дворе Вудов, то ли помнил, но не мог сопоставить с представлениями о собственной личности. В одном Брэд не сомневался: прежде чем Энтони Картер распрощается с жизнью, он имеет право разобраться в себе и получить ответы на все вопросы.

Уолгаст расположился у окна, поэтому прекрасно видел взлетное поле и последние лучи заходящего солнца, которые ярко вспыхивали на фюзеляжах самолетов. Перелеты в Денвер всегда действовали на него как лекарство: несколько часов в воздухе – и все вставало на свои места. По дороге домой Брэд никогда не пил спиртное, не спал и не читал. Он неподвижно сидел в кресле, вдыхал спертый воздух и смотрел, как за иллюминатором постепенно исчезает из вида земля.

Однажды при перелете из Таллахасси самолет Уолгаста обогнул огромный грозовой фронт, центр которого ярко, как рождественский вертеп, озаряли зигзаги молнии. Дело было сентябрьской ночью над какой-то пологой пустошью – Оклахомой, Канзасом или чуть западнее. В салоне погасили свет, и почти все пассажиры спали, включая Дойла, который сидел рядом с Брэдом, подоткнув подушку под небритую щеку. Целых двадцать минут самолет двигался по самому краю грозы, но при этом ни разу не дернулся. Никогда в жизни Уолгаст не видел ничего подобного, не ощущал, сколь безгранична сила природы. Судя по яркости молний, внутри фронта происходили электрические разряды колоссальной мощности, а Брэд в тридцати тысячах футов над землей смотрел как будто не в иллюминатор, а на экран телевизора, где мелькали кадры немого фильма. Он ждал, что вот-вот раздастся тягучий голос пилота, который скажет что-нибудь про погоду, дабы пассажиры оценили всю серьезность момента, но переговорное устройство так и не включилось. Сорок минут спустя самолет совершил посадку в Денвере, и своими переживаниями Уолгаст не поделился ни с кем, даже с Дойлом. Сейчас ему захотелось позвонить Лайле, поговорить с ней. Желание было необычайно острым и отчетливым, поэтому Брэд не сразу осознал его нелепость и сообразил: в нем снова «включилась машина времени». «Машину времени» придумала семейный психолог, Лайлина коллега, у которой они пару раз консультировались. Брэд без труда вспомнил женщину с длинными седыми волосами (а ведь она едва разменяла четвертый десяток!) и огромными глазами, неизменно влажными от слез сочувствия. В начале каждого сеанса она скидывала туфли и забиралась в кресло с ногами, словно вожатая в летнем лагере, которая собирается затянуть песню. Говорила она тихо, и Брэду приходилось напряженно вслушиваться в ее слова. Не повышая голоса психолог периодически объясняла, что сознание способно на неприятные шутки и фокусы, причем не запугивала, а просто констатировала факт. Они с Лайлой могут куда-нибудь поехать и увидеть нечто, ассоциирующееся с прошлым. Например, во время шопинга могут неожиданно обнаружить подгузники в тележке с покупками или пройти на цыпочках мимо детской, словно там спит Ева. Психолог предупреждала: такие моменты весьма болезненны, потому что заставляют заново пережить трагедию, но с каждым месяцем их будет все меньше и меньше.

Поразительно, но Уолгасту подобные моменты мучительными не казались. Они возникали то и дело, хотя прошло уже три года, и Брэд нисколько не возражал, скорее наоборот, считал неожиданными подарками сознания. А вот Лайла воспринимала их иначе.

– Агент Уолгаст?

Брэд повернулся на голос. Простой серый костюм, недорогие, но удобные полуботинки на шнуровке, неброский галстук – Уолгаст будто в зеркало смотрел, а вот лицо было незнакомым.

Брэд встал и предъявил удостоверение.

– Да, это я.

– Специальный агент Уильямс, хьюстонское отделение. – Они обменялись рукопожатиями. – Боюсь, в Денвер вы не полетите. У терминала ждет машина.

– У вас есть соответствующее распоряжение?

Уильямс достал из кармана конверт.

– Вот, речь, вероятно, об этом.

В конверте лежало факсимильное сообщение. Брэд сел, внимательно прочел его, потом еще раз. За этим и застал его Дойл, когда вернулся с бумажным пакетом из «Тако Белл», потягивая кока-колу через соломинку.

Уолгаст взглянул на Уильямса.

– Агент, вы не оставите нас на минутку?

– В чем дело? – тихо спросил Дойл. – Что-то не так?

Уолгаст покачал головой и вручил ему факс.

– Господи! Это не заключенный…

4

Сестра Лейси Антуанетт Кудото не знала, что хочет Бог, но не сомневалась: что-то он хочет.

Сколько она себя помнила, мир всегда говорил с ней шепотом – шелестом пальмовых листьев на океанском ветру у родной деревни, журчанием прохладного ручейка среди скал за отчим домом и даже беспокойными звуками мира людей с их станками и моторами. Еще малышкой, лет в шесть-семь, она спросила сестру Маргарет, заведовавшую католической школой в Порте-Локо, чей это шепот. «Ну и вопрос, Лейси Антуанетт! – засмеялась монахиня. – Неужели сама не знаешь? Это же глас Господа!»

Конечно, Лейси знала, точнее, выслушав объяснение сестры Маргарет, поняла, что знала всегда. Больше про это она не рассказывала никому: конфиденциальный тон монахини дал понять то, что слышится в шуме ветра, шелесте листьев и самом течении дней, касается лишь их двоих. Порой удивительное ощущение пропадало на пару недель, а то и на месяц, и жизнь превращалась в заурядное прозябание среди заурядных предметов. Лейси понимала: именно так существует большинство людей, даже самые близкие – родители, сестры, школьные подруги, – они влачат свой век в заунывной тишине и не слышат чудесного шепота. От этого понимания становилось так грустно, что порой девочка плакала по несколько дней кряду, и перепуганные родители водили ее к доктору, французу с длинными баками, который вечно сосал пахнущие камфарой леденцы. Доктор осматривал Лейси и так, и эдак, тыкал ледяным диском стетоскопа, но проблем со здоровьем не находил. «До чего жутко и тоскливо жить без Его голоса!» – думала девочка. А потом, когда возвращалась из школы через поля какао-бобов, ужинала с сестрами, бесцельно смотрела на лежащий у дороги камень или ворочалась ночью без сна, она снова слышала голос. В сердце девочки и вокруг нее раздавался едва уловимый шепот, который состоял не из звуков, а из солнечного света и перемещался с легкостью ветерка над водой. К восемнадцати годам, когда девушка вступила в монашеский орден, она разобрала, что голос зовет ее по имени.

«Лейси! – говорил ей мир. – Слушай внимательно, Лейси!»

Сейчас, через десятки лет и целый океан, на кухне монастыря сестер милосердия в Мемфисе, штат Теннесси, она снова слышала голос.

Записку в рюкзаке девочки Лейси нашла вскоре после побега ее матери. В поведении незваных гостий что-то смущало и настораживало. Взглянув на малышку, монахиня поняла, в чем дело: женщина не назвала имени дочери. В том, что это были мать и дочь, сомнений не возникало: одинаковые темные волосы, бледная кожа и длиннющие, загнутые на концах ресницы. Лейси присмотрелась к малышке повнимательнее: хорошенькая, но неухоженная – в волосах колтуны, плотные, как у бездомной собаки; худенькая, но, похоже, здоровая. Куртку малышка держала наготове: она явно умела собираться и исчезать за считаные секунды. Брючки были ей коротковаты, на штанинах засохла грязь. Когда девочка выпила молоко и расправилась с печеньем – на тарелке не осталось ни крошки, – Лейси взяла стул, села рядом и спросила, нет ли в рюкзаке книжки, которую они могли бы вместе почитать, или игрушки. Девочка, до сих пор не проронившая ни слова, лишь кивнула и отдала ей рюкзачок. Он был ярко-розовый, с героинями какого-то мультфильма, большеглазыми, как сама малышка. Лейси вспомнила: женщина сказала, что везла дочь в школу.

Расстегнув молнию рюкзака, Лейси увидела плюшевого кролика, аккуратно свернутое белье, носки и полупустую коробку клубничных батончиков-мюсли. В самом рюкзаке больше ничего не обнаружилось, но снаружи был накладной кармашек на молнии. «В школу они уже опоздали, – подумала монахиня. – А где же ланч и книжки с тетрадками?» Затаив дыхание, она расстегнула кармашек и вытащила сложенный пополам листок из блокнота.

«Простите меня, пожалуйста! Ее зовут Эми. Возраст – шесть лет».

Лейси долго смотрела на записку. Даже не на текст – такой невозможно не понять! – а на пустое пространство под ним. Вся жизнь маленького человека свелась к трем коротким предложениям и жалкому содержимому рюкзачка. Лейси Антуанетт Кудото в жизни не встречала ничего печальнее – от избытка чувств она не могла даже плакать.

Бежать за кукушкой-матерью не имело смысла, да и след ее уже наверняка простыл! Да и если Лейси чудом ее разыщет, что говорить? «Вы кое-что забыли. По-моему, вы совершили большую ошибку». Нет, ошибки не было: женщина явно сделала именно то, что хотела.

Монахиня спрятала записку в карман юбки.

– Эми, – произнесла она и, наклонившись к девочке, улыбнулась, точь-в-точь как сестра Маргарет во дворе сьерра-леонской школы несколькими десятилетиями раньше. – Тебя ведь зовут Эми? Красивое имя!

Девочка быстро, чуть ли не украдкой оглядела комнату.

– Можно мне Питера?

«Что еще за Питер? – недоумевала Лейси. – Брат или, может, отец?»

– Эми, а кто такой Питер? – вслух спросила она.

– Он в рюкзаке! – заявила малышка.

Лейси вздохнула с облегчением – хоть одну просьбу Эми удастся выполнить без труда! – и достала из рюкзака кролика с черными глазами-бусинками, длинными, жесткими от проволоки ушами и затертой до блеска плюшевой шкуркой. Девочка схватила его и усадила на колени.

– Эми, – снова начала Лейси, – куда пошла твоя мама?

– Не знаю, – отозвалась девочка.

– А Питер знает? Может, он мне скажет?

– Питер ничего не знает, он же плюшевый! – Эми вдруг насупилась. – Я хочу обратно в мотель.

– А где ваш мотель?

– Мне нельзя говорить.

– Это секрет?

Девочка кивнула, не сводя глаз со стола. «Секрет такой важный, что она и сказать об этом не может!» – про себя отметила Лейси.

– Как же тебя туда отвезти, если я не знаю, где этот мотель? Ты очень хочешь туда вернуться?

– Он у дороги, где всегда много машин, – объяснила девочка, дергая себя за рукав.

– Ты живешь там с мамой?

Эми не ответила. Никогда в жизни Лейси не встречала людей, которые в присутствии других умели настолько уходить в себя. Даже оторопь брала: девочка словно не видела ее и не слышала. Лейси чувствовала себя исчезнувшей с лица земли.

– Я знаю одну игру, – наконец объявила монахиня. – Давай сыграем!

– Что за игра? – недоверчиво спросила малышка.

– Я называю ее секретики. Я рассказываю тебе свой секрет, а ты мне свой. Ну как, согласна?

– Угу, – пожала плечами девочка.

– Ладно, договорились. Чур, я первая! Однажды, совсем маленькой, примерно в твоем возрасте, я сбежала из дома. Дело было в Сьерра-Леоне, откуда я родом. Я страшно разозлилась на маму, потому что она не пускала меня в луна-парк, пока не сделаю уроки. Мне страшно хотелось пойти, ведь подруги рассказывали про разные аттракционы с лошадями, которых я обожала. А ты лошадей любишь?

– Наверное, – кивнула Эми.

– Лошадей все девочки любят, а я ими просто бредила. Назло маме я отказалась делать уроки, а она без лишних церемоний отправила меня спать. Я разозлилась, шумела, топала ногами, а потом решила: вот убегу от них, тогда мама пожалеет, что не пустила меня в луна-парк. Глупости, конечно, но именно так я рассуждала в тот момент. Ночью, когда родители и сестры заснули, я выскользнула из дома. Не зная, куда бежать, я спряталась в соседнем поле. Хотела просидеть там всю ночь, чтобы утром услышать, как мама, не обнаружив меня в кроватке, испугается и начнет громко звать по имени. Ничего не получилось: в поле было холодно и страшно, поэтому я тихонько вернулась домой и шмыгнула в свою комнату. – Лейси посмотрела на Эми, которая не сводила с нее глаз, и заставила себя улыбнуться. – До сегодняшнего дня я никому об этом не рассказывала, никому на свете. Ты первая об этом слышишь. Ну, как тебе мой секретик?

Девочка буквально сверлила монахиню взглядом.

– Ты… Ты вернулась домой?

– Угу, – кивнула Лейси. – Злость куда-то исчезла, и утром ночные приключения казались страшным сном. Я даже сомневалась, что впрямь убегала в поле. Зато сейчас, много лет спустя, не сомневаюсь: убегала, действительно, убегала! – Монахиня ободряюще похлопала Эми по руке. – Теперь твоя очередь. Какой секрет расскажешь?

Девочка потупилась и ничего не ответила.

– Любой, можно даже маленький.

– Мама за мной не вернется, – проговорила Эми.

* * *

Ничего не добились и прибывшие на вызов полицейские. Старшая из них, плотная белая женщина с по-мальчишески короткой стрижкой, беседовала на кухне с Эми, а ее коллега, симпатичный афроамериканец с правильными чертами лица и гладкой кожей, расспрашивал Лейси о беглянке-матери. «Она нервничала? Находилась в состоянии алкогольного или наркотического опьянения? Во что была одета? На какой машине приехала?» Вопросы сыпались как из рога изобилия, но Лейси чувствовала: полицейский задает их лишь потому, что этого требует протокол, а в возвращение матери Эми не верит. Ответы Лейси он записал в блокнот и чересчур поспешно спрятал его в карман. На кухне полыхнула вспышка: сотрудница полиции сделала фотографию Эми.

– Вы сами позвоните в Отдел по защите прав детей или этим заняться нам? – спросил полицейский у Лейси. – Понимаете, в сложившейся ситуации разумнее всего подождать. Сию секунду определять девочку в приют бессмысленно, тем более что завтра – выходной. Пусть лучше побудет в монастыре, если, конечно, вы не возражаете. Мать мы объявим в розыск, посмотрим, что получится, а девочку пробьем по базе данных о пропавших детях. Не исключено, что мать вернется сюда, – в этом случае девочку ей не отдавайте и свяжитесь с нами.

Едва перевалило за полдень, а в час должны были вернуться сестры, которые по четвергам и пятницам до обеда работали в местном благотворительном фонде – раскладывали по полкам товар, раздавали бедным семьям консервы, пакеты с крупой, соус для спагетти и упаковки подгузников. Лейси всю неделю мучилась насморком – три года прошло, а она так и не привыкла к сырым мемфисским зимам! – поэтому сестра Арнетт велела остаться в монастыре: к чему усугублять простуду? Очень в духе сестры Арнетт, хотя с утра Лейси никакого насморка не чувствовала.

Монахиня взглянула на полицейского, и в следующую секунду решение было уже принято.

– Да, конечно, так и сделаю!

Вероятно, из-за скоропалительности решения Лейси не сказала вернувшимся сестрам, откуда в действительности взялась девочка. «Это Эми, – представила она, когда сестры снимали в фойе шарфы и пальто, – дочь моей подруги, которой пришлось срочно уехать к заболевшей родственнице. На субботу-воскресенье Эми останется с нами». «Сказка» сочинилась на диву легко, Лейси сама удивилась: ни привычки, ни практики не было, а слова собрались в гладкие фразы и без малейших усилий скользнули с губ. Монахиня с тревогой взглянула на Эми: не выдаст ли ненароком, но в глазах девочки читалось понимание. Малышка умела хранить секреты!

– Сестра, – с типично старушечьим неодобрением начала сестра Арнетт, – хорошо, что вы помогаете девочке и ее матери, однако верно и то, что следовало заранее попросить у меня разрешения.

– Извините! – пролепетала Лейси. – Произошел несчастный случай… Девочку заберут уже в понедельник.

Сестра Арнетт недоверчиво посмотрела сперва на Лейси, потом на прижавшуюся к ее юбке Эми и принялась снимать перчатки, высвобождая один палец за другим. В тесном фойе до сих пор было по-уличному холодно.

– Это монастырь, а не приют, – напомнила сестра Арнетт. – Детям здесь не место.

– Понимаю, сестра, и еще раз прошу прощения. Я просто не смогла придумать ничего другого.

Возникла пауза, показавшаяся Лейси бесконечно долгой. «Милый Господи, – молилась она про себя, – помоги мне возлюбить сестру Арнетт больше, чем сейчас. Она деспотичная и надменная, но ведь, как и я, служит Тебе».

– Хорошо, – наконец проговорила сестра Арнетт и раздраженно вздохнула, – пусть остается до понедельника. Устройте ее в свободной келье.

Лишь тогда сестра Лейси задумалась, зачем солгала и почему ложь сочинилась так легко, словно и не была ложью в неком, более глубоком аспекте соотношения правды и неправды. Дыр в ее истории хватало с лихвой. Что случится, если полицейские вернутся или перезвонят и сестра Арнетт поймет: ее обманули? Что случится в понедельник, когда придется уведомить Отдел по защите прав детей? Малышка казалась тайной, ниспосланной им Господом, даже не им, а ей, Лейси. Ее задача – разгадать загадку. Солгав сестре Арнетт, – возможно, это и не ложь, где гарантия, что мать Эми впрямь не отправилась к больной родственнице? – Лейси выиграла время на размышление. Наверное, поэтому она соврала, как по шпаргалке: ее устами говорил Святой Дух, это он открыл ей по-настоящему важную истину, сообщил, что девочка в опасности и нуждается в помощи.

Остальные сестры обрадовались: в монастыре гости появлялись редко, и в основном так или иначе связанные с религией – священники, сестры из других монастырей. А тут маленькая девочка! Едва сестра Арнетт поднялась в свою келью, монахини заговорили чуть ли не хором. Как и когда сестра Лейси познакомилась с матерью Эми? Сколько девочке лет? Что она любит делать? А есть? А по телевизору смотреть? А носить? В накале страстей никто не заметил, что Эми отмалчивается. Сама девочка не сказала ни слова, на вопросы отвечала Лейси. Итак, по ее версии, на ужин Эми желала гамбургер и хот-дог – мол, это ее любимая еда – с жареным картофелем, а на десерт – мороженое с шоколадными чипсами. Ей нравится рисовать, рукодельничать и смотреть фильмы про принцесс и про кроликов. Если, конечно, на складе благотворительного фонда что-нибудь подобное найдется. Понадобится одежда: в суматохе подруга совсем потеряла голову и не взяла сумку с детскими вещами. Немудрено, ведь у бабушки Эми (она живет близ Литл-Рока) диабет и больное сердце. Подруга хотела вернуться за вещами, но Лейси заверила, что проблем не возникнет, и отправила ее в Арканзас. На диву складная ложь ласкала слух доверчивых монахинь, и каждая из них запомнила ее по-своему. Через час сестры Луиза и Клэр взяли пикап и отправились сперва в «Пиггли-Виггли» за хот-догами и гамбургерами, потом в «Вол-март» за одеждой, игрушками и фильмами на дисках. Дежурная по кухне сестра Трейси объявила, что помимо обещанных гамбургеров-хот-догов-мороженого на ужин будет шоколадный торт в три коржа. (Пятниц, когда у плиты колдовала сестра Трейси, сестры ждали с особым нетерпением, ведь у родителей Трейси в Чикаго имелся собственный ресторан, а прежде чем стать монахиней, девушка училась в кулинарной школе «Кордон-Блё»). Даже сестра Арнетт не осталась в стороне и, пока готовился ужин, вместе с сестрами и Эми смотрела «Принцессу-невесту». А вот Лейси было не до кино: все это время она думала о Господней воле. Когда прекрасный, по всеобщему мнению, фильм закончился, сестры Луиза и Клэр повели Эми на кухню разбирать покупки: раскраски, карандаши, клей, цветную бумагу и «Зоомагазин Барби». Сестра Луиза добрых пятнадцать минут вытаскивала из пластиковых гнезд зверюшек, гребешки-расчески для собак и мисочки для других животных. Тем временем Лейси поднялась в свою келью и стала молиться за тайну Эми в надежде услышать глас Господа и узнать Его волю. Лейси сосредоточилась, но конкретных ответов на вопросы так и не получила. Но ведь Бог говорит с человеком и иначе. Зачастую Его воля непостижима – сколько ни горюй и ни мечтай о том, чтобы Он яснее выражал Свои намерения, уповать на это не стоит. Как правило, Лейси молилась в часовенке за кухней вместе с другими сестрами, но самые искренние и важные просьбы обращала к Господу в тиши своей кельи. Она даже на колени не вставала – садилась на узкую кровать или за стол, клала руки на колени, закрывала глаза, возносила мысли как можно выше – с детства мысли представлялись ей воздушным змеем: разматываешь веревку, и он поднимается к небесам – и ждала. Сегодня Лейси отпустила змея к самому солнцу – веревка размоталась, и он превратился в цветную крапинку, – но чувствовала лишь порывы ветра, упивающегося своей силой.

После ужина сестры вернулись в гостиную смотреть сериал про скорую помощь, за перипетиями которого следили целый год, и Лейси повела Эми наверх. Сериал начинался в восемь, а в девять монахини ложились спать, чтобы подняться в пять на утренний молебен. Лейси казалось, что шестилетней девочке в восемь вечера пора готовиться ко сну. Она выкупала Эми, вымыла ей голову малиновым шампунем, нанесла кондиционер, чтобы распутать колтуны, затем тщательно расчесала волосы – от каждого движения гребня смоляные пряди блестели все сильнее – и отнесла старую одежду в прачечную.

К ее возвращению Эми переоделась в пижаму, купленную сестрой Клэр в «Вол-марте», – розовую, со звездами и улыбающимися лунами. Ткань блестела и шуршала, как шелк. Девочка озадаченно смотрела на рукава: слишком длинные, они закрывали пальцы и болтались, словно у клоуна. Пришлось их закатать. Эми вычистила зубы, убрала щетку в футляр и повернулась к Лейси.

– Я буду спать здесь?

В последний раз они разговаривали несколько часов назад, и Лейси подумала, что ослышалась. Она вгляделась в лицо девочки: что за странный вопрос?

– Кто же спит в ванной, Эми?

Девочка потупилась.

– Ну, чтобы я никому не мешала.

Лейси не знала, что и думать.

– Нет, спать ты будешь в своей келье, то есть комнате. Она рядом с моей, я тебе покажу.

В келье было чисто, но пустовато: голые стены, кровать, комод и маленький письменный стол. «Эх, даже коврика на полу нет!» – с досадой подумала Лейси. Завтра она попросит у сестры Арнетт разрешения купить половичок, чтобы девочка не ступала по холодным плитам. Она накрыла Эми одеялом и присела на краешек кровати. За стеной гудели трубы, с первого этажа доносилось бормотание телевизора, с улицы – шепот ветра, перебирающего мартовскую листву на кленах и дубах, и негромкий гул вечернего транспорта на Поплар-авеню.

В двух кварталах от монастыря находился зоопарк, и летними ночами, когда окна были открыты, порой слышались вопли колобусов. Поначалу они очень радовали Лейси, потому что напоминали о далеком родном доме на другом берегу океана. Но зоопарк оказался ужасным местом, сущей тюрьмой для животных. Хищников держали в тесных плексигласовых клетках, жирафов и слонов – в крохотных загонах, с цепями на ногах. Вялые апатичные звери едва шевелились, и шумные бесцеремонные посетители позволяли детям кидать в клетки попкорн, чтобы растормошить их сонных обитателей. Расстроенная, потрясенная до глубины души, Лейси не вынесла там и получаса. Она чуть не плакала: животные – твари Божьи, почему же люди к ним так жестоки и безжалостны?

А вот Эми в зоопарке могло понравиться. Вполне вероятно, она только по телевизору зверей видела! На первую мысль тут же нанизалась вторая: раз облегчить страдания бедных животных она не в силах, почему бы не доставить немного радости малышке, которой не слишком повезло в жизни, и не показать ей зоопарк? Завтра она поговорит с сестрой Арнетт сперва про коврик, потом про зоопарк.

– Ну вот, – Лейси поправила одеяло. Эми лежала совершенно неподвижно, точно боялась шевельнуться. – Все хорошо. Если что, я в соседней келье. Завтра мы с тобой отправимся в одно чудесное место, только ты и я.

– Пожалуйста, не гаси свет!

– Договорились! – Лейси поцеловала девочку в лоб. После мытья от нее пахло малиновым вареньем.

– Мне нравятся твои сестры, – заявила Эми.

Лейси невольно улыбнулась: события развивались стремительно, и она даже не подумала, что малышка видит монахинь в первый раз.

– Ну… Как бы лучше объяснить? Мы не настоящие сестры, по крайней мере в твоем понимании. Видишь ли, родители у нас разные, но мы все равно сестры.

– Как же так?

– Скорее мы сестры по духу, сестры в глазах Господа. – Лейси похлопала Эми по руке. – Даже сестра Арнетт!

– Она сердитая, – нахмурилась девочка.

– Да уж какая есть! Она тебе тоже рада. Все рады! Мы даже не представляли, какой радости лишены, пока не появилась ты. – Лейси еще раз коснулась руки девочки и встала. – Довольно разговоров! Пора спать.

– Обещаю вести себя тихо.

Лейси так и застыла на пороге.

– Слишком не старайся, – покачала головой она.

* * *

Той ночью Лейси приснилось, что она снова стала ребенком и сидела у поля за родительским домом, спрятавшись под невысокой пальмой. Длинные жесткие листья раскинулись вокруг нее наподобие балдахина – касались и лица, и босых ног. Сестры были рядом, но не прятались, а убегали. За ними гнались солдаты; Лейси их не видела, но присутствие ощущала. Вокруг трещали выстрелы, а сквозь них пробивался мамин голос. «Бегите, девочки, бегите!» – кричала, просила, умоляла она, но маленькая Лейси не могла и шевельнуться. Она застыла от страха и точно приросла к пальме. Снова затрещали выстрелы, и каждый из них вспарывал ночной мрак ослепительно-яркой вспышкой. В те мгновения Лейси видела все: родительский дом, поля и бредущих по ним мужчин. Одетые не по-военному, они шагали шеренгой, как солдаты, вороша редкую поросль дулами ружей. Окружающий мир распался на жуткие неподвижные кадры, Лейси умирала от страха, но глаз не отводила. Ногам стало мокро, но не холодно, а горячо, и девочка сообразила, что описалась, хотя в памяти это не отложилось. В носу и рту было горько от дыма и солоно от пота. Девочка ощущала что-то еще: и вкус, и запах она узнала, а назвать не смогла. Кровь…

Потом Лейси почувствовала: кто-то приближается, кто-то страшный, один из тех мужчин. Она слышала хриплое дыхание, крадущиеся шаги, ощущала флюиды злобы и страха, которые, словно пар, исходили от его тела. «Не двигайся, Лейси! Не шевелись!» – приказал строгий, не допускающий возражений голос. Девочка зажмурилась, боясь даже вздохнуть. Сердце билось в таком бешеном темпе, что, казалось, от нее остался лишь этот безумный перестук. Вот на Лейси упала чужая тень, заслонив ее подобно гигантскому черному крылу. Когда девочка разомкнула веки, мужчина исчез, а в поле не осталось никого, кроме нее.

Лейси проснулась, дрожа от страха, и, даже когда поняла, где находится, сон отступил не сразу. Сперва исчезло прикосновение пальмовых листьев, затем шепчущий голос и последним – металлический привкус крови.

Только… В келье кто-то был!

Лейси резко села и увидела стоящую в дверях Эми. Монахиня взглянула на будильник: почти полночь. Значит, она спала лишь пару часов.

– В чем дело, Эми? – тихо спросила Лейси. – Что с тобой?

Девочка переступила порог. В свете уличного фонаря пижама Эми мерцала, точно сотканная из луны и звезд. «Неужели во сне бродит?» – подумала монахиня.

– Приснился плохой сон? – спросила она, но малышка не ответила. В разбавленном жидким фонарным светом мраке лица Эми монахиня не увидела и решила, что девочка плачет. Лейси откинула одеяло, освобождая место для Эми. – Иди сюда! – позвала она.

По-прежнему не говоря ни слова, девочка забралась на узкую кровать. Ее тело буквально пылало – жара вроде не было, только разве у здоровых детей такая температура?

– Ничего не бойся, – велела монахиня. – Здесь ты в безопасности.

– Я хочу остаться, – проговорила Эми, и Лейси поняла: речь не об этой келье и сегодняшней ночи. Эми хотела жить в монастыре. Что тут ответишь? К понедельнику следовало сказать сестре Арнетт правду, альтернативы не просматривалось. Что случится потом с ними обеими, Лейси не представляла, зато точно знала одно: солгав о появлении Эми, она переплела судьбу девочки со своей.

– Посмотрим.

– Я тебя не выдам, а ты не отдавай меня. Не отдавай меня им!

Лейси содрогнулась от страха.

– Кому, Эми? Кто хочет тебя забрать?

Малышка промолчала.

– Ни о чем не беспокойся! А теперь спи, нам обеим нужно отдохнуть. – Лейси обняла Эми и прижала к себе, но сама еще много часов, не смыкая глаз, лежала в темноте без сна.

* * *

Утром, в начале четвертого, Уолгаст с Дойлом добрались до Батон-Ружа и оттуда повернули на север к границе Миссисипи. От Хьюстона до восточных предместий Лафайетта машину вел Дойл, а Уолгаст пытался уснуть. Около двух ночи они остановились у придорожной забегаловки, поменялись местами, и с тех пор Дойл почти не шевелился.

За окнами сеял мелкий дождь, покрывая лобовое стекло потеками воды. К югу от трассы лежал промышленный район Нового Орлеана, который Уолгаст с удовольствием обогнул: зачем терзать душу воспоминаниями? Прежде он был в Новом Орлеане всего раз – приезжал на Марди-Гра с друзьями из колледжа. Пульсирующая энергия города, жизнелюбие и полная вседозволенность накрыли молодого Уолгаста с головой. Целых три дня он почти не спал и не ощущал усталости. Однажды утром он забрел в клуб «Презервейшн-холл» с габаритами амбара и температурой огненной геенны послушать, как джазовый секстет играет «Сент-луисский блюз», и понял, что бодрствует уже двое суток. В душном, как парник, зале люди разного возраста и цвета кожи танцевали шаффл и прихлопывали в такт музыке. Где еще встретишь группу чернокожих стариков – каждый не моложе восьмидесяти! – играющих джаз в пять утра? Но в 2005 году на Новый Орлеан обрушился ураган «Катрина», а еще через несколько лет – «Ванесса», полновесной пятой категории. Ветер со скоростью под двести миль в час поднял трехсотфутовый штормовой нагон, и «Презервейшн-холла» не стало. Теперь в том районе располагался гигантский нефтеперегонный завод, окруженный затопленными низинами, вода которых разъедала кожу быстрее серной кислоты. В самом городе уже никто не жил. Запрещалось находиться даже в воздушном пространстве Нового Орлеана – его день и ночь стерегла эскадрилья истребителей с авиабазы «Кеслер». Опоясанный колючей проволокой город патрулировали до зубов вооруженные бойцы отряда Департамента внутренней безопасности, а от заграждения на десятки миль во всех направлениях расползалась Особая жилая зона Нового Орлеана, целое море трейлеров, в которых некогда ютились эвакуированные горожане, а теперь – тысячи рабочих. Это их силами круглосуточно функционировал огромный промышленный комплекс. Особая жилая зона на деле была трущобами под открытым небом, чем-то средним между лагерем беженцев и отдаленным поселением на Диком Западе в период освоения Фронтира. Большинство полицейских знали: по уровню смертности в результате убийств эта зона занимает первое место в стране, но, поскольку в состав ни одного из городов или даже штатов она официально не входила, огласке этот факт не предавали.

Незадолго до рассвета впереди замаячил контрольно-пропускной пункт штата Миссисипи – горстка электрических огней в предрассветном сумраке.

Даже в этот час у КПП были огромные очереди: в основном автоцистерны, направляющиеся на север, в Сент-Луис и Чикаго. Вдоль очередей прохаживались пограничники с собаками, счетчиками Гейгера и зеркалами на длинных ручках. Уолгаст пристроился за полуприцепом, на брызговиках которого красовался Неуправляемый Сэм, а на бампере – стикер с надписью: «Не повезло с женой, зато везет моя ласточка».

Дойл наконец пошевелился и разлепил веки.

– Папочка, мы уже приехали?

– Нет, это только КПП, спи!

Уолгаст выбрался из очереди, подкатил к стоящему ближе всех пограничнику, открыл окно и показал удостоверение.

– ФБР! Можете нас пропустить?

Пограничник оказался совсем пацаном с детским прыщавым лицом. В бронежилете он выглядел крупнее, но Уолгаст наметанным глазом определил: до полусреднего веса не дотянет. Мальчишке следовало спать в теплой постели и видеть во сне девчонку из параллельного класса, а не стоять на межштатном шоссе в тридцатифунтовом кевларовом бронежилете, держа в руках штурмовую винтовку.

Мальчишка без особого интереса взглянул на удостоверение Уолгаста и кивнул на железобетонное строение чуть в стороне от шоссе.

– Сэр, вам нужно подъехать к станции.

– Сынок, у нас нет времени! – раздраженно проговорил Уолгаст.

– Придется, если не хотите дожидаться очереди.

Тут в свете фар показался еще один пограничник, повернулся к ним и снял с плеча винтовку. «Проклятье!» – беззвучно выругался Уолгаст.

– Господи, это еще зачем?

– Держите руки на виду! – рявкнул второй пограничник.

– Вот, будешь права качать! – шепнул Дойл.

Мальчишка-пограничник махнул коллеге рукой, опусти, мол, пушку.

– Спокойно, Дуэйн, они из ФБР.

После секундного колебания Дуэйн пожал плечами и отошел.

– Извините, сэр! Подъезжайте к станции, проверка много времени не отнимет.

– Надеюсь, – процедил Уолгаст.

Дежурный по станции взял удостоверения Уолгаста и Дойла и попросил подождать. Стандартная проверка заключалась в пробивании номеров документов по базе: данные ФБР, министерства национальной безопасности, полиции штата и местной полиции сводились в единую систему, поэтому отслеживать их перемещения не составляло ни малейшего труда. Брэд налил себе мутного кофе, сделал пару глотков и швырнул стаканчик в мусорный контейнер. На стене красовался плакат с перечеркнутой сигаретой, но табачным дымом в приемной воняло словно от старой пепельницы. Часы показывали начало седьмого, значит, рассвет примерно через час.

Вернулся дежурный, опрятный, но довольно непримечательный мужчина в серой форме Департамента внутренней безопасности, и протянул удостоверения.

– Порядок, джентльмены, не смею задерживать. Только один момент: тут сказано, что вчера вы должны были вылететь в Денвер. Вероятно, ошибка закралась, а потому я должен внести изменения.

Уолгаст выдал заранее приготовленный ответ.

– Никакой ошибки нет. Нас перенаправили в Нашвилл забрать свидетеля.

Дежурный на секунду задумался, потом кивнул и ввел новые данные в систему.

– Да, вполне логично. Конечно, напрасно они вас самолетом не отправили. Путь-то неблизкий.

– А что делать?! Приказано – надо выполнять.

– Оно и понятно, брат.

Уолгаст с Дойлом вернулись к машине, мальчишка-пограничник помахал им рукой, и через несколько секунд они снова неслись по шоссе.

– В Нашвилл? – спросил Дойл.

Уолгаст кивнул, не сводя глаз с дороги.

– Ты только подумай! Если ехать по Пятьдесят пятой трассе, наткнемся на КПП в Арканзасе и в Иллинойсе – один к югу от Сент-Луиса, второй на полпути между Нормалом и Чикаго. А если пересечь Теннесси по Сороковой трассе, первый КПП попадется на другом конце штата, на пересечении с Семьдесят пятой трассой. Иными словами, отсюда до Нашвилла КПП больше не будет и данные о том, что мы туда не доехали, в единую систему не попадут. Мы заберем субъекта в Мемфисе, свернем на территорию Арканзаса, обогнем оклахомский КПП, сделав большую петлю вокруг Талсы, к северу от Уичито вернемся на Семидесятую трассу и встретимся с Ричардсом на колорадской границе. Следующий КПП ждет нас в Теллуриде, Сайкса это устраивает: никто не скажет, что мы были в Мемфисе!

– А как насчет моста на Сороковой трассе? – озабоченно поинтересовался Дойл.

– Придется объехать, благо крюк небольшой. Милях в пятидесяти южнее Мемфиса есть старый мост через Миссисипи, на арканзасском берегу сообщающийся с внутриштатным шоссе. Большие автоцистерны из Нового Орлеана на мост не допускаются, он предназначен только для легковушек и почти полностью автоматизирован. Разумеется, нас засечет сканер штрих-кода и камеры слежения, но эту проблему мы потом решим, если потребуется. От моста отправимся на север, так что к югу от Литл-Рока попадем на Сороковую трассу.

Они поехали дальше. Уолгаст уже собрался включить радио и послушать погоду, но передумал. Несмотря на ранний час, сонливости он не чувствовал и отвлекаться не желал. Когда небо посветлело до серовато-голубого, они были чуть севернее Джексона, то есть преодолели почти две трети пути. Дождь перестал, затем начался снова. Вдоль шоссе тянулись холмы, уходящие к самому горизонту, словно морские волны. Казалось, сообщение Сайкса пришло не накануне, а несколько дней назад, но Уолгаст думал о нем практически беспрестанно.

«Эми БФ, белая. Криминальное досье отсутствует. Поплар-авеню 20323, Мемфис, Теннесси. Забрать не позднее субботнего вечера. В контакты не вступать. ТВНТ. Сайкс»

ТВНТ значило «тише воды, ниже травы», мол, ваша задача, агент Уолгаст, не охотиться за призраками, а стать призраком самому.

– Хочешь, я за руль сяду? – прервал молчание Дойл, и по его голосу Уолгаст понял: коллегу терзают те же мысли. Эми БФ… Кто такая эта Эми БФ?

Брэд покачал головой. Утреннее солнце все увереннее пробивалось сквозь мокрое одеяло туч над дельтой Миссисипи. Уолгаст включил «дворники», сгоняя с лобового стекла дождевые капли.

– Нет, – сказал он, – все в норме.

5

С Субъектом Ноль что-то творилось.

Целых шесть дней он сидел в углу и не выходил даже на кормежку – просто сидел там, словно гигантское насекомое. На ИК-локаторе он выглядел сияющим пятном среди теней. Время от времени Субъект Ноль менял позу – сдвигался на пару футов вправо или влево, и только. Раньше он вел себя совсем иначе: бывало, оторвет Грей взгляд от монитора или отлучится из отсека выпить кофе или покурить в комнате отдыха – вернувшись к наблюдению, обнаруживает Ноля в новом месте.

Что он делал? Висел? Лип к стеклу? Летал, мать его?

Грею ничего не объяснили. Ни словечком не обмолвились! Для начала, кто такой Ноль? Что-то человеческое в нем определенно имелось: к примеру, две руки, две ноги, голова в нужном месте, уши, глаза, рот. Наличествовал даже поникший член, формой напоминающий морского конька. Однако тут аналогии заканчивались и начинались отличия.

Отличие первое: Ноль сиял. Вообще-то на ИК-локаторах сияют все источники тепла, но фигура Субъекта Ноль пылала, словно спичка, так ярко, что болели глаза. Даже его дерьмо сияло и пылало. Гладкое, зеркально-блестящее, безволосое тело казалось витым – именно это слово пришло на ум Грею, – точно кожу натянули на витки веревки, а оранжевые глаза цветом напоминали дорожные конусы. Сильнее всего пугали зубы. Когда из стереосистемы слышалось серебристое звяканье, Грей не сомневался, в чем дело, – это на цементный пол падал очередной зуб Ноля. За день зубов выпадало штук пять, и в обязанности Грея входило собирать их и выбрасывать в мусоросжигатель. Бедняга каждый раз содрогался от ужаса: длинные зубы вызывали в памяти шпажки из коктейлей – именно такие нужны, чтобы за две секунды оставить от кролика лишь ошметки меха.

Еще Ноль чем-то отличался от других. Нет, не внешностью: красотой никто из «светлячков» не блистал, но за шесть с лишним месяцев работы на Уровне 4 Грей привык к их виду. Безусловно, небольшие различия имелись, точнее, просматривались при внимательном наблюдении: Номер Шесть был пониже остальных, Номер Девять – поактивнее, Номер семь любил есть вниз головой и жутко сорил, а Номер один трещал без умолку, но странные звуки и горловое бульканье, которые издавал он и его собратья, никакого смысла для Грея не имели.

В самом деле, выделялся Ноль не физическими данными, а ощущениями, которые вызывал. Другого объяснения Грей подобрать не мог. Его «собратья» интересовались людьми за стеклом не больше, чем шимпанзе в зоопарке, а вот Ноль явно обращал на людей внимание. Каждый раз, когда решетка опускалась и блокировала Ноля в глубине гермозоны, а Грей, натянув биозащитный костюм, через шлюз входил, чтобы убраться или принести кроликов, – Господи, почему именно кроликов? – в затылке покалывало, словно там ползала целая стая муравьев. Грей быстро расправлялся с работой, стараясь не отрывать глаз от пола, но, когда выбирался в зону деконтаминации, сердце неслось бешеным галопом, а лицо покрывалось испариной. Даже сейчас, когда их разделяло стекло двухдюймовой толщины и Ноль повернулся так, что виднелась лишь его блестящая спина и длинные ноги, или, скорее, лапы, Грей ощущал, как разум «светлячка» рыщет по темному отсеку и, словно радар, пеленгует все происходящее.

Тем не менее нынешняя работа Грея вполне устраивала, особенно по сравнению с некоторыми из предыдущих. Здесь он всю смену решал кроссворды, глазел на монитор и составлял отчеты – что Ноль съел, что не съел, сколько раз ссал и срал – да копировал файлы жестких дисков, когда многочасовая видеохроника, фиксирующая почти неподвижного Ноля, сжирала всю память. Интересно, а другие «светлячки» едят? Спросить бы кого-нибудь из лаборантов… Может, «светлячки» бастуют, может, устали от кроликов и хотят белок, опоссумов или кенгуру? Прикольно догадки строить, особенно с учетом того, как они едят. За трапезой Ноля Грей наблюдал только однажды – и этого оказалось более чем достаточно, чуть вегетарианцем не стал! – но запомнил, что у светящихся тварей имелись свои причуды, взять хотя бы «правило десятого кролика». Кто объяснит, в чем тут дело? Даешь «светлячкам» десять кроликов, девятерых они уминают сразу, а десятого оставляют, словно про запас берегут. Когда-то у Грея жил пес, который вел себя точно так же. Грей звал его Мишкой, хотя медведя он напоминал не очень, шерсть, например, была не бурой, а рыжеватой, с подпалинами на морде и груди. Утром Мишка съедал полмиски корма, а вторую половину уничтожал ночью. Грей в это время уже спал, но порой часа в два-три просыпался от хруста гранул, перетираемых собачьими зубами. Наутро миска у плиты оказывалась пустой. Мишка был славный пес, лучший из всех, что жили у Грея. Сколько воды утекло с тех пор… Мишку пришлось бросить, и он наверняка давно сдох.

Все гражданские работники – и обслуга, и кое-кто из лаборантов – жили вместе в казармах у южной границы объекта. Комната Грея вполне устраивала: и тебе кабельное телевидение, и горячий душ, и никаких счетов! Покидать территорию запрещалось, но Грея это особо не напрягало – все необходимое под рукой, платят хорошо, не хуже, чем на нефтяной вышке. Денежки исправно капали на офшорный счет. С гражданских лиц, принятых на работу согласно особому соглашению в рамках Закона о защите в чрезвычайных ситуациях, даже налоги не взимались. Еще год-два, и, если не тратить слишком много на конфеты-сигареты, он отложит достаточно, чтобы убраться подальше от Ноля и К˚. Другие ребята из обслуги были ничего, но Грейс держался особняком. Вечерами он отсиживался в своей комнате и смотрел «Трэвел чэннел» или «Нэшнл географик», выбирая, куда отправится, когда поднакопит денег. Сперва думал о Мексике: места там предостаточно, ведь все население здесь, вокруг «Хоум депо» околачивается в поисках работы. Но на прошлой неделе показали программу о Французской Полинезии – невероятной голубизны вода, домики на сваях, – и бедный Грей растерялся: что же выбрать? Сорокашестилетний, он дымил как паровоз и чувствовал: наслаждаться праздником жизни осталось лет десять. Его отец курил не меньше, последние годы жизни не мог ни ходить, ни дышать самостоятельно, а за месяц до шестидесятилетия упал ничком и не поднялся.

Время от времени возникало желание выбраться на волю и хотя бы оглядеться. Грей знал, что он где-то в Колорадо, во-первых, по номерам машин, во-вторых, по свежим номерам «Денвер пост», которые периодически оставляли научные сотрудники: этим покидать объект не запрещалось. В общем, тот еще секрет, что бы ни твердил Ричардс. Однажды после сильной метели Грей с другими ребятами из обслуги убирал снег с крыш и над вершинами деревьев увидел что-то вроде лыжного курорта – подъемник и фигурки, несущиеся вниз по склону. До курорта было миль пять, не больше. «Надо же, где-то война и разруха, а где-то идиллия!» – удивился Грей. Сам он в жизни на лыжах не катался, но знал: за побелевшими от снега деревьями наверняка увидит бары, рестораны, джакузи, сауны и счастливых людей, которые потягивают вино в клубах ароматного пара. По «Трэвел ченнелу» такое постоянно показывают.

Стоял март, зимний для гор месяц, снег и не думал таять, а едва садилось солнце – температура кубарем катилась вниз. Сегодня еще и ветер дул. По дороге к казармам Грей спрятал руки в карманы парки и поднял воротник повыше. Метель напоминала череду пощечин и булавочных уколов, а перед глазами стоял остров Бора-Бора и домики на сваях. Плевать, что Ноль потерял интерес к крольчатине! Ест он или голодает – какая разница? Скажут кормить «светлячка» яйцами Бенедикт – пожалуйста, слушаюсь и повинуюсь! Вот бы узнать, сколько стоит такой домик? В нем и канализация не нужна. Понадобилось отлить – выбрался на крылечко и с богом… Во время работы на нефтяной вышке в Персидском заливе Грей придумал себе забаву: выберется на платформу рано поутру или поздно вечером и с высоты двести футов справит нужду. Кайф – словами не передать! Струйка изгибалась дугой и летела в далекую синь. В такие моменты Грей одновременно казался себе великаном и букашкой.

Сейчас нефтяную промышленность интенсивно опекало государство, и все экс-коллеги Грея как сквозь землю провалились. После трагедии в Миннеаполисе, взрыва на складе горючего в Сикокусе, теракта в лос-анджелесском метро и, разумеется, событий в Иране, Ираке и бог весть где еще экономику заело, как неисправную передачу. С травмированными коленями, прокуренными легкими и отнюдь не безупречной биографией хлебная должность Грею не светила. Когда ему позвонили, он почти год сидел без работы. Грей не сомневался: опять позовут на вышку, вероятно, иностранную. По телефону толком ничего не объяснили, а приехав по указанному адресу, Грей с удивлением обнаружил неприглядное помещение с замазанными мылом окнами, расположенное в заброшенном молле недалеко от далласской ярмарочной площади. Когда-то здесь был магазин видеотехники «Киномир Дикого Запада» – название Грей с трудом распознал в полуосыпавшейся буквенной абракадабре на почерневшем фронтоне. Рядом прежде находился китайский ресторан, чуть дальше – химчистка. Грей попросил таксиста пару раз объехать молл: вдруг он адрес неверно записал, а просто так выбираться из прохладного салона не хотелось. Стояла тридцатипятиградусная жара – обычное для техасского августа дело, только к такому не привыкнешь. Неподвижный воздух пах копотью, а солнце сияло, как головка молотка, который вот-вот опустится на затылок. Дверь оказалась закрыта – Грей нажал на кнопку звонка и целую минуту обливался потом, прежде чем на массивной связке зазвенели ключи и щелкнул замок.

В торговый зал поставили письменный стол и пару шкафчиков, но первыми в глаза бросались пустые полки, где некогда лежали диски, и паутина проводов, болтающихся в прорехах между потолочными плитами. У дальней стены притаилась большая картонная фигура – неизвестная Грею кинозвезда, лысый негр в солнечных очках. Бицепсы бугрились так, словно хлыщ спрятал под футболку консервы, чтобы вынести из супермаркета. Фильм, который представлял хлыщ, Грею не вспомнился. Он заполнил анкету, но мужчина и женщина, проводившие собеседование, едва на нее взглянули. Пока данные вносились в базу, Грея попросили пописать в стаканчик, а потом выдали ему полиграф. Что же, ничего нового, главное не сомневаться в себе, даже когда говоришь правду. Разумеется, Грея спросили об отсидке в Бивилле – как же иначе! – и он выложил все начистоту. Полиграфу не соврешь, особенно если речь о документально подтвержденном факте и особенно в Техасе, где, используя Интернет, можно получить абсолютно любую информацию. Как ни странно, отсидка никого не смутила. Судя по всему, представители работодателя уже многое знали, поэтому в основном задавали вопросы личного характера, какие редко включают в анкеты. Есть ли у него друзья? (Почти нет.) С кем он в данный момент живет? (Один, как и всегда.) Есть ли у него родственники? (Тетка в Одессе, штат Техас, которую Грей не видел уже лет двадцать, и какие-то двоюродные… Черт, как же их зовут?) Кто его соседи по трейлерному парку в Аллене? (Какие еще соседи?) И так далее и тому подобное. Каждый его ответ все больше радовал интервьюеров. Они пытались это скрыть, но радость читалась в их лицах, как в раскрытой книге. Тогда Грей окончательно решил, что эти двое не из полиции, а он напрасно беспокоился об этом с самого начала собеседования.

Через пару дней – к тому времени Грей сообразил, что не знает имен интервьюеров и даже не может описать их внешность, – он уже летел в Шайенн. Ему рассказали о размере жалованья, о годичном запрете покидать территорию объекта (Грей совершенно не возражал) и болтать о том, куда направляется (как же болтать, если сам не знаешь?). В аэропорту Шайенна его встретил жилистый насупленный коротышка в черном спортивном костюме. Он представился Ричардсом и повел на стоянку к микроавтобусу, где уже ждали двое мужчин, вероятно прилетевших другими рейсами.

Ричардс распахнул водительскую дверь, вытащил холщовую сумку размером с наволочку и открыл ее, словно голодный рот.

– Кладем сюда бумажники, сотовые, фотографии, другие личные вещи и, если есть, любые предметы с надписями: ручки из банка, печенья-гадания – короче, все! – велел он.

Они покорно выпотрошили карманы, сложили сумки в багажник и сели в автобус. Лишь когда двери захлопнулись, Грея осенило: окна-то затонированы! Снаружи микроавтобус выглядел совершенно непримечательно, а вот внутри… Кабину водителя заблокировали, а в салоне оставили лишь привинченные к полу виниловые сиденья. Ричардс позволил назвать друг другу только имена, фамилию с биографией следовало держать при себе. Попутчиков звали Джек и Сэм. Оба очень напоминали Грею самого себя и казались чуть ли не близнецами: белые парни среднего возраста с короткими стрижками, грубыми натруженными руками и «рабочим» загаром до запястий и по вырезу футболки. Грей привык, что его зовут по фамилии, а имя Лоренс использовал так редко, что оно стало почти чужим. Едва он произнес его, пожимая руку Сэму, как сразу почувствовал себя иначе, словно в Далласе на самолет сел один человек, а в Шайенне приземлился другой.

Тонированные окна не позволяли определить, куда их везут, и на душе кошки скребли. Грей чувствовал: микроавтобус нарезает круги возле аэропорта. Не представляя, что делать и о чем говорить, он и его попутчики скоро уснули. Проснувшись, Грей не смог даже приблизительно определить, который час, и умирал от желания отлить. Вот, пожалуйста, побочный эффект Депо-Поверы! Он поднялся и постучал в раздвижную перегородку между салоном и кабиной.

– Эй, мне нужна санитарная остановка!

Ричардс отодвинул перегородку, позволив Грею взглянуть в лобовое стекло микроавтобуса. Солнце село, и двурядная асфальтовая дорога была темной и пустой. Вдали, там, где небо соприкасалось с горной цепью, Грей заметил полоску малиновых огней.

– Простите, но мне срочно нужно отлить! – объяснил он, слыша, как за спиной просыпаются попутчики.

Ричардс нагнулся и протянул Грею прозрачную пластиковую бутылку с широким горлом.

– Сюда писать?

– Ага, – коротко ответил Ричардс и без лишних слов задвинул перегородку. Грей опустился на сиденье и внимательно изучил бутылку: объем вроде бы достаточный, но вытаскивать своего дружка здесь, перед парнями… От негодования мышцы вокруг мочевого пузыря судорожно сжались.

– Ни за что в нее ссать не буду, – процедил Сэм. Он сидел с закрытыми глазами, прижав ладони к коленям. Лицо буквально дышало напряжением. – Лучше потерплю.

Микроавтобус покатил дальше. Грей заставлял себя думать о чем угодно, только не о разрывающемся мочевом пузыре, но разве организм обманешь? Казалось, внутри плещется целый океан! Вот автобус подскочил на кочке, «океан» обрушился на берег, и Грей непроизвольно застонал.

– Эй! – закричал он, снова стуча в перегородку. – Эй, мистер, послушайте!

– В чем дело? – недовольно осведомился Ричардс.

Грей просунул голову в кабину и шепотом, чтоб другие не слышали, взмолился:

– Послушайте, я не могу в бутылку… Действительно, не могу! Пожалуйста, остановите!

– Тогда терпи, мать твою!

– Я серьезно… Прошу вас, умоляю! Не могу, не могу терпеть! У меня проблемы с мочевым пузырем!

Ричардс раздраженно вздохнул. На миг их взгляды встретились в зеркале заднего обзора, и Грей принялся гадать, знает ли Ричардс правду.

– Ладно, но встанешь так, чтобы я видел, и смотри, по сторонам не оглядываться! Я серьезно!

Микроавтобус притормозил у обочины.

– Ну, скорее… Скорее… – бормотал Грей. Едва открылась дверь, он вылетел из салона, бросился прочь от фар микроавтобуса и осторожно спустился по насыпи, чувствуя, как внутри тикает часовой механизм бомбы. Пастбище… Он попал на пастбище, залитое холодным сиянием новорожденного месяца. Хотелось уйти футов на пятьдесят, а то и дальше, чтобы расслабиться по-настоящему. Дорогу загородил невысокий забор, и, несмотря на травмированные колени и разрывающийся мочевой пузырь, Грей перемахнул через него с легкостью оленя. «Стой, мать твою, стой сейчас же!» – орал ему вслед Ричардс, потом кричал на Сэма с Джеком, чтобы не следовали дурному примеру. Росистая трава шуршала о штанины и мочила сапоги. На полшага впереди по полю метался красный огонек, бог знает от чего. Грей чувствовал и запах коров, и их присутствие. Они были совсем рядом. Душа всколыхнулась от паники: вдруг коровы за ним следят?

Следят, не следят, Грей больше не мог терпеть ни секунды. Он остановился, расстегнул ширинку и, справляя нужду, застонал от облегчения. Никаких изящных золотых дуг – из него хлестало, как из неисправного гидранта. Он писал, писал и писал. Боже милостивый, какое восхитительное, прекраснейшее на свете чувство, из него же словно затычку вынули! Грей чуть ли не радовался, что пришлось так долго ждать.

А потом все кончилось: внутренняя канистра опустела. Грей на миг застыл, обнаженной плотью ощущая свежесть ночного воздуха. В душе воцарилась абсолютная, почти божественная благодать. Перед ним огромным скрипучим от хора сверчков ковром расстилалось поле. Грей вскрыл пачку «Парламента», вытащил сигарету и, закурив, посмотрел на горизонт. В спешке он едва заметил месяц, похожий на светящуюся сырную корку или кончик женского ногтя, приклеенный к небу над горами. А звезды… Надо же, сколько звезд высыпало!

Грей развернулся и взглянул на шоссе. В свете фар виднелся застывший у обочины микроавтобус и одетый в спортивный костюм Ричардс с чем-то блестящим в руках. Грей перемахнул через забор и заметил бредущего по полю Сэма, а потом Джека: тот бежал через дорогу с противоположной стороны. Вся троица вернулась к автобусу практически одновременно.

Ослепительно-яркие фары озаряли Ричардса – он стоял, уперев руки в бока. Неизвестная блестящая штуковина исчезла из вида.

– Спасибо! – прокричал Грей сквозь урчание работающего вхолостую мотора, докурил сигарету и отшвырнул бычок. – Я правда не мог терпеть.

– Да пошел ты, придурок! – буркнул Ричардс. Джек с Сэмом не отрывали глаз от асфальта. Ричардс кивнул на микроавтобус. – В салон, живо! И больше ни единого слова, ясно?

В подавленном молчании они расселись по местам, микроавтобус тронулся и отъехал от обочины. Тут Грея осенила догадка, даже на попутчиков смотреть не потребовалось. Во-первых, эти двое, Джек и Сэм, напоминали его не только внешне. Во-вторых, блестящая штуковина, которую недавно сжимал в руке Ричардс, сейчас наверняка лежала в кармане его спортивного костюма или в бардачке. Красный танцующий по пастбищу огонек принадлежал ей.

Одно неосторожное движение, и Ричардс бы его пристрелил.

* * *

Раз в месяц Грей колол себе Депо-Поверу, а каждое утро принимал по маленькой звездообразной таблеточке спиронолактона. Это было основным условием его освобождения и продолжалось уже много лет, но, откровенно говоря, Грей ничуть не возражал. Теперь даже бриться так часто не приходилось. От спиронолактона, блокиратора андрогенных рецепторов, яички уменьшились, а щетина появлялась лишь на второй, а то и на третий день, волосы стали тонкими и мягкими, как у ребенка, а кожа чище и нежнее, несмотря на курение. Разумеется, имелись и «психологические плюсы», как их называл тюремный психотерапевт. Он стал куда спокойнее, чем прежде. Теперь проблемы пару дней кружили вокруг него назойливыми мухами и лишь потом проникали в сознание. Грей спал как убитый и никогда не помнил сны. Непонятное чувство, пятнадцать лет назад заставившее притормозить у обочины – в тот день все и началось, – давно исчезло. Возвращаясь к тому жизненному периоду и случившемуся впоследствии, Грей по-прежнему морщился от неприятного ощущения. Однако даже оно стало неопределенным, как смазанная картинка или недовольство плохой погодой, которую все равно не исправить.

Зато Депо-Повера, подобно всем стероидам, творил с мочевым пузырем черт знает что. Подружки тоже не появлялись, но, вероятно, Грей сам никого к себе не подпускал. Психотерапевт предупреждал, что так случится, и, подобно всем остальным, это предупреждение сбылось. Неудобства оказались минимальными, хотя спокойно воспринимать источники раздражения он научился не сразу: детей (поэтому и стал работать на нефтяных вышках), беременных женщин, площадки отдыха у шоссе, телепрограммы, которые раньше смотрел без задней мысли (не только эротику, но и кое-что из спорта и даже выпуски новостей). Грею запрещалось подходить к школам и детсадам ближе чем на двести ярдов, и его это устраивало. В два-три часа дня он старался не садиться за руль и порой делал крюк в несколько кварталов, только чтобы не встретить школьный автобус. Он даже желтый цвет разлюбил! Короче говоря, ощущения странные, совершенно необъяснимые, но лучше так, чем в тюрьме. Да и вообще, лучше так, чем жить, как прежде, чувствуя, что вот-вот съедешь с катушек.

«Видел бы отец, каким паинькой я стал от лекарств, – подумал Грей. – Может, и простил бы!» Доктор Уайлдер, тюремный психотерапевт, день-деньской твердил о прощении. В списке любимых это слово занимало лидирующую строчку. Уайлдер называл прощение первым шагом на длинном и извилистом пути к новому исправленному себе. Мол, порой исправление – это путь, а порой – дверь, лишь открыв которую можно помириться с прошлым и побороть внутренних демонов, «плохого себя», живущего в «себе хорошем». Во время сеансов Уайлдер активно жестикулировал, то и дело ставя в воздухе невидимые кавычки. Грей подозревал, что доктор – тот еще специалист и, вероятно, кормит своей брехней всех заключенных, но не мог не признать, что насчет «плохого себя» он прав. «Плохой Грей» действительно существовал и иногда – да что там, почти всю прошлую жизнь – был единственной его ипостасью. Встречаться с «плохишом» совершенно не хотелось, поэтому Грей собирался принимать лекарства до конца своих дней, пусть даже предписанные судом десять лет уже давно прошли.

Сквозь метель Грей добрел до казармы и, прежде чем закрыться в своей комнате, съел в столовой порцию тако. По вторникам играли в бинго, но Грея не тянуло. Пару раз он садился играть и потерял как минимум двадцать долларов. Победителями неизменно оказывались солдаты, и Грей решил, что они жульничают. По большому счету бинго – игра глупейшая, предлог курить одну сигарету за другой, а этим можно бесплатно заниматься в своей комнате. Грей лег на кровать. Так, теперь подушку под голову, пепельницу на живот и включить телевизор! На территории объекта многие каналы не транслировались: ни тебе Си-эн-эн, ни Эм-эс-эн-би-си, ни Эм-ти-ви, ни правительственного, ни развлекательного канала. Впрочем, ни один из них Грея больше не интересовал. Рекламные ролики блокировали: пару минут голубел пустой экран, а потом снова начиналась передача. Грей щелкал кнопками пульта, пока не остановился на военном канале, где рассказывали об операции «Нептун» – высадке десанта союзных войск в оккупированной фашистами Нормандии. Грей с детства любил историю, в школе даже отметки хорошие получал. Имена и даты он запоминал без труда, а остальное сводилось к элементарной писанине.

Растянувшись на кровати – даже форму не снял! – Грей курил и смотрел, как солдаты на лодках плывут к берегу, палят, швыряют гранаты. Пехотинцы высаживались с кораблей, поливающих скалы оккупированной Нормандии шквалистым огнем. «Вот это война!» – с восхищением подумал Грей. Кадры хроники дрожали и расплывались, но на одном Грей отчетливо увидел руку – руку фашиста, – высунутую из укрытия, которое бравый американский солдат только что обстрелял из огнемета. Обугленная рука дымилась, как куриное крылышко, случайно оставленное на гриле. Отца Грея дважды посылали военным фельдшером во Вьетнам. Интересно, что бы он сказал про эту руку? Порой Грей забывал, что отец был фельдшером: ссадины-раны-порезы всегда обрабатывала мать.

Грей закурил последнюю сигарету и выключил телевизор. Два дня назад Джек и Сэм сбежали, не сказав никому ни слова. Грей согласился работать двойную смену, что означало: к шести утра следовало вернуться на Уровень 4. Напрасно они так, ведь полный год еще не отработали, значит, теряли все жалованье. Ричардс без обиняков заявил: подобное развитие событий его совершенно не радует и мечтающим о побеге нужно хорошо подумать, очень хорошо, на совесть! Маленькое выступление состоялось во время завтрака. Ричардс обвел столовую пронизывающим взглядом, словно рассерженный физрук на уроке, и Грей вперил глаза в тарелку с яичницей. Поступок Сэма с Джеком его не касался, предупреждение тоже: он-то никуда бежать не собирается! Да и с парнями теми он по-настоящему не дружил, так, перекинется парой слов, чисто чтобы время убить. По сути, их побег для него означал лишь одно – дополнительный заработок. За каждый сверхурочный выход давали пять сотен, в неделю таких выходов набиралось три плюс еще сотня премиальных. Пока деньги капали на счет, а банковские выписки радовали глаз, Грей был готов сидеть в горах хоть до светопреставления.

Грей снял форму и выключил свет. Метель стучала в окно, шуршала, словно песок в бумажном пакете. Каждые двадцать секунд жалюзи окрашивались в красный цвет: вспыхивал сигнальный огонь на западной границе объекта. Порой лекарства вызывали бессонницу и судороги в ногах, но пара таблеток ибупрофена устраняла проблемы. Иногда Грей просыпался среди ночи, чтобы отлить или выкурить сигарету, хотя чаще всего до утра спал как убитый.

Сегодня он лежал в темноте, пытался успокоиться, но мысли упорно возвращались к Нолю. Вероятно, это обугленная рука фашиста из передачи заставляла думать о «светлячке», о пленнике-Ноле. Вести себя за столом того явно не учили, и расправа над кроликами была зрелищем не для слабонервных, но ведь есть надо, а Ноль есть отказывался. Он день-деньской торчал за стеклом и якобы спал, только Грей в это не верил. Из чипа в шее Ноля на пульт управления поступали данные; в одних Грей разбирался, в других – нет. Тем не менее он понимал, какие показатели означают сон: они не соответствуют показателям бодрствования. К примеру, пульс Ноля отличался стабильностью – сто два удара в минуту с минимальным отклонением в ту или иную сторону. Лаборанты, заглядывавшие в диспетчерскую снять данные с чипа, не говорили об этом ни слова, только делали пометки в своих наладонниках. Но разве сто два удара в минуту – это сон? Грей так не считал.

Но самое главное, Ноль не казался спящим. Ну вот, опять он думает об ощущениях, которые вызывает Ноль! Ерунда ведь, зачем из-за ерунды париться? Эх, ладно, пусть… Так вот, ощущения… Нечто подобное Грей чувствовал, глядя на кошек, которых терпеть не мог. Спящая на крыльце кошка на самом деле не спит. Спящая на крыльце кошка караулит неосторожную мышь. А кого караулит Ноль? Вдруг ему просто кролики надоели? Вдруг ему хочется шоколадного пирожного, бутерброда с колбасой или индейки тетрацини? Грей чувствовал, этот парень и бревно готов сожрать! Конечно, с такими зубами ему и бревна нипочем!

«Брр, зубы!» – содрогнулся Грей и тут же одернул себя: нужно спать, а не загадки разгадывать. На часах полночь, еще немного покрутишься, и настанет утро, а в шесть начинается смена. Грей встал, выпил два ибупрофена, выкурил сигарету, помочился, чтобы до утра не беспокоиться, и юркнул под одеяло. Прожекторы скользнули по окну раз, другой, третий… Грей закрыл глаза и представил себе эскалатор. Этой уловке его научил Уайлдер. Он твердил, что Грей внушаемый, то есть легко поддается гипнозу, и частенько использовал «эскалаторный гипноз». «Ты на эскалаторе, на медленно ползущем вниз эскалаторе…» И Грей представлял эскалатор. Какой именно, значения не имело: Грей видел себя то в аэропорту, то в торговом центре. В общем, следовало представить, что ты на эскалаторе и медленно едешь вниз, причем «вниз» означало не на первый этаж или к выходу, а в прохладное, озаренное голубоватым светом место. Иногда Грей видел длинный эскалатор, иногда несколько коротких, на которых спускался на один этаж, поворачивался и спускался ниже. Сегодня представился длинный. Ступени негромко щелкали под ногами, а резиновый поручень был гладким и холодным. Эскалатор двигался плавно и медленно, Грей уже чувствовал манящую голубизну, но рассмотреть не пытался: на нее не смотрят, в нее погружаются. Если она накрывает с головой и заполняет изнутри, значит, ты уже спишь.

«Грей!»

Свет заполнил его изнутри, но, как ни странно, не голубой, а теплый оранжевый, пульсирующий, словно сердце. Часть сознания говорила: «Грей, ты спишь и видишь сон», но другая, которая в том сне находилась, слушать не желала. Грей спускался, двигался сквозь пульсирующий оранжевый свет.

«Грей, я здесь!»

Оранжевый свет стал золотым. Солома… Амбар… Грей попал в амбар! Сон оказался воспоминанием, но не совсем обычным. Грей валялся в соломе, и она липла к рукам, лицу, волосам. Рядом лежал другой мальчишка, кузен Рой. На самом деле Рой кузеном не был, но Грей его так называл. Рой очень напоминал соломенное пугало и смеялся во все горло. Они кувыркались, тузили друг друга, дурачились, а потом настроение изменилось, резко, как меняются песни на диске. Грей чувствовал запах соломы, запах собственного пота, смешавшегося с потом Роя, вместе они сложились в аромат летнего вечера и стали частью воспоминаний о детстве. «Ну, снимай джинсы! – тихо сказал Рой. – Я тоже сниму. Не бойся, нас не засекут! Я покажу, что и как, а ты повторяй. Кайф обалденный!» Грей опустился на колени перед кузеном.

«Грей! Грей!»

Рой не обманул, кайф и впрямь был обалденный, даже лучше, чем от лазанья по канату на физкультуре. Как сильное чихание, которое нарастает, нарастает, а потом пробирает насквозь, заставляя петь все тело. Грей закрыл глаза и окунулся в негу.

«Грей! Слушай меня, Грей! Я уже близко!»

Но рядом с ним уже был не Рой. Песня сменилась снова – послышался рев мотора и тяжелые шаги на лестнице. Вот он в последний раз увидел Роя, потом тот обуглился и задымился, как крылышко. Отец орудовал ремнем, большим черным ремнем, это Грей определил, не глядя. Он зарылся лицом в солому – ремень коснулся обнаженных ягодиц, потом еще, еще и еще. Но вот вместо ремня появилось нечто другое, вспарывающее, раздирающее изнутри. «Тебе же это нравится, правда? Не ори, лучше давай по-хорошему!» Это не отец… Теперь Грей вспомнил: его терзал не только черный ремень и не только отец. Отца заменили мучителем: «Его зовут Курт, теперь он твой папа» и разрывали изнутри, как далеким снежным утром настоящий отец разорвал себя на водительском сиденье грузовика. Это случилось, когда Грею едва исполнилось шесть. Однажды, проснувшись раньше всех, он увидел: комнату заливает невесомая сияющая белизна, и сразу понял, что его разбудило. Ночью шел снег! Грей откинул одеяло, раздвинул шторы и, мигая, уставился на ослепительный ковер. Снег! В Техасе никогда не выпадал снег. Лед иногда намерзал, но разве сравнить его со снегом из книжек и телепередач – белоснежным пухлым покрывалом, без которого невозможны санки, лыжи, снежные бабы и снежные городки?!

Сердце трепетало от счастья, от самого шанса попробовать что-то новое, от чудесного подарка, который ждал на улице. Грей коснулся стекла и почувствовал, как пальцы пронзили острые стрелы холода. Он отлепился от подоконника, поспешно натянул джинсы и сунул ноги в кроссовки, не потрудившись завязать шнурки. Быстрее, быстрее в сказку! Он выбрался из комнаты и по лестнице спустился в гостиную. Стояло субботнее утро. Накануне вечером родители собрали вечеринку. Позвали много гостей – громкие голоса Грей слышал даже в своей комнате, а сигаретный запах до сих пор не выветрился и клубился под потолком грязной дымкой. Родительская спальня наверху, но встанут они нескоро…

Грей распахнул дверь и выбрался на крыльцо. Ветра не было, студеный воздух пах свежим бельем. Мальчишка жадно вздохнул полной грудью.

«Смотри, Грей, смотри!»

Тут мальчик и увидел отцовский грузовик. Он, как всегда, стоял на подъездной дорожке, но выглядел иначе. Окно, боковое окно с водительской стороны, забрызгано темно-красным, будто краской из баллончика! На фоне снежной белизны она казалась еще краснее и темнее. Неужели это шутка или игра, которую придумал отец, чтобы рассмешить и удивить его, Грея? Знал ведь, что сынишка проснется раньше всех! Мальчик спустился с крыльца и пересек двор. В кроссовки тотчас набился снег, но Грей не сводил глаз с грузовика. Со дна души поднималась тревога. Вдруг его разбудил не снег, а что-то другое? Мотор грузовика работал вхолостую, пачкая снег под выхлопной трубой, а лобовое стекло запотело. За залитым краской окном смутно виднелась темная фигура. Особой силы в маленьких ручках не было, но дверцу грузовика Грей все же распахнул, и отец тут же вывалился на снег.

«Грей! Посмотри, посмотри на меня, посмотри!»

Папа упал навзничь. Один глаз, казалось, смотрел на Грея, но на самом деле в пустоту, мальчик сразу это понял, а второй и вовсе исчез вместе с доброй половиной лица. Создавалось впечатление, что левую половину лица вдавили, как у целлулоидной куклы. Грей знал о смерти не понаслышке: сколько раз видел у дороги раздавленных зверюшек: енотов, опоссумов и даже кошек с собаками. Папа чем-то их напоминал. Он умер, но в правой руке по-прежнему сжимал пистолет, указательным пальцем оплетая колечко, как показывал в тот день на крыльце. «Чувствуешь, какой тяжелый? На людей его наставлять нельзя! Никогда, ни при каких обстоятельствах, понял?» Кровь, смешанная с кусочками – неужели мяса? – и еще чего-то желтого, залила и папино лицо, и куртку, и водительское сиденье, и дверцу с внутренней стороны – все, на что ни посмотри. Тяжелый запах заполнил ноздри и обволакивал рот, словно растаявшая мятная пастилка.

«Грей! Я здесь, Грей!»

Картинка снова изменилась, и Грей почувствовал движение, причем двигался не сам он, а земля. Земля растягивалась, снег шевелился. Грей поднял голову и чуть не ахнул: снег превратился в кроликов, в тысячи пушистых белых кроликов! Они сбежались со всего света и жались друг к другу так, что можно было пройти по двору, ни разу не наступив на землю. Кролики заполонили двор, а потом, словно по команде, повернули к Грею белые мордочки с черными глазками. Они знали, что за фрукт Грей и как он развлекался не только с Роем, но и с другими мальчиками – с теми, что несли из школы тяжелые ранцы, с теми, что отставали от приятелей, с теми, что возвращались домой поодиночке. Тут Грей понял: в луже крови лежит не папа, а Ноль. Ноль был повсюду: разрывал изнутри, пронизывал взглядом, как армия кроликов… Грей открыл рот, чтобы закричать, но не издал ни звука.

«Грей! Грей! Грей! Грей! Грей! Грей! Грей!»

* * *

Ричардс сидел за компьютером в своем кабинете на Уровне 2, сосредоточившись на раскладывании пасьянса «Свободная ячейка». Следовало признать: расклад № 36592 оказался сложным и основательно напрягал мозги. Сколько ходов он уже сделал, сколько раз подбирался к цели, но сложить «дома», в нужный момент открыть тузов или достать красную восьмерку из начала ряда не получалось. Вспомнился расклад № 14712: там тоже возникла загвоздка с красными восьмерками, Ричардс чуть ли не сутки голову ломал!

Однако главная прелесть «свободной ячейки» заключается в том, что пасьянс сходится при любом раскладе. Раздаются карты, и, если правильно проанализировать сложившуюся ситуацию и выработать тактику, рано или поздно пасьянс сойдется. Победный клик мышью – и «дома» сгруппированы. Ричардс плотно подсел на «Свободную ячейку» и никак не мог наиграться. Тем лучше, ведь, включая этот, ему осталось 91048 раскладов. Двенадцатилетний пацан из штата Вашингтон хвастал, что менее чем за четыре года прошел все существующие расклады, в том числе и № 64523, камень преткновения для большинства игроков. Получается, ежедневно он расправлялся с восьмьюдесятью восьмью раскладами, при условии что не пропускал ни Рождество, ни Новый год, ни День независимости. А если время от времени он тратил день-другой на разные пацановские глупости и зимой болел гриппом, в день набегало до сотни раскладов. Разве такое возможно? Этот вундеркинд забил на школу? Или только на домашку? Или он ночами не спит?

Кабинет Ричардса – унылая клетушка, как и все на подземном Уровне 2, в которую закачивались переработанные, отфильтрованные и обогащенные воздух и вода. Порой возникало ощущение, что даже свет люминесцентных ламп здесь используется повторно. Часы показывали половину третьего ночи, но Ричардс, долгие годы довольствовавшийся менее чем четырьмя часами сна, совершенно не тревожился. К стене у его рабочего места крепились тридцать шесть мониторов. На них поступали изображения со всех уголков объекта: от главных ворот, где морозила задницы охрана, и столовой с пустыми столами и сонными дозаторами напитков до лежащих двумя этажами ниже кабинета гермозон с их сияющими обитателями и ядерных аккумуляторов, спрятанных еще ниже, под пятьюдесятью футами голого камня, которые снабжали и были способны снабжать объект энергией еще целый век плюс-минус десять лет. Ричардсу нравилось иметь все уровни перед глазами, анализировать их, как карточный расклад. С пяти до шести утра ожидался новый субъект, так что ложиться спать не имело смысла. «Теплый прием» и регистрация займут не более пары часов, а потом, если захочется, можно вздремнуть прямо на рабочем месте.

Вот он, нужный ход! Под шестеркой лежит черная дама, которая передвинет валета, который откроет двойку, и так далее. Пара кликов мышкой, и пасьянс сошелся. Карты запорхали по экрану, словно пальцы пианиста по клавишам, и появилась надпись: «Начать новую игру?»

Да, черт подери, начать! Ведь игра – самое естественное состояние мира, игра – это война, так было, есть и будет. Разве можно представить ситуацию, чтобы где-то не шла война и люди вроде Ричардса не чувствовали бы себя архивостребованными? Последние двадцать лет оказались весьма удачными, как двадцать удачнейших раскладов в пасьянсе. Вооруженные конфликты произошли в Сараево, Албании, Чечне, Афганистане, Иране, Ираке, Сирии, Пакистане, Сьерра-Леоне, а еще в Индонезии, Никарагуа и Перу.

Ричардс вспомнил день, великий и ужасный день, когда самолеты врезались в башни-близнецы. Услужливое сознание снова и снова воспроизводило жуткие кадры хроники: огненные шары взрывов, падающие тела, разжижение миллиарда тонн бетона и стали, вздымающиеся облака пыли. Чем не киношедевр наступившего тысячелетия? Это гиперэкстремальное реалити-шоу транслировали по всем каналам мира семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки! В тот день он, Ричардс, оказался в Джакарте, сейчас уже не вспомнить, зачем и почему. Он сразу понял, спинным мозгом почувствовал: все должно быть именно так. Военных нужно постоянно чем-то занимать, иначе они к черту перестреляют друг друга! Однако с того дня ситуация изменилась до неузнаваемости. Отныне в войне – настоящей, которая шла уже тысячелетие и обещала продлиться еще тысячу тысячелетий, войне между Ими и Нами, Имущими и Неимущими, их богом и нашим и так далее – воевали люди вроде Ричардса, тихие, неприметные, одетые почтальонами, таксистами или официантами, с глушителями за пазухой или в почтовой сумке. Отныне в ней воевали юные мамочки, везущие в колясках по десять фунтов взрывчатки С4, и школьницы, садящиеся в метро с флакончиками зарина в рюкзаках «Хелло, Китти». Отныне войну вели из кузовов грузовиков, из безликих мотелей рядом с аэропортами, из пещер рядом ни с чем; она обрушивалась на железнодорожные платформы и круизные лайнеры, на супермаркеты, кинотеатры и мечети, на города и села, днем и ночью. Отныне ее вели во имя Аллаха или курдского национализма, христианской миссии «Евреи за Иисуса» или бейсбольной команды «Нью-Йорк янкиз» – причины не изменились и не изменятся никогда: смоешь высокопарную муть, и все снова упирается в размер чьего-то жалования или незаслуженно полученную должность. Только сейчас война шла повсюду, миллионом метастазных клеток расползалась по планете, поражая всех и каждого.

В свете этих изменений проект «Ной» казался вполне целесообразным. Ричардс участвовал в нем с самого начала, с тех пор, как получил первое сообщение от Коула, покойся с миром, говнюк! Важность затеи он осознал, когда Коул собственной персоной навестил его в Анкаре. Пять лет назад Ричардс сидел за столиком у окна, когда в ресторан вошел Коул, размахивая портфелем, в котором наверняка лежали лишь сотовый и дипломатический паспорт. Льняной костюм, гавайская рубаха – ни дать ни взять герой романа Грэма Грина, Ричардс едва не расхохотался. Они заказали кофе, и Коул принялся его просвещать. По-юношески свежее, привлекательное лицо дышало искренним воодушевлением. Коул был родом из маленького городка в Джорджии, но за годы учебы в Академии Филлипса и Принстоне приобрел волевой подбородок и теперь говорил, как Бобби Кеннеди, в которого вселился дух героя-конфедерата Роберта Эдварда Ли. С зубами парню повезло: ровные, прямые, как частокол, и белоснежные, хоть вечерами без света читай – очень в стиле Лиги плюща! Итак, начал Коул с атомных бомб, с того, как мир изменило само их наличие. Пока в сорок девятом русские не провели ядерные испытания под Семипалатинском, мы творили что вздумается – да здравствует «Пакс американа»! Зато теперь каждый первый собирает в своем подвале бомбу, а как минимум сотня допотопных ядерных боеголовок советских времен продается совершенно открыто, и это лишь официально объявленное число! Индия и Пакистан тоже как с цепи сорвались, ну конечно, разве они в стороне останутся? Спасибо, ребята, что превратили уничтожение сотни тысяч человек в будничное событие, очередной пункт в повестке дня второго заместителя главы директората по готовности к чрезвычайным ситуациям и немедленному реагированию.

«Но это, – Коул хлебнул кофе, – под силу лишь нам!» Это означало новый Манхэттенский проект, только помасштабнее. Подробности Коул сообщить не мог – пока не мог, – но в качестве наводки советовал подумать над использованием самого́ человеческого организма в качестве оружия, а вдобавок и о возвращении «Пакс американы», но уже не на короткое время. Навсегда!

Поэтому Коул и прилетел в Анкару. Он искал такого, как Ричардс, – во-первых, лицо неофициальное, а во-вторых и в главных, обладающее практическими навыками, житейской мудростью, если так можно выразиться. Коул уточнил: проект стартует не сию секунду, а через несколько месяцев, когда все кусочки соберутся в цельную картинку. Безопасность имела колоссальное значение, Коул считал ее приоритетом номер один. Ради нее он пошел на личную встречу и вырядился в нелепую гавайскую рубаху, чтобы закупить недостающий актив, чтобы вложить в картинку еще один кусочек.

Увы, красивый план так и остался планом, а события развивались иначе, причем очень давно, начиная с момента гибели Коула. Погибли многие участники проекта, а некоторые превратились… трудно сказать, в кого. Из джунглей вернулись лишь трое, не считая Фаннинга, который уже тогда перерождался… опять-таки, в кого или во что?

Определенно в нечто большее, чем рассчитывал Коул. Возможно, уцелел кто-то еще, но из Управления по специальным видам оружия поступил четкий приказ: опоздавших к вертолету поджарить до хрустящей корочки. Об этом позаботилась разорвавшаяся в горах ракета. Интересно, что бы сказал Коул, если б догадывался, что ему из Боливии не вернуться?

Фаннинга благополучно упрятали в надежное место, Лира доставили в Колорадо, данные о боливийской экспедиции уничтожили, но Ричардс тоже не сидел сложа руки и успел разобраться, из-за чего весь сыр-бор. Из-за ВЗС, или Вируса замедленного старения. Что за умник ввел эту аббревиатуру? Возможных расшифровок-то миллион, например Весьма Запутанное Словосочетание. Это вирус, точнее семейство вирусов, скрывающихся то ли в птицах, то ли в обезьянах, то ли в грязных туалетах. При соответствующих структурных изменениях ВЗС полностью восстанавливает тимус. Ричардс прочел первые работы Лира на эту тему, которые и привлекли внимание Коула, – статьи в журналах «Сайенс» и «Вестник палеовиролога». В них выдвигалась гипотеза о существовании «агента, способного значительно продлить человеческую жизнь, повысить физическую силу и выносливость». Дескать, мировой истории уже известны случаи действия таких агентов. Даже без научной степени по микробиологии Ричардс понимал: затея рискованная, мерзко пахнущая вампирами, хотя в Управлении по специальным видам оружия это слово не употребляли. Попадись оно в работе менее уважаемого ученого, чем Лир, – гарвардский микробиолог все-таки! – статьи прозвучали бы в духе бульварной «Уикли уорлд ньюс». Тем не менее гипотезы Лира равнодушным Ричардса не оставили. Мальчишкой он читал вампирские истории запоем, не только комиксы вроде «Баек из склепа» и «Мрачных теней», но и Брэма Стокера. Разумеется, фильмы тоже смотрел и даже в детстве понимал: на девяносто процентов это ерунда вперемешку с порнухой, но разве не было в них чего-то вызывавшего смутные ассоциации? Торчащие клыки, кровожадность, бессмертие в обмен на душу – вдруг все это не фантазии, а воспоминания или даже инстинктивное чувство некой темной силы, таящейся в человеческом существе? Силы, которую можно разбудить, упорядочить, направить в нужное русло?

В это верили Лир с Коулом. Верили настолько, что отправились в боливийские джунгли искать мертвых туристов, которые оказались немертвыми (дурацкое слово, но ничего лучше в голову не приходит, тем более оно вполне точно описывает состояние «не-смерти») и погубили – буквально на части разорвали – уцелевших членов научной экспедиции: всех, за исключением Лира, Фаннинга, одного из спецназовцев и молодого аспиранта по фамилии Фортс. Если бы не Фаннинг, экспедиция увенчалась бы полным крахом.

Вот Лира было искренне жаль. Вероятно, он по-прежнему думал, что спасает мир… Только ведь он предал свою же мечту, когда связался с Коулом и Управлением по специальным видам оружия! С другой стороны, о чем сейчас думает Лир, не знал никто. Доктор безвылазно сидел на Уровне 4, ел и спал прямо в лаборатории. Небось целый год солнечного света не видел! В самом начале проекта Ричардс покопался-покопался и вытащил на свет немало любопытных фактов. Находкой номер один стал некролог жене Лира, напечатанный в «Бостон глоуб» за шесть месяцев до приезда Коула в Анкару, то есть за целый год до боливийского фиаско. «Элизабет Мейком Лир, сорок один год, диплом бакалавра гуманитарных наук колледжа Смита, диплом магистра гуманитарных наук университета Беркли, доктор философии (диссертация защищена в Чикагском университете), преподаватель английской литературы в Бостонском колледже, помощник редактора «Ренессанс куотерли», автор монографии «Шекспировские чудовища: метаморфозы и раннее Новое время» («Кембридж юниверсити пресс», 2009). Долго, но безуспешно лечила лимфому…». И так далее и тому подобное. Фотографию тоже напечатали – Ричардс назвал бы Элизабет Лир если не красивой, то очень миловидной, разве только худоватой… Сомнений не оставалось: серьезная особа с серьезными жизненными установками. Никаких детей – впрочем, тут, вероятно, дело в облучении и химиотерапии.

Значит, если вдуматься, в основном проект «Ной» осуществлял безутешный вдовец, который сутками не вылезал из лаборатории, пытаясь воскресить любимую жену?

На проект ушли уже пять лет и сотни миллионов долларов. Какими же результатами могли похвастать его участники? Наградой за ежедневные мытарства стали лишь триста дохлых мартышек, черт знает сколько собак и свиней, пяток бомжей и одиннадцать бывших смертников, которые светились в темноте и пугали до безумия. Подобно мартышкам, подопытные бомжи «сгорели» за считаные часы: температура у всех зашкаливала, кровь так и хлестала. Зато выжили смертники: сперва Джайлс Бэбкок, полнейший дебил, которого на Уровне 4 звали Болтуном за привычку трещать без умолку, не пропавшую и после опытов; за ним Моррисон, Чавес, Баффс и остальные. С каждой новой мутацией вирус заметно слабел и становился менее опасным для носителя. Одиннадцать новоиспеченных вампиров – почему бы их так не назвать? – по мнению Ричардса, особым дружелюбием не отличались. Однажды Сайкс признался, что не знает, можно ли их уничтожить. Мол, только если реактивную гранату в горло затолкать. ВЗС – Вампиры – Забубенная Сила! Под действием вируса их кожа превратилась в белковый панцирь, в сравнении с которым кевлар был сущим воском! Единственная уязвимая зона «светлячков» – квадрат со стороной три дюйма – располагается над грудиной, там «кожа» тоньше, значит, пробиваема, по крайней мере теоретически.

Еще «светлячки» буквально источали ВЗС. Полгода назад им заразился один из лаборантов. Каким образом – уму непостижимо, но он вдруг начал блевать на забрало гермошлема и биться в судорогах. Бог знает, что бы случилось, если бы Ричардс не заметил, как несчастный дергается на полу, и не заблокировал Уровень 4! А так пришлось лишь чистить зону деконтаминации и наблюдать за предсмертными мучениями лаборанта. Как же его звали? Сэмюэльс? Сэмюэльсон? Впрочем, это неважно. Скрубберы поработали на славу, и после семидесятидвухчасового карантина Ричардс разблокировал Уровень.

Ричардс ни на секунду не сомневался: когда и если понадобится, он загонит объект в тартарары. Именно это подразумевал «Протокол Элизабет». Тому, кто придумал название – особенно если в шутку, – следовало поставить памятник. В принципе, Ричардс догадывался, как звали героя: Коул, разумеется! Точнее, Коул-в-классическом-варианте, ведь за личиной добродушного завсегдатая загородного клуба скрывался страстный любитель стеба. Элизабет, святые небеса! Кто еще назвал бы Протокол в честь покойной жены Лира?

Ричардс чувствовал, что проект идет не по плану. Наверное, это отчасти из-за монотонности повседневной работы: нельзя же посадить восемьдесят человек на вершину горы, заставив день-деньской считать кроличьи шкурки и помалкивать!

А тут еще сны…

Они снились и Ричардсу, по крайней мере, ему так казалось. Он их не помнил, но порой просыпался с ощущением, что ночью произошло какое-то событие, вроде незапланированной поездки, из которой он только что вернулся. Про сны рассказывали и Джек с Сэмом, отважившиеся на побег уборщики. Нанять в обслугу кастратов придумал Ричардс, и поначалу все было здорово: ребята попались просто золото, сплошь белые и пушистые, а отпадет в них надобность, никто и не хватится. Однако Джек с Сэмом выбрались за территорию объекта в мусорных контейнерах. Ричардс разыскал их следующим же утром в мотеле «Ред руф», милях в двадцати от объекта, – беглецы терпеливо ждали, когда их заберут. Словно заезженные пластинки, они снова и снова говорили о своих снах: об оранжевом свете, зубах, плывущих по ветру голосах, которые звали их по имени. Оба будто умом повредились! Опустившись на краешек кровати, Ричардс терпеливо слушал их болтовню: взрослые ведь, за сексуальные нападения привлекались, а вот поди ж ты – рыдают, шмыгают носом и размазывают сопли по щекам. Кожа бархатная, яйца с горошину – очень трогательно… Вскоре терпение лопнуло. «Ладно, ребята, нам пора, – проникновенно сказал Ричардс. – Никто на вас не сердится!» Он отвез их в чудесное место у реки, чтобы напоследок насладились красотой мира, и застрелил.

Теперь Лиру понадобился ребенок, девочка. От нового требования опешил даже Ричардс. Пьяные бомжи и смертники – это одно, Ричардс считал их утильсырьем, но ребенок… Сайкс объяснил, что все дело в тимусе. Мол, чем меньше ребенок, тем сильнее его тимус, значит, организму проще справиться с вирусом и привести его в латентное состояние. Именно к этому стремился Лир – получить максимум преимуществ без негативных побочных эффектов. Без негативных побочных эффектов! Ричардс чуть не засмеялся. При том, что в прежней человеческой ипостаси «светлячки» были дебилами вроде Бэбкока, за бутылку пива готовыми перерезать горло родной матери?! Впрочем, может, связь здесь и имелась, ведь Лиру понадобился «чистый лист», еще не испачканный и не исписанный гадостями. Что же, если продолжать в таком ключе, в следующий раз Лир потребует младенца! А девочку Ричардс уже присмотрел: пара недель интенсивных поисков, и вуаля! Джейн Доу, белая, около шести лет, словно окурок, брошена в мемфисском монастыре идиоткой-матерью, которой, вероятно, мешала кайфовать. «Чтобы без криминального досье!» – велел Сайкс, а эта околошестилетняя Джейн Доу воды не замутит! Однако уже в понедельник ее собирались передать под опеку Отдела по защите прав детей. Если передадут – все, прощай, шестилетка! Иными словами, в распоряжении оставалось двое суток, при условии, что кайфующая мамаша не потребует дочь обратно, словно забытый на вокзале чемодан. Монахинь Уолгаст утихомирит: пять минут общения, и они за ним не то что на край света, в интим-шоп с радостью пойдут. Ричардс сто раз убеждался: этот парень кого угодно уломает!

Ричардс окинул взглядом мониторы. Все детки лежали в своих кроватках. Бэбкок, по обыкновению, что-то болтал – складки на шее ходили ходуном, как у жабы. Ричардс включил звук и целую минуту слушал рык и клекот, как всегда, гадая, означают ли они, например: «Выпустите меня!», или «Хочу еще кроликов, сейчас же!», или «Ричардс, братан, выберусь – первым делом оторву тебе голову!». Ричардс знал с десяток языков – помимо европейских владел турецким, фарси, арабским, русским, тагальским, хинди и даже немного суахили. Порой в болтовне Бэбкока он различал искореженные, безбожно перемешанные слова, но сейчас, как ни напрягал слух, ничего внятного не улавливал.

– Не спится?

Ричардс обернулся. В дверях стоял Сайкс с чашкой кофе в руках. Он был по-прежнему в форме, только снял галстук и расстегнул мундир. Сайкс пригладил седеющие волосы и развернул кресло так, чтобы сесть лицом к Ричардсу.

– Если честно, мне тоже, – признался Сайкс.

Ричардс уже собрался спросить Сайкса о снах, но передумал: к чему пустое сотрясание воздуха, если ответ читается на лице полковника?

– Я не сплю, – покачал головой Ричардс. – То есть почти не сплю.

– Ясно… Конечно, когда же вам спать? – Сайкс пожал плечами и, сообразив, что ответа не последует, показал на мониторы. – Внизу все нормально?

Ричардс кивнул.

– Под луной больше никто погулять не желает?

Разумеется, он имел в виду Джека с Сэмом, уборщиков и незадачливых беглецов. Вообще-то любовью к иронии и сарказму полковник не отличался, но имел полное право выпустить пар. Чертовы кретины, в мусорные контейнеры спрятались! Вообще-то караульным полагается проверять все, что покидает объект или проникает на его территорию, но они мальчишки, завербовавшиеся на обычную военную службу, вот и ведут себя, как школьники, потому что жизненного опыта шиш да маленько. Каждого из них следовало постоянно держать за яйца, а Сайкс ослабил контроль.

– Я провел с дежурным разъяснительную беседу и уверен, она запомнится ему навсегда.

– Не расскажете, что стало с беглецами?

На эту тему Ричардс распространяться не желал. Да, Сайкс в нем нуждался, но симпатию вряд ли испытывал и недавний поступок точно бы не одобрил.

Сайкс поднялся, обогнув стол Ричардса, подошел к мониторам и отрегулировал изображение так, чтобы захватить крупным планом гермозону Ноля.

– Лир и Фаннинг дружили, – задумчиво произнес полковник.

– Да, я в курсе, – кивнул Ричардс.

– Э-эх! – не сводя глаз с монитора, вздохнул Сайкс. – Вот тебе и дружеское отношение! – Он повернулся к Ричардсу, который по-прежнему сидел за компьютером. Судя по сизым щекам, полковник не брился уже пару дней. Он близоруко щурился на ярком свете люминесцентных ламп и, казалось, не понимал, где находится. – А как насчет нас с вами? – вдруг спросил он. – Мы друзья?

Ричардс едва не присвистнул: ничего себе, так сны Сайкса еще ужаснее? Дружба… Кого это волнует?

– Разумеется, друзья, – отозвался он и позволил себе улыбнуться.

Сайкс впился в него взглядом.

– Вероятно, это не очень важно, – пробормотал он. – Но все равно спасибо!

Ричардс понимал, что терзает Сайкса – девочка. У полковника было два взрослых сына, оба выпускники Уэст-Пойнта, как и он сам. Старший занимался чем-то связанным с разведкой в Пентагоне, а младший служил в Саудовской Аравии в составе танковой части. Кажется, сыновья успели подарить ему внуков, о которых Сайкс вскользь упоминал. О семьях они говорили крайне редко… Так или иначе, решение привезти девчонку полковнику не нравилось. А вот Ричардсу на план Лира было откровенно плевать.

– Вам стоит немного поспать, – посоветовал Ричардс и взглянул на часы. – Очередной теплый прием ожидает нас через три часа.

– Тогда, пожалуй, и ложиться незачем. – Сайкс уже шагнул к двери, но вдруг обернулся и снова поднял усталые глаза на Ричардса. – Строго между нами… Могу поинтересоваться, как вам удалось организовать столь быструю доставку?

– Особых проблем не возникло, – пожал плечами Ричардс. – Из Уэйко его вывезли на военном самолете. Там хоть и резервисты, но воздушная трасса имеет федеральное значение. Самолет приземлился в Денвере вскоре после полуночи.

Сайкс нахмурился.

– Трасса федерального значения – это серьезно, но все равно получилось слишком быстро. Не знаете, из-за чего спешка?

Полной уверенности у Ричардса не было: приказ поступил из Управления по специальным видам оружия, но, если играть в угадайку, он предположил бы, что тут задействованы узкая койка, залитая консервированным супом конфорка переносной плитки, год без солнца и свежего воздуха, кошмары, мотель «Ред руф» и так далее. В принципе, если скрупулезно проанализировать ситуацию (чем Ричардс давно перестал заниматься), то все без исключения события сводились к миловидной заучке Элизабет Мейком Лир, ее долгой битве с раком и прочее, и прочее, и прочее.

– Я заручился поддержкой Лэнгли – за ними должок числился, вот они нам соломку и подстелили, причем всю дорогу, и в прямом и в переносном смысле. Картера будто никогда и не существовало. По большому счету он призрак, даже сигарет купить не сможет.

– Живого человека призраком не назовешь, – нахмурился Сайкс. – У каждого есть знакомые и знакомые знакомых.

– Да, пожалуй, но этот парень буквально на пороге призрачного состояния.

Сайкс промолчал, и оба прекрасно понимали, чем это молчание вызвано.

– Ясно, – вздохнул полковник, – но мне все равно не нравится. Недаром же у нас есть протокол, целый перечень правил. Тридцать дней, три промежуточные тюрьмы, и лишь потом субъекта привозят сюда.

– Это приказ? – в шутку спросил Ричардс. Строго говоря, Сайкс не мог ему приказывать и командиром считался лишь потому, что Ричардс позволял.

– Нет-нет, что вы! – покачал головой Сайкс и подавил зевок. – Не возвращать же субъекта в тюрьму! – Он постучал по косяку. – Дайте знать, когда его привезут. Я буду у себя, спать не лягу.

Поразительно, но едва за полковником закрылась дверь, Ричардс пожалел, что не попросил его остаться. Может, в какой-то степени они действительно друзья? Ричардсу доводилось заниматься самыми разными проектами, и он знал: в определенный момент отношения створаживаются, словно забытое на столе молоко. Работа отходит на второй план, осторожность забывается – так и подмывает излить душу. Это случается, когда к человеку по-настоящему привязываешься, и ни к чему хорошему не приводит. После взаимных откровений все быстро идет под откос.

Картер ничего особенного собой не представлял – так, очередной смертник, утильсырье в человеческом обличье. Но шестилетняя девочка… Она-то Лиру зачем?

Ричардс вновь сосредоточил внимание на мониторах и надел наушники. Бэбкок по-прежнему болтал, забившись в угол. Почему же этот дебил не дает ему покоя? Порой кажется, что Бэбкок владеет его душой, по крайней мере отчасти… Ощущение дурацкое, только как же от него избавиться? Ричардс часами просиживал перед мониторами, вслушиваясь в бормотание, и нередко засыпал прямо в наушниках, за рабочим столом.

Ричардс взглянул на часы. Сколько было времени, он примерно представлял, но удержаться не смог. Начало четвертого. Раскладывать новый пасьянс не хотелось – плевать на малолетнего говнюка из Сиэтла! – и время, оставшееся до прибытия микроавтобуса, раскрыло кровожадную пасть. Чуть зазеваешься, и оно проглотит тебя целиком!

Сопротивляться бесполезно. Ричардс отрегулировал громкость и, откинувшись на спинку стула, принялся вслушиваться в невнятное бормотание.

6

Лейси разбудил шелест дождя о листву за окном.

Эми…

Где Эми?

Лейси быстро поднялась и, накинув халат, побежала на первый этаж. Однако с каждой ступенькой паника улетучивалась: девочка наверняка спустилась позавтракать, посмотреть телевизор или просто оглядеться! Так и оказалось: Эми в новой розовой пижаме сидела на кухне и лакомилась горячими вафлями. Во главе стола устроилась сестра Клэр с чашкой кофе и свежим номером мемфисской газеты «Коммершл эпил». Фактически Клэр была еще не сестрой, а послушницей. Влажная футболка, тренировочные брюки и раскрасневшееся лицо говорили о том, что Клэр только вернулась с пробежки по Овертон-парку.

Послушница отложила газету и улыбнулась Лейси.

– Хорошо, что ты проснулась! А мы уже позавтракали, правда, Эми?

Малышка кивнула, не переставая жевать. Прежде чем стать послушницей, Клэр жила в Сиэтле и занималась продажей недвижимости. Лейси мельком взглянула на газету – ясно, «Дома и квартиры в аренду и собственность». Узнай сестра Арнетт, какой рубрикой интересуется послушница, на-гора выдала бы лекцию о соблазнах и пороках материального мира. Часы над плитой показывали начало девятого, значит, все сестры были на мессе в часовенке. Лейси стало стыдно – как же ее угораздило проспать?!

– На утренней службе я была, – заявила Клэр, точно прочитав мысли Лейси. Клэр часто ходила на шестичасовую службу, чтобы освободить время для пробежек, которые она называла «молитвой деве Марии Эндорфинской». В отличие от большинства сестер, служивших Господу с детства, Клэр прожила в миру целую жизнь: была замужем, зарабатывала деньги, имела в собственности квартиру, дорогие туфли, «хонду-аккорд» и так далее. Монашеский обет она приняла почти сорокалетней, после того как развелась с «худшим мужем на свете». Подробностей не знал никто, вероятно, за исключением сестры Арнетт, но Лейси нередко задавалась вопросом: разве можно прожить две совершенно разные жизни? Порой у Клэр вырывались фразы вроде «Какие красивые туфли!» или «"Винтаж-парк" – единственный приличный отель в Сиэтле», которые сестры встречали неодобрительно-завистливым молчанием. За подарками для Эми ездила именно Клер, ведь, по сути, кроме нее, выбирать и покупать подарки никто не умел.

– Если поторопишься, успеешь к восьмичасовой мессе, – сказала Клэр, хотя, разумеется, было уже поздно. Лейси понимала, что послушница имеет в виду другое: «Могу посидеть с Эми».

Лейси взглянула на девочку: за ночь черные волосы спутались, зато, судя по розовым щечкам и блестящим глазам, малышка выспалась.

– Спасибо, Клэр, – проговорила Лейси, поправляя челку девочки, – но, раз уж у меня гостит Эми, я в виде исключения…

– Ни слова больше! – со смехом перебила Клэр. – Я тебя прикрою!

Лейси начала строить планы. Она ведь хотела сводить Эми в зоопарк! Интересно, во сколько он открывается? А дождь им не помешает? Разумеется, удобнее было уйти до возвращения сестер, причем сразу по двум причинам. Во-первых, всех заинтересует, почему Лейси пропустила мессу, а во-вторых, как из рога изобилия посыплются вопросы об Эми. Ложь пока спасала, но Лейси чувствовала ненадежность своего положения. Казалось, она стоит на трухлявых, изъеденных червями половицах.

Когда Эми расправилась с вафлями и большим стаканом молока, Лейси повела ее наверх и быстро переодела в новые, еще жестковатые джинсы и футболку с надписью «Шпилька», выведенной крупными блестящими буквами. Решиться на подобную покупку могла только Клэр. Сестре Арнетт футболка бы точно не понравилась – увидев ее, она, как обычно, вздохнула бы и покачала головой, портя всем настроение. Только Лейси знала: футболка прелестна, и именно о такой мечтает каждая девочка! Простая, но благодаря блесткам нарядная, Господь наверняка ниспослал бы ее малышке вроде Эми, чтобы подарить хоть немного радости. Лейси умыла Эми, осторожно очищая ее щеки от сиропа, причесала, а потом оделась сама: белая блузка, серая юбка в складку, покрывало – все так же, как вчера. Дождь перестал, погода медленно исправлялась. Лейси поняла, что день будет жарким: на смену холодному фронту, принесшему ночной дождь, с юга надвигалось тепло.

Лейси надеялась, что на билеты и сладости денег хватит, а до зоопарка вполне можно прогуляться пешком. Когда они с Эми вышли из монастыря, на улице было жарковато и пахло влажной травой. Церковные колокола отзвонили девять – вот-вот должна была закончиться месса. В аптекарском огороде, где стараниями сестры Луизы росли розмарин, эстрагон, базилик и другие травы, царил дивный терпкий аромат. Лейси повела Эми к воротам, за которыми начинался парк. Там уже собирались горожане, чтобы насладиться первым по-настоящему теплым весенним днем и ласковым солнцем: молодые люди выгуливали собак и играли с фрисби, бегуны наматывали круги по любимым дорожкам, семьи занимали столики для пикника и площадки для барбекю. Зоопарк примыкал к парку с севера и тянулся вдоль широкого проспекта, который словно острым ножом вспарывал район. Через дорогу раскинулся старый центр города, некогда славившийся элегантными особняками и ухоженными лужайками. Теперь его заполонили наспех возведенные лачуги с продавленными крылечками и развалюхами-машинами в вытоптанных, захламленных двориках. Местные жители, особенно молодые, чем-то напоминали крыс: передвигались стайками, шныряли то в одну подворотню, то в другую и вместе бежали дальше. Все как один казались отупевшими от безделья и озлобленными. Этот район населяли в основном чернокожие, но они так сильно отличались от Лейси! Что такое настоящая бедность, Лейси не знала. Ее отец работал в министерстве, а мать и на матчи по поло, и во фритаунские магазины выезжала на машине с личным водителем. На одном из приемов сам президент танцевал с ней вальс.

У ворот зоопарка весенняя свежесть не ощущалась: ее перебивали запахи животных и жареного арахиса. К входу уже тянулась очередь. Лейси купила билеты, тщательно пересчитала сдачу, затем взяла Эми за руку и провела через турникет. За плечами девочка несла рюкзачок с кроликом Питером. Лейси хотела предложить ей оставить рюкзак в монастыре, но, увидев, как вспыхнули глаза девочки, поняла: это исключено, с рюкзачком Эми не расстанется.

– Ну, кого хочешь посмотреть? – спросила монахиня. Футах в двадцати от турникета стояло табло с большой картой – на ней разными цветами обозначались зоны, где держали тот или иной вид животных и птиц. Карту изучала семейная пара: у мужчины на шее висел фотоаппарат, а женщина осторожно катала туда-сюда коляску, в которой на розовой подушке под розовым же одеяльцем спал малыш. Женщина подозрительно взглянула на Лейси – почему белую девочку сопровождает темнокожая монахиня? – но потом растянула губы в смущенной извиняющейся улыбке, и они с мужем отошли.

Эми вгляделась в карту. Лейси не представляла, умеет ли она читать, впрочем, рядом со всеми надписями были картинки.

– Не знаю, – проговорила малышка, – наверно, медведей.

– Каких именно?

Девочка еще внимательнее всмотрелась в картинки.

– Белых медведей, – ответила она, и ее глаза загорелись от нетерпения. Эми радовалась, что попала в зоопарк, и любовь к животным теперь объединяла их с Лейси. По крайней мере, на это искренне надеялась монахиня. Посетители один за другим проходили через турникет, и в зоопарке становилось людно. – А еще зебр, слонов и обезьян.

– Отлично, – улыбнулась Лейси, – посмотрим всех.

Они купили в киоске большую пачку жареного арахиса и зашагали по дорожке в глубь зоопарка, откуда доносились всевозможные звуки и запахи. У вольера с бассейном, где держали белых медведей, слышались смех, плеск воды, вопли притворного ужаса, взрослые и детские голоса. Эми неожиданно выпустила руку Лейси и бросилась вперед.

Лейси протиснулась сквозь толпу посетителей, облепивших бассейн. Эми стояла в паре дюймов от стекла, сквозь которое можно было наблюдать, как медведи плавают и ныряют. Скалы, разрисованные под глыбы льда, «арктическая» голубая вода – зрелище получилось прелюбопытное. Три медведя грелись на солнышке, растянувшись на камнях, словно коврики у камина, а четвертый плескался в бассейне. На глазах у Эми и Лейси он подплыл к бортику, нырнул и прижал нос к стеклу. Вокруг все заохали и заахали, а по спине, рукам и ногам Лейси побежали ледяные змейки страха. Эми прикоснулась к запотевшему стеклу, которое отделяло ее от медвежьей морды. Медведь раскрыл пасть и высунул розовый язык.

– Осторожно! – предупредил кто-то из стоявших сзади мужчин. – На вид они душки, но ты, деточка, для него просто обед.

Лейси обернулась: кто это сказал? Кто решил напугать ребенка? Но в их сторону никто не смотрел: все улыбались и наблюдали за медведями.

– Эми, – тихо начала она, коснувшись плеча малышки, – не стоит их дразнить!

Но девочка ее точно не слышала и еще плотнее прижалась к стеклу.

– Как тебя зовут? – спросила она медведя.

– Эми, пожалуйста, не стой так близко! – попросила Лейси.

Девочка погладила стекло.

– У него есть медвежье имя, но мне его не выговорить.

Потрясенная Лейси не знала, что сказать. Это игра?

– У медведя есть имя?

Девочка прищурилась. Судя по выражению лица, она знала какой-то секрет.

– Конечно, есть!

– Это он тебе сказал?

Во все стороны полетели брызги: в бассейн нырнул второй медведь. Рассекая голубую воду, он – или она? – поплыл прямо к Эми. Через пару секунд в стекло тыкались уже два медведя, каждый размером с легковой автомобиль. Подводные струи теребили их короткий желтоватый мех.

– Смотри, доченька! – воскликнула женщина, которую Лейси видела возле карты. Теперь она стояла у бассейна, приподняв дочку за плечи, словно тряпичную куклу. Молодая мать была в шортах, футболке и шлепанцах, а длинные волосы убрала в тугой хвост. Под тонким трикотажем футболки колыхался обвисший после родов живот. Ее муж ждал неподалеку – охранял коляску и держал наготове фотоаппарат. – Ты им нравишься! – сказала женщина Эми. – Смотри, солнышко! – пропела она, качая дочку так, что руки малышки захлопали, как птичьи крылья. – Смотри, какие мишки! Дорогой, сними нас! Сними!

– Не могу, – отозвался муж. – Вы же обе от объектива отвернулись!

– Да ладно тебе! – раздосадованно проговорила женщина. – Отвернулись, не отвернулись, ты, главное, снимай, пока она улыбается! Неужели так сложно?

Плеск – гигантские брызги, снова плеск – снова брызги, на глазах у изумленной Лейси творилось невероятное. Стекло завибрировало, вода поднялась до самого края перегородки и хлынула наружу. Посетители ошарашенно застыли.

– Берегись!

Вода хлестнула Лейси, словно миллион ледяных ладоней, соленой струей промыла рот и отогнала от стеклянной перегородки. Послышались крики, детский плач ребенка, а потом истерический вопль молодой матери: «Прочь, прочь, мерзкие твари!» Лишь когда Лейси толкнули, она сообразила, что зажмурилась, пряча глаза от соленой воды. Не удержавшись на ногах, она упала на стоящих сзади. Сейчас, сейчас зазвенит битое стекло, хлынет ледяная вода…

– Эми!

Разлепив веки, монахиня увидела прямо перед собой мужское лицо. Это же супруг той женщины с ребенком! Вокруг воцарилась тишина. Стекло, как ни странно, выдержало.

– Извините, – покачал головой мужчина, – я споткнулся и нечаянно толкнул вас. Сестра, что с вами?

– Черт подери! – сверху закричала на них его жена. Ее одежда промокла насквозь, конский хвост превратился в крысиный. Малышка, которую она теперь прижимала к груди, заходилась от плача. – Что вытворяет ваша девчонка? – гневно осведомилась она, и Лейси поняла: вопрос адресован ей.

– Простите! – пролепетала она. – Даже не знаю, как…

– Вы только гляньте на нее!

Отпрянувшие от бассейна посетители не сводили глаз от темноволосой девочки с рюкзачком. Эми встала на колени и прижала руки к стеклу, в которое уткнулись четыре медвежьи морды.

Лейси бросилась к ней. Эми наклонила голову, вода ручьем текла с мокрых волос на колени, только девочку это не тревожило. Ее губы шевелились, точно в молитве.

– Эми, Эми, в чем дело?

– Девочка разговаривает с медведями! – крикнул кто-то, и толпа изумленно загудела. – Сами посмотрите!

Вокруг защелкали фотоаппараты. Лейси опустилась на корточки рядом с Эми и осторожно убрала с ее лба мокрую темную прядь. По щекам девочки катились слезы, перемешиваясь с водой из бассейна.

– В чем дело? Скажи мне, дитя!

– Медведи знают! – не отрывая рук от стекла, прошептала Эми.

– Что, что знают медведи?

Девочка подняла глаза. Никогда в жизни Лейси не видела в глазах ребенка столько грусти и безысходности. А вот страха в них не было. Что бы ни сказали ей медведи, она смирилась.

– Они знают, кто я.

* * *

Просидев целый час на кухне монастыря сестер милосердия, сестра Арнетт решила что-то предпринять.

Часы пробили девять, потом полдесятого, потом десять, а Лейси с этой девочкой, Эми, не возвращались. В конце концов сестра Клэр нехотя, но рассказала, как все случилось: Лейси пропустила мессу и вскоре после завтрака увела Эми из монастыря, причем девочка взяла рюкзак. Клэр слышала, как они выходили, а потом, выглянув в окно, увидела обеих у ворот, за которыми начинался парк.

Лейси что-то задумала. Арнетт следовало догадаться. Печальная история о заболевшей матери подруги прозвучала неубедительно, и настоятельница сразу почувствовала фальшь, ну, если не фальшь, то недоверие, за ночь переросшее в подозрение: тут что-то не так. Подобно мисс Клавель из книжки про Мадлен, сестра Арнетт знала.

Теперь же, опять-таки как в книжке про Мадлен, исчезла маленькая девочка.

О прошлом Лейси никто из сестер не знал, не знала и сама Арнетт, пока из офиса главы ордена не прислали результат психиатрического освидетельствования. Много лет назад настоятельница слышала что-то подобное в новостях. Только ведь «подобное» происходит в Африке сплошь и рядом! В крошечных африканских странах человеческая жизнь не стоит ничего, а пути Господни совершенно непостижимы и неисследимы. От чудовищных историй болело сердце, но их было столько, что сердце болеть устало, и Арнетт мысленно закрыла эту тему, пока ее заботам не вверили Лейси, примерную почти во всех отношениях монахиню, хотя чересчур замкнутую и чересчур увлеченную мистицизмом. Правду о ней знала одна сестра Арнетт. С тех пор как миротворцы ООН отыскали девочку в поле и отдали в монастырь, Лейси утверждала и, вне всяких сомнений, верила, что ее родные по-прежнему в Сьерра-Леоне, ходят на балы и играют в поло. Разумеется, это Господь Своей милостью защитил Лейси от страшных воспоминаний. Ведь, убив родных девочки, солдаты не ушли, а провели с ней в поле несколько часов, а потом бросили умирать. Лейси умерла бы, не сотри милосердный Господь из ее памяти все воспоминания. Он не забрал девочку к Себе, таким образом выразив Свою волю, в которой сомневаться не пристало. Тайна прошлого Лейси и все вытекающие тревоги были тяжкой ношей, и эту ношу следовало нести безропотно.

А теперь в монастыре неизвестно откуда появилась маленькая девочка Эми, не по-детски вежливая и тихая. Вот только сама ситуация выглядела подозрительной, более того, невероятной. Чем дольше сестра-настоятельница размышляла над рассказом Лейси, тем больше дыр в нем находила. Лейси дружит с матерью девочки? Ложь! За исключением ежедневной мессы, Лейси почти не покидала монастырь. Где и когда могла она подружиться со странной женщиной, да так близко, чтобы та доверила ей дочь? Объяснения у Арнетт не находилось, потому что его просто не существовало. Лейси солгала, а теперь исчезла вместе с девочкой…

Досидев на кухне монастыря до половины одиннадцатого, сестра Арнетт приняла решение. Только что сказать? С чего начать? С Эми? Девочка появилась, когда Лейси была в монастыре одна, что случалось нередко. Сколько раз Арнетт пыталась вытащить ее «в люди»: на склад, на прогулку, в магазин – куда угодно… Лейси вечно отказывалась, делая отрешенное лицо: «Спасибо, сестра, но лучше в другой раз». Три, четыре года подобных отговорок, и вот из ниоткуда появилась Эми, которую Лейси якобы знала. Если звонить в полицию, начать придется с самого начала, то есть с детства Лейси и трагедии на поле.

Арнетт взяла трубку.

– Сестра Арнетт!

Арнетт обернулась: сестра Клэр! Та самая Клэр, которая явилась на кухню в футболке и спортивных брюках, хотя должна была давно переодеться; та самая Клэр, которая продавала недвижимость, которая не только успела побывать замужем, но и развелась, которая до сих пор хранила в шкафу черное платье для коктейлей и туфли на высоком каблуке. Сейчас все эти проблемы отодвинулись на второй план, а мысли сестры Арнетт были о другом.

– Сестра Арнетт, – встревоженно начала Клэр, – на подъездной аллее машина.

Настоятельница положила трубку на базу.

– Какая еще машина?

– Кажется… – Клэр замялась. – Кажется, это полиция.

Сестра Арнетт подошла к двери в тот самый миг, когда непрошеные гости нажали кнопку звонка. Она отодвинула занавеску на торцевом окне и выглянула на улицу. На залитых солнцем ступеньках крыльца стояли двое мужчин: один чуть за двадцать, второй постарше, но по меркам Арнетт все равно молодой. В темных костюмах и галстуках оба напоминали распорядителей похорон. Явно представители закона, но не полиция, а кто-то серьезнее и официальнее. Старший заметил Арнетт, дружелюбно улыбнулся, но не сказал ни слова. «Симпатичный, хотя, в принципе, ничего особенного», – машинально отметила монахиня, оценивая правильные черты лица и ладно скроенную фигуру гостя. На висках уже появилась седина, сейчас блестевшая от капелек пота.

– Так мы откроем? – спросила сестра Клэр. Рядом с ней стояла сестра Луиза, которая спустилась вниз, услышав звонок.

Арнетт сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

– Да, разумеется! – Дверь она открыла, а сетчатый экран оставила запертым на защелку. Незваные гости приблизились.

– Что вам угодно, господа?

Старший достал из нагрудного кармана небольшой бумажник, раскрыл, и Арнетт увидела крупные буквы: «ФБР».

– Мэм, я специальный агент Уолгаст, а это специальный агент Дойл… – Бумажник тут же исчез в недрах кармана. Арнетт заметила на подбородке агента царапину: вероятно, при бритье порезался. – Простите, что беспокоим вас субботним утром…

– Это из-за Эми! – выпалила Арнетт, сама не зная почему. Просто вырвалось или каким-то образом вырвали специальные агенты. Они молчали, а монахиня не унималась: – Так ведь? Так ведь? Это из-за Эми?

Старший из агентов ободряюще улыбнулся сестре Луизе, которая стояла чуть в стороне, потом переключил внимание на Арнетт.

– Да, мэм, из-за Эми. Вы позволите войти? Хотелось бы задать вам и другим сестрам пару вопросов.

Так они и попали в гостиную монастыря сестер милосердия, двое крупных мужчин в темных костюмах, терпко пахнущие потом. От их присутствия гостиная точно съежилась, и стало тесно. Единственными мужчинами, регулярно переступающими порог монастыря, были ремонтные рабочие и отец Фаган из местного прихода.

– Извините, но не могли бы вы еще раз назвать ваши имена? – попросила Арнетт.

– Разумеется. – Старший снова одарил монахинь уверенной, обворожительно-вкрадчивой улыбкой. Младший до сих пор не сказал ни слова. – Я агент Уолгаст, это агент Дойл… – Он огляделся по сторонам. – Эми здесь?

– Зачем она вам? – вмешалась сестра Клэр.

– Боюсь, сестры, всего я сообщить не могу. Вам следует знать одно: Эми – свидетель судебного разбирательства, которое проводит ФБР. Нас прислали, чтобы обеспечить ее безопасность.

Свидетель судебного разбирательства… Грудь сестры Арнетт судорожно сжалась: все оказалось куда хуже, чем она представляла. Эми – свидетель судебного разбирательства! Такие выражения она слышала по телевизору в детективных сериалах, которые не любила, но порой смотрела за компанию с другими сестрами.

– Что натворила Лейси?

– Лейси? – Уолгаст заинтересованно изогнул брови.

Арнетт не сомневалась: агент притворяется, что понимает, о ком речь, надеясь разговорить ее и вытянуть информацию. Она ему только что подыграла – назвала имя Лейси, которое прежде не упоминалось. Арнетт спиной чувствовала неодобрительные взгляды и многозначительное молчание сестер.

– Сестра Лейси, – с преувеличенным спокойствием пояснила Арнетт. – Она заявила, что мать Эми – ее подруга.

– Ах, вот как… – Уолгаст взглянул на молодого коллегу. – Пожалуй, с ней нам тоже стоит поговорить.

– Нам грозит опасность? – не выдержала сестра Луиза.

Арнетт обернулась и обожгла ее свирепым взглядом: молчи, мол.

– Сестра, понимаю, вы хотите как лучше, но, пожалуйста, позвольте мне самой уладить ситуацию!

– Не волнуйтесь, вы вне опасности, – терпеливо объяснил агент Уолгаст, – однако нам необходимо поговорить с сестрой Лейси. Она сейчас в монастыре?

– Нет! – Сестра Клэр вызывающе скрестила руки на груди. – Они с Эми ушли примерно час назад.

– Не знаете, куда они отправились?

Воцарилась тишина, которую нарушил телефонный звонок.

– Прошу меня извинить! – ухватилась за спасительную соломинку Арнетт и чуть ли не бегом бросилась на кухню. Сердце бешено стучало, но монахиня радовалась возникшей паузе, потому что получила время на размышление. Подняв трубку, она услышала совершенно незнакомый голос.

– Это монастырь? Извините за беспокойство, но у нас тут ваши… хм, ваши подопечные.

– Кто это?

– Простите! – Мужчина торопился и частил. – Я Джо Мерфи, начальник охраны мемфисского зоопарка.

В трубке послышался шум. «Откройте ворота! Да, да, сейчас же!» – велел кому-то начальник охраны, а потом обратился к Арнетт:

– Знаете монахиню, которая привела к нам в зоопарк маленькую девочку? Молодая женщина, чернокожая, на голове покрывало…

Жужжащая невесомость роем диких пчел заполнила сознание сестры Арнетт: этим утром, погожим мартовским утром, случилось нечто ужасное. Дверь в кухню распахнулась – вошли агенты ФБР, а за ними сестры Клэр и Луиза. Все четверо смотрели на Арнетт.

– Да, знаю, – Арнетт говорила вполголоса, но особого смысла это уже не имело. – В чем дело? Что стряслось?

На том конце провода воцарилась тишина: начальник охраны прикрыл трубку рукой, но в следующий миг Арнетт услышала детский плач и истерические вопли, фоном которых служили крики, визг и рев животных: обезьян, слонов, львов и неизвестно кого еще. Далеко не сразу монахиня поняла: звуки доносятся не только из трубки, но и в раскрытое окно кухни.

– В чем дело? – испуганно спросила она у охранника.

– Сестра, вам стоит сюда прийти! – заявил тот. – В зоопарке творится черт знает что!

* * *

Насквозь промокшая Лейси прижимала к груди Эми. Девочка крепко обвила ножками ее талию, и Лейси бежала куда глаза глядят, пока не заблудилась в лабиринте дорожек. «Они знают, знают, кто я!» – всхлипывала Эми, уткнувшись в плечо Лейси. Вокруг царил хаос. Начался он с белых медведей, которые как бешеные напирали на стеклянную перегородку, пока Лейси не оттащила Эми подальше, но тут в соседнем бассейне всполошились морские львы – стали не нырять, а исступленно биться о воду. Лейси с малышкой свернули в центральную часть зоопарка, где сразу же занервничали обитатели выгонов: газели, зебры, жирафы и окапи забегали кругами, то и дело бросаясь на ограду. Лейси не сомневалась: каким-то образом Эми вызвала панику, распространившуюся не только на животных, но и на людей. Волна хаоса грозила захлестнуть весь зоопарк. У загона со слонами Лейси тотчас почувствовала силу гигантских животных, которые затопали ножищами и, подняв хоботы, оглушительно затрубили. Носорог снова и снова врезался в ограждение, яростно тараня его массивным рогом, – ни дать ни взять водитель-камикадзе! Воздух буквально вибрировал от какофонии криков, визга, испуганных воплей. Люди носились сломя голову, агрессивно работали локтями, но, едва завидев Лейси, расступались.

– Вон она! – Истеричный вопль стрелой вонзился в спину монахини. Мужчина с фотоаппаратом стоял рядом с охранником в бледно-желтой футболке и тыкал пальцем в сторону Лейси и Эми. – Вон та девочка!

Крепко прижав к себе Эми, Лейси побежала прочь вдоль клеток с визжащими мартышками и вопящими на разные голоса тропическими птицами, вдоль пруда, где лебеди кричали и хлопали большими, но, увы, бесполезными крыльями. Из террариума поспешно выбирались всполошенные посетители. Путь неожиданно загородила стайка испуганных школьников в красных футболках, и Лейси лишь чудом не упала на асфальтовую дорожку, заваленную ореховой скорлупой, рекламными листовками, всевозможными обертками, включая фольговые фунтики с капельками тающего мороженого. Мимо пронесся отряд запыхавшихся мужчин, один их которых нес ружье. Откуда-то послышался неестественно спокойный механический голос: «Зоопарк закрывается. Всем посетителям пройти к ближайшему выходу! Зоопарк закрывается…»

Лейси в панике кружила по дорожкам: «Где главные ворота? Где хоть какой-нибудь выход? Где?» Вокруг рычали львы, истошно вопили бабуины, сурикаты и колобусы, которых она летними ночами слышала через окно спальни. Звуки доносились отовсюду, нестройным хором наполняли ее сознание, отдавались рикошетом, словно автоматные очереди в поле, словно отчаянный мамин крик: «Бегите, девочки, бегите!»

Лейси остановилась и в ту же секунду ощутила его присутствие. Его, мрачную тень, человека, незримо наблюдающего за происходящим. Он явился за Эми, вот что пытались сказать звери и птицы! Человек из мрака заберет Эми на поле, под пальмовые листья, на которые часами смотрела Лейси, когда лежала на земле, следила, как с наступлением утра бледнеет небо, слушала вопли, стоны и свои крики. Только душа боли не чувствовала: Лейси отправила ее далеко-далеко, выше пальм и облаков, прямо к Богу. В поле лежала совершенно чужая девочка, а саму Лейси окутал теплый золотой свет, дарующий тишину и покой.

Во рту было солоно не только от воды из бассейна: Лейси плакала и сквозь мерцающую пелену слез смотрела на дорожку, по которой убегала, судорожно прижав к себе Эми. Наконец она увидела киоск с большим зонтом, тот самый, где купила арахис, а рядом с ним – широкие, напоминающие разверстую пасть ворота. Охранники в желтых футболках громко переговаривались по рации и отчаянно махали посетителям: выходите, мол, живее! Крепко обняв Эми, Лейси набрала в легкие побольше воздуха и шагнула к воротам.

До выхода оставалась пара футов, когда на плечо легла рука. Лейси резко обернулась и увидела охранника. Он явно не собирался ее отпускать и жестикулировал свободной рукой, подзывая кого-то.

«Лейси… Лейси…»

– Пройдемте со мной, мэм!

Только Лейси и не думала задерживаться. Собрав последние силы, она рванула вперед. За спиной послышался недовольный ропот – от ее стремительного броска многие попадали – и крики охранника, требовавшего остановиться. Поздно! Лейси пулей вылетела за ворота зоопарка и понеслась к стоянке, навстречу реву сирен. Дыхание сбилось, по лицу струился пот, и Лейси чувствовала, что вот-вот рухнет на асфальт. Куда направляется, она не знала, да и разве это имело значение? «Подальше, подальше отсюда!» – подгоняла себя монахиня.

«Быстрее, дочь Моя, быстрее! Беги быстрее и уноси Эми!»

Тут со стороны зоопарка грянул выстрел, и Лейси застыла как вкопанная. Воцарилась тишина, которую нарушил скрип тормозов синего пикапа. От неожиданности Лейси даже ослабила объятия: пикап был монастырский, на нем сестры ездили в благотворительный фонд и по другим делам. За рулем сидела сестра Клэр, так и не успевшая переодеться после утренней пробежки, а на пассажирском месте – сестра Арнетт, которая тотчас выбралась из машины. Секундой позже рядом с пикапом затормозил черный седан. Тем временем посетители спешно покидали зоопарк: машины одна за другой отъезжали от стоянки.

– Лейси, ради всего святого… – начала сестра Арнетт.

Из седана вышли двое. Двое, окутанные мраком… Сердце Лейси сжалось, крик застрял в горле, словно пробка в бутылке. Кто перед ней, она знала, даже не глядя на приехавших. «Поздно, все пропало!»

– Нет! – Лейси испуганно попятилась. – Нет!

Арнетт схватила ее за запястье.

– Сестра, немедленно возьмите себя в руки!

Двое из мрака приблизились и стали вырывать Эми из объятий Лейси. Та сопротивлялась из последних сил: без боя малышку она не отдаст!

– Не позволяйте им! – кричала Лейси. – Помогите мне, помогите!

– Сестра, эти люди из ФБР, вам следует выполнять их приказы!

– Не трогайте ее! – молила поваленная на асфальт Лейси. – Не трогайте! Не трогайте!

Теперь девочку вырывала сестра Арнетт. Так же, как и в поле, Лейси отчаянно билась, царапалась и рыдала.

– Эми! Эми! Эми!

Лейси громко всхлипнула: силы кончились, и Эми вырвали из ее объятий. «Лейси! Лейси! Лейси!» – жалобно звала малышка. Сухо и безжалостно хлопнула дверца, взревел мотор, зашуршали колеса, и седан покатил прочь, стремительно набирая скорость. Лейси закрыла лицо руками.

– Не трогайте меня! Не трогайте! Не трогайте! – плача повторяла она.

Клэр опустилась на колени и обняла дрожащую Лейси за плечи.

– Все в порядке, сестра, – звенящим от слез голосом проговорила она. – Все в порядке! Все будет хорошо…

Только Лейси знала, что это не так. Зачем себя обманывать? Хорошо теперь не будет ни ей, ни Клэр, ни Арнетт, ни шумной женщине с младенцем, ни охраннику в желтой футболке. Именно это пытались сказать ей голоса с той памятной ночи в поле…

«Лейси Антуанетт Кудото, сейчас ты все увидишь!»

И она увидела, наконец увидела наступающие армии, пламя кровавых битв, окопы и могилы, сотни миллионов погибших, расправляющий крылья мрак, горечь, злобу и жестокость, ужасы последних сражений, торжество смерти, пустые, утонувшие в вековой тишине города. Мир ожидало страшное будущее! Лейси плакала, успокаивалась, снова захлебывалась рыданиями… Лейси плакала, потому что, сидя на обочине дороги в Мемфисе, штат Теннесси, она видела Эми, свою Эми, которую не сумела спасти. Безымянную, безутешную, бесприютную, обреченную на вечные скитания по темному, забытому всеми миру, одинокую, без устали повторяющую: «Кто я… Кто я… Кто я…»

7

Как же здесь холодно! Картера вытолкнули из самолета – первый в жизни перелет хотелось совершить в кресле у иллюминатора, но его запихнули в багажный отсек, приковали наручниками к какой-то трубе и приставили в надзиратели двух солдат. Что такое холод, Картер знал не понаслышке – как же иначе, если в январе приходилось ночевать под хьюстонской автострадой? – только здесь он ощущался иначе. Губы сохли – такой низкой была влажность, – да еще уши заложило. Сколько времени, Картер не представлял, но предполагал, что стоит глухая ночь, однако взлетное поле освещалось ярко, как тюремный двор. С верхней ступеньки трапа он насчитал добрую дюжину самолетов, огромных, с огромными же дверями в задней части корпуса. По бетонной площадке сновали автопогрузчики с упакованными в камуфляж баулами. Камуфляж… Неужели ему суждено стать солдатом? В обмен на это ему подарили жизнь?

Уолгаст, того человека звали Уолгаст! Почему он доверился Уолгасту, никогда ведь никому не доверял?! Может, потому, что в глазах агента ФБР мелькнула искра понимания?

На запястьях и лодыжках кандалы – по трапу Картер спускался очень осторожно, боясь споткнуться. Один солдат шел впереди, второй – сзади. Ни с ним, ни между собой они не разговаривали. Поверх тюремной робы на Картера набросили куртку, но цепи кандалов мешали застегнуть молнию, и ветер пробирал насквозь. По взлетному полю Картера провели в ярко освещенный ангар, где ждал микроавтобус, и не просто ждал, а стоял с заведенным двигателем. Едва троица приблизилась, двери тут же отворились.

– Залезай! – велел шедший сзади солдат и ткнул Картера дулом ружья.

Картер послушался. Двигатель заурчал, двери захлопнулись. В отличие от жесткой скамьи багажного отсека самолета автобусные сиденья оказались на диву мягкими. Единственным источником света была маленькая потолочная лампочка. Микроавтобус тронулся.

Во время перелета Картер выспался и усталости больше не чувствовал. Без окон и часов он не мог определить ни куда его везут, ни сколько миль проехали. Ничего, месяцами же сиднем сидел, потерпит еще немного! Картер полностью отрешился от происходящего, но вдруг почувствовал, что микроавтобус сбавляет скорость. За перегородкой, отделявшей кабину водителя, раздались приглушенные голоса, хотя о чем шла речь, разобрать не удалось. Микроавтобус рванул вперед, потом резко остановился.

Дверцы открылись, и Картер увидел, как выбравшиеся из кабины солдаты, белые парни в куртках поверх формы, топают ногами, чтобы согреться. За их спинами ярко светилась неоновая М. «Макдоналдс»! Судя по шуму машин, они были на оживленном шоссе, а чуть посветлевшее небо подсказывало: наступает утро. Как же затекли руки и ноги!

– Держи! – Молодой солдат швырнул в салон бумажный пакет. – Завтрак!

Второй солдат поспешно дожевывал сэндвич.

В пакете обнаружились макмаффин с яйцом, хашбраун в бумажной упаковке и маленькая порция сока. Картер умирал от жажды и тут же пожалел, что сока так мало. Лучше бы дали воды, но побольше! Он жадно осушил пластиковый стаканчик. Даже десны защипало: настолько приторным был сок.

– Спасибо!

Солдат подавил зевок. Интересно, почему они такие любезные? Совсем не похожи на Клеща и других охранников из Террелла! У обоих пушки за пазухой, а они их точно не замечают!

– Ехать еще пару часов, – объявил солдат, когда Картер расправился с завтраком. – Тебе отлить нужно?

В последний раз Картер мочился в самолете, но ведь с тех пор он и не пил, поэтому отливать было нечего. К тому же он с детства умел терпеть часами. Но представив «Макдоналдс», беззаботных посетителей, яркие огни и дурманящий запах еды, Картер понял, что хочет все это увидеть.

– Да, пожалуйста!

Солдат забрался в тесный салон, гремя сапогами по металлическому полу, присел на корточки, достал из патронной сумки блестящий ключ и открыл замок на кандалах. С такого расстояния Картер разглядел и рыжие волосы, и совсем юное лицо: да, его охранник едва справил двадцатилетие!

– Только без фокусов, ясно? – строго проговорил солдат. – Вообще-то мы не должны выпускать тебя из салона!

– Ясно, сэр!

– Застегни куртку, на улице собачий холод!

Солдаты повели Картера через стоянку: один шел справа, другой слева, совсем близко, но за локти не держали. Энтони уже не помнил, когда в последний раз наслаждался такой «свободой»: надо же, он делает шаг, второй, третий, и его не удерживают чужие руки! Он огляделся по сторонам: у большинства машин колорадские номера. Воздух пах чистотой, почти как «Клорокс», а по обе стороны от шоссе высились горы. У обочины лежал снег, целые сугробы, покрытые коркой льда. Настоящий снег Картер видел лишь пару раз в жизни.

Солдаты постучали в уборную и, когда никто не ответил, завели туда Картера. Точнее, один вошел вместе с Энтони, а второй остался караулить у двери. Писсуаров оказалось два, как раз для Картера и его молодого охранника.

– Держи руки на виду! – строго велел солдат и тут же захохотал: – Да я шучу!

Картер справил нужду и подошел к раковине. Хьюстонские «Макдоналдсы» чистотой не отличались, а уж их уборные – подавно. В районе Монтроуз был один, где Энтони периодически… нет, не ел, а мылся, пока менеджер не выследил и не прогнал. Зато эта уборная оказалась на диву аккуратной, даже уютной: и тебе жидкое мыло с цветочным запахом, и горшечное растение на подоконнике. Картер мыл руки не спеша, откровенно наслаждаясь теплой водой.

– Теперь во всех «Макдоналдсах» цветы стоят? – спросил он.

Молодой солдат недоуменно на него взглянул и расхохотался.

– Сколько ты за решеткой отдыхал?

– Почти всю жизнь, – ответил Энтони, искренне недоумевая, что тут смешного.

Из уборной солдат повел Картера к напарнику, занявшему очередь в кассу. Солдаты по-прежнему не держали его за локти, и Энтони спокойно оглядел обеденный зал. Надо же, все белые – и сидящие в одиночку мужчины, и семейные пары, и женщина с мальчиком подросткового возраста, который играл в игру на сотовом.

Когда подошла очередь, рыжеволосый солдат заказал кофе.

– Что-нибудь еще хочешь? – спросил он у Картера.

Энтони задумался.

– Если только чаю со льдом…

– У вас есть чай со льдом? – спросил солдат у кассирши.

Девушка шумно возила во рту жвачку.

– Чай есть, но горячий, – пожав плечами, ответила она.

Солдат вопросительно взглянул на Картера, но тот покачал головой.

– Тогда только один кофе.

Когда вернулись в микроавтобус, солдаты назвали свои имена: Полсон и Дэвис. Один вырос в Коннектикуте, другой – в Нью-Мексико, впрочем, это Картера особо не интересовало, ведь до сегодняшнего дня для него существовал лишь один штат – Техас. Зато он запомнил главное: рыжеволосый – это Дэвис. Остаток пути Энтони проехал без кандалов, да еще смотрел в лобовое стекло, потому что солдаты решили не задвигать перегородку между салоном и кабиной. Они явно были в Колорадо, только где именно? Завидев впереди указатель, солдаты всякий раз приказывали закрыть глаза и смеялись, словно над удачной шуткой.

Вскоре с межштатного шоссе они свернули на сельскую дорогу, петлявшую у самых гор. С переднего сиденья Картер видел лишь часть окрестностей – ничего похожего на город, только высокие сугробы и редкие машины на встречной полосе: яркий свет фар, потом брызги талого снега. Никогда в жизни он не попадал в столь малонаселенное место! Часы на приборной панели показывали шесть.

– Здесь холодно, – заметил Картер.

За рулем сидел Полсон, а Дэвис читал комиксы.

– Да уж, – отозвался Полсон. – Спинной корсет Бет Поуп и тот теплее был!

– Кто такая Бет Поуп? – полюбопытствовал Картер.

– Моя школьная подружка, – не сводя глаз с дороги, отозвался Полсон. – У нее был этот, как его, сколиоз!

Картер снова не понял, в чем шутка, а Полсон с Дэвисом снова покатились от хохота. Что же, если Уолгаст вытащил его из Террелла ради работы с этой парочкой, ему крупно подфартило!

– Комиксы? Про Аквамэна? – спросил Картер.

Дэвис протянул ему пару журналов из стопки – «Лигу мщения» и «Людей Х». Для чтения не хватало света, но ведь главное в комиксах – картинки, их Картер и разглядывал. Росомаха – задира, и характер у него вспыльчивый, но Картер с детства любил его больше всех и жалел: адамантий адамантием, но каково с металлическим скелетом жить? Да и скольких друзей потерял этот бедняга!

Примерно через час Полсон притормозил у обочины.

– Извини, дружище, но придется снова посадить тебя на цепь.

– Ладно, – кивнул Картер. – Спасибо, что дали отдохнуть!

Дэвис выбрался из кабины, распахнул дверцу, запустив в салон поток холодного воздуха, надел на Картера кандалы и спрятал ключ в патронную сумку.

– Терпимо?

Картер снова кивнул.

– Долго еще ехать?

– Нет, не очень.

Дальше дорога явно пошла вверх. Неба Картер не видел, но чувствовал, что скоро рассветет. Когда сбавили скорость, чтобы пересечь длинный мост, ветер так и хлестал автобус.

За мостом Полсон неожиданно перехватил взгляд Картера в зеркале заднего обзора.

– Слушай, ты совершенно не похож на других, – начал солдат. – Прости за любопытство, но что ты натворил?

– На кого я не похож? На каких «других»?

– Ну, на других зэков. – Полсон повернулся к Дэвису. – Помнишь Бэбкока? – Он покачал головой и засмеялся. – Боже милостивый, ну и навозились мы с ним! – Полсон снова взглянул на Картера. – Тот парень – совсем другая птица, ты на него не похож.

– Я не чокнутый, – отозвался Картер, – судья тоже так сказал.

– Но ведь ты кого-то пришил, – не унимался Полсон. – Иначе бы не попал сюда!

«Наверное, мне и об этом все время рассказывать придется. Такое условие освобождения…» – решил Картер и сказал:

– Говорят, я убил женщину, но, честное слово, так вышло случайно!

– Что за женщина? Жена, подружка, зазноба какая? – Полсон улыбался в зеркало заднего обзора, а в его глазах горел живейший интерес.

– Нет. – Картер судорожно сглотнул. – Я стриг ее лужайку.

Полсон хохотнул и снова переглянулся с Дэвисом.

– Подумать только, он лужайку ей стриг! – Полсон посмотрел на Картера. – Как же ты справился, рост-то у тебя – одни слезы!

Что тут ответишь? У Картера возникло неприятное ощущение: эти двое любезничали с ним не просто так, а чтобы окончательно его запутать.

– Ну, колись, Энтони! Мы ведь и макмаффином тебя угостили, и поссать отвели, давай, колись!

– Заткнись, мать твою! – прошипел Дэвис. – Просто заткнись. Мы почти приехали, зачем сейчас дерьмо ворошить?

– Затем, что я хочу знать, чем отличился этот парень! – запальчиво отозвался Полсон. – Они же все чем-то отличились! Выкладывай, Энтони, что ты натворил? Ты сначала трахнул ее, а потом замочил?

Картер почувствовал, что заливается краской.

– Я бы никогда… никогда так не сделал, – через силу выдавил он.

– Не слушай этого говнюка, – посоветовал Дэвис. – Ты не обязан ему отвечать!

– Да ладно тебе, парень умственно отсталый, неужели не видишь? – подначил напарника Полсон и снова впился глазами в Картера. – Я угадал, да? Уверен, ты трахнул добрую белую леди, у которой стриг газоны. Что, Энтони, так все и было?

Картер чуть не подавился воздухом.

– Не хочу… не хочу больше об этом говорить!

– Знаешь, что они с тобой сделают? – гнул свое Полсон. – Думаешь, тебя просто так самолетом из другого штата доставили?

– Захлопни пасть, мать твою! – зашипел Дэвис. – Ричардс нам обоим задницы намылит!

– Да уж, черт его дери! – вздохнул Полсон.

– Тот человек… говорил о работе, – пролепетал Энтони. – Мол, дело очень важное, а я… особенный.

– Особенный! – заржал Полсон. – Ну конечно, особенный!

Воцарилась тишина. Борясь с подступившей тошнотой, Картер смотрел на пол салона. Зачем он только съел макмаффин! Из глаз покатились слезы. Когда он в последний раз плакал, сейчас и не вспомнить…

Никто, ни один человек в мире не обвинял его в изнасиловании хозяйки. Детективы спрашивали про девочку, но Энтони отвечал твердым «нет» и, бог свидетель, не лгал. Малышке едва пять исполнилось! Он хотел показать девочке лягушонка, которого нашел в траве, думал, ей понравится такой же малыш, как она… и все, ничего плохого вовсе и не замышлял! «Иди сюда, детка, посмотри, что я нашел!»

В Террелле Энтони, по крайней мере, знал, что с ним станет. И в изнасиловании миссис Вуд его никто не обвинял. В тот день она вдруг разозлилась, полезла в драку, начала кричать дочке, чтобы поскорее убегала. В бассейн она упала совсем не по вине Энтони: он лишь пытался ее успокоить, твердил, что ничего страшного не случилось, обещал уйти и больше не возвращаться, если она того желает. Он бы смирился, как смирился со всем, произошедшим впоследствии. Но вот явился Уолгаст, сказал, что укола можно избежать, тем самым направив мысли Энтони в иное русло. И вот к чему это привело! Он перестал что-либо понимать, затрясся, словно в лихорадке, и его все время тошнило.

Подняв голову, Картер увидел ухмылку Полсона. Солдат сделал страшные глаза и хлопнул по рулю.

– Бум! – Полсон залился хохотом, точно выдав лучшую шутку в жизни, и задвинул перегородку.

* * *

Уолгаст с Дойлом застряли где-то на юге Мемфиса, выбираясь из города бесконечным лабиринтом улочек. Операция с самого начала пошла наперекосяк. Уолгаст так и не понял, что стряслось в зоопарке. Посетители словно обезумели, одна монахиня, старуха Арнетт, повалила другую, Лейси, наземь и вырвала у нее из рук девочку.

Девочку… Эми БФ действительно оказалась лет шести. Уолгаст собирался положить бедламу конец, но Лейси отпустила девочку, а старуха Арнетт передала ее Дойлу, который в мгновение ока запихнул ребенка в машину. Пришлось быстро смотать удочки, пока не появилась местная полиция и не начала задавать вопросы. Неизвестно, сколько свидетелей осталось: события развивались слишком быстро.

Следовало бросить эту машину и взять новую, следовало позвонить Сайксу, следовало поскорее выбраться из Теннесси – да, действовать следовало именно в таком порядке и приступить немедленно. Эми лежала на заднем сиденье, отвернувшись к стене, и прижимала к груди плюшевого кролика, которого вытащила из рюкзака. Милый Господи, что он наделал?! Это же шестилетний ребенок! Отыскав среди безликих домов и супермаркетов заправочную станцию, Уолгаст заглушил мотор и повернулся к Дойлу. После зоопарка они и словом не перемолвились.

– Что ты натворил, черт подери?

– Брэд, послушай…

– Совсем крышу снесло? Протри глаза, она же ребенок!

– Так само собой получилось. – Дойл покачал головой. – В зоопарке полный хаос царил! Ладно, признаю, облажался, только что мне было делать?

Уолгаст набрал в легкие побольше воздуха и медленно выдохнул, стараясь успокоиться.

– Жди меня здесь! – Не добавив ни слова, он вылез из машины, позвонил на криптозащищенный номер Сайкса и без преамбулы сообщил: – У нас проблемы.

– Субъекта забрали?

– Забрали. Черт подери, она же ребенок!

– Агент Уолгаст, понимаю, вы злитесь…

– Да, представьте себе, злюсь! Осталось как минимум пятьдесят свидетелей, включая монахинь. У меня есть навязчивое желание высадить девочку у ближайшего полицейского участка!

– Агент Уолгаст, пожалуйста, послушайте! – выдержав небольшую паузу, попросил Сайкс. – Перво-наперво вам следует покинуть территорию штата. Дальнейшие действия обсудим потом.

– Дальнейших действий не будет! Меня не для таких заданий нанимали!

– По голосу слышу, вы расстроены. Что же, имеете полное право. Откуда звоните?

Уолгаст снова вдохнул поглубже, пытаясь справиться с эмоциями.

– С заправки на юге Мемфиса.

– Девочка в порядке?

– Физически – да.

– Не совершайте глупостей!

– Вы мне угрожаете? – гневно осведомился Уолгаст и тут же осознал суровую правду нынешней ситуации. Шанс выйти из игры они с Дойлом упустили еще в зоопарке и связали себя по рукам и ногам.

– Разве это необходимо? – отозвался Сайкс. – Ждите моего звонка!

Уолгаст отсоединился и вошел в мини-маркет. Продавец, аккуратный сикх в тюрбане, сидел за пуленепробиваемым окошком и смотрел по телевизору какое-то религиозное шоу. Решив, что девочка проголодалась, Уолгаст взял шоколадное молоко, арахисовые крекеры и понес к кассе. Так, главное не показывать лицо камерам слежения… Где тут они? Определить помешал завибрировавший на поясе сотовый. Уолгаст быстро расплатился и вышел на улицу.

– Могу прислать машину в Литл-Рок, – объявил Сайкс. – Назовите адрес, и вас встретит представитель местного отделения.

До Литл-Рока ехать как минимум два часа. Слишком долго! Двое мужчин в костюмах, маленькая девочка, темный седан – похищение в чистейшем виде, классика жанра, так сказать. Монахини, вероятно, уже номера копам сообщили. Если Эми объявили в розыск, да еще и с кодом «Эмбер алерт» – экстренный поиск похищенных детей, – то через сканер на мосту им не проехать.

Уолгаст огляделся по сторонам и через дорогу увидел стоянку подержанных автомобилей, украшенную разноцветными флажками. Большинство машин годились только на то, чтобы жрать бензин, и «кормить» их желающих не было. На глаза попалась древняя развалюха, «шеви-тахо» с трафаретной надписью «Лучшая цена» на лобовом стекле.

Уолгаст кратко изложил свой план Сайксу, Дойлу велел дать Эми крекеры и молоко, а сам побежал к стоянке. Едва он приблизился к «тахо», из трейлера вышел мужчина в больших очках. Длинная прядь, зачесанная справа налево, прикрывала лысину.

– Красавец, да?

Уолгаст сбил цену до шести сотен и расстался почти со всеми наличными. Вот еще одна проблема для Сайкса, финансовая. На дворе суббота, значит, документы на «тахо» попадут в отдел транспортных средств не раньше понедельника, а к этому времени их с Дойлом и след простынет.

Дойл проехал вслед за ним около мили до соседнего жилого комплекса, припарковал седан подальше от дороги и перенес Эми в «тахо». Ну вот, вариант, конечно, не идеальный, но, если к концу дня люди Сайкса избавятся от развалюхи и заметут следы, этот маленький маневр пройдет незамеченным. Салон пропах дешевым освежителем воздуха, но оказался чистым и комфортным, да и одометр показывал вполне пристойный пробег – чуть более девяноста тысяч миль.

– Сколько у тебя наличными? – спросил Уолгаст напарника. Вдвоем они наскребли около трех сотен. На заправку полного бака требовалось как минимум двести долларов, зато бензина хватило бы до запада Арканзаса или даже до Оклахомы, а там пусть встречают с деньгами и новой машиной.

Они вернулись на территорию штата Миссисипи и поехали на запад к реке. День выдался ясный, голубизну неба нарушала лишь пара легких облаков. Эми неподвижно лежала на заднем сиденье. К еде она даже не притронулась. Господи, какая маленькая! У Уолгаста отчаянно сосало под ложечкой: эта машина – самое настоящее орудие преступления, а они с Дойлом – похитители. Прямо сейчас следовало убраться подальше от Теннесси, а что потом, Уолгаст понятия не имел. До моста они доехали примерно в час дня.

– Думаешь, пронесет? – с надеждой спросил Дойл.

– Сейчас выясним, – отозвался Уолгаст, глядя прямо перед собой.

Шлагбаум оказался поднят, караулка пустовала. «Тахо» легко скользнул на мост и понесся над широкой мутной рекой, распухшей от весеннего паводка. Под мостом целый караван барж плыл на север, против течения. Сканер считает электронный паспорт «тахо», но ведь он до сих пор числится на владельце автогаража! На восстановление цепочки уйдет несколько дней: нужно будет просмотреть отснятое камерами слежения, связать их с девочкой и с машиной. На другом берегу реки дорога терялась в бескрайних полях западной поймы. Уолгаст тщательно продумал маршрут – ни одного сравнительно крупного города до са́мого Литл-Рока. Он установил круиз-контроль на предельно допустимые знаками пятьдесят пять миль в час, недоумевая, каким образом Сайкс так здорово все рассчитал.

* * *

Когда микроавтобус с Энтони Картером затормозил у ворот объекта, Ричардс спал, уронив голову на стол. Разбудила трель внутреннего телефона: звонили из караулки сообщить о прибытии Полсона с Дэвисом. Ричардс протер глаза и попытался сосредоточиться.

– Ведите его прямо ко мне!

Сайкса будить не стоило. Ричардс встал, потянулся, вызвал врача и представителя охраны, затем надел куртку и спустился по лестнице на первый этаж. С юга к зданию примыкал дебаркадер, за ним темнел лес, а еще дальше – речное ущелье. Когда-то на территории объекта располагался оздоровительный комплекс, нечто вроде дома отдыха для глав корпораций и правительственных чиновников. В исторические подробности Ричардс не вдавался, но знал: до того как этот участок выкупило для своих нужд Управление по специальным видам оружия, место пустовало добрый десяток лет. Коул велел аккуратно разобрать шале, снести нижний этаж и фундамент, построить подземную атомную электростанцию, а затем восстановить здание, максимально воссоздав его прежний облик.

Ричардс окунулся в холод предрассветного мрака. Подвесной свод крыши защищал дебаркадер от снега, а остальную территорию – от любопытных глаз. Ричардс взглянул на часы: двенадцать минут восьмого. Энтони Картер, скорее всего, пребывает в полном недоумении. Другим субъектам давалось время на адаптацию, а Картера вытащили из камеры смертников и менее чем за сутки доставили сюда. Мозги небось гудят, как центрифуга. Следовательно, основная задача на ближайшую пару часов – успокоить Картера.

Предрассветную мглу вспороли фары подъезжающего микроавтобуса. Ричардс спустился на бетонную площадку. Из караулки прибежали два охранника с пистолетами в плечевой кобуре. Ричардс велел им держать дистанцию и за оружие без приказа не хвататься. Он изучил досье Картера: тот был не смутьяном, а скорее кротким ягненком.

Полсон заглушил мотор, выбрался из кабины, набрал код на цифровом замке раздвижной двери микроавтобуса, и та медленно открылась.

Картер сидел, низко опустив голову, но Ричардс заметил, что глаза у Энтони открыты. Закованные в кандалы руки он аккуратно сложил на коленях. На полу валялся смятый пакет из «Макдоналдса». Что же, по крайней мере, ребята его покормили. Перегородка между кабиной и салоном оказалась задвинута.

– Энтони Картер!

Ответа не последовало, и Ричардс снова позвал нового субъекта по имени. Тот даже не шевельнулся! Неужели в ступоре?

Ричардс отвел Полсона в сторону.

– Выкладывай, что случилось! – потребовал он.

– Понятия не имею, – с мелодраматичным пафосом отозвался Полсон. – Этот парень явно не в себе.

– Не ври мне, сынок! – сурово посоветовал Ричардс и переключил внимание на рыжеволосого Дэвиса: тот прижимал к груди целую стопку комиксов. «Боже милостивый, комиксы!» – беззвучно вздохнул Ричардс и в тысячный раз подумал, что у местных охранников детство в одном месте играет. – Ну а ты, солдат, что скажешь? – поинтересовался он.

– О чем, сэр? – переспросил Дэвис.

– Не прикидывайся идиотом! Хочешь рассказать, что случилось в дороге?

Взгляд Дэвиса метнулся к Полсону, потом опять к Ричардсу.

– Нет, сэр!

Ладно, с этой парочкой он разберется потом. Ричардс шагнул к открытой двери салона. Картер сидел, не шевелясь, и Ричардс тут же заметил его покрасневший нос и мокрые от слез щеки.

– Энтони, моя фамилия Ричардс, я глава службы охраны данного объекта. Эти двое больше не будут тебе досаждать, обещаю!

– Мы ничего не сделали! – не выдержал Полсон. – Я же просто пошутил. Энтони, ты что, шуток не понимаешь?

Ричардс резко обернулся.

– Внутренний голос не велит тебе держать язык за зубами? Велит? Что же ты его не слушаешь?

– Да ладно вам! – заскулил Полсон. – Видно же, у этого типа не все дома!

Терпение Ричардса улетучивалось, как последняя капля духов из незакрытого флакона. Черт бы подрал бестолкового сосунка! Без лишних слов он вытащил из кобуры пистолет, который использовал в основном для устрашения: «спрингфилд» сорок пятого калибра с длинным затвором, тяжелый, до нелепости громоздкий. Нелепость нелепостью, а в предрассветной мгле титановый корпус «спрингфилда» не давал повода усомниться в эффективности оружия и выглядел весьма угрожающе. За пару секунд Ричардс успел снять предохранитель, послать патрон в патронник, схватить Полсона за ремень, притянуть к себе и ткнуть дулом в шею.

– Неужели не понимаешь, – спокойно, чуть ли не ласково начал Ричардс, – что ради одной улыбки Энтони я готов пристрелить тебя как собаку?

Полсон точно окаменел. Он покосился на Дэвиса и охранников, но, увы, те стояли к нему спиной.

– Какого… – пролепетал Полсон, у которого от страха и горло сжималось, и язык не ворочался. Он судорожно сглотнул, и выпирающий кадык задел дуло «спрингфилда». – Все, все, буду паинькой!

– Энтони! – не сводя глаз с Полсона, позвал Ричардс. – Дружище, решение за тобой. Как, по-твоему, этот кретин – паинька?

Картер молчал целую вечность, а потом чуть слышно ответил:

– Угу, паинька.

– Ты хорошо подумал? Говорю же, решение за тобой!

Снова воцарилась тишина.

– Паинька… – наконец отозвался Картер.

– Слышал? – спросил Ричардс у Полсона, отпустил его ремень и спрятал пистолет. – Энтони называет тебя паинькой!

Казалось, Полсон вот-вот разревется и позовет маму. Стоявшие поодаль охранники захохотали.

– Ключ! – потребовал Ричардс.

Полсон тотчас повиновался. Руки молодого солдата заметно тряслись, изо рта пахло рвотой.

– А теперь вон отсюда! – Ричардс взглянул на Дэвиса, судорожно вцепившегося в свои комиксы. – И ты, сосунок, убирайся! Чтобы духу вашего здесь не было!

Горе-вояки поплелись прочь. Вскоре после прибытия фургона встало солнце и воздух наполнился бледным сиянием.

Ричардс заглянул в салон и быстро снял с Картера кандалы.

– Ты в порядке? Эти двое руки не распускали?

– Они просто дурачились… – Картер вытер мокрое лицо, неловко встал на бетонную площадку и, подслеповато щурясь, огляделся по сторонам. – Вы их прогнали?

Ричардс кивнул.

– Что это за место?

– Вопрос хороший, но немного преждевременный. Есть хочешь?

– Они кормили меня, в «Макдоналдсе». – Картер скользнул взглядом по охранникам. Что именно выражает его лицо, Ричардс определить не мог. – Кто это?

– Обслуживающий персонал. Мы приставим их к тебе как к почетному гостю.

– Вы правда застрелили бы тех ребят, если бы я велел? – прищурившись, спросил Картер.

Чем-то этот тип напоминал Ричардсу Сайкса в момент, когда тот, совершенно растерянный, стоял у него в кабинете и допытывался, друзья ли они.

– А ты как думаешь? Думаешь, застрелил бы?

– Даже не знаю…

– Ладно, строго между нами… нет, не застрелил бы. Я тоже просто дурачился!

– Я так и подумал, – усмехнулся Картер. – Получилось смешно, здорово вы его уели! – Он хохотнул и снова огляделся по сторонам. – А теперь что?

– А теперь мы войдем в помещение, где тепло и уютно, – ответил Ричардс.

8

К вечеру они уже на пятьдесят миль отъехали от Оклахома-Сити и неслись по открытой прерии туда, где грозовые облака поднимались над горизонтом, словно медленно распускающиеся цветы. Дойл крепко спал на пассажирском сиденье. Уткнулся щекой в «подушку» из свернутой куртки, которую пристроил между окном и подголовником, и даже на выбоины на дороге не реагировал. В такие моменты Уолгаст невольно завидовал коллеге: словно десятилетний ребенок, Дойл мог отключаться где и когда угодно. Уолгаст смертельно устал и чувствовал: разумнее всего поменяться местами с Дойлом и немного отдохнуть. Он вел машину от самого Мемфиса – в основном потому, что за рулем меньше ощущал себя пешкой в чужих руках.

Сайкс на связь больше не выходил, но просьбу выполнил: на стоянке близ Литл-Рока их встретил местный агент с тремя тысячами долларов – сплошь пятидесятками и двадцатками – и новой машиной, седаном «полицейской» раскраски. Впрочем, к тому времени Уолгаст уже привык к «тахо» и решил его оставить. Ему нравились и мощный восьмицилиндровый двигатель, и послушный руль, и пружинящая подвеска: Брэд целую вечность не ездил на таком красавце. Разве не жаль отправлять его в металлолом? В общем, когда арканзасский агент, молодой парень с розовым, как ломтик ветчины, лицом, протянул ключи, Уолгаст надменно отмахнулся и спросил:

– В сводках что-нибудь про нас говорят?

– Про вас? – недоуменно переспросил молодой агент. – Я, вообще-то, не в курсе.

«Ну и дела!» – подумал Уолгаст, а вслух сказал:

– Вот и славно! Поверьте, так лучше для всех.

Агент подвел его к багажнику седана, который открылся словно по мановению волшебной палочки. Внутри лежала черная нейлоновая сумка, ее Уолгаст не заказывал, но, увидев, ничуть не удивился.

– Оставьте себе! – только и сказал он.

– Оставить? Я же должен вам ее передать!

Уолгаст посмотрел на «тахо», припаркованный между двумя полуприцепами с дремлющими водителями. В заднее окно он не видел неподвижно лежащую на заднем сиденье девочку, только Дойла. Хотелось поскорее отсюда уехать: соврал ему этот парень или нет, времени терять не следовало. В принципе, сумка могла понадобиться, но интуиция подсказывала: лучше ее не брать.

– Придумаете, что сказать в отделении. Сейчас мне бы больше раскраски пригодились!

– Что, простите?

В любой другой ситуации Уолгаст бы рассмеялся, а тут лишь покачал головой и захлопнул багажник.

– Ничего, не берите в голову!

Нетрудно догадаться, что лежало в сумке – пистолеты, патроны плюс пара бронежилетов. Возможно, и для девочки бронежилетик прислали! После событий в Миннеаполисе фирма из Огайо наладила выпуск детских бронежилетов. Недавно в новостях передавали, что они даже распашонки из зайлона шьют! Услышишь такое – и поневоле задумаешься, куда катится мир…

Прошло уже шесть часов, а Уолгаст ни разу не пожалел, что не взял сумку. Того, что они сотворили, увы, не исправишь, но в глубине души Брэд хотел, чтобы их с Дойлом остановили. За Литл-Роком он увеличил скорость до восьмидесяти миль в час, лишь смутно осознавая, что провоцирует патрульного, а то и спрятавшегося за рекламным щитом копа, сорвать операцию. К счастью, вмешался Дойл.

– Эй, шеф, полегче!

Уолгаст словно очнулся от наваждения. А ведь он уже представил себе перехват: включатся мигалки, пронзительно завоет сирена, копы прижмут «тахо» к обочине, прикажут ему положить руки на руль, а сами по рации пробьют номера. Двое белых мужчин и девочка в машине с временными мемфисскими номерами – восстановив ход событий, копы обнаружат связь с монахинями и событиями в зоопарке. На этом воображаемый перехват обрывался. Что случится дальше, после того как «главный коп», не снимая руки с табельного пистолета, свяжется с ФБР? Что скажет Сайкс? Что слышать о них не слышал? Наверняка! Вслед за Энтони Картером они с Дойлом отправятся в металлолом.

Оклахома-Сити и, главное, КПП на Сороковой трассе Уолгаст обогнул с северо-востока, а вместо Тридцать пятой трассы срезал по безымянной проселочной дороге, спрятавшись от камер слежения. В «тахо» навигатора не было, поэтому Уолгаст пользовался им с сотового: правил одной рукой, а другой ловко нажимал на крошечные клавиши, то и дело меняя маршрут. Здесь внутриштатное шоссе, там проселочная дорога, асфальтовая, гравиевая, а то и грунтовая – какая угодно, только бы на северо-запад вела! Теперь между ними и колорадской границей лежало лишь несколько городков с названиями вроде Вирджила, Рикошета и Бакрэка, затерянных в высокотравной прерии, единственными достопримечательностями которых были церковь, мини-маркет и элеватор. Не города, а сущие островки, разделенные морем пустого пространства. Чем дольше Уолгаст смотрел на него, тем чаще в сознании мелькало слово «вечность». Эта территория всегда выглядела примерно так и вряд ли изменится в будущем, а в любом из этих городков ничего не стоит пропасть, раствориться, прожить остаток жизни невидимкой.

Когда все закончится, он, возможно, сюда вернется. Возможно, именно такое место ему понадобится…

Эми лежала настолько тихо, что Уолгаст забыл бы о присутствии девочки, если бы это присутствие так не терзало. Как можно выбрать в субъекты шестилетнего ребенка?! Как можно сделать девочку подопытным кроликом?! Черт подери Сайкса, ФБР, Дойла и его самого, раз ввязался в эту историю! Темная прядь упала на лицо, но Эми ее не поправляла. Она казалась спящей, только Уолгаст чувствовал: притворяется, следит за ним, как кошка за мышью. В свои шесть лет Эми умела ждать. Всякий раз, когда Брэд спрашивал, не хочет ли она в туалет или есть – к крекерам Эми не притронулась, а молоко в тепле наверняка уже скисло, – девочка открывала глаза, буквально секунду смотрела на него в зеркало заднего обзора, потом снова «засыпала», но мимолетный взгляд острым ножом пронзал сердце Уолгаста. Голос Эми он в последний раз слышал в зоопарке, то есть более восьми часов назад.

Лейси… Так звали монахиню, которая из последних сил прижимала Эми к себе. Воспоминания о битве на стоянке, шуме, гаме и криках причиняли Уолгасту физическую боль. «Представляешь, Лайла, сегодня я украл ребенка. Теперь у тебя один и у меня один, здорово, да?»

На пассажирском сиденье наконец проснулся Дойл, выпрямил спину и протер заспанные, ничего не видящие глаза. Судя по виду, он лихорадочно вспоминал, где находится. Мельком взглянув на Эми, Дойл стал смотреть вперед.

– Похоже, впереди настоящий шторм! – проговорил он.

Гряда грозовых туч заслонила заходящее солнце, погрузив мир во мрак еще до наступления ночи. Где-то на горизонте в золотистой полоске света виднелась пелена дождя, поливающего бескрайние поля.

Дойл вгляделся в темное небо.

– Далеко от нас гроза? – тихо спросил он.

– Милях в пяти.

– Может, стоит съехать с дороги? – Дойл посмотрел на часы. – Или ненадолго на юг свернуть?

Через пару минут за окнами мелькнула грунтовая дорога без опознавательных знаков, обнесенная колючей проволокой. Уолгаст притормозил и дал задний ход. Дорога поднималась на невысокий холм и исчезала среди хлопковых полей. Вероятно, за дальним склоном была река или, по крайне мере, овраг. Уолгаст сверился с навигатором, но дорогу на картах не нашел.

– Не зна-аю, – протянул Дойл, когда Уолгаст предложил свернуть. – Может, поискать что-нибудь другое?

Уолгаст все-таки погнал «тахо» на юг. Вряд ли дорога вела в тупик: иначе на перекрестке висели бы почтовые ящики. Ярдов через триста она сузилась в изрытую колеями тропку. Уолгаст не ошибся: за деревьями прятался старый мост через речушку. Красноватый вечерний свет стал блекло-зеленым. В зеркале заднего обзора Брэд видел бушующую грозу; судя по колышущейся траве, она приближалась.

До начала ливня они успели проехать еще миль десять. Навстречу не попалось ни дома, ни фермы – ничего, где же спрятаться посреди этой пустоши? Сперва дождь лишь капал, но через несколько секунд хлынул так, словно разверзлись небесные хляби. Видимость тут же стала нулевой, даже «дворники» не помогали. Едва Уолгаст притормозил у оврага, «тахо» хлестнул сильный порыв ветра.

– Что теперь, шеф? – сквозь шум дождя поинтересовался Дойл.

Уолгаст взглянул на Эми: та по-прежнему прикидывалась спящей. Загремел гром, а она даже не вздрогнула.

– Пожалуй… Пожалуй, я немного вздремну.

Уолгаст закрыл глаза и попытался раствориться в стуке дождя о крышу «тахо». Растворяться в звуках он научился, присматривая за маленькой Евой, чтобы отдыхать, но не засыпать по-настоящему и, если дочка заплачет, тут же подойти к кроватке. Из недр памяти поднимались обрывки воспоминаний, образы и звуки из разных этапов его жизни – Лайла на кухне нового дома в Черри-крик: она только проснулась и заливает корнфлекс молоком; холодная вода реки Кус, в которую он нырнул с мостков, смех и крики приятелей: «Глубже, еще глубже!»; детское, возможно, даже младенческое благоговение перед огромным миром, в котором тепло и уютно. Брэд стоял на самой границе яви, там, где сны смешиваются с воспоминаниями и рассказывают странные истории, но какая-то часть его все это время была в машине и смотрела на дождь.

– Мне нужно выйти.

Уолгаст разлепил веки. Дождь кончился. Сколько времени он спал? В машине было темно: солнце село. Дойл повернулся к заднему сиденью.

– Что ты сказала? – переспросил он у девочки.

– Мне нужно выйти, – повторила Эми. Она так долго молчала, что теперь ее звонкий уверенный голос испугал обоих агентов. – В туалет хочу!

Дойл с беспокойством взглянул на Уолгаста.

– Сводить ее? – предложил он, однако Уолгаст чувствовал: ни малейшего желания сделать это молодой напарник не испытывает.

– Нет, не ты, – заявила Эми, которая сидела, прижимая к груди замусоленного плюшевого кролика. Взглянув в зеркало заднего обзора, она ткнула пальцем в Уолгаста. – Пусть он поведет!

Уолгаст отстегнул ремень безопасности и выбрался из машины. Прохладный воздух казался неподвижным, гроза отступила на юго-восток, окрасив небо в глубокий темно-синий цвет. Брэд разблокировал пассажирские двери, и Эми выбралась из салона. Она застегнула молнию толстовки и натянула капюшон.

– Ну, давай! – проговорил Уолгаст.

– Здесь? Прямо здесь не буду!

Строгих предупреждений вроде «Не смей убегать!» Уолгаст делать не стал. Куда тут сбежишь? Они спустились футов на пятьдесят вниз по дороге, подальше от ярких фар «тахо», Брэд отвернулся, а Эми пристроилась на краю придорожной канавки.

– Помоги мне!

Уолгаст обернулся и покраснел от смущения: Эми стояла лицом к нему, спустив джинсы и трусики до колен.

– Что мне делать?

Эми протянула нему обе руки. Ее пальчики показались Брэду крошечными, а ладошки теплыми и влажными. Он крепко держал девочку, а она подалась назад, согнула ножки и повисла над канавкой, словно рояль на грузоподъемном блоке. Где она так научилась? Кто держал ее за руки?

Уолгаст осторожно поставил Эми на землю и отвернулся, чтобы она натянула трусики и джинсы.

– Ничего не бойся, малышка!

Эми не ответила, но и в сторону «тахо» не сделала ни шагу. Вокруг раскинулись бескрайние поля, а воздух казался совершенно неподвижным. Уолгаст чувствовал себя каплей в безбрежном море пустоты. Вот хлопнула дверца «тахо» – Дойл пошел отлить. На юге загрохотал отступающий гром, а едва раскаты стихли, послышался другой звук, напоминающий звон колоколов.

– Если ты не против, будем друзьями, – нерешительно предложил Уолгаст.

Какая странная девочка! Почему она не плакала? Ни разу! С тех пор как уехали из зоопарка она не позвала маму, не попросилась домой или хотя бы в монастырь. Интересно, где ее дом? В Мемфисе? Почему-то Уолгасту казалось, что нигде, что понятия «дом» для Эми не существует.

– Я не боюсь. Если хочешь, пойдем обратно к машине, – ответила крошка и не по-детски внимательно взглянула на Брэда. Уши Уолгаста привыкли к тишине, и он понял, что слышит не колокольный звон, а искаженную расстоянием музыку. На этой самой дороге играла музыка!

– Меня зовут Брэд, – представился Уолгаст, и собственное имя показалось тяжелым и безвкусным. Девочка кивнула. – А другого парня – Фил.

– Я знаю, как вас зовут. Из ваших разговоров поняла. – Эми переступила с ноги на ногу. – Вы думали, я не слушаю, а я слушала.

Вот так девочка! Мягко выражаясь, странная и очень, очень умненькая. Брэд чувствовал это и по ее голосу, и по глазам: Эми смотрела не по-детски оценивающе и, не говоря ни слова, выворачивала его наизнанку. Казалось, он общается не с шестилеткой, а со взрослым человеком. Впрочем, дело было даже не в этом. В чем именно, Уолгаст пока не понимал.

– Зачем мы едем в Колорадо? Ведь мы едем туда, ты сам сказал.

Ну что тут ответишь?

– Там живет доктор, он тебя посмотрит.

– У меня ничего не болит.

– Ну, он убедиться хочет. Я… я точно не знаю. – Уолгаст едва сдержался, чтобы не поморщиться от собственной лжи. – Ничего не бойся!

– Зачем ты это повторяешь?

Прямота девочки застала Брэда врасплох, и ответил он не сразу.

– Ладно, не буду. Рад, что ты не боишься!

– Я-то не боюсь, а вот ты боишься, – заявила Эми и зашагала к «тахо».

* * *

Через пару миль впереди забрезжило пульсирующее неоновое зарево, которое, стоило им приблизиться, распалось на отдельные кружащиеся точки. Казалось, низко над горизонтом горят созвездия, и не просто горят, а пульсируют. Пока Уолгаст соображал, грунтовая дорога уперлась в перекресток. Он включил верхний свет и сверился с навигатором. Легковые машины и пикапы сплошным потоком неслись по шоссе, причем все в одном направлении. Столько они с Дойлом за последние несколько часов не видели! Уолгаст открыл окно: теперь музыка слышалась отчетливо.

– Что за черт? – вырвалось у Дойла.

Уолгаст молча свернул на запад и влился в поток транспорта. Впереди ехал пикап, в кузове которого на брикетах сена сидели подростки. Справа мелькнул указатель: «Хомер, штат Оклахома. Население 1232 человека».

– Вплотную не подъезжай, – Дойл кивнул в сторону пикапа. – Не нравятся мне они.

Только Уолгаст его не слушал. Эми увидела отражение его лица в лобовом стекле и помахала рукой. Ночной ветер развевал ее длинные темные волосы. Огни ярмарки приблизились, вдоль шоссе появились признаки цивилизации: водяной бак на сваях, закрытый на ночь магазин сельхозтехники, а чуть в отдалении стояло невысокое современное здание, больница или дом престарелых. Пикап свернул к универмагу «Кейси», на стоянке которого бурлила жизнь, и еще не остановился, а дети уже выскочили из кузова, чтобы скорее встретиться с друзьями. В черте городка транспорт поехал медленнее. Эми сидела неподвижно и с интересом смотрела в окно.

– Эми, ляг на сиденье! – скомандовал Дойл.

– Да ладно тебе, пусть смотрит! – громко сказал Уолгаст, надеясь, что Эми его услышит. – Солнышко, не обращай внимания на Фила! Смотри куда хочешь.

Дойл повернулся к Уолгасту и зашипел:

– Что… Что ты несешь?

– Успокойся! – Брэд как ни в чем не бывало глядел на дорогу.

Солнышко… С каких пор «Эми БФ» для него «солнышко»?

Казалось, на улицу высыпал весь городок. Люди шли в одну сторону, несли одеяла, бутылки с водой, раскладные стулья. Многие вели детей, самых маленьких везли в колясках. Кого здесь только не было: фермеры, скотоводы, кто в джинсах, кто в комбинезоне, многие в ковбойских шляпах и почти все в сапогах. То и дело мелькали лужи, больше напоминающие мини-озера со стоячей водой, но в свежем ночном воздухе влаги практически не чувствовалось. Ливень прошел, ярмарка продолжалась!

Вместе с другими машинами «тахо» обогнул здание школы с козырьком, украшенным вывеской: «Средняя школа округа Бранч. 20–22 марта весенняя ярмарка. Вперед, дикари!» Мужчина в светоотражающем оранжевом жилете махнул Брэду в сторону парковки, а оттуда его направили на дополнительную стоянку посреди заболоченного поля. Уолгаст заглушил мотор и в зеркало заднего обзора взглянул на Эми. Девочка, не отрываясь, смотрела на огни ярмарки.

– Надеюсь, ты шутишь? – откашлявшись, спросил Дойл.

Уолгаст обернулся к девочке.

– Эми, нам с Филом нужно поговорить. Мы выйдем на секунду, ладно?

Девочка кивнула: между ней и Уолгастом точно возник тайный сговор, в котором Дойл не участвовал.

– Мы недолго, – пообещал Брэд.

Дойл поджидал его за машиной.

– Никакой ярмарки! – заявил он.

– А что в этом плохого?

– Хорошо хоть на копов пока не напарывались! – прошипел Дойл. – Сам подумай: двое мужчин в костюмах и девочка – разве мы не будем выделяться из толпы?

– Можно, во-первых, переодеться, во-вторых, разделиться. Я поведу Эми, а ты выпей пива, отдохни!

– Босс, у тебя наваждение какое-то. Она же пленница!

– Не говори так!

– Ты понимаешь, о чем я! – вздохнул Дойл.

– Нет, не понимаю. Это ребенок, Фил. Шестилетняя девочка!

Они стояли лицом к лицу, и Уолгаст почувствовал, что от Дойла пахнет потом. Разумеется, целый день в машине, какая уж тут свежесть! Мимо прошмыгнула стайка подростков, и на секунду оба агента замолчали. Импровизированная стоянка быстро заполнялась машинами.

– Слушай, у меня тоже сердце не каменное, – тихо начал Дойл. – Думаешь, не понимаю, в какое дерьмо мы вляпались? Да меня буквально тошнит!

– И тем не менее тошнота не мешает тебе расслабляться. Ты от самого Литл-Рока спал, как невинный младенец!

– Что мне теперь, стреляться?! – бросился в контратаку Дойл. – Да, я устал! Но на качели-карусели мы девчонку не поведем. Они в задании не обозначены.

– Дай мне час! – попросил Брэд. – Нельзя же ребенка сутками взаперти держать! Пусть забудет обо всем, повеселится. Сайксу об это знать не обязательно. Всего час, и снова в дорогу. После прогулки она проспит до самого Колорадо.

– А если сбежит?

– Не сбежит.

– С чего ты так уверен?

– А ты на что? Попробует сбежать от меня, ты поймаешь!

Дойл нахмурился.

– Ладно, шеф, ты главный, тебе и командовать. Только мне затея очень не нравится.

– Всего час! – взмолился Уолгаст. – Потом снова в путь!

Они вернулись в салон и, велев Эми отвернуться, натянули джинсы и рубашки-поло. Уолгаст объяснил девочке, чем они займутся.

– Не отходи от меня ни на шаг и ни с кем не разговаривай. Поняла?

– Почему нельзя разговаривать?

– Таковы правила. Если не пообещаешь слушаться, мы останемся в машине.

Эми на секунду задумалась, потом кивнула:

– Обещаю!

Дойл задержался у «тахо», а Уолгаст с Эми зашагали к входу на ярмарку. В воздухе витали соблазнительные запахи попкорна и хот-догов. Из громкоговорителя раздавался унылый, как оклахомский пейзаж, голос диктора, который выкликал номера в бинго: «Бэ-семь! Гэ-тридцать! О-шестнадцать!»

– Эми, – начал Уолгаст, едва Дойл оказался вне пределов слышимости, – знаешь, я попрошу тебя кое-что изобразить. Ну, притвориться, как в кино. Согласна?

Они стояли на дорожке, и Уолгаст, заметив, что волосы Эми совсем растрепались, старательно их пригладил и убрал с глаз. На ее футболке красовалась крупная надпись «Шпилька», обведенная блестками. Брэд застегнул девочке молнию толстовки: вечер как-никак, замерзнет еще.

– Давай изобразим, что я твой папа. Не настоящий, а понарошку, в общем, как в кино. Если кто спросит, так и отвечай, лады?

– Но ты же сам не велел ни с кем разговаривать!

– Да, но если спросят, ответишь, как я сказал. – Уолгаст оглянулся на «тахо»: поверх рубашки Дойл натянул ветровку и спрятал руки в карманы. Брэд не сомневался: молодой напарник вооружен, в незаметной плечевой кобуре притаился пистолет. А вот он свой в бардачке оставил. – Ну, давай порепетируем: «Малышка, кто это с тобой?»

– Папа, – неуверенно ответила девочка.

– Эми, надо как в кино! Притворись!

– Мой папочка!

«Вполне убедительно, – подумал Уолгаст. – По крошке театр плачет!»

– На кружилке покатаемся?

– На кружилке? Солнышко, на какой еще кружилке?

«Деточка», «солнышко» – Брэд не мог сдержаться, у него так само собой получалось.

– Вон на той!

Эми показывала на аттракцион за билетным киоском – от центральной оси изгибались рукава, на каждом из которых вращались разноцветные машинки. «Осьминог»!

– Конечно, покатаемся! – пообещал Брэд и почувствовал, что улыбается. – Везде, где захочешь!

Уолгаст заплатил за вход и встал в очередь ко второй кассе, где продавались билеты на аттракционы. Он уже собрался купить чего-нибудь вкусного, но подумал, что на каруселях девочку может затошнить. Ему нравилось представлять ее волнение и радость оттого, что попала на ярмарку. Черт возьми, да он сам радовался и переживал. Аттракционы примитивные, а большинство из них наверняка опасны для жизни. Ну и что? Эх, почему он лишь час у Дойла выторговал?!

– Эми, ты готова?

К «Осьминогу» тянулась длинная очередь, но, к счастью, двигалась она быстро. Когда дошла до Уолгаста и Эми, их задержал поднявший руку контролер.

– Сколько лет девочке? – недоверчиво прищурившись, спросил он. По обнаженным плечам мужчины змеились синие татуировки, толстые пальцы сжимали сигарету.

– Восемь! – выпалила Эми, прежде чем Уолгаст собрался с мыслями. Лишь тут Брэд увидел объявление, прикрепленное к спинке складного стула: «Дети младше восьми лет не допускаются».

– На восемь она не тянет! – хмыкнул контролер.

– Но девочке правда восемь, – возразил Брэд. – Тем более она со мной.

Мужчина оглядел Эми с головы до ног и пожал плечами.

– Дело ваше!

Уолгаст с Эми влезли в шаткую машинку, и контролер заблокировал их защитной дугой. Машинка резко поднялась в воздух и застыла – в другую, опустившуюся вниз, садились люди.

– Страшно? – спросил Уолгаст.

Защитная дуга, которую Эми держала обеими руками, буквально припечатала ее к Уолгасту. Чтобы не замерзнуть, девочка еще на земле подняла воротник толстовки. Темные глаза восхищенно расширились.

– Не-а! – покачала головой она.

Машинка поднималась еще четырежды. В верхней точке с нее было видно всю ярмарку, школу, стоянки и освещенные улицы маленького Хомера. С окружной трасы по-прежнему плыл поток транспорта. На расстоянии казалось, что машины движутся медленно, как мишени в тире. Уолгаст высматривал на земле Дойла, когда их щупальце резко пошло вниз.

– Держись!

Машинка опускалась с головокружительной скоростью. Вокруг послышались восторженные крики. Сильный рывок заставил Уолгаста зажмуриться. Он тысячу лет не катался на аттракционах, а тут такие впечатления! Машинка летела вниз, вращаясь вокруг своей оси, и Эми прижало к нему еще плотнее. Когда Брэд открыл глаза, машинка была в каких-то дюймах от земли, а потом их снова подняло к небу. Шесть, семь, восемь кругов, и на каждом вверх-вниз, вверх-вниз – бесконечный полет, который закончился в одно мгновение.

Последний рывок – машинка опустилась, пришла пора высаживаться. Уолгаст посмотрел на Эми: ее лицо так и осталось непроницаемо спокойным, но темные глаза сияли от радости. Радость, которую доставил ты, – удивительное ощущение, Брэд ни с кем такого не испытывал!

– Ну, понравилось? – широко улыбаясь, спросил он.

– Да, классно! – Малышка вскинула голову. – Хочу еще!

Контролер поднял защитную дугу, и уже через минуту Брэд с Эми вернулись в конец очереди. Перед ними стояли крупная женщина в цветастом халате и ее муж, довольно неухоженный тип в джинсах и тесной клетчатой рубашке, возивший во рту комок жевательного табака.

– Какая куколка! – воскликнула женщина, восхищенно глядя на Эми. – Сколько тебе лет?

– Восемь, – бойко ответила девочка и незаметно взяла Брэда за руку. – Это мой папа!

Женщина засмеялась – выщипанные брови взлетели ко лбу, а неумело нарумяненные щеки порозовели.

– Разумеется, это твой папа! Слепому видно, можно даже не объяснять! – Она ткнула мужа в бок. – Настоящая красавица, правда, Эрл?

– Точно, – кивнул муж.

– Деточка, как тебя зовут?

– Эми.

Женщина подняла глаза на Уолгаста.

– У меня есть племянница ее возраста, но обаяния Эми у нее и в помине нет. У вас замечательная дочка!

Потрясенный новыми ощущениями, Уолгаст даже ответить не смог. Казалось, он по-прежнему на «Осьминоге», а тело и сознание вдруг стали неподъемно тяжелыми. А если Дойл наблюдает за ними из толпы? Впрочем, какая разница, пусть наблюдает!

– Мы едем в Колорадо, – добавила Эми, заговорщицки сжав руку Уолгаста. – В гости к бабушке!

– Неужели? Твоя бабушка наверняка ждет не дождется такую внучку, как ты!

– Она болеет, мы отвезем ее к доктору!

На лице женщины отразилось искреннее сочувствие.

– Ох, надеюсь, ничего серьезного, – сказала она Уолгасту. – Мы с мужем будем за вас молиться!

– Спасибо, – выдавил Брэд.

На «Осьминоге» они прокатились еще трижды, а потом решили поужинать. Дойл в толпе не мелькал: либо он следовал за ними незаметно, проявляя чудеса профессионализма, либо нашел занятие поинтереснее. Молоденьких красоток на ярмарке хватало с избытком, и Уолгаст решил, что напарник на кого-то отвлекся.

Брэд купил Эми хот-дог, усадил за стол для пикника и стал смотреть, как она ест. Девочка откусила раз, другой, третий – и хот-дога как не бывало. Уолгаст тут же купил ей второй, а когда Эми расправилась и с ним, – пирог с джемом, обсыпанный сахарной пудрой, и упаковку молока. Еда, конечно, не самая здоровая, но пусть хоть молоко попьет.

– Ну, куда дальше? – спросил Уолгаст. Щеки Эми местами лоснились от жира, местами белели от сахарной пудры. Девочка хотела вытереть их рукой, но Брэд вовремя протянул ей салфетку: – Вот, возьми!

– На карусель! – ответила Эми.

– Карусель? После «Осьминога» скучно не покажется?

– Здесь есть карусель?

– Наверняка!

«Карусель, – подумал Уолгаст, – да, понятно».

«Осьминог» предназначался взрослой Эми, которая умела молчать часами и без запинки врать женщине из очереди, а карусель – малышке, которой Эми была на самом деле. Волшебная атмосфера ярмарки, яркие огни и четыре катания на «Осьминоге» сделали свое дело – Брэда так и подмывало расспросить девочку обо всем. Кто она? Откуда? Где ее мама? А папа? Как она познакомилась с Лейси? Что стряслось в зоопарке? «Кто ты, Эми? Что привело тебя сюда, ко мне? Как ты догадалась, что мне страшно?» Когда девочка взяла его за руку, Уолгаст почувствовал, как от пальцев по всему телу пробежал легкий, бодрящий ток. Впереди мелькнула карусель с ярко раскрашенными лошадками, и радость Эми неведомым образом передалась Брэду.

«Лайла, вот о чем я мечтал! Понимала ли ты? Я мечтал лишь об этом».

Уолгаст вручил контролеру билеты, и Эми выбрала белого коня липицианской породы, который застыл в прыжке, обнажив керамические зубы. Перевалило за девять, и желающих покататься на лошадках почти не осталось: малышей уже увели домой.

– Встань рядом! – скомандовала Эми.

Уолгаст послушался: одной рукой взялся за шест, другой – за уздечку скакуна, словно вел его по кругу. Ножки Эми не доставали до стремян, и Брэд велел ей крепко держаться.

Тут он заметил Дойла. Напарник стоял футах в ста от карусели у брикетов сена, обозначавших вход в пивную, и беседовал с молодой обладательницей длинных рыжих волос. Дойл о чем-то оживленно говорил и жестикулировал то ли для пущей убедительности, то ли чтобы выделить ключевые слова. Он снова вжился в роль торгового представителя индианапольской фирмы по производству оптоволоконной техники и плел небылицы не хуже, чем Эми, которая полчаса назад бойко врала про больную бабушку из Колорадо. Уолгаст понял, ничего сложного тут нет: начинаешь рассказывать о себе, быстро съезжаешь на голимую ложь и становишься героем собственной байки.

Деревянный пол дрогнул, из динамиков полилась музыка, и карусель закружилась. Собеседница Дойла захохотала, запрокинув голову, а потом легонько коснулась его плеча. «Кокетка, причем опытная», – про себя заметил Уолгаст. Тут белый конь «поскакал» по кругу, и сладкая парочка исчезла из вида.

Внезапно все остальные мысли заслонила одна, обозначившаяся с необыкновенной четкостью. «Беги! Бери Эми и беги! Дойл отвлекся, потерял счет времени. Беги! Спасай ее!»

Карусель кружилась, белоснежный скакун Эми поршнем двигался вверх-вниз. За пару минут разрозненные мысли Уолгаста сложились в план. Сейчас карусель остановится, и он утащит девочку в гущу толпы, во мрак, подальше от пивной. Главное, выбраться за ворота… Пока Дойл сообразит, что произошло, они с Эми, а заодно и «тахо», затеряются в бесконечной оклахомской пустоши. Интуиция не подкачала: теперь Брэд чувствовал, что с «тахо» не расстался исключительно ради будущего побега. Получается, план, словно зерно, готовое вот-вот прорасти, таился в его сознании еще на стоянке за Литл-Роком. Где и как искать маму девочки, он не представлял, но собирался об этом подумать. Еще никогда в его мыслях не царил такой порядок. Все прошлое сейчас казалось прелюдией к сегодняшнему событию, а ФБР, Сайкс, Картер и даже Дойл – самообманом, ширмой, за которой скрывалось его истинное «я». Час истины пробил, теперь следовало лишь довериться внутреннему голосу.

Карусель закружилась медленнее. В сторону Дойла Брэд не посмотрел ни разу: боялся сглазить новое удивительное ощущение. Кони остановились, он помог Эми слезть, присел на корточки и заглянул ей в глаза.

– Эми, у меня есть просьба. Послушай внимательно, ладно?

Девочка кивнула.

– Мы сейчас уедем. Вдвоем, только ты и я. Пожалуйста, никуда от меня не отходи и не говори ни слова. Мы пойдем быстро, но это не значит, что надо бежать. Слушайся меня, и все получится. – Уолгаст не отводил взгляда от темных глаз девочки. – Поняла?

– Мне нельзя от тебя убегать.

– Правильно! А теперь вперед!

С карусели они спустились с правой стороны, подальше от пивной. Уолгаст поднял Эми на руки и помог перебраться через ограду, затем, упираясь в металлический столб, перелез сам. Никто вроде бы не заметил, а если и заметил, не показал вида. Взяв Эми за руку, Уолгаст быстро зашагал в дальнюю часть ярмарочной площади, прочь от ярких огней. Хотелось добраться до ворот вкруговую или отыскать другой выход. Если поспешить, Дойл вовремя не спохватится.

Вот забор из сетки-рабицы, за ним темная линия деревьев, а еще дальше, к югу от футбольных полей средней школы, огни шоссе… Других выходов не нашлось, поэтому следовало двигаться вдоль забора к главным воротам. Уолгаст с Эми шагали по нескошенной, сырой от дождя траве и быстро промочили ноги. Впереди замаячили киоски с едой, стол для пикника, за которым они ужинали, а футах в ста за ними – ворота. У Брэда чуть сердце из груди не выпрыгнуло. Он быстро огляделся, но Дойла не заметил.

– За ворота, скорее! – скомандовал он. – По сторонам не смотри!

– Эй, шеф!

Уолгаст застыл как вкопанный. Откуда-то сзади к ним бежал Дойл.

– Ты же вроде говорил, ровно час! – напомнил он.

– Мы тебя потеряли, – ответил Брэд, стараясь не выдать разочарование. – Вот, искать пошли.

Дойл оглянулся на пивную и растянул губы в виноватой улыбке:

– Ну… Заболтался… Люди тут славные, даже немого разговорят! Что случилось? – он показал на намокшие штанины Уолгаста. – Где это тебя угораздило?

– Лужи… – после секундного колебания ответил Брэд и отвернулся, пряча глаза от напарника. – Дождь…

В принципе, шанс еще был: вдруг по пути к «тахо» удастся застать Дойла врасплох? Нет, напарник моложе, сильнее, а главное – вооружен. Эх, надо было пистолет взять!

– Дождь, – задумчиво повторил Дойл.

По лицу молодого напарника Уолгаст понял: тот знал – все и с самого начала. Рыжая красотка и пивная оказались ловушкой. Брэд и Эми не оставались без присмотра ни на секунду.

– Ясно… Что же, задание нужно выполнить, правда, шеф?

– Фил…

– Не надо! – тихо попросил Дойл. Голос звучал не угрожающе, а сухо: молодой человек лишь констатировал факт. – Ничего не говори. Брэд, мы же напарники! Пора в путь!

Надежды Уолгаста разбились в пух и прах. Он по-прежнему держал Эми за руку, но заглянуть ей в глаза не решался. «Прости! – подумал он и, словно телеграмму, переслал мысль в ладошку Эми. – Прости, пожалуйста!» Под надзором Дойла, «отставшего» ярда на полтора, они выбрались за ворота и зашагали к «тахо».

Ни Дойл, ни Уолгаст не заметили, что за ними внимательно следил оклахомский патрульный, который с женой и сыновьями вышел погулять по ярмарке. Двумя часами раньше, как раз перед окончанием своего дежурства, он прочел ориентировку на двух белых мужчин, похитивших девочку в мемфисском зоопарке.

9

«Меня звали… Фаннинг…»

Эти слова не давали Грею покоя целый день: когда проснулся (на часах было восемь), когда принимал душ, когда завтракал, когда сидел на кровати, курил «Парламент» и ждал наступления ночи. Весь день в ушах звучало одно: «Фаннинг… Меня звали Фаннинг…»

Чушь какая-то! Имя совершенно незнакомое! Ни одного Фаннинга Грей в жизни не встречал и людей с похожими именами – тоже. Тем не менее за ночь имя пристало как банный лист, словно, засыпая, он снова и снова слушал песню и слова прочно укоренились в сознании. Теперь захочешь – не вырвешь… Ну что за черт, какой еще Фаннинг?! Невольно вспомнился тюремный психотерапевт: мерное тут-тут-тук его ручки о стол заполняло мысли и уносило на недосягаемую для сна глубину, которую доктор Уайлдер называл прощением. Сейчас щелкал ли Грей пультом, чесал ли голову, закуривал ли сигарету – постоянно слышались слова, звучащие контрапунктом каждому его движению.

«Меня (щелчок)… звали (зажигалки)… Фаннинг (затяжка)».

Грей сидел, ждал, курил, снова курил. Что, черт подери, с ним творится? В душе он чувствовал перемены, и явно не к лучшему. Откуда столько тревоги и беспокойства? Он ведь умел убивать время, не делая абсолютно ничего, – искусством проводить дни напролет в бездумном трансе за шесть лет в Бивилле овладел мастерски, – а сегодня не получалось. Сегодня он напоминал себе ужа на сковородке! Включил телевизор – звуки не соответствовали изображению, выглянул в окно – глаза уперлись в блеклое небо, серое, как его вечные будни. В такой день возникает одно желание – заснуть, поэтому Грей примостился на краешке кровати и, чувствуя, как мелко дрожат поджилки, ждал вечера. Глаза слипались, словно после бессонной ночи, а ведь он не услышал звон будильника в пять утра и проспал первую утреннюю смену. Пропуск сверхурочной смены он как-нибудь объяснит: расписание спутал, забыл – что угодно, все равно по головке не погладят! Вечерняя смена начиналась в десять, следовало выспаться и набраться сил перед восьмичасовой игрой в гляделки с Нолем.

В шесть Грей натянул куртку и отправился в столовую. Солнце село около часа назад, тяжелые тучи словно впитывали остатки света. Ежась на сыром ветру, он брел по бескрайнему полю между казармами и столовой, мимо шлакобетонного здания, судя по виду, выстроенного наспех. Горы полностью скрылись из вида. В такие минуты Грей чувствовал себя островитянином: мир словно застыл, погрузился в черное море пустоты, которая начиналась где-то за длинной подъездной аллеей. Грузовики, фургоны, военные пятитонки появлялись и исчезали. Куда исчезали? Для Грея – хоть на луну: воспоминания об окружающем мире понемногу блекли. Немудрено, территорию объекта он не покидал уже шесть месяцев.

Обычно в этот час столовая гудела как улей: собиралось человек по пятьдесят, но сегодня перемены наблюдались и здесь. Грей снял парку, отряхнул ботинки от снега и увидел с десяток посетителей, рассевшихся кто парами, кто группами, кто поодиночке. По одежде Грей легко догадался, кто есть кто: медперсонал в форме и обуви на толстой резиновой подошве, солдаты в зимних шинелях, поглощавшие нехитрую еду с аппетитом голодных бомжей, обслуга в коричневых комбинезонах. К обеденному залу примыкала зона отдыха со столами для пинг-понга и аэрохоккея, но никто не играл и не смотрел телевизор. Тишину нарушали лишь мерный ропот голосов да звон стекла и столовых приборов. Одно время в зоне отдыха стояли компьютеры, новенькие «ви-Маки» – хочешь, электронную почту проверяй, хочешь, по сайтам броди, – но летним утром лаборанты увезли их на тележке прямо во время завтрака. Кто-то из солдат возмутился, но его не услышали. Компьютеры не вернулись, единственным напоминанием о них были змеящиеся по стенам провода. Грей знал: это случилось не просто так, а в наказание за чей-то проступок. Впрочем, сам он компьютерами никогда не увлекался.

Несмотря на взвинченность Грея, запах горячей еды разбудил аппетит: Депо-Повера сделала его жутко прожорливым – чудо, что вес практически не менялся! Грей пристроился в конец очереди и постепенно наполнил поднос, предвкушая грядущую трапезу: сегодня он съест порцию овощного супа, зеленый салат с сыром и сухариками, пюре, маринованную свеклу и ломтик ветчины, увенчанный кружком консервированного ананаса. Поставив на поднос тарелку с куском лимонного пирога и стакан холодной воды, Грей занял столик в углу. Большинство уборщиков ели поодиночке: обсуждать практически ничего не разрешалось. Порой Грей неделями обменивался лишь «привет-пока» с охранниками на Уровне 3, которые пропускали его на закрытый Уровень 4. Было время, и по сути не так давно, когда лаборанты и медперсонал задавали ему вопросы о Ноле – сколько кроликов съедено, сколько зубов выпало, – кивали и записывали ответы в наладонники. Сейчас они лишь молча забирали отчеты, словно считали Ноля прочитанной книгой.

Грей не спеша смаковал одно блюдо за другим. «Меня звали Фаннинг» по-прежнему мелькало в сознании, точно бегущая строка, но от еды поблекло, и на пару минут Грей о нем практически забыл. Он почти расправился с пирогом, когда к столику приблизился солдат, которого вроде бы звали Полсон. Грей и раньше его видел, хотя в камуфляже, футболках и блестящих сапогах солдаты кажутся чуть ли не близнецами. Да еще эти стрижки! Солдат точно не стригли, а брили налысо, а потом для смеха приклеивали уши. Какого цвета микроежик Полсона, Грей определить не мог.

Полсон уселся напротив Грея, вернее, не уселся, а оседлал стул и выдавил из себя улыбку, которая дружелюбной совсем не казалась.

– У вас, уборщиков, аппетит бешеный, да?

Грей пожал плечами.

– Тебя ведь Греем зовут? Мы с тобой часто сталкиваемся!

– Угу. – Грей отложил вилку и не спеша прожевал пирог.

Полсон задумчиво кивнул, точно решал, нравится ему имя или нет. Внешне его лицо излучало спокойствие, но какое-то натужное и неестественное. Вот его взгляд метнулся к камере слежения, расположенной в углу, аккурат над их головами, и вновь остановился на Грее.

– Вы, ребята, жуткие молчуны, – заявил Полсон. – Извини, но порой аж оторопь берет!

«Ага, оторопь! – подумал Грей. – Знал бы ты, солдатик, отчего оторопь берет!»

– Я тут спросить хотел… – Полсон выпятил подбородок и показал на тарелку Грея. – Ты ешь, ешь… Можно ведь одновременно и есть, и болтать!

– Уже наелся, – ответил Грей. – Мне на работу пора.

– Как пирог?

– Вас правда пирог интересует?

– Не-ет, – покачал головой Полсон, – я лишь проявляю элементарную вежливость, даю мастер-класс по светским беседам.

«Что ему нужно?» – недоумевал Грей. За шесть месяцев солдаты и двух слов ему не сказали, а этот Полсон вдруг вздумал учить хорошим манерам у камер слежения на виду.

– Пирог отличный, – выдавил из себя Грей. – Я вообще лимоны люблю.

– К черту пирог! Плевать я на него хотел!

Грей взялся за поднос.

– Мне пора! – объявил он, но встать не успел: запястье сжала рука Полсона. По одному прикосновению Грей понял, как силен этот солдат: бицепсы Полсона больше напоминали стальные прутья.

– Сядь на место, говнюк!

Грей повиновался. «Где все? – испуганно подумал он и, глянув через плечо Полсона, убедился, что столовая практически опустела. Лишь в дальнем углу обеденного зала пара лаборантов потягивала кофе из одноразовых стаканчиков. – Куда подевались?»

– Грей, каждому известно, что вы за птицы, – тихо, но твердо начал Полсон и, не выпуская запястья Грея, подался вперед. – Известно, чем вы отличились! Ты вот мальчиков маленьких любишь. Ладно, у каждого свои замоты: любишь так любишь, я не против. Ты слушаешь?

Грей промолчал.

– Кое-кто из ребят со мной не согласен, но я считаю именно так. В конце концов, мы живем в свободной стране… – Полсон придвинулся еще ближе. – У нас в школе учился один тип, так он мазал свой хрен сдобным тестом и заставлял пса слизывать. Хочешь трахнуть мальчика – вперед! В чем кайф, я лично не понимаю, но говорю же, это исключительно твой замот!

Грею стало не по себе.

– Извините, но мне впрямь пора.

– И куда же тебе пора?

– Куда? – нервно сглотнул Грей. – На смену. Я на смену опаздываю.

– Ерунда! – Полсон взял с подноса ложку и начал крутить указательным пальцем. – До твоей смены целых три часа. По-твоему, я во времени не ориентируюсь? Хорош врать, мы же просто болтаем!

Грей смотрел, как крутится ложка, и ждал продолжения. Внезапно возникло острое, непреодолимое желание покурить, хоть караул кричи!

– Что вам нужно?

Полсон в последний раз крутанул ложку.

– Тебя интересует, что мне нужно? Да, мне, действительно, кое-что нужно. – Он поманил Грея пальцем и чуть слышно зашептал: – Хочу разобраться в происходящем на Уровне 4.

Поджилки Грея затряслись, словно он в темноте пролетел мимо ступеньки.

– Я же только уборщик. Мою-чищу-убираю.

– Извини, – покачал головой Полсон, – но я не верю в это ни на секунду.

– Ричардс… – покосившись на камеры, начал Грей.

– Да пошел он! – фыркнул Полсон, повернулся к камере, поднял средний палец и медленно покрутил рукой. – По-твоему, футаж просматривают каждый день и следят за каждым нашим шагом?

– Клянусь, ничего особенного там нет!

Полсон покачал головой, и в его глазах снова загорелся недобрый огонек.

– Мы ведь оба понимаем, что это брехня! Давай не будем врать друг другу!

– Я только убираюсь, – слабым голосом промямлил Грей. – Делаю то, что говорят.

Полсон не отреагировал. В столовой воцарилась тишина, и Грею казалось, что он слышит биение собственного сердца.

– Грей, ответь мне: ты хорошо спишь?

– Что?

Полсон угрожающе прищурился.

– У тебя со слухом проблемы? Ладно, повторю. Ты. Хорошо. Спишь?

– Ну да, – пролепетал Грей, – вроде неплохо.

Полсон невесело засмеялся, запрокинул голову и воздел глаза к потолку.

– Вроде неплохо… Вроде…

– Не понимаю, зачем вы об этом спрашиваете?

– Из-за снов! – резко выдохнул Полсон. – Из-за чертовых снов. Вы, ребята, сны видите? Я – каждую ночь, один за другим, и все безумные, черт их дери!

«Безумные… Вот в чем дело!» – подумал Грей. Полсон повредился умом – шарики и ролики больше не крутятся так, как нужно. Пересидел парень в горах, на снег и хмурое небо пересмотрел. В Бивилле Грей таких уже встречал: поступают в тюрьму нормальными, а через пару месяцев двух слов связать не могут.

– Хочешь знать, что мне снится? Ну же, угадай!

– Не хочу.

– Угадай, мать твою!

Грей вперил глаза в стол. Он без труда представлял, как Ричардс сидит за монитором и внимательно слушает. «Ради всего святого, хватит вопросов!» – беззвучно взмолился он.

– Я… не знаю.

– Не знаешь?

Упорно не глядя на Полсона, Грей покачал головой.

– Нет.

– Ладно, скажу сам, – тихо проговорил солдат. – Мне снишься ты.

Целую минуту за столиком царило напряженное молчание. «Полсон свихнулся, – подумал Грей. – Обезумел, с катушек съехал».

– Извините, – проблеял Грей, – но там правда нет ничего особенного. – Грей встал, ожидая, что Полсон опять схватит его за запястье.

– Ну и ладно! – махнул рукой солдат. – Катись отсюда, ты мне надоел! – Он взглянул на Грея, застывшего с подносом в руках. – Впрочем, один секрет открою, хочешь?

Грей покачал головой.

– Слышал, что двое уборщиков сбежали?

– Кто сбежал?

– Ну, ты их наверняка знаешь, – нахмурился Полсон. – Два жирдяя, безмозглый говнотряс с дружком.

– Джек и Сэм?

– Вполне возможно. – Глаза Полсона беспокойно забегали. – Имен я не слышал, за кадром, как говорится, остались.

Грей ждал продолжения.

– А что с ними?

– Умерли. – Полсон поднялся и, не глядя на Грея, добавил: – Мы тут все мертвецы.

* * *

Картеру было страшно.

Его отвезли куда-то вниз – в лифте он заметил четыре кнопки с убывающими номерами, совсем как в подземном гараже, – и бросили в темноте. Энтони лежал на каталке и боли не ощущал, только голова кружилась. После укола захотелось спать, но он не заснул и пусть не совсем отчетливо, но чувствовал, как у основания шеи, сзади, делают надрез и что-то вживляют. Запястья и щиколотки неподвижно закрепили, якобы для его же удобства. Потом была каталка, лифт и чьи-то пальцы, нажимающие кнопку «У4». Тот парень с пистолетом, Ричардс, не сдержал обещания и так и не вернулся.

Теперь Энтони проснулся и, хотя полной уверенности не было, чувствовал, что находится под землей, будто на дне колодца. На запястьях, лодыжках и, вероятно, на поясе до сих пор были путы, а вокруг – холодно и темно; лишь где-то вдали мерцал свет и слышался гул вентилятора. О чем говорил с докторами и медбратьями, Картер не помнил. Сперва процедура смахивала на стандартный медосмотр: его взвесили, измерили давление, попросили пописать в стаканчик, ударили по коленям молоточком, посветили фонариком в нос и в рот. Потом в ладонь воткнули иглу с пластиковой трубкой, которая тянулась к бутылочке на штативе. От боли Энтони даже вскрикнул: «Черт!» Еще в памяти остался странный ярко-красный огонек на конце ручки, лица в масках и чьи-то слова «Мистер Картер, это лазер. Будет немного неприятно». Сейчас, сидя в темноте, Энтони вспоминал, о чем думал, прежде чем окончательно отшибло мозги. «Вдруг это и есть смертельная инъекция? Интересно, кого я увижу: миссис Вуд, Господа или Сатану?»

Однако Энтони не умер, а лишь заснул и проспал неизвестно сколько часов. Сознание тонуло во мраке: Картер словно брел по темному дому и не мог сориентироваться. Где тут верх, где низ, где право, где лево? Все тело ломило, а в рот, судя по ощущениям, затолкали шерстяной носок или лохматого зверька. Загривок, там, где шея соединяется с лопатками, ныл от боли. Картер поднял голову, но, оглянувшись по сторонам, увидел лишь красные огоньки, наподобие того, мерцавшего на конце ручки. Далеко ли эти огоньки и большие они или маленькие, Картер не знал. Это могли быть даже огни далекого города!

Из темных глубин сознания выплыло имя. Уолгаст. Уолгаст сравнил время с океаном и обещал его подарить. «Я дам тебе время, Энтони. Сколько захочешь. Целый океан времени!» Прежде с Картером никто так не разговаривал. Казалось, Уолгаст раскрыл его самые сокровенные тайны и знаком с ним не пять минут, а долгие годы.

Почему-то образ Уолгаста воскресил в памяти день, когда все началось. Июнь… Да, Картер точно помнил, как душным июньским полуднем прятался в тени под эстакадой, повесив на грудь плакат: «Подайте на еду! Благослови вас Господь!» Вот у обочины притормозил черный «денали», пассажирское окно открылось, и не чуть-чуть, как обычно, когда ему, явно боясь испачкаться, протягивали несколько монет или купюру, а полностью, резко и уверенно. Не успел Картер полюбоваться своим отражением в тонированном стекле, как оно исчезло. Казалось, мир неожиданно распахнул дверцу в секретную комнату. Едва перевалило за полдень, и на всех дорогах, включая Западную кольцевую, выстроились пробки. Над головой Картера безостановочно гудело, скрипело и звенело, словно на эстакаду пригнали длиннющий товарняк.

– Сэр! – сидевшая за рулем женщина пыталась перекричать гул транспорта. – Сэр, вы меня слышите?

Приблизившись к раскрытому окну, Картер почувствовал прохладу салона и сладковато-дубленый запах новой кожи, а еще через пару шагов – аромат духов. Женщина подняла солнечные очки на лоб и тянулась к пассажирскому окну, с трудом справляясь с сопротивлением ремня безопасности. Белая, разумеется, белая, это Картер понял с полувзгляда. Шикарный «денали» с огромной сверкающей решеткой радиатора, дорога, соединяющая Галерею и Ривер-оукс, где живут лишь богатые, – вывод напрашивался сам собой. А вот женщина оказалась моложе, чем можно было предположить, глядя на роскошный автомобиль, – от силы тридцатилетняя. Белоснежные теннисная юбка и топ, сверкающая от влаги кожа, загорелые руки, светлые с темными «перьями» волосы, тонкий нос, высокие скулы… Хороша, ничего не скажешь! Из украшений Энтони заметил лишь кольцо с крупным, как булыжник, бриллиантом. Глазеть по сторонам не следовало, но Картер не удержался, и в глубине салона увидел пустое детское сиденье, яркие плюшевые игрушки, а рядом – большой пакет из серебристой бумаги с логотипом универмага «Нордстром».

– Подайте на еду, – пробормотал Картер. – Благослови вас Господь!

Блондинка положила на колени плотно набитую кожаную сумку и начала вытряхивать содержимое: помаду, записную книжку, крошечный телефон, похожий на драгоценную безделушку.

– Сейчас, сейчас что-нибудь дам, – бормотала блондинка. – Двадцатки хватит? Не знаю, сколько полагается…

– Благослови вас Господь! – повторил Картер, чувствуя, что вот-вот загорится зеленый. – Подайте, сколько можете…

Едва блондинка вытащила кошелек, сзади раздались первые раздраженные гудки. Женщина взглянула сперва на нетерпеливых водителей, потом на светофор, где теперь горел зеленый.

– Черт! – Женщина лихорадочно рылась в огромном, как книга, кошельке с бесконечными молниями, кнопочками и замочками на набитых чеками, картами и бумажками отделениях. – Что же делать? Что делать?

Сзади снова засигналили, и красный «мерседес», стоявший за «денали», с ревом выехал на среднюю полосу и подрезал внедорожник. Водитель внедорожника резко затормозил и возмущенно засигналил.

– Извините, извините! – бормотала блондинка. Она смотрела на кошелек, как на дверь, к которой никак не могла подобрать ключ. – Сплошные карточки! Была же где-то двадцатка… Или десятка? Ах, ну надо же!

– Ты что, идиотка, не видишь: зеленый загорелся?! – завопил водитель большого пикапа, стоящего через две машины от «денали». – Какого хрена дорогу загораживаешь?!

– Все в порядке. – Энтони отступил от машины. – Вам пора!

– Слышишь меня? – не унимался водитель пикапа. – Не загораживай дорогу!

Блондинка глянула в зеркало заднего обзора, и от злости ее глаза чуть не вылезли из орбит.

– Заткнись! – с ненавистью заорала она и ударила кулаком по ни в чем не повинному рулю. – Заткнись, черт подери!

– Побыстрее, леди! Все же спешат!

– Я просто хотела дать вам денег! Откуда столько проблем? Я же помочь собиралась!

Энтони чувствовал: пора смываться. Что случится дальше, он знал заранее: сейчас хлопнет дверца, за спиной зашелестят шаги, кто-нибудь из водителей противно ухмыльнется и спросит: «Эй, парень, ты что делаешь? Оставь женщину в покое!» Подтянутся другие водители – в подобных ситуациях «неравнодушных» всегда хватает, – тогда его даже блондинка не спасет, как бы ни старалась. Свидетели увидят то, что им хочется: черного мужчину и белую женщину с раскрытым кошельком на коленях, а еще детское сиденье и пакет с покупками.

– Пожалуйста, езжайте! – взмолился Картер.

Дверца пикапа распахнулась, и из кабины выбрался краснолицый детина в джинсах и футболке. Ручищи что боксерские перчатки – такой раздавит Картера как букашку!

– Эй! – тыча пальцем в «денали», закричал детина, и на солнце блеснула массивная пряжка его ремня. – Эй, вы там!

Блондинка подняла глаза к зеркалу заднего обзора и увидела то, что чуть раньше увидел Картер: краснолицый детина сжимал в руке пистолет.

– Господи! О боже мой! – запричитала она.

– Он ее грабит! Коротышка-ниггер грабит машину!

Картер точно к месту примерз, ошеломленный гудками, ревом и криками. Целый мир против него. Сейчас, сейчас настанет конец!

Внезапно женщина проворно распахнула пассажирскую дверцу:

– Садитесь!

Энтони не шевельнулся.

– Живее! – прикрикнула она. – Садитесь в машину!

Почему-то Картер послушался – бросил плакат, забрался в салон и захлопнул дверцу. Женщина нажала на педаль газа и помчалась прочь, хотя на светофоре снова загорелся красный. Перекресток напоминал царство безумных гонщиков – Картер подумал, что они сейчас разобьются, зажмурился и мысленно приготовился к худшему. Но ничего не случилось: черный «денали» благополучно проскочил перекресток.

Поездка получилась не для слабонервных: они вылетели из-под эстакады на солнце, и женщина прибавила скорость, точно забыв о присутствии Энтони. Когда пересекали железнодорожные пути, «денали» подпрыгнул так, что Картер ударился головой о крышу. Блондинка испугалась, резко затормозила – Энтони швырнуло на приборную панель – и свернула на стоянку между химчисткой и пончиковой. Там, даже не взглянув на Картера, женщина уронила голову на руль и разрыдалась.

Прежде Энтони никогда не видел белую женщину в слезах, только по телевизору и в кино. Теперь в салоне «денали» он чувствовал запах ее слез, похожих на плавящийся воск, и запах ее чистых волос. А потом, впервые за долгое время, Картер ощутил свой собственный запах, который совершенно не обрадовал, – ужасная, отвратительная вонь: пахло тухлым мясом и кислым молоком. Энтони машинально оглядел себя: черные ногти, грязные руки, джинсы и футболка, которые он носил неделями, если не месяцами. Ему стало стыдно.

Вскоре блондинка подняла голову и вытерла нос тыльной стороной ладони.

– Как вас зовут?

– Энтони.

На миг Картер подумал, что она отвезет его прямо в полицию. Чистая ухоженная машина, чистая ухоженная хозяйка, а он как грязное пятно… Но даже если блондинка почувствовала его запах, вида не подала.

– Я пойду, – тихо сказал Картер. – Простите, что доставил вам столько хлопот.

– Вы? Какие хлопоты? Нет, вы ни в чем не виноваты! – Блондинка сделала глубокий вдох, прижалась затылком к подголовнику и закрыла глаза. – Господи, муж меня убьет! Господи, господи, господи! Рейчел, о чем ты только думала?

Блондинка злилась и, как показалось Картеру, ждала, когда он уберется. Они находились в паре кварталов к северу от Ричмонд-авеню, значит, можно на автобусе добраться до Уэстпарка, где Энтони ночевал на пустующей автостоянке, недалеко от центра утилизации отходов. Место было неплохое, спокойное, а в дождь ему разрешали спать в свободных гаражах. При себе у Энтони имелось около десяти долларов – мелочь и несколько купюр, «заработанные» утром под эстакадой. Негусто, но на дорогу и ужин вполне хватало.

Картер потянулся к дверце.

– Нет! – вскинулась блондинка. – Не уходите! – Ее опухшие от слез глаза впились в лицо Картера. – Скажите, вы это серьезно?

– Что именно, мэм? – непонимающе переспросил Картер.

– «Благослови вас Господь!» Вы же и на плакате так написали, и говорили не раз… – Не дожидаясь ответа, она продолжила: – Дело в том, что я не чувствую благословения Господа! – Она невесело засмеялась, обнажив ровные, сияющие как жемчуг зубы. – Странно, правда, Энтони? Должна, но не чувствую. Я чувствую себя ужасно, каждый день, каждую минуту!

Ну что тут скажешь? Разве это нормально, если молодая, красивая и явно состоятельная леди чувствует себя ужасно? Краем глаза Картер видел детское сиденье и яркие игрушки. «Интересно, где сейчас ребенок? – подумал он. – Может, нужно что-то сказать о том, как здорово быть матерью? Ведь людям, особенно женщинам, нравится заводить детей…»

– Ладно, неважно, – перебила его мысли блондинка. – Знаю, что у вас на уме, даже озвучивать не надо! Считаете меня чокнутой!

– Вы кажетесь нормальной.

Блондинка снова залилась невеселым смехом.

– Вот, в этом-то и проблема! Именно в этом! Я кажусь нормальной. Любого спроси, скажут: «У Рейчел Вуд есть все, что можно пожелать. У нее все хорошо…»

Целую минуту блондинка тихо плакала, глядя в пустоту, а Картер гадал, вылезать из машины или нет. Леди так расстроилась, как же оставить ее в таком состоянии? Хочет ли она, чтобы ее пожалели? Судя по всему, ее звали Рейчел Вуд, и она разговаривала сама с собой. Впрочем, полной уверенности не было. Возможно, Рейчел Вуд – ее подруга или помощница, которая сидит с ребенком. Рано или поздно ему придется уйти. Пелена спадет с глаз белой леди, и она поймет, что чуть не получила пулю в лоб из-за вонючего ниггера, который устроился на пассажирском сиденье ее машины. Но прохлада «денали» и подавленное молчание его хозяйки держали Картера на месте.

– Энтони, как ваша фамилия?

Давно же ему не задавали этот вопрос!

– Картер.

Следующий поступок молодой женщины шокировал Энтони больше всех предшествующих. Она заглянула ему в глаза и протянула руку.

– Ну, приятно познакомиться, мистер Картер, – грустно сказала белая леди. – Я Рейчел Вуд.

«Мистер Картер» – надо же, как здорово звучит… Ладонь у Рейчел была маленькая, по-мужски сильная. Энтони почувствовал… но что именно, не смог объяснить даже себе. Он ждал, что Рейчел вырвет ладонь, однако та даже не попыталась.

– Боже милостивый! – Голубые глаза женщины испуганно распахнулись. – Мужа инфаркт хватит… Не говорите ему, что случилось под эстакадой, пожалуйста! Ни в коем случае не говорите!

Картер согласно кивнул.

– Муж – полный придурок, только разве это его вина? Он просто не сумеет увидеть ситуацию нашими глазами. Дайте слово, мистер Картер!

– Я ничего не скажу!

– Отлично, – удовлетворенно проговорила Рейчел и, задумчиво сведя брови, показала взглядом на лобовое стекло. – Пончики. Не знаю, почему я остановилась именно здесь. Вы, случайно, пончиков не хотите?

От одного слова «пончики» рот наполнился слюной, а в желудке заурчало.

– Я и пончики люблю, и кофе тоже.

– Но это ведь не настоящий ужин! – твердо проговорила Рейчел, будто что-то для себя решив. – Вам нужна настоящая еда.

Тут Картер понял, что именно почувствовал при рукопожатии: его видели насквозь, словно бестелесного призрака. Рейчел явно собралась взять его домой. Он слышал, такое бывает, но не верил.

– Знаете, мистер Картер, я думаю, Господь не просто так поставил вас сегодня под эстакаду. Это послание, адресованное мне послание! – Рейчел включила сцепление. – Всем сердцем чувствую: мы с вами подружимся.

Рейчел не ошиблась – они в самом деле подружились. Даже странно, Энтони и эта белая леди, миссис Вуд, – у нее был муж (правда, он годился ей в отцы и почти всегда отсутствовал), большой дом, окруженный вековыми дубами, лужайками и живыми изгородями, и две хорошенькие дочки: одна совсем крошка, другая детсадовского возраста. Картер ощущал это всеми фибрами души: они стали друзьями. Никто не относился к нему так, как Рейчел. Фактически она открыла не окно своей машины, а дверь в другой мир, за которой скрывались вежливые порядочные люди, еда и теплая постель. Рейчел обеспечила его работой, причем не только в своем дворе, но и у соседей. К кому бы из них ни отправился Энтони, везде его звали мистером Картером и частенько просили о дополнительных услугах – убрать со двора опавшие листья, вычистить сточные канавы, покрасить стулья или выгулять собаку. «Мистер Картер, понимаю, вы очень заняты, но не сочтите за труд…» Энтони всегда соглашался, а потом под ковриком или цветочным горшком находил десятку или двадцатку, хотя о «премиальных» не заикался ни разу. Соседи Энтони нравились, но, если честно, особого значения для него не имели. Он помогал им исключительно ради Рейчел и больше всего любил среду – ее день! По средам, когда Энтони выкатывал косилку из гаража, миссис Вуд махала ему рукой, а когда заканчивал работу, не оставляла деньги под ковриком, как другие, а отдавала лично. Бывало, она выносила во двор чай со льдом, расспрашивала Энтони о его жизни и рассказывала о своей. Они сидели в тени и беседовали, как приличные люди. «Мистер Картер, вы просто находка! Не знаю, что бы я без вас делала! Такого, как вы, мне не хватало все эти годы!»

Энтони любил ее, действительно любил – в этом и заключалась великая, печальная тайна их отношений. Сейчас, среди мрака и холода, он чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Те, кто забрасывал его чудовищными обвинениями, ошибались! Разве он обидел бы женщину, которую так любил? Он ведь знал… Знал, что за улыбками, смехом, делами, теннисом и дорогими салонами скрывается пустота. Пустоту в душе миссис Вуд он разглядел еще тем июньским днем в машине и чуть не захлебнулся от жалости, словно мог ее заполнить, если бы пожелал. Когда хозяйка не выходила во двор – а такое случалось все чаще, – Энтони видел, как она неподвижно сидит на диване, словно из нее выпустили воздух, и не слышит плача дочки, которую следовало накормить или перепеленать. Если миссис Вуд вообще не показывалась, Картер догадывался: она закрылась в своей спальне и хандрит. В такие дни Энтони отчаянно тянул время – стриг вполне аккуратные изгороди, в очередной раз подметал двор и чистил дорожки, надеясь, что рано или поздно хозяйка вынесет чай. Ведь чай означал, что она в порядке и с хандрой справилась.

В тот роковой день он встретил во дворе старшую девочку, Хейли, одну-одинешеньку. Стоял промозглый декабрь, ветер засыпал бассейн жухлыми листьями, а пятилетняя девочка сидела во дворе в синих форменных шортах и блузке с отложным воротничком, босая, несмотря на мерзкую погоду. В руках она держала куклу Барби, но играть явно не собиралась. «В школу сегодня ходила?» – спросил Картер. Малышка покачала головой, даже не взглянув на Энтони. «Родители дома?» – «Папа в Мексике со своей подружкой, – заявила девочка, дрожа от холода, – а мама не хочет вставать».

Картер толкнул парадную дверь, но ее заперли изнутри. Он позвонил в звонок, крикнул, встав под окном, – все безрезультатно. Почему малышку бросили во дворе одну, он не понимал, но ведь он вообще плохо понимал таких людей, как Вуды, поступки которых порой казались совершенно необъяснимыми. Картер протянул замерзшей девочке старый грязный свитер – Хейли закуталась в него, как в одеяло, – и начал стричь лужайку. Он надеялся, что гул косилки разбудит миссис Вуд, она вспомнит, что оставила дочку у бассейна и случайно закрыла дверь. «Я заснула, мистер Картер, не представляю, как так получилось. Слава богу, вы оказались во дворе!»

Хейли молча следила, как Энтони приводит в порядок лужайку и достает из гаража сачок, чтобы выловить листья из бассейна. Крошечного, размером с центовую монетку, лягушонка Картер заметил на самом краю дорожки. К счастью, малыш под косилку не попал! Картер поднял его – лягушонок казался невесомым. Если бы Энтони не видел его своими глазами, то подумал бы, что ладонь пуста. То ли из-за девочки, наблюдавшей за ним с дворика, то ли из-за спящей в доме миссис Вуд, но Картер решил: крошечный лягушонок поможет разобраться с большой проблемой.

– Иди сюда! – позвал он девочку. – Иди, покажу тебе, что я нашел. Смотри, мисс Хейли, такой же малыш, как ты. Такой же кроха!

Энтони обернулся – перед ним стояла миссис Вуд. Шагов ее он не слышал, значит, она вышла во двор через парадную дверь. Хозяйка была в длинной футболке, в которой, судя по всему, спала, а волосы торчали в разные стороны.

– Здравствуйте, миссис Вуд, очень рад вас видеть! Я как раз собирался показать Хейли…

– Отойди от нее!

Нет, перед ним стояла не миссис Вуд, по крайней мере не та, которую он знал, а сумасшедшая дикарка. Она смотрела на него, точно на постороннего.

– Миссис Вуд, я только хотел показать ей симпатичного…

– Беги, Хейли, беги!

Не дав Картеру добавить ни слова, Рейчел толкнула его изо всех сил. Ноги Энтони запутались в сачке, лежавшем на бортике бассейна, он потерял равновесие, машинально схватился за футболку Рейчел и почувствовал, что тащит ее за собой. Так они и упали в воду.

Вода… Вода ударила его по глазам, заполнила нос и рот жутким химическим вкусом, ядовитым, как дыхание демона. Рейчел была сверху, снизу, повсюду вокруг, опутывала ногами и руками. Картер пытался вырваться, но она крепко держала его и тащила на дно. Энтони совершенно не умел плавать, он мог только двигаться рывками, но боялся, а сил остановить Рейчел не хватало. Он вытянул шею, пытаясь разглядеть сияющую поверхность воды. Неужели до живительного воздуха целая миля? Рейчел увлекала его в глубину, в царство тишины. Бассейн напоминал перевернутое небо. Небо… Картера осенило: именно туда она стремилась. Именно туда мечтала отправиться с того самого момента, как притормозила под эстакадой и подозвала его. Связь с другим, надводным миром оборвалась, словно нитка бумажного змея, но, поскольку Рейчел манил перевернутый мир, змей не взлетал, а падал. Она обняла Картера и прижала подбородок к его плечу. Энтони посмотрел в голубые глаза и увидел непроглядный мрак. «Пожалуйста, позволь мне, – подумал он. – Захочешь – я умру, только позволь умереть вместо тебя!» Энтони четко знал, что делать, – следовало лишь вдохнуть воду, – но заставить себя не мог. Он прожил слишком долгую жизнь, чтобы расстаться с ней добровольно. С глухим «бум!» они ударились о дно. Рейчел не отпускала ни на секунду, и Картер почувствовал, как дернулись ее плечи: она вдохнула воду, потом еще раз, потом еще, и последние пузырьки воздуха пронеслись мимо его уха, словно заговорщицкий шепот: «Благослови вас бог, мистер Картер». Раз – и Рейчел его отпустила. Энтони не помнил ни как выбрался из бассейна, ни что сказал рыдающей Хейли, которая тотчас притихла. Миссис Вуд умерла: душа безвозвратно исчезла, а тело медленно всплыло на поверхность, к листьям, которые Картер собирался выловить. Воцарился пропитанный отчаяньем покой, словно что-то, продолжавшееся слишком долго, наконец закончилось. Через несколько минут – или часов? – появилась соседка, затем полиция. К тому времени Картер твердо решил не рассказывать никому о том, что видел, слышал и знал. На прощанье Рейчел доверила ему секрет – объяснила, кто она такая, и Энтони не собирался его выдавать.

«Будь что будет, – думал Картер. – Все равно ничего не изменишь». Возможно, Уолгаст лгал, возможно – нет, но Энтони чувствовал: главное дело его жизни завершено. Никто больше не спросит его о миссис Вуд. Она корнями вросла в него и отныне будет жить в его воспоминаниях. Никто об этом не узнает, ни одна живая душа!

Послышалось шипение, словно рядом спустилась шина, вместо красного огонька на стене загорелся зеленый, и дверь распахнулась, озарив комнату голубоватым светом. Картер понял, что в одной сорочке лежит на каталке. К правой ладони по-прежнему тянулась гибкая трубка, и от одного взгляда на пластырь, под которым, вероятно, скрывалась игла, проснулась адская боль. Комната – абсолютно белая, за исключением открытой двери и странных аппаратов у дальней стены, – оказалась больше, чем сперва решил Картер.

В дверях стоял человек.

Картер закрыл глаза, запрокинул голову и подумал: «Все хорошо. Все нормально. Я готов. Пусть заходят».

* * *

– У нас проблема.

Когда Сайкс появился на пороге кабинета Ричардса, часы показывали несколько минут одиннадцатого.

– Знаю, – буркнул Ричардс. – Именно ей и занимаюсь.

Заключалась проблема в той девочке, Эми БФ, только БФ она уже не была. Новости Ричардс получил по внутреннему веб-каналу мемфисской полиции. Мать девочки проходила подозреваемой в вооруженном нападении на студенческий клуб. В результате погиб сын окружного судьи. Пистолет, который женщина бросила на месте преступления, привел к мотелю неподалеку от Грейсленда. Администратор мотеля (список его приводов на двух листах не умещался) опознал девочку по фотографии, сделанной в монастыре, куда мать подкинула малышку в минувшую пятницу. Об этом и еще о каком-то странном происшествии в мемфисском зоопарке монахини подробно рассказали журналистам и вдобавок подтвердили, что неизвестные, заснятые камерой слежения на КПП у Пятьдесят пятой трассы к северу от Батон-Ружа, – те самые похитители. Информация поступила на местное телевидение как раз к вечерним новостям. В это же время объявили о введении кода «Эмбер алерт».

В итоге весь мир теперь разыскивал двух федеральных агентов и малышку по имени Эми Беллафонте.

– Где они сейчас? – осведомился Сайкс.

Ричардс подключился к спутниковой связи и установил курсор пеленгатора на границе Теннесси и Колорадо. Передатчик стоял в сотовом Уолгаста. В запрашиваемой зоне обнаружилось восемнадцать красных точек, но лишь источник одной соответствовал заданным параметрам.

– В западной Оклахоме.

Сайкс подошел к столу и посмотрел через плечо Ричардса.

– По-вашему, Уолгаст уже в курсе?

Ричардс изменил настройки пеленгатора, подключил визуализатор и увеличил масштаб.

– Думаю, да, – отозвался он и кивнул на данные, мелькающие в низу экрана: «Скорость объекта 120 км/ч». В следующую же секунду цифры изменились: «Скорость объекта 133 км/ч».

Уолгаст с Дойлом явно пустились в бега, значит, Ричардсу следовало подключиться и их перехватить. Неизвестно, кого направили по следу: местных копов или полицию штата. В любом случае на образцово-показательный перехват рассчитывать не стоило, и это при условии, что Ричардс успеет связаться с Уолгастом. На всякий случай Сайкс уже вызвал вертолет из Форт-Карсона.

Ричардс и Сайкс поднялись на Уровень 1 по черной лестнице и стали ждать вертолет на крыльце. После захода солнца похолодало. На освещенной фонарями стоянке клубился густой туман, не хуже, чем от сухого льда на рок-концерте. Мужчины молчали. Да и о чем тут говорить? Ситуация складывается – врагу не пожелаешь. Ричардс думал о фотографии девочки, которую полиция Мемфиса рассылала направо и налево. Эми Беллафонте, «прекрасный родник». Черные, ниспадающие на плечи волосы, на вид влажные, словно девочка гуляла под дождем, свежее личико – щеки по-детски округлые, глаза бездонные, невероятно серьезные; одежда простая: джинсы и толстовка на молнии; в руках мягкая игрушка, вероятнее всего, собачка. Темно-карие глаза, именно они не давали Ричардсу покоя. Девочка смотрела в объектив и словно спрашивала: «Ричардс, за кого ты меня принимаешь? Думаешь, я никому не нужна?» На секунду, лишь на одну секунду сознание озарила мысль, мимолетная, как взмах птичьего крыла: «Как же я стал равнодушным ко всему, даже к взгляду ребенка?»

Минут через пять воздух завибрировал – приближение вертолета они не услышали, а почувствовали. Пилот включил прожектор и, описав над объектом один-единственный круг, с точностью балерины опустился на парковку. Мощные лопасти вращались почти бесшумно, как и должны у военного вертолета «UH-60 Блэкхок», приспособленного для ночной разведки. Грозновато для маленькой девочки, но сложная ситуация вынуждала. Ричардсу и Сайксу пришлось заслониться ладонями, чтобы защитить лицо от ветра, шума и снега.

Едва вертолет приземлился, полковник коснулся локтя Ричардса.

– Пожалуйста, сделайте все правильно! Она же ребенок! – сквозь гул мощного двигателя попросил Сайкс.

«Что, черт возьми, он имеет в виду?» – подумал Ричардс и быстро шагнул к открывшемуся люку.

10

«Тахо» летел во весь опор. Машину вел Уолгаст, а Дойл устроился на пассажирском сиденье и яростно терзал кнопки сотового. Он пытался дозвониться Сайксу и объяснить, что в их с Уолгастом тандеме произошли изменения и за главного теперь он.

– Сигнала нет ни хрена! Нет чертова сигнала! – Дойл швырнул сотовый на приборную панель. Они были милях в пятнадцати от Хомера и мчались на запад среди пустых, бескрайних, как звездное небо, полей.

– А чего ты ожидал? – спокойно проговорил Уолгаст. – Мы же на задворках цивилизации! Кстати, выбирай выражения.

Дойл не ответил. Уолгаст украдкой глянул в зеркало заднего обзора и встретился глазами с Эми. Вне сомнений, девочка чувствовала: теперь они заодно. С момента, когда они сошли с карусели, их судьбы переплелись.

– Что тебе известно? – спросил Уолгаст. – Сейчас-то можешь мне сказать.

– Столько же, сколько тебе, – пожал плечами Дойл. – Возможно, чуть больше. Ричардс чувствовал, что у тебя могут возникнуть проблемы.

«Когда они успели пообщаться? – недоумевал Уолгаст. – Пока мы с Эми катались на каруселях? В Хантсвилле, когда я звонил Лайле? Или еще раньше?»

– Осторожнее, Фил. Я серьезно! Он же возглавляет частное охранное предприятие. Проще говоря, наемниками командует.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Брэд? – раздраженно вздохнул Дойл. – Ты не понимаешь, кто за тебя, а кто против. На ярмарке я тебя прикрывал. Ты должен был лишь сдержать слово и привести девочку к машине. По-моему, ты не видишь всю картину!

– Да я уж навидался вдоволь.

Впереди замаячила заправочная станция, островок света в море тьмы. Когда подъехали ближе, Уолгаст сбавил скорость.

– Только не останавливайся! – велел Дойл. – Жми на газ, и точка.

– Без бензина далеко не уедем. Осталась четверть бака, а следующая заправка неизвестно когда.

«Хочешь быть старшим – веди себя соответственно», – подумал Уолгаст.

– Отлично, но только бензин, и все. Вы оба из машины ни шагу!

Они подъехали к бензоколонке, и Уолгаст заглушил мотор. Дойл сперва вытащил ключи из зажигания, затем пистолет Уолгаста из бардачка, вынул магазин, спрятал в карман и вернул обезвреженный пистолет на место.

– Постарайся не высовываться!

– Неплохо бы масло проверить.

– Еще пожелания будут?! – раздраженно выдохнул Дойл.

– Я только предлагаю. Ты же не хочешь, чтобы мы сломались.

– Хорошо, я проверю масло, а ты тут посиди.

Дойл выбрался из машины, обогнул ее сзади и начал заполнять бак. В его отсутствие Уолгаст получал шанс все обдумать, только какие у него шансы без ключей и оружия? Вообще-то, в серьезность намерений Дойла он до конца не верил, но не взывать же к его совести, особенно в этой ситуации! Уолгаст спрятал пистолет обратно в бардачок. Дойл поднял капот, и салон «тахо» тотчас выпал из поля его зрения.

Уолгаст повернулся к Эми.

– Ты как там? Все в порядке?

Девочка кивнула. Из рюкзачка, лежавшего у нее на коленях, торчало затертое до блеска ухо кролика. В свете заправки Уолгаст разглядел на щеках Эми сахарную пудру, похожую на снежинки.

– Мы едем к доктору?

– Не знаю. Посмотрим, как получится.

– У него пистолет.

– Знаю, солнышко. Ничего страшного.

– У моей мамы тоже был пистолет.

Ответить Уолгаст не успел: капот захлопнулся. Поспешно обернувшись, он заметил три полицейские машины, которые с включенными мигалками неслись мимо заправки к Хомеру.

Пассажирская дверца распахнулась, впустив в салон поток влажного воздуха.

– Черт! – Дойл швырнул ключи Уолгасту и взглянул на полицейский кортеж. – Думаешь, это за нами?

Брэд наклонил голову, разглядывая патрульные машины в зеркале заднего обзора. Какая у них скорость? Миль восемьдесят в час или даже больше. Вполне вероятно, случилась авария или пожар, только интуиция подсказывала: дело не в этом. Глядя на удаляющиеся мигалки, Уолгаст принялся отсчитывать секунды. К двадцатой он уже не сомневался: кортеж разворачивается.

– Да, это за нами, – включая зажигание, проговорил он.

* * *

Пробило десять, а сестре Арнетт не спалось. Она и глаз не могла сомкнуть!

День получился ужасным, просто-напросто ужасным. Сперва за Эми явились те двое – обманули не только ее, но и всех, хотя Арнетт так и не поняла, как они могут быть агентами ФБР и одновременно похитителями; потом жуткое происшествие в зоопарке: вопли, крики, отчаянное сопротивление Лейси, не желавшей отпускать девочку; долгие часы в полицейском участке, где прошел остаток дня. С ними обращались… нет, не как с преступницами, но и не так, как привыкла сестра Арнетт. Детективы снова и снова задавали одни и те же вопросы, и в каждом сквозило подозрение. Вечер испортили журналисты и съемочные группы, машины которых выстроились на улице возле монастыря. К окнам подкатили огромные прожекторы, а телефон звонил не умолкая, пока сестра Клэр не догадалась его отключить.

Мать Эми застрелила какого-то юношу – именно так сказал детектив по фамилии Дюпре, молодой человек с колючей бородкой. Он говорил вежливо, с тягучим ново-орлеанским акцентом, значит, по всей вероятности, был католиком. Приятный молодой человек, называл ее «уважаемая» и «дорогая моя»… Но разве не то же самое Арнетт подумала об агентах, появившихся в монастыре сегодня утром? О Уолгасте и его молодом симпатичном напарнике, лица которых она увидела на зернистой видеозаписи, сделанной в глуши штата Миссисипи явно без их ведома? Она сочла их порядочными людьми только благодаря их приятной внешности. А мать Эми, по словам детектива Дюпре, была проституткой. Блудницей. Как сказано в Книге притчей Соломоновых? «Блудница – глубокая пропасть, и чужая жена – тесный колодезь. Она, как разбойник, сидит в засаде и умножает между людьми законопреступников», и еще: «Мед источают уста чужой жены, и мягче елея речь ее; но последствия от нее горьки, как полынь, остры, как меч обоюдоострый; ноги ее нисходят к смерти, стопы ее достигают преисподней».

Преисподняя! От одного этого слова сестра Арнетт содрогнулась. Ведь ад – реальность, вполне конкретное место, где души грешников бьются в вечной агонии. Вот какую женщину Лейси впустила на кухню, вот кто переступил порог монастыря менее тридцати шести часов назад! Посланница преисподней! Она завлекла юношу в свои сети – каким образом, Арнетт даже представлять не собиралась, – прострелила ему голову и сбежала, подкинув свою девочку Лейси. Девочку, душа которой принадлежит неизвестно кому. Разве не так? Разве в Эми не было чего-то… сверхъестественного? Монахине негоже так думать, только как еще объяснить случившееся в зоопарке, где звери буквально обезумели?

Ужасный день, ужасный, ужасный! Арнетт пыталась заснуть, но ничего не получалось. Слепящие прожекторы светили даже сквозь опущенные веки. Она не сомневалась, что увидит, включив телевизор: корреспондентов с серьезными лицами, показывающих на монастырь, где Арнетт и другие сестры тщетно пытались заснуть. Монастырь называли «местом преступления», точнее одним из мест, фигурирующих в «чудовищном тандеме убийства и похищения», произошедшем при участии федеральных агентов, хотя Дюпре строго-настрого запретил об этом распространяться. Когда измученных, смертельно уставших сестер на полицейском микроавтобусе привезли в монастырь, на прилегающей улице выстроился целый караван – не меньше десятка машин, принадлежащих различным телекомпаниям. Сестра Клэр заметила, что компании не только мемфисские, но и нашвиллские, падьюкские, литл-рокские и даже сент-луисские. Когда микроавтобус свернул на подъездную аллею, журналисты налетели, как пчелы, включили прожекторы, принялись совать в окна микрофоны и выкрикивать непонятные вопросы. Эти люди совершенно не умеют вести себя прилично! От страха сестра Арнетт задрожала. Призвать журналистов к порядку удалось лишь совместными усилиями двух полицейских. «Не видите, это же монахини! Что вам от них нужно? А ну расступитесь и дайте сестрам пройти!»

Воистину, ад существует. Вокруг Арнетт сейчас был сущий ад.

По возвращении в монастырь сестры собрались на кухне. Хотелось даже не есть, а просто держаться вместе. Не было только Лейси: Клэр отвела ее в келью и уложила спать. Как ни странно, казалось, что Лейси потрясена случившимся меньше остальных. В участке она сперва не сказала ни слова – ни сестрам, ни Дюпре, лишь сидела, положив руки на колени, и беззвучно плакала. А потом произошло необъяснимое. Детективы показали им видеозапись из Миссисипи, и, когда Дюпре дал лица агентов крупным планом и остановил кадр, Лейси приблизилась к монитору и буквально впилась взглядом в экран. В принципе, Арнетт уже заявила Дюпре: она посмотрела внимательно, и это определенно те самые агенты, которые утром явились в монастырь и забрали девочку. Однако все затаили дыхание, завидев лицо Лейси, на котором читалось восхищенное изумление.

– Я ошибалась, – наконец объявила Лейси. – Это не он, не его надо бояться.

– Сестра, которого из двух вы имеете в виду? – осторожно спросил Дюпре.

Лейси ткнула пальцем в старшего из агентов: того самого, который разговаривал с Арнетт. Девочку забрал и посадил в машину его молодой напарник. В кадре агент по имени Уолгаст держал в руках пластиковый стаканчик и смотрел прямо в объектив. Судя по отметке в правом нижнем углу экрана, дело было в одну минуту седьмого того же дня, когда они появились в монастыре.

– Его, – ответила Лейси и коснулась экрана.

– Это не он похитил девочку?

– Он, детектив Дюпре, однозначно он! – заявила Арнетт, повернулась к сестрам Луизе и Клэр, и те согласно закивали. – Мы все видели, а наша сестра просто расстроена.

Увы, на Дюпре ее слова особо не подействовали.

– Сестра Лейси, что вы имели в виду, когда говорили: «Это не он»?

В глазах Лейси сверкала непоколебимая вера в своей правоте.

– Этот человек… – начала Лейси, обернулась и обвела взглядом сестер. – Видите? Он ее любит!

«Он ее любит…» Как это понимать? Увы, большего от Лейси не добились. Что она имела в виду? Что Уолгаст – отец девочки? В этом дело? Тем не менее непонятная любовь не объясняла ни кошмара в зоопарке (ребенка, затоптанного в панике, спешно отвезли в больницу; а еще пришлось застрелить взбесившихся зверей – дикую кошку и обезьяну), ни убийства юноши из студенческого братства, ни всего остального. Тем не менее остаток допроса – иначе не назовешь, каждый детектив снова и снова спрашивал об одном и том же! – Лейси улыбалась чему-то, ведомому только ей.

Вероятно, причины следует искать в тяжелых испытаниях, выпавших на долю Лейси в детстве, в Африке. Когда сестры сидели на кухне и дожидались девяти часов, чтобы отправиться спать, Арнетт все им рассказала. Вероятно, не стоило, но ведь с Дюпре она поделилась, и по возращении в монастырь просто не смогла сдержаться. Монахини считали, что подобное бесследно не проходит, боль пропитывает душу и остается в ней навсегда. Сестра Клэр – разумеется, сестра Клэр, которая училась в колледже и, словно ожидая приглашения на прием, хранила в шкафу вечернее платье и туфли, – даже знала, что это называется посттравматическое стрессовое расстройство. «Все верно, – проговорила Клэр, – все понятно». Мол, посттравматический стресс объясняет и стремление Лейси взять Эми под свое крыло, и нежелание «выходить в люди», и отчужденность: телом она была в монастыре, а душой – далеко-далеко. Бедняжка Лейси, столько лет несет в душе этот груз!

Арнетт взглянула на часы: пять минут первого. Стрекот камер наконец затих: съемочные группы разъехались по домам. Арнетт откинула одеяло и тяжело вздохнула. От правды не скроешься: кашу заварила Лейси. Не солги она с самого начала, Арнетт бы в жизни не отдала девочку тем людям. Тем не менее Лейси спала сном праведницы, а она, Арнетт, мучилась бессонницей. Неужели другие сестры этого не понимают? Они все тоже спят, и лишь Арнетт обречена на безрадостные размышления?

Спать не давало беспокойство. Сильное беспокойство. Несмотря на объяснения сестры Клэр, что-то тут не складывалось. «Это не он. Он ее любит» – и странная понимающая улыбка… Как ни выспрашивал Дюпре, что это значит, Лейси лишь улыбалась и повторяла те же самые слова, будто они все объясняли. А ведь получилось наоборот: они противоречили фактам. Сестры в один голос утверждали: это он, Уолгаст. Девочку похитил агент Уолгаст с напарником, которого, как теперь вспомнила Арнетт, звали Дойл, Фил Дойл. Куда они ее забрали, с какой целью, никто так и не сказал, а по тому, как Дюпре снова и снова задавал свои вопросы, хмурился, щелкал ручкой и поглощал несметное количество кофе, он сам пребывал в недоумении.

Тут, несмотря на все тревоги, мысли потекли медленнее, образы дня стали распускаться, разматываться, как клубок ниток, увлекая Арнетт в объятия сна. «Сестра, расскажите еще раз, что случилось на стоянке!» Арнетт попала в комнату с зеркалом, которое, она знала, на самом деле зеркалом не было. «Расскажите нам про агентов ФБР и про Лейси». Арнетт смотрела в зеркало через плечо Дюпре и видела отражение своего лица, морщинистого, бледного, по-старушечьи усталого. Обрамленное серым покрывалом, в зеркале оно прекрасно обходилось без тела, а за ним, по ту сторону стекла, Арнетт разглядела темную фигуру. Кто-то таился за зеркальным отражением и внимательно за ней следил. Внезапно она услышала голос Лейси, безумной Лейси. На стоянке зоопарка она словно отгородилась от всех и отчаянно прижимала к себе Эми. Арнетт стояла рядом и смотрела, как Лейси и эта странная девочка плачут. «Не трогайте ее!» Голос Лейси увлек сознание Арнетт в темное страшное место.

«Не трогайте меня! Не трогайте! Не трогайте!»

Ледяная игла страха кольнула сердце, и Арнетт резко села. Воздух казался разреженным, словно в нем убавилось кислорода. Сердце бешено стучало. Она заснула и видела сон? Ради всего святого, что это было? В следующий миг не осталось ни малейших сомнений: они в опасности, в страшной опасности. Арнетт чувствовала, грядет что-то ужасное, но что именно, не знала. В мире появилась темная сила, которая, расправив крылья, неслась к людям.

А ведь Лейси знала! Лейси, пролежавшая на вытоптанном поле бессчетные часы, знала, что такое зло.

Арнетт опрометью бросилась в коридор. Дожить до шестидесяти восьми лет и мучиться такими страхами! Посвятить жизнь Господу и довести себя до такого состояния! Проводить ночь в тревогах и сомнениях! До кельи Лейси всего двенадцать шагов – Арнетт нажала на ручку, но дверь не открывалась: ее заперли изнутри.

– Сестра Лейси, откройте! Откройте дверь!

А вот и Клэр проснулась! Ее футболка белела во мраке коридора, лицо покрывал толстый слой голубоватого крема.

– В чем дело? Что случилось?

– Сестра Лейси, сию же секунду откройте! – бушевала Арнетт. Из-за двери не доносилось ни звука. Арнетт схватила ручку, тряхнула дверь что было сил, а потом колотила, колотила, колотила. – Откройте немедленно!

В коридоре вспыхнул свет, захлопали двери, зазвенели голоса. Разбуженные монахини с круглыми от страха глазами выбирались из келий и говорили одновременно:

– В чем дело?

– Не знаю, понятия не имею!

– Что с Лейси?

– Вызовите службу спасения!

– Лейси, откройте! – орала сестра Арнетт, но какая-то сила оттаскивала ее прочь. Клэр! Это сестра Клэр схватила ее за плечи. Арнетт чувствовала, что уступает, что не способна сопротивляться.

– Смотрите, сестра поранилась!

– Боже милостивый!

– Посмотрите на ее руки!

– Пожалуйста, помогите! – всхлипывала Арнетт.

Когда Клэр ее выпустила, сестры испуганно притихли: по запястьям Арнетт текли красные ручейки. Клэр осторожно разжала правый кулак сестры Арнетт – ладонь была залита кровью.

– Ногти, – сказала Клэр и продемонстрировала монахиням растерзанную ладонь настоятельницы. – Она исцарапала ладонь ногтями!

– Пожалуйста, давайте откроем дверь и посмотрим! – заливаясь слезами, умоляла Арнетт.

Ключ найти не удалось. Сестра Трейси принесла отвертку из ящика с инструментами, стоящего на кухне под раковиной, и вставила в замочную скважину. Дверь еще не открыли, а Арнетт уже знала, что они увидят: неразобранную постель, распахнутое окно и колышущиеся на ночном ветру занавески.

Предчувствие не обмануло сестру Арнетт: келья пустовала. Сестра Лейси Антуанетт исчезла.

* * *

На часах два – ночь ползла с черепашьей скоростью.

Вообще-то и началась она не лучшим образом. После стычки с Полсоном Грей вернулся в свою комнату. До смены оставалась пара часов – более чем достаточно, чтобы обдумать все сказанное Полсоном про Джека с Сэмом. Единственным плюсом оказалось то, что мрачные мысли отвлекли от странного, безостановочно звучащего в голове эха. Но сидеть и изводить себя переживаниями было невыносимо, и в четверть десятого, когда ждать стало невмоготу, Грей надел куртку и отправился в Шале. Под яркими фонарями стоянки он выкурил последнюю сигарету из пачки. Доктора и лаборанты, накинув теплые зимние парки поверх формы, выходили из здания к машинам и уезжали. Грею никто и рукой не помахал.

Пол фойе был скользким от талого снега. Грей отряхнул обувь, подошел к конторке и вручил караульному бэдж. Тот пропустил карточку через сканер и показал в сторону лифта. Войдя в кабину, Грей нажал кнопку Уровня 3.

– Придержи лифт!

Внутри все перевернулось: Ричардс! Буквально через секунду тот забежал в кабину. От его нейлоновой куртки по-прежнему веяло морозной свежестью.

– Черт подери, Грей, где тебя утром носило? – осведомился Ричардс, после того, как нажал кнопку Уровня 2 и глянул на часы.

– Проспал.

Дверцы захлопнулись, и лифт медленно пополз вниз.

– Ты что тут, в игрушки играешь? Есть настроение – появляешься, а на нет и суда нет?

Грей вперил глаза в пол и покачал головой. От одного голоса этого типа поджилки тряслись, как желе. Не станет он смотреть на него, ни за что не станет!

– Не-а…

– Это все твое оправдание?

Грей чувствовал, что от него пахнет взмокшими от страха подмышками. Запах был мерзкий, как от лука, который слишком долго хранили в холодильнике. Вероятно, Ричардс его тоже ощущал.

– Ага.

Ричардс только фыркнул. Грей догадался: шеф решает, какое наказание назначить.

– Вычту из жалованья за две смены, – в итоге объявил Ричардс, глядя прямо перед собой, – то есть тысячу двести.

Лифт остановился на Уровне 2, и дверцы открылись.

– Смотри, чтобы в последний раз! – пригрозил Ричардс, вышел из лифта и зашагал прочь.

Дверцы кабины захлопнулись, и Грей вздохнул с облечением. Лишиться тысячи двухсот долларов, конечно, неприятно, но Ричардс… Этот тип пугал не на шутку, особенно после того, что Полсон наговорил в столовой. Вдруг Джек с Сэмом не просто сбежали с территории объекта? Вдруг с ними и впрямь что-то случилось? Невольно вспомнился красный огонек, танцевавший по ночному полю. Да, Полсон, скорее всего, не лгал, что-то случилось, и Ричардс навел огонек на Джека с Сэмом.

Дверцы кабины раскрылись на Уровне 3, и Грей увидел охранников – двух солдат с оранжевыми повязками. Он спустился под землю и поначалу, как всегда, испытал легкую клаустрофобию. Над конторкой охранников висело большое объявление: «Вход строго по пропускам. Биологическая и радиоактивная опасность. Курить, вносить и употреблять напитки и продукты питания строго запрещено. При появлении одного из нижеследующих симптомов сообщить дежурному…» Далее следовал целый список симптомов, напоминающих тяжелый случай желудочного гриппа, только пострашнее: жар, тошнота, рвота, нарушение ориентации в пространстве и времени, судороги.

Грей протянул бэдж охраннику по фамилии Дэвис.

– Привет, Грей! – Дэвис пропустил его бэдж через сканер, а на монитор даже не взглянул. – Хочешь прикол? Сколько детей с синдромом нарушения внимания нужно, чтобы вкрутить лампочку.

– Не знаю.

– А на велике не хочешь прокатиться? – Дэвис захохотал и хлопнул себя по колену.

Другой охранник скорчил недоуменную гримасу. Как показалось Грею, он тоже не понял, в чем прикол.

– Неужели до сих пор не въехал?

– Дэвис любит кататься на велосипеде?

– Ага, любит, у него тот же самый синдром нарушения внимания. Иными словами, он не способен сосредоточиться и за ходом разговора следить.

– А-а, теперь ясно…

– Это же шутка, ты смеяться должен!

– Мне смешно, – выжал из себя Грей. – Только на работу нужно.

– Ладно, смотри не заработайся! – Дэвис с тяжелым вздохом шагнул в кабину лифта. Грей двинулся следом. Охранник снял с шеи длинный серебристый ключ и вставил в прорезь, чтобы разблокировать кнопку Уровня 4. – Давай, развлекайся!

– Я там только убираю! – раздраженно буркнул Грей.

Дэвис нахмурился и покачал головой.

– Мне по барабану, меньше знаешь – крепче спишь.

Грей спустился на Уровень 4 и в раздевалке натянул старый форменный комбинезон. У соседних шкафчиков суетились два других уборщика, Джуд и Игнасио. На стене висела большая белая доска со списком заданий для каждого из них. Уборщики молча переоделись и разошлись.

Грею повезло: вымыть коридоры, собрать мусор – и все, можно до конца смены наблюдать за Нолем: вдруг поесть удосужится? Вытащив из подсобки швабру и чистящие средства, Грей взялся за уборку и к полуночи ее завершил. После этого он подошел к двери в самом конце первого коридора и вставил карту в сканер. Дверь бесшумно распахнулась, приглашая в пустую комнату площадью около двадцати квадратных футов. С левой стороны притаился двухфазный шлюз, который вел в гермозону (путешествие «туда» занимало как минимум десять минут, «обратно» из-за обязательного душа еще дольше). С правой стороны находился пульт управления с множеством кнопок и переключателей – их Грей не имел права трогать, да попросту не знал, для чего они предназначены. Над пультом темнела стена из армированного стекла, скрывающая гермозону.

Грей занял свое место за пультом и проверил ИК-датчик. Ноль скрючился в углу поодаль от решетки, которую подняли, когда уборщик из предыдущей смены принес кроликов. Оцинкованная тележка с десятью открытыми клетками так и стояла посреди гермозоны. Три кролика по-прежнему сидели на месте. Грей вгляделся в монитор: остальные кролики разбежались кто куда. Ноль ни одного не тронул.

Около часа ночи дверь распахнулась – вошел лаборант, крупный латиноамериканец по фамилии Пухол, кивнул Грею и взглянул на монитор.

– До сих пор не ест?

– Не-а.

Пухол ткнул стилусом в экран наладонника – какую-то отметку поставил. Смуглые щеки лаборанта покрывала вечная щетина, словно он никогда не брился.

– Я все думаю, – начал Грей, – почему они никогда не трогают десятого кролика?

– Откуда мне знать, – пожал плечами лаборант. – Вероятно, про запас оставляют.

– Я держал пса, который вел себя так же, – решил добавить Грей.

Пухол сделал еще несколько отметок в наладоннике.

– Угу, здорово… – Он снова пожал широченными плечами, мол, мне-то какая разница? – Начнет есть – сразу звоните в лабораторию.

Едва лаборант ушел, Грей пожалел, что не задал другие интересующие его вопросы. Например, почему «светлячки» едят именно кроликов, каким образом Ноль цепляется за потолок и из-за чего во время дежурств по спине мурашки бегают, даже когда не смотришь на монитор? А ведь с Нолем подобная реакция проявлялась куда острее: казалось, за тобой наблюдает разумный человек. У Ноля разум явно наличествовал, это ощущалось едва ли не физически.

Еще целых пять часов. С тех пор как Грей заступил на смену, Ноль даже не шевельнулся, но, судя по показаниям ИК-датчика, частота пульса составляла 102 удара в минуту – многовато для состояния покоя. Глаза слипались. Грей пожалел, что не захватил с собой журнал или сборник кроссвордов, – стычка с Полсоном перепутала все мысли. Страшно хотелось курить. Многие курили в туалете, не только уборщики, но и лаборанты и даже некоторые доктора. Неписаные правила разрешали это при условии, что из отсека отлучишься не более чем на пять минут, однако после «душевного» разговора с Ричардсом Грей испытывать судьбу не желал.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Еще пять часов…

«Грей!»

Грей разлепил веки и выпрямил спину.

«Грей, посмотри на меня!»

Слова звучали не в ушах, а в сознании, как при чтении. Странно: голос был его, Грея, а слова – чужие.

– Кто это?

Ему только показалось, или сияющая фигура Ноля стала еще ярче и четче?

«Меня звали Фаннинг».

Тут в сознании Грея будто открылся шлюз, и он увидел город. Большой город, утопающий в огнях, таких ярких, что казалось, полное звезд небо рухнуло на землю и сетью опутало улицы, дома и мосты. Едва Грей прошел через шлюз, новые ощущения накрыли с головой: плотность холодного асфальта под ногами, запах камня и смрад выхлопных газов, ледяной зимний ветер, змеящийся вокруг домов и обжигающий лица прохожих. Это был не Даллас, не другое мало-мальски знакомое Грею место, а какой-то старый город, погруженный в зимнюю спячку. Одна часть сознания Грея вместе с телом находилась на Уровне 4 за пультом управления, а другая брела по неведомому городу. Грей чувствовал: его глаза плотно закрыты.

«Я хочу домой. Верни меня домой, Грей».

Вот колледж… Хотя с чего он взял, что перед ним именно колледж? Почему решил, что попал в Нью-Йорк, прежде виденный лишь на фотографиях, а общежития, учебные и административные здания принадлежат студенческому городку? Грей брел по дорожке, нет, даже не брел – двигался, ведомый чьей-то волей, а мимо быстро шагали люди.

«Посмотри на них!»

Девушки. Юные девушки в тяжелых шерстяных пальто, обмотанные шарфами, кое-кто в шапках, из-под которых на округлые нежные плечи струились водопады шелковых волос, не замерзающие даже студеной нью-йоркской зимой. В глазах горела неутолимая жажда жизни. Прижимая к груди книги, девушки смеялись и увлеченно беседовали друг с другом, хотя слов Грей не слышал.

«Они прекрасны. Грей, разве они не прекрасны?»

Действительно, прекрасны… Как же он раньше не замечал?

«Их ведь чувствуешь даже на расстоянии, правда, Грей? Запах чувствуешь? Я мог упиваться им часами. Проплывет мимо девушка – воздух снова пахнет весной, а я стою и вдыхаю полной грудью. Понимаешь, о чем я? Если нет, вспомни мальчиков».

– Мальчиков?

«Ты же помнишь своих мальчиков, правда?»

О да, Грей помнил своих мальчиков. Тяжелые рюкзаки за плечами, взмокшие от пота рубашки – его мальчики возвращались домой из школы. Их кожа и волосы пахли мылом и по́том, на спинах, там, где сильнее всего давили книги, темнели влажные полумесяцы. А один мальчик отстал от приятелей – решил срезать, чтобы поскорее оказаться дома. Мальчишка не отрывал глаз от трещин в асфальте – его гладкая кожа темнела от загара, черные волосы липли к затылку, – он придумал новую игру и не сразу заметил, что пикап Грея медленно его преследовал, а потом остановился. Бедный мальчик казался таким одиноким…

«Ты ведь хотел любить его, правда, Грей? Чтобы он почувствовал твою любовь?»

В глубине сознания заворочалось, пробуждаясь от сна, отвратительное чудовище, более известное как «Плохой Грей». От паники судорожно сжалось горло.

– Не помню, – буркнул Грей.

«Еще как помнишь! Только знаешь, Грей, мальчики отомстили тебе и кое-что отняли. Отняли способность чувствовать любовь».

– Не помню… Не помню… Не могу…

«Но она не исчезла, она лишь скрыта от тебя, Грей. Я знаю, потому что тоже потерял способность чувствовать любовь, пока не стал таким, как сейчас».

– А какой ты сейчас?

«Такой же, как ты. Мы с тобой одинаковые, и оба знаем, чего хотим, – быть любимыми и любить. Мальчиков, девочек – разницы нет. Мы хотим любить, а они нуждаются в нашей любви. Грей, ты ведь хочешь снова познать любовь?»

Тут Грей все понял: к чему себя обманывать?

– Да, именно этого я хочу.

«Грей, мне нужно вернуться домой. Хочу взять тебя с собой и показать, как нужно чувствовать любовь».

Перед мысленным взором Грея снова возник Нью-Йорк. Великий город шумел, гудел, вибрировал энергией каждого камня, булыжника, кирпича, через которые в подошвы Грея врастали невидимые корни гигантского мегаполиса. Было темно, но Грей радовался темноте, как родной стихии. Она лилась ему в горло, заполняла легкие, и он тонул в ней с огромным удовольствием. Он находился повсюду и нигде конкретно; он не брел по улицам, а пронизывал их, вдыхал темный город, зная: город тоже его вдыхает.

Потом Грей увидел ее. Одна-одинешенька, девушка брела по студенческому городку мимо общежития, где царили шум и веселье, мимо библиотеки с тихими коридорами и большим, запотевшим от мороза окном, мимо пустого административного здания, где уборщица наклонилась, промывая швабру в ведре с водой. Судя по летящим из наушников ритмам, уборщица слушала композицию в стиле «мотаун». На сей раз Грей не только наблюдал за происходящим, но и влился в него. Он мог пересчитать книги на библиотечных полках, слышал шорох страниц, беззаботный смех, хит, который напевала уборщица («Когда ты рядом… та-дам… Меня ласкаешь бездонным взглядом…»), а чуть впереди, на тропке, – шаги девушки. Хрупкая фигурка буквально пульсировала энергией. Девушка брела прямо к нему, склонившись под сильным ветром, а судя по тому, как сутулила закованную в тяжелое зимнее пальто спину, несла что-то тяжелое. Девушка спешила домой… Одна-одинешенька… Засиделась в библиотеке за книгами, которые так крепко прижимала к груди, а сейчас дрожала от страха. Грей знал: прежде чем студентка сбежит, он ей скажет: «Тебе же это нравится, правда? Давай по-хорошему…» Грей встает, приближается, валит девушку на снег…

«Подари ей любовь, Грей, возьми ее!»

Грея замутило, качнуло вперед, и от сильнейшего рвотного спазма на пол выплеснулось все содержимое желудка: суп, салат, маринованная свекла, картофельное пюре и ветчина. Он опустил голову между колен, и изо рта вытекла длинная струйка слюны.

Боже… Боже милостивый!

Грей выпрямил спину. Перед глазами просветлело. Уровень 4. Он был на уровне 4. Что-то случилось, только что именно? Грей не помнил. Приснился кошмар, в нем он летал, а еще ел – во рту до сих пор привкус остался. Привкус крови. А потом его вырвало.

«Рвота – это плохо, – содрогаясь от ужаса, думал Грей, – очень, очень плохо». Он ведь наизусть помнил, на какие симптомы следует обращать внимание: на жар, тошноту, судороги, даже на неожиданное чихание. Информационные плакаты висели повсюду – не только в Шале, но и в казармах, столовой и даже в сортирах. «При появлении одного из нижеперечисленных симптомов немедленно доложить дежурному офицеру…»

Грей подумал о Ричардсе, танцующем красном огоньке и Джеке с Сэмом.

Черт!

Действовать следовало как можно быстрее – ликвидировать лужу рвоты на полу, пока никто не увидел. Спокойно, Грей, только без паники! Часы показывали 02:31. Ждать три с половиной часа он не собирался. Грей встал, перешагнул через мерзкую блевотину, бесшумно открыл дверь и выглянул в коридор: ни души. Скорость казалась вернейшей союзницей – он решил немедленно убрать рвоту, а потом самому убраться из Шале подобру-поздорову. Плевать на камеры слежения! Полсон, вероятно, прав: нереально просматривать видеозаписи денно и нощно, не говоря о том, чтобы ежесекундно! Грей взял из подсобки швабру, наполнил ведро водой и щедро плеснул дезинфицирующего раствора. Если кто-нибудь засечет, Грей посетует, что пролил «Доктор Пеппер» или кофе, которые на Уровень 4 проносить запрещается, хотя все проносят. Да, он скажет, что пролил «Доктор Пеппер», в чем чистосердечно раскаивается.

Особого недомогания не чувствовалось, по крайней мере, никаких перечисленных на плакатах симптомов в помине не было. Грей сильно вспотел, но винил в этом панику. Вытаскивая из раковины ведро, полное сильно пахнущей хлоркой воды, он ежесекундно прислушивался к себе, но тревожных сигналов не слышал. Значит, ему что-то приснилось и из-за этого вырвало. Во рту до сих пор остался не только мерзкий вкус – противная теплая сладость липким налетом покрывала язык, зубы и горло, – но и ощущение мякоти, которая под давлением зубов лопалась и истекала соком. Он словно гнилой фрукт надкусил.

Грей отмотал несколько бумажных полотенец, достал из ящика перчатки и пакет для биоотходов и на тележке привез все в отсек. Ликвидировать лужу шваброй не получилось: слишком большая, поэтому Грей опустился на колени, промокнул рвоту бумажными полотенцами, а крупные ошметки сгреб в кучу и собрал руками. Упаковав все это в мешок, Грей налил на пол воды с хлоркой и начал орудовать шваброй. Заляпанные блевотиной туфли тоже пришлось протереть. Сладковатый привкус во рту превратился в тухлый, слово что-то испортилось. Грей вспомнил Мишку, который пах примерно так же, когда возвращался в трейлер, полакомившись полуразложившейся белкой или опоссумом, по-собачьи улыбался и лез к Грею ласкаться. «Улыбался» Мишка по-голливудски, обнажив моляры, и Грей на него не злился – что с собаки взять? – хотя тухлый запах не нравился ему ни тогда, ни сейчас, когда доносился из собственного рта.

В раздевалке Грей быстро переоделся, затолкал форму в контейнер для прачечной и поднялся на лифте на Уровень 3. Дежурил по-прежнему Дэвис. Он откинулся на спинку стула, задрал ноги на стол и просматривал журнал, помахивая носком сапога в такт песне, которую слушал через наушники.

– Сам не знаю, зачем до сих пор читаю это дерьмо, – перекрикивая песню в наушниках, начал Дэвис. – Какой смысл, если меня такие телки совершенно не заводят?! – Дэвис рывком убрал ноги со стола и показал Грею обложку журнала, где две обнаженные девушки слились во французском поцелуе «на публику»: их языки соприкасались самыми кончиками. Журнал назывался «Киски». Языки напоминали Грею куски мяса: такие, обложив льдом, в супермаркетах на витрины выставляют… Желудок сжался – новый приступ тошноты мог начаться в любую минуту.

– Ах да! – воскликнул Дэвис, а увидев выражение лица Грея, даже наушники снял. – Вы же, ребята, такие забавы не любите! Ну, извини! – Он наклонился было к Грею, но тотчас сморщился. – Боже, ну и запашок от тебя! В чем дело?

– Боюсь, съел что-то не то, – опасливо ответил Грей. – Пойду к себе, полежу.

Дэвис испуганно вздрогнул и отодвинулся подальше как будто от стола, а на самом деле – от Грея.

– Ни хрена себе!

– Клянусь, со мной ничего серьезного.

– Боже милостивый, Грей! – От страха глаза солдата чуть не вылезли из орбит. – Что случилось? У тебя жар?

– Меня просто вырвало. В мусорный контейнер. Наверное, съел слишком много, мне нужно прилечь.

Дэвис обвел Грея неуверенным взглядом.

– Вполне возможно, я видел, как ты ешь. И ты, и другие уборщики. Не стоит так на еду налегать! Да и вид у тебя, честно говоря, не очень. Не обижайся, но покойники и то краше. Неужели руководству придется сообщить?

Грей знал: в этом случае опечатают Уровень и Дэвис застрянет здесь неизвестно насколько. Что случится с ним самим, Грей понятия не имел, а догадки строить боялся. Особого недомогания он не ощущал, и проблема заключалась, вероятнее всего, не в этом. Но она существовала! Кошмары ему и раньше снились, но такие, чтобы вызывали рвоту…

– Слушай, ты уверен? – не унимался Дэвис. – В смысле, случись с тобой что-то серьезное, ты бы мне сказал?

Грей кивнул, чувствуя, как по груди стекает капелька пота.

– Господи, ну и день! – раздосадованно вздохнул Дэвис. – Ладно, на, держи! – Он швырнул Грею ключ от лифта и снял с пояса рацию. – Потом не говори, что я помощь не предлагал! – крикнул он и зачастил в микрофон: – Докладывает пост охраны на Уровне 3. Дежурный уборщик заболел. Нужна замена…

Только Грей его уже не слышал, он спускался на лифте в фойе.

11

К западу от оклахомского города Рэндалл, на пару миль южнее границы с Канзасом, Уолгаст решил сдаться.

«Тахо» притаился в автомойке чуть в стороне от проселочной дороги, номер которой Брэд давно забыл. Светало, и Эми крепко спала, свернувшись калачиком на заднем сиденье. Три часа они гнали во весь опор. Дойл, как заправский штурман, диктовал маршрут, который составлял по данным навигатора, а позади мигала цепочка огоньков – погоня. Порой, когда они неожиданно сворачивали, огоньки исчезали, но потом неизменно появлялись вновь: копы брали след. Около двух часов ночи Уолгаст увидел автомойку и, выждав момент, свернул. Теперь они сидели в темноте и слушали, как мимо проносятся машины.

– Думаешь, долго придется ждать? – спросил Дойл. Весь его гонор как рукой сняло.

– Трудно сказать, – отозвался Уолгаст. – Пусть подальше отъедут.

– А вдруг они заставу на границе выставят? Или вернутся, сообразив, что потеряли нас?

– Если есть идеи получше, с удовольствием выслушаю!

Дойл задумался. Огромные, нависающие над лобовым стеклом щетки автомойки усиливали чувство клаустрофобии.

– Честно говоря, нет, – буркнул Дойл, и в салоне снова воцарилась тишина. Уолгаст ждал, что вот-вот вспыхнет яркий свет и из громкоговорителя раздастся голос представителя полиции штата, который потребует выйти из машины, держа руки за головой. Сотовые вроде бы ожили: сигнал появился, но аналоговый, такой не кодируется, поэтому Уолгаст с Дойлом не могли позвонить Сайксу и сообщить, где находятся.

– Слушай… – неуверенно начал Дойл. – Прости, что я разборку затеял!

На такой разговор у Уолгаста не было ни сил, ни желания, а ярмарка с каруселями казалась событием далекого прошлого.

– Ладно, тема закрыта!

– Дело в том… Ну, мне нравится моя работа, то есть служба в ФБР. О такой я и мечтал. – Дойл тяжело вздохнул и протер запотевшее пассажирское окно. – По-твоему, что теперь будет?

– Не знаю.

– Да все ты знаешь! – едко парировал Дойл и нахмурился. – И насчет Ричардса в яблочко попал.

За окном брезжил рассвет. Уолгаст взглянул на часы: почти шесть. Все, хватит тянуть время! Он повернул ключ зажигания и вывел «тахо» из автомойки.

Проснулась Эми. Она резко села, протерла глаза и, оглядевшись по сторонам, объявила:

– Я хочу есть.

– Ну что, покормим ее? – спросил Уолгаст у Дойла.

Дойл не ответил – Брэд чувствовал, что в сознании молодого коллеги появляется мысль, которая у него самого возникла уже давно. В принципе, последний вопрос на деле был констатацией факта: все кончено.

– Давай.

Уолгаст развернул «тахо» и погнал в обратном направлении, то есть к Рэндаллу. Главная улица городка – жалкие пять кварталов, где царило самое настоящее запустение: окна и витрины заклеены бумагой или замазаны мылом. Уолгаст решил, что где-то поблизости притаился «Вол-март» или другой супермаркет, из тех, что быстро стирают с лица земли городишки вроде Рэндалла. В конце квартала ярко горели окна какого-то заведения, а рядом у обочины припарковались как минимум пять пикапов. Так и есть, закусочная!

– Завтрак! – объявил Уолгаст.

Закусочная располагалась в продолговатом, как вагон, зале с навесным потолком, испещренным пятнами жира и копоти. С одной стороны тянулась длинная стойка, напротив – кабинки с мягкими сиденьями. Пахло крепким кофе и горячим маслом. У стойки сидело несколько мужчин в джинсах и фланелевых рубашках. Сгорбившись, они поглощали яичницу и кофе. Уолгаст с Дойлом и Эми заняли кабинку в глубине зала. Официантка средних лет с расплывшейся талией и ясными серыми глазами принесла кофе и меню.

– Чего желаете?

Дойл заявил, что ограничится кофе. «Луэнн» – гласил бэдж официантки, и Уолгаст, взглянув на него, поинтересовался:

– Луэнн, что сегодня самое вкусное?

– Если проголодались, все вкусным покажется, – лукаво улыбнулась Луэнн. – Кукурузная каша вполне приличная.

– Несите, – кивнул Уолгаст и вернул меню официантке.

– А девочке что? – спросила она, бросив взгляд на Эми. – Чего желаешь, солнышко?

– Оладушки.

– И стакан молока, – добавил Уолгаст.

– Принесу сию секунду, – отозвалась Луэнн. – Детка, оладушки тебе понравятся. Наш повар на них мастер!

Эми захватила в ресторан рюкзачок, и Уолгаст проводил ее до женской уборной.

– Мне пойти с тобой?

Девочка покачала головой.

– Ополосни лицо, вычисти зубы и причешись, – велел Брэд.

– Мы едем к доктору?

– Пока нет, наверное. Там видно будет.

Уолгаст вернулся в кабинку.

– Слушай, напарываться на приграничную заставу ни к чему, – тихо сказал он Дойлу. – Неизвестно, как фишка ляжет!

Молодой напарник кивнул: понятно. В перестрелке всякое случается – оглянуться не успеешь, как «тахо» изрешетят пулями, а их перебьют.

– А если связаться с отделением ФБР в Уичито?

– Слишком далеко, добраться не успеем, – покачал головой Уолгаст. – Тем более на этом этапе все будут твердить, что в жизни о нас не слышали. Задание-то с бухты-барахты возникло.

Дойл уставился на чашку с кофе. Глядя на хмурое, осунувшееся лицо коллеги, Уолгаст невольно его пожалел: не ради таких заданий юный Фил пришел служить в ФБР!

– Она хорошая девочка! – сделав глубокий вдох, сказал Дойл. – И какого черта…

– По-моему, с местной полицией проще договориться, – заметил Уолгаст. – Хочешь, отдам тебе ключи от «тахо». Я собираюсь рассказать им все, что знаю. Для нас это лучший выход.

– Для нее это лучший выход, – поправил Дойл без тени упрека: он просто констатировал факт.

– Да, для нее это лучший выход.

Еду принесли, как раз когда Эми вернулась из уборной. Поджаристые оладьи напоминали клоунское лицо, шевелюру повар «дорисовал» взбитыми сливками, а из черники выложил рот и глаза. Эми залила этот кулинарный шедевр сиропом и налегла на него с аппетитом здорового ребенка, запивая каждый кусок глотком молока. Наблюдать, как она ест, было одно удовольствие.

Уолгаст быстро расправился с кашей и отошел в предбанник. Сотовым пользоваться не хотелось, тем более что мобильник все равно остался в машине. Когда Брэд водил Эми в уборную, он заметил в коридоре на стене доисторический таксофон. Он набрал денверский номер Лайлы – раздались длинные гудки, потом включился автоответчик. Что сказать, Брэд не знал и молча повесил трубку. Если сообщение прослушает Дэвид, все равно сотрет.

Когда Брэд вернулся в кабинку, официантка убирала грязные тарелки. Он взял чек и подошел к кассе.

– Здесь есть поблизости участок, отделение полиции или что-то в этом роде? – спросил Уолгаст, вручая деньги Луэнн.

– Шериф отсюда в трех кварталах, – ответила та, проворно спрятала деньги в кассу и с лязгом захлопнула ее. – Только ходить туда не надо. Вон сидит Керк, заместитель шерифа. Что, Керк, правильно я говорю?

– Отстань, Луэнн! Не видишь, я завтракаю!

Уолгаст взглянул на сидящих у барной стойки. Керк, настоящий шкаф с двойным подбородком и грубыми обветренными ручищами, лакомился большой порцией гренков. На завтрак он явился не в форме, а в уютных «рэнглерах», застегнутых под огромным, будто накладным, животом и заляпанной жиром куртке «кархарт» землистого цвета. «В таком городишке небось сразу в трех разных местах работает!» – подумал Уолгаст и шагнул к заместителю шерифа.

– Хочу заявить о похищении ребенка! – объявил он.

Керк разом обернулся, вытер рот салфеткой и недоуменно уставился на Брэда.

– Чего?

От Керка сильно пахло пивом, а судя по щетине, он не брился как минимум сутки.

– Видите ту девочку? Это ее ищет вся страна. Вы же наверняка получили ориентировку!

Заместитель шерифа взглянул на Эми, потом снова на Уолгаста.

– Черт, вы шутите! – с круглыми от удивления глазами пробормотал он. – Это вас в Хомере засекли?

– Точно, точно! – возбужденно зачастила Луэнн и ткнула пальцем в Эми. – Я в новостях видела. Девочка та самая. Солнышко, ты та самая?

– Ничего себе! – Керк поднялся с табуретки, и все присутствующие затихли, внимательно следя за происходящим. – Полиция штата буквально с ног сбилась, вторые сутки девочку ищет. Где вы ее нашли?

– Вообще-то мы и увезли ее из Мемфиса, – с готовностью объяснил Брэд. – Мы похитители. Я специальный агент Уолгаст, а это специальный агент Дойл. Фил, поздоровайся!

Дойл вяло помахал рукой.

– Привет, ребята!

– Специальные агенты? Значит, вы из ФБР?

Уолгаст вытащил удостоверение и положил на стойку перед Керком.

– В двух словах и не объяснишь…

– И вы похитили девочку?

– Да, – кивнул Уолгаст. – А теперь мы хотим сдаться вам, сэр, разумеется, если вы закончили завтракать.

Кто-то из сидевших за стойкой захихикал.

– Да, да, я закончил, – заторопился Керк. Он тупо смотрел на удостоверение Уолгаста, точно не веря собственным глазам. – Что делается, черт подери!

– Ну же, Керк! – засмеялся сидевший рядом. – Арестуй их, раз сами напрашиваются! Или забыл, как это делается?

– Погоди, Фрэнк, я думаю! – Керк смущенно взглянул на Уолгаста. – Извините, я целую вечность аресты не производил. Вот колодцы куда чаще копаю. С преступлениями тут негусто, ну, напьется кто, ну, буянить начнет. В половине случаев это сам я. А сейчас… У меня даже наручников с собой нет.

– Ничего страшного, мы одолжим, – успокоил его Уолгаст.

* * *

Уолгаст посоветовал заместителю шерифа немедленно конфисковать «тахо», но Керк сказал, что за машиной вернется чуть позже. Агенты сдали оружие и вместе с Эми устроились в кабине пикапа Керка, который повез их через три квартала к двухэтажному кирпичному зданию мэрии, судя по крупным цифрам над главным входом, построенному в 1854 году. Уже рассвело, и солнце заливало город мягким, по-утреннему неярким светом. С зеленеющих тополей доносилось птичье пение. Уолгаст чувствовал какое-то безоблачное счастье, у него просто от сердца отлегло! Пока ехали, он держал Эми на коленях, а сейчас опустился перед ней на корточки и положил руки на ее плечи.

– Пожалуйста, слушайся этого дядю, – велел Брэд. – Он посадит меня в камеру, и какое-то время мы с тобой не увидимся.

– Я хочу остаться с тобой! – заявила Эми, и ее глаза заволокло слезами. В горле Брэда образовался комок, но он знал, что поступает правильно. Едва Керк сообщит об аресте, полиция штата почтит Рэндалл своим присутствием и Эми будет спасена.

– Знаю, милая. – Уолгаст постарался улыбнуться. – Все будет хорошо, вот увидишь!

Полицейское управление Рэндалла располагалось в цокольном этаже. Видя, что похитители настроены мирно, Керк не надел на них наручники. Все четверо быстро обогнули здание и спустились в комнату с низким потолком, парой металлических столов, оружейным шкафом, полным обрезов, и картотечными шкафами вдоль стен. Свет проникал в высокие окна, облепленные прошлогодними листьями. Керк нащупал выключатель. Офис пустовал: секретарь появлялась не раньше восьми, а сам шериф… Заместитель понятия не имел, где его искать, лишь предположил, что «шериф где-то катается».

– Если честно, я не представляю, как оформить арест, – признался Керк. – Лучше шефа по рации вызову! Эй, а вы в камере подождать согласны? У нас всего одна, мы в ней старые коробки храним, но вам, надеюсь, места хватит.

Брэд согласился, тогда Керк отвел их с Дойлом к камере, отпер дверь и запустил.

– Я тоже хочу в камеру! – заявила Эми.

– Вот так похищение! – недоуменно нахмурился Керк. – В жизни ни о чем подобном не слышал!

– Все в порядке! – заверил Уолгаст. – Пусть со мной подождет.

Керк задумался.

– Ладно, пусть ждет в камере, по крайней мере до приезда моего шурина.

– А кто ваш шурин?

– Джон Прайс, местный шериф.

Керк вызвал зятя. Минут через десять подъехал мужчина в форме цвета хаки и направился прямо к камере. Шериф Рэндалла был по-юношески сухопар, а вот ростом не вышел, даже с учетом ковбойских сапог на каблуках, сшитых, по мнению Уолгаста, из какого-то модного материала – кожи ящерицы или шкуры пони. Очевидно, шериф Прайс носил их, чтобы казаться выше.

– Черт подери! – изумленно прогудел шериф. Он стоял, уперев руки в бока, и смотрел на задержанных. На подбородке белел клочок бумаги: вероятно, Прайс брился в спешке и порезался. – Так вы, ребята, из ФБР?

– Точно!

– Ну и дурдом! – Шериф повернулся к Керку. – А почему девочка в камере?

– Сама попросилась.

– Керк, нельзя же ребенка в камеру сажать! Этих двоих ты зарегистрировал?

– Решил тебя дождаться.

– Знаешь, Керк, тебе нужно всерьез поработать над повышением самооценки! – раздраженно проговорил шериф. – Сколько раз мы это обсуждали! Ты чересчур фамильярничаешь с Луэнн и остальными, вот они и зарываются! – Заместитель молчал, и Прайс сменил тему: – Пожалуй, стоит в полицию штата позвонить. Они же обыскались эту девочку! Эй, малышка, ты как, в норме?

Эми, сидевшая на бетонной скамье рядом с Уолгастом, коротко кивнула.

– Она сама к нему попросилась, – повторил Керк.

– Плевать мне, что она попросилась! – Шериф достал ключ и открыл камеру. – Пойдем, малышка! – позвал он и протянул Эми руку. – В тюрьме детям не место. Я колы тебе куплю! Керк, позвони Мэвис и скажи, что она нам срочно нужна!

Когда агенты остались вдвоем, развалившийся на скамье Дойл в изнеможении запрокинул голову и зажмурился.

– Боже милостивый! – простонал он. – Я что, на съемку «Зеленых просторов» попал?

Прошло около получаса. Из соседней комнаты доносились голоса Керка и Прайса, которые спорили, что делать и куда звонить в первую очередь. В полицию штата? Окружному прокурору? Пока официально даже арест не оформили. Впрочем, спешить было некуда, формальности могли подождать. Уолгаст услышал, как открылась дверь и с Эми заговорила какая-то женщина: «Ты настоящая куколка! Как зовут твоего кролика? Любишь мороженое? Через пару минут откроется магазин, если хочешь, я сбегаю и куплю». В принципе, все это он предвидел еще в полумраке автомойки, когда сидел в «тахо» рядом с Дойлом и решил сдаться. О содеянном Уолгаст нисколько не жалел. Наоборот, радовался, а камера, первая из, вероятно, многих в его жизни, казалась чуть ли не уютной. Интересно, у Энтони Картера тоже возникали подобные ощущения? Он тоже говорил себе: «Вот такой теперь будет моя жизнь»?

К камере подошел Прайс с ключом в руках.

– Сюда едет полиция штата, – раскачиваясь на каблуках, объявил шериф. – Судя по тому, что я слышал, вы, ребята, осиное гнездо разворошили! – Он просунул сквозь прутья наручники. – Думаю, вы умеете ими пользоваться.

Дойл с Уолгастом надели друг другу наручники, Прайс открыл камеру и повел их в свой кабинет. Эми сидела за столом секретаря на складном металлическом стуле, держала на коленях рюкзачок и ела мороженое. Рядом устроилась пожилая женщина в зеленом брючном костюме и показывала девочке новую раскраску.

– Это мой папа! – объявила Эми.

– Этот дядя? – Женщина удивленно взглянула на Уолгаста. У нее были темные, старательно нарисованные брови и копна жестких, цвета воронова крыла, волос – парик. – Этот дядя – твой папа? – переспросила она.

– Не обращайте внимания, – покачал головой Уолгаст.

– Это мой папа! – строго, даже с укоризной повторила Эми. – Папочка, нам нужно идти. Сейчас же!

Прайс достал дактилоскопический набор, а Керк готовил фотоаппарат и специальную фоновую заставку.

– О чем это она? – поинтересовался Прайс.

– А-а, долгая история! – отмахнулся Уолгаст.

– Скорее, папочка, пойдем отсюда!

Уолгаст услышал, как открывается входная дверь. Женщина обернулась.

– Чем могу помочь?

– Доброе утро! – ответил мужчина, голос которого показался Уолгасту знакомым.

Шериф только-только собрался погрузить пальцы арестованного в дактилоскопический порошок. Мельком глянув на Дойла, Брэд сразу догадался, в чем дело.

– Это управление местной полиции? – церемонно уточнил Ричардс. – Привет-привет! Ба, неужели все пушки настоящие? Тут же целый арсенал! Сейчас я вам кое-что покажу!

Уолгаст повернулся и увидел, как Ричардс стреляет женщине в лоб. Выстрел был всего один, с близкого расстояния, а длинный цилиндр глушителя превратил его в хлопок. Женщина качнулась, парик съехал набок, глаза от ужаса стали совсем круглыми. На грязный пол потекла тонкая струйка крови. Руки женщины взметнулись, а через секунду повисли безжизненными плетями.

– Упс, пардон! – поморщился Ричардс и обошел вокруг стола. Комната наполнилась резким запахом пороха. Прайс с Керком от страха разинули рты и словно примерзли к месту. Или, пожалуй, дело было не в страхе, а в недоумении – оба чувствовали себя героями фильма с совершенно нелогичным сценарием. – Так… – Ричардс прицелился. – Стоим и не двигаемся. Вот молодцы! – Он хладнокровно застрелил обоих.

Никто из троих даже не пошевелился. Убийство напоминало замедленное кино, хотя было совершено за считаные секунды. Уолгаст взглянул на мертвую женщину, потом на тела Прайса и Керка. Как удивительна смерть! Как абсолютна, непоправима и самодостаточна! Эми не сводила глаз с лица убитой: когда грянул выстрел, их разделяло лишь несколько футов. Рот несчастной открылся, будто она собиралась заговорить, по лбу струилась кровь, заливала глубокие морщины, растекалась, как река по долине. В руках Эми таяло недоеденное мороженое, вероятно, оно таяло и во рту, обволакивая язык молочной сладостью. «Ну вот, теперь вкус мороженого у Эми будет ассоциироваться с трагедией», – неожиданно подумал Уолгаст.

– Мать вашу, вы застрелили их, застрелили! – заголосил Дойл.

Прайс упал рядом со своим столом. Ричардс проворно опустился возле него на колени, достал ключ от наручников, швырнул Уолгасту, а потом вяло махнул пистолетом Дойлу, который косился на оружейный шкаф.

– Даже не думай! – предупредил Ричардс, и Дойл сник.

– Вы же не пристрелите нас? – освободив руки, спросил Уолгаст.

– Не сейчас.

Эми заплакала, подавилась воздухом и заикала. Уолгаст передал ключи Дойлу и прижал девочку к себе. Она казалась такой слабой, испуганной, сломленной.

– Тише, маленькая, тише, тише! – Ничего другого Брэд придумать не смог.

– Все это очень трогательно, – заявил Ричардс, вручая Дойлу розовый рюкзачок Эми. – Если мы не уйдем сейчас же, мне придется снова стрелять, причем много, а я с утра уже настрелялся!

Уолгаст вспомнил придорожный ресторан: неужели там все тоже перебиты? Перепуганная Эми плакала и икала – от ее слез рубашка Брэда промокла насквозь.

– Господи, она же ребенок!

– Почему все повторяют это как заведенные? – недовольно переспросил Ричардс и указал пистолетом в сторону двери. – Вперед!

Освещенный утренним солнцем «тахо» стоял на подъездной аллее рядом с машиной Прайса. Ричардс усадил Дойла за руль, Уолгаста – рядом, а сам устроился сзади вместе с Эми. Уолгаст чувствовал себя абсолютно беспомощным: столько мучился, столько раз поступался собственными принципами, а сейчас вынужден повиноваться. Они покинули город и оказались в открытом поле, где ждал вертолет с обтекаемым черным корпусом без опознавательных знаков. Стоило подъехать – широкие лопасти пропеллера ожили. Вдали послышался вой сирен, с каждой секундой звучавший все ближе.

– Быстрее! – скомандовал Ричардс и махнул пистолетом. Едва они поднялись по трапу, вертолет взлетел. Уолгаст крепко прижимал к себе Эми. Реальность напоминала транс или сон, ужасный, отвратительный сон: Брэд бессильно наблюдал, как у него отнимают самое дорогое. Этот сон ему снился и раньше, этот кошмар, в котором Уолгаст хотел, но никак не мог умереть.

Вертолет резко развернулся; в иллюминаторах мелькнуло поле, а у его кромки – несущийся вперед кортеж из девяти патрульных машин. Сидевший в кабине Ричардс ткнул в лобовое стекло и что-то сказал пилоту. Вертолет развернулся в другую сторону и неподвижно завис над полем. Патрульные машины отделяло от «тахо» лишь несколько сотен ярдов. Ричардс знаком велел Уолгасту надеть наушники и приказал:

– Смотри!

Ответить Брэд не успел. Мелькнула ослепительная вспышка, и вертолет сотряс мощный удар. Уолгаст схватил Эми за плечи и прижал к себе, а, когда снова выглянул в иллюминатор, от «тахо» осталась лишь дымящаяся яма, в которой бы легко уместился целый особняк. Наушники вибрировали от хохота Ричардса. Вертолет снова развернулся, набрал скорость так стремительно, что пассажиров прижало к сиденьям, и полетел прочь.

12

Он покойник. С этой аксиомой Уолгаст смирился, как с непреложным законом природы. Когда наступит развязка, Ричардс отведет его в уединенную комнату, смерит взглядом, таким же, каким напоследок одарил Прайса и Керка, – бесстрастным взглядом снайпера, целящегося кием в шар или бумажным комком в мусорную корзину, – и все, конец. Впрочем, возможно, его выведут на улицу – Уолгаст очень на это надеялся! – и прежде чем Ричардс прострелит ему голову, он увидит деревья и подставит лицо солнечным лучам. Пожалуй, стоит даже попросить: «Я хотел бы умереть, глядя на деревья. Вы не возражаете? Сложностей-то, в сущности, никаких!»

Уолгаст находился на территории объекта уже двадцать семь дней. По его подсчетам, началась третья неделя апреля. Что стало с Эми и Дойлом, Брэд понятия не имел: их разделили сразу после приземления. Ричардс и группа вооруженных солдат куда-то уволокли Эми, а их с Дойлом снабдили усиленной охраной, а потом тоже разлучили. «Разбор полетов» не произвели, чему Брэд сперва немало удивился, но со временем понял причину: они с Дойлом выполняли неофициальное задание! Его история никого не интересовала, потому что с формальной точки зрения была лишь байкой. Уолгаст не понимал одного: почему Ричардс сразу его не пристрелил.

Брэда заперли в комнате тоскливее номера самого дешевого мотеля: ни коврика, ни шторки на окне, мебель громоздкая, безликая, привинченная к полу. Там, где когда-то стоял телевизор, из стены торчали провода. В крошечной уборной пол был холоднее льда. В коридор вела массивная дверь, и, когда она открывалась, снаружи раздавался громкий писк. Еду приносили молчаливые, неповоротливые мужчины в коричневых комбинезонах без опознавательных знаков. Они ставили подносы на столик, за которым Уолгаст проводил в ожидании целые дни. Дойл наверняка занимался тем же самым, если, конечно, Ричардс его уже не пристрелил.

Сосновый бор, видневшийся из окна, не особенно впечатлял, но порой Уолгаст любовался им часами. Весна уверенно вступала в свои права и напоминала об этом то капелью с крыш, то журчанием ручьев в канавах. В лесу таял снег, и отовсюду доносился перезвон вешних вод. Если встать на цыпочки, за деревьями просматривался забор и движущиеся вдоль него фигурки. Однажды, на четвертой неделе заточения Брэда, разразилась гроза невероятной силы. В горах целую ночь рокотал гром, а наутро, выглянув в окно, Уолгаст увидел: последние следы зимы исчезли, смытые дождем.

Через день приносили чистую докторскую форму и тапочки. Брэд пытался разговорить молчунов в комбинезонах, даже имена их спрашивал, но в ответ не услышал ни слова. Мужчины двигались неловко, их шаги казались тяжелыми и неуверенными, а лица – застывшими и апатичными, как у живых мертвецов из старых фильмов. Восставшие из могил окружали заброшенные фермы, стонали, путались в ногах и полуистлевших костюмах, в которых их похоронили, – мальчишкой Брэд обожал такие фильмы, не понимая, насколько они реальны. Живые мертвецы… Разве это не удачная метафора, обозначающая людей среднего возраста?

Порой целая жизнь превращается в беспросветную последовательность ошибок, каждая из которых подталкивает к последней черте. А ведь большинство этих ошибок не твои, а заимствованные: проникаешься чужой утопией и делаешь ее своим жизненным кредо. Эту истину Брэд вывел, когда катался на карусели с Эми, хотя зерно ее зрело в сознании почти год. Сейчас неожиданно появилось время, чтобы хорошенько поразмыслить. Заглянешь в глаза такому, как Энтони Картер, и видишь, куда приводят чужие мечты. В тот вечер на ярмарке в голову Брэда пришла первая за несколько лет нормальная мысль. Первая, после случившегося с Лайлой и с Евой. Ева умерла, не дожив до годика лишь три недели, и с тех пор Уолгаст бродил по свету, как оживший мертвец или как человек, вместо ребенка несущий на руках призрака. Вот почему Брэд так легко ладил с Картером и остальными: он ничем от них не отличался.

«Где сейчас Эми? Что с ней? – снова и снова думал Брэд. – Только бы не страдала от одиночества и не боялась!» – надеялся он. И не просто надеялся, а иступленно цеплялся за эту мысль и отчаянно желал, чтобы так и получилось. Брэд гадал, увидятся ли они снова, порой вскакивал со стула и бросался к окну, точно ожидая разглядеть девочку в тени деревьев.

Часы текли сплошным потоком, перемежаясь лишь сменой дня и ночи да появлением мужчин с едой, к которой Уолгаст почти не притрагивался. Спал Брэд без сновидений. Когда просыпался, голова гудела, а руки и ноги казались тяжелыми, как гири. «Сколько мне осталось?» – все чаще думал он.

Утром тридцать четвертого дня к нему пришел посетитель. Сайкс. Господи, как он изменился! Если два года назад полковник выглядел безукоризненно, то сегодня, одетый точно так же, напоминал больного бездомного пса: форма мятая, вся в пятнах, на щеках и подбородке щетина, глаза налиты кровью, как у боксера-любителя после нескольких раундов против чемпиона мира. Сайкс тяжело опустился на стул напротив Уолгаста, сложил руки на коленях и откашлялся.

– Хочу попросить об услуге.

Уолгаст не помнил, когда в последний раз разговаривал. Он попытался ответить, но дыхательное горло отвыкло от активной работы и не слушалось, поэтому голос прозвучал, как хриплое карканье.

– Хватит с меня услуг!

Сайкс набрал в грудь побольше воздуха. Пахло от него отнюдь не свежестью – застарелым потом и нестираной синтетикой. Взгляд полковника метался по убогой комнатушке.

– Вероятно, такое отношение кажется… неблагодарным. Да, согласен.

– Засуньте это согласие себе в задницу! – процедил Брэд и мысленно похлопал себя по плечу: молодчага!

– Агент Уолгаст, я пришел из-за девочки.

– Ее зовут Эми, – с нажимом проговорил Брэд.

– Мне известно и ее имя, и еще много чего.

– Эми шесть лет. Она любит карусели и оладьи с сиропом. У нее есть игрушечный кролик по кличке Питер. Это вам известно, или солдафонам все человеческое чуждо?

Сайкс достал из нагрудного кармана конверт. Внутри лежали две фотографии. На одной изображалась Эми. Снимок, по всей вероятности, сделали в монастыре и рассылали с уведомлением о коде «Эмбер алерт». Вторую фотографию явно изъяли из школьного альбома. Сомнений не возникало: Брэд смотрел на мать Эми. Те же темные волосы, те же высокие скулы, те же глубоко посаженные глаза, грустные, но способные мгновенно наполняться теплым светом надежды. Как зовут эту девушку? Чем она занимается? У нее есть друг или любимый? Какой предмет ей нравился в школе? Спортом она увлекается? Каким? У нее есть тайны и секреты? Кем она мечтала стать, когда вырастет?

Классический портрет в три четверти – девушка в голубом вечернем платье с глубоким декольте смотрела на фотографа через правое плечо. Под снимком имелась надпись: «Объединенная средняя школа гор. Мейсон, штат Айова».

– Мать Эми занималась проституцией. Перед тем как бросить дочь в монастыре, она застрелила клиента на лужайке перед студенческим клубом. Это так, для информации…

«Ну и что? – едва не заорал Уолгаст. – Эми-то в чем виновата?» Обуздать гнев помогли темные глаза девушки – не женщины, а юной, неопытной девушки! – с фотопортрета. Вдруг Сайкс врет?

– Что с ней стало? – поинтересовался он, откладывая снимок.

– Никто не знает. Исчезла, – пожал плечами Сайкс.

– А с монахинями?

Сайкс помрачнел, и Уолгаст догадался, что невольно попал в яблочко. Боже милостивый! Неужели и монахинь тоже… Ричардс постарался или кто-то другой?

– Не знаю, – ответил полковник.

– А по-моему, знаете.

Сайкс промолчал, давая Уолгасту понять, что тема закрыта, протер глаза и спрятал конверт с фотографиями в карман.

– Где она?

– Агент Уолгаст, дело в том…

– Где Эми?

Сайкс снова откашлялся.

– Мы возвращаемся к цели моего визита. К услуге… Есть опасения, что Эми умирает.

* * *

Уолгасту не разрешалось задавать вопросы, разговаривать, смотреть по сторонам и исчезать из поля зрения Сайкса. Два солдата повели его через залитую утренним светом территорию объекта. Влажный воздух пах весной, и после пяти недель в убогой комнате Уолгаст впервые дышал полной грудью. Солнце так и жгло глаза.

У самого Шале Сайкс отправил солдат обратно и вместе с Брэдом спустился на лифте на четыре этажа. Когда дверцы кабины открылись, Уолгаст увидел пустой, выложенный белым кафелем коридор, очень напоминающий больничный. Они находились как минимум в пятидесяти футах под землей. «Раз такая глубина, значит, люди Сайкса держат здесь что-то суперсекретное!» – мелькнуло у Брэда. Впереди показалась дверь с надписью «Главная лаборатория», но Сайкс прошагал мимо нее, мимо еще нескольких дверей, остановился в конце коридора, вставил карту в сканер и провел Уолгаста в лабораторный отсек.

За стеклянной стеной стояла больничная кровать, озаренная тусклым голубоватым светом, а на ней… На ней лежала Эми – Уолгаст не сразу разглядел маленькое тщедушное тельце. К запястью девочки тянулась капельница, но другой аппаратуры Брэд не заметил, лишь с потолочного кронштейна свисали разноцветные шланги, витые, как у пневмопривода в автосервисе. У кровати примостился пластмассовый стул. Кровать, капельница, шланги, стул – и больше ничего.

– Это он?

Уолгаст обернулся и лишь тогда заметил мужчину в зеленой форме и белом халате.

– Агент Уолгаст, это доктор Фортс.

Мужчины коротко кивнули друг другу, но рукопожатиями не обменялись. «Ему ведь от силы тридцать, а уже с дипломом!» – подивился Брэд. Как и Сайкс, доктор казался измученным, словно был на грани физического истощения. За жирной кожей давно не ухаживали, щетину не брили, волосы не стригли. Интересно, когда он в последний раз очки протирал?

– Девочке вживили чип, передающий основные показатели сюда, на контрольную панель, – начал Фортс и объяснил, как отображается пульс, частота дыхания, давление и температура, которая у Эми была 39,22 градуса Цельсия.

– Где?

– Что «где»? – непонимающе переспросил доктор.

– Где чип?

– Ах, чип! – Фортс взглянул на Сайкса и, когда тот кивнул, показал на свой загривок. – Под кожей, между третьим и четвертым шейным позвонком. Источник питания суперсовременный – крошечный ядерный аккумулятор, вроде тех, что на спутниках используют, только намного меньше.

Суперсовременный… Уолгаст содрогнулся. В шейку Эми вживили суперсовременный ядерный аккумулятор. Брэд повернулся к Сайксу, который внимательно за ним следил.

– Так с Картером и прочими случилось нечто подобное?

– Они стали… своеобразной подготовкой, – ответил полковник.

– Подготовкой к чему?

– Ни к чему, а к кому. К Эми.

По словам Фортса, Эми неожиданно впала в кому. Поднялась высокая температура, которую не удавалось сбить уже длительное время. В любой момент могли отказать печень и почки.

– Мы надеялись, что вы с ней поговорите, – вмешался Сайкс. – Иногда это срабатывает – появляется шанс вывести человека из комы, даже из самой затяжной. Дойл сказал, девочка к вам очень привязалась.

В палату Эми вел двухфазный шлюз. В первом отсеке, куда Сайкс и Фортс вошли вместе с Брэдом, на стене висел оранжевый биокостюм. Пустой шлем наклонился вперед, словно голова на сломанной шее. Сайкс объяснил, как им пользоваться.

– Наденете его, все швы заклеите изолентой. Клапаны у основания шлема соединяются со шлангами, свисающими с потолка. Благодаря цветной маркировке нетрудно догадаться, что с чем соединять. По возвращении примите душ сперва в биокостюме, потом без него. На стене есть подробные инструкции.

Уолгаст сел было на скамью, снять тапочки, а потом застыл как вкопанный.

– Нет, – покачал головой он.

– Что значит «нет»? – хмуро спросил Сайкс.

– Костюм не надену. – Брэд заглянул в глаза полковнику. – Если Эми проснется и увидит меня в экипировке космонавта, ничего не получится. Хотите, чтобы я вошел к ней, – войду, но без костюма.

– Агент Уолгаст, идея не самая удачная! – предупредил Сайкс.

– Либо без костюма, либо вообще никак, – уперся Брэд.

Полковник посмотрел на Фортса, но тот лишь плечами пожал.

– На мой взгляд, идея… интересная. Теоретически сейчас вирус должен быть в латентном состоянии, но кто знает, как окажется на деле.

– Вирус?

– Думаю, вы сами все поймете и почувствуете, – отозвался Сайкс и сказал доктору: – Впустите его под мою ответственность. Агент Уолгаст, в гермозону вы заходите добровольно, за последствия я не ручаюсь. Это понятно?

Брэд кивнул, и Сайкс с Фортсом отступили от шлюза, хотя явно ожидали, что он передумает. В самый последний момент Уолгаст обернулся.

– Где ее рюкзачок?

Фортс с Сайксом в очередной раз переглянулись.

– Подождите! – велел полковник и через минуту принес рюкзачок Эми. Вот он, розовый, с «Крутыми девчонками», к которым Уолгаст ни разу ни присматривался. А их, оказывается, три – три летящие клеенчатые фигурки с поднятыми кулачками, прилепленные к грубой ткани рюкзака. Расстегнув его, Брэд увидел: кое-что, например расческа, исчезло, но кролик Питер на месте.

– Как я пойму, в латентном состоянии вирус или нет? – перехватив взгляд Фортса, спросил Брэд.

– Догадаетесь, – уклончиво ответил доктор.

Дверь первого отсека закрылась – Брэд почувствовал, как падает давление, но тут над второй дверью вместо красного огонька загорелся зеленый. Уолгаст повернул ручку и шагнул в следующий отсек, который оказался куда длиннее первого. К потолку крепился душ с сетчатым распылителем (чтобы потекла вода, следовало потянуть за металлическую цепочку), а на полу темнело сливное отверстие. На стене висели инструкции, упомянутые Сайксом, – длинный перечень действий, в завершение которых требовалось раздеться, встать над сливным отверстием и с особой тщательностью промыть глаза. В углу отсека под потолком таилась камера слежения.

Над последней дверью горел красный огонек, к стене крепилась панель электронного замка. Как же сюда войти? Тут, очевидно по команде Сайкса, красный огонек сменился зеленым. Оставалось нажать на ручку, но Брэд мешкал. Блестящая стальная дверь выглядела тяжелой, как в банковском хранилище или на подводной лодке. Не погорячился ли он, отказавшись надеть биокостюм? Почему заартачился? Ради Эми? Чтобы вытрясти из Сайкса хоть крохи информации? Так или иначе, о решении Брэд нисколько не жалел.

Брэд повернул ручку, и в ушах раздался хлопок: снова упало давление. Он набрал в грудь побольше воздуха и шагнул в гермозону.

* * *

Грей понятия не имел, что творится. Та злополучная ночь ничего не изменила, Дэвис его прикрыл, и все последующие смены напоминали структурную формулу: он отмечался у охранников, спускался на Уровень 4, в раздевалке натягивал комбинезон, мыл коридоры и уборные, заходил в отсек, а через шесть часов выходил из него.

Вроде бы никаких проблем – только шесть часов дежурства превращались в черную дыру, пустой отсек в сознании. Нет, все задания Грей выполнял – составлял отчеты, копировал содержимое дисков, заносил в гермозону клетки с кроликами, выносил пустые, то и дело перебрасывался парой слов с Пухолом и другими лаборантами. Выполнять выполнял, но в памяти не откладывалось абсолютно ничего. Грей помнил, как вставляет карту в сканер, входит в лабораторию, – потом сознание «отключалось», а «включалось», когда он снова оказывался в коридоре.

Сквозь сито пустоты просеивались лишь обрывки воспоминаний, мелкие, но яркие, как конфетти. Увы, обрывки были настолько мелкие, что картинки или целостного образа из них не складывалось. Но потом, когда он мирно сидел в пищеблоке или в своей комнате или брел через двор к Шале, во рту появлялся странный сочный вкус, порой так внезапно, что Грей замирал. В такие моменты возникали отвлеченные мысли, чаще всего связанные с Мишкой. Поразительно, но сочный вкус заставлял вспоминать старого пса, о котором, если честно, Грей не думал уже много лет, до незабываемого дежурства, когда его угораздило заснуть и залить рвотой пол-отсека.

У Мишки воняло из пасти. Он вечно притаскивал на крыльцо дохлых енотов и опоссумов. Как-то раз нашел под трейлером кроличью нору, а в ней – целый выводок новорожденных, еще не покрывшихся шерсткой крольчат. Малышей цвета топленого молока Мишка сжевал одного за другим, смачно чавкая, словно подросток, лакомящийся в кино попкорном.

Поразительно, но полной уверенности в том, что Мишка действительно это сделал, у Грея не было.

А вдруг… Вдруг он заболел? Объявление над постом охраны на Уровне 3 теперь волновало Грея куда больше обычного. Казалось, речь шла именно о нем. «При обнаружении нижеперечисленных симптомов…» Однажды после завтрака в горле запершило, словно начиналась простуда, и Грей громко чихнул. От насморка избавиться так и не удалось, но ведь была весна: ночью холодно, а днем до пятнадцати по Цельсию. На деревьях набухали почки, горы словно затянуло зеленоватой дымкой… Между прочим, Грей с детства страдал от аллергии.

На объекте стало непривычно тихо, что Грей заметил далеко не сразу. Никто не произносил ни слова – не только уборщики, которые никогда не отличались болтливостью, но и лаборанты, солдаты и даже доктора. Изменилось все не в одночасье, не за день и даже не за неделю. Тишина напоминала крышку, медленно опускающуюся над объектом. Сам Грей вообще предпочитал слушать, недаром Уайлдер, тюремный психотерапевт, повторял: «Грей, ты чудесный слушатель». Вероятно, похвалить хотел… Впрочем, нет, на самом деле Уайлдер просто балдел от своего бархатного баритона и не упускал возможности продемонстрировать его «публике». Да, Грей был затворником, но человеческих голосов не хватало и ему. Как-то раз в столовой он насчитал целых тридцать человек, которые молча горбились над подносами. Кое-кто не ел, а просто сжимал в руках чашку чая или кофе и смотрел в пустоту. Казалось, они спят на ходу.

Сам Грей спал хорошо – крепко, сладко. Когда в пять утра (или в полдень, если накануне была ночная смена) звонил будильник, он переворачивался на бок, брал с ночного столика сигарету, выкуривал и валялся еще пару минут, вспоминая, снились ли ему сны. Чаще всего не снились.

Как-то утром Грей уже собрался приступить к завтраку – истекающие маслом гренки, два яйца, три сосиски, миска кукурузной каши (на аппетите его болезнь явно не сказалась!) – и, поднеся ко рту поджаристый ломтик хлеба, заметил Полсона. Солдат сидел рядом, буквально через стол, уставившись на нетронутую яичницу. Выглядел он отвратительно: лицо стало не худым, а истощенным, кости едва не прорывались сквозь кожу. На мгновение, на какое-то мгновение их взгляды встретились, и Полсон отвел глаза.

Вечером, отмечаясь у Дэвиса, Грей спросил:

– Слушай, ты же знаешь Полсона?

За последнее время Дэвис тоже заметно приуныл – никаких больше скабрезностей, порножуралов и наушников с жуткой скрежещущей музыкой. Грей гадал, чем же занимается Дэвис сутки напролет, хотя с таким же успехом мог строить догадки относительно себя.

– А что с ним?

Но вопросы Грея уже закончились: он понятия не имел, о чем еще спрашивать.

– Ничего, просто интересуюсь, знаком ли ты с ним.

– Мой тебе совет – держись подальше от этого урода.

Грей спустился на Уровень 4 и приступил к работе. Лишь позднее, когда скреб очередной унитаз, он вспомнил, какой вопрос хотел задать. «Чего боится Полсон? Чего боятся все?»

* * *

Его называли Субъектом номер Двенадцать – не Картером, не Энтони, не Тони. От невыносимой боли ему, брошенному в темноте, казалось, что все эти имена принадлежат кому-то другому: человеку, который умер, сбросив оболочку, скорчившуюся от физических страданий.

Боль и дурноту он считал родными сестрами вечности. Именно такую ассоциацию они вызывали, причем вовсе не потому, что могли длиться вечно, а потому, что дурноту вызывало само время. Образ времени впитался в каждую клеточку его тела, но не в виде океана, как ему объяснили в свое время, а в виде миллиона язычков пламени, которые не затушить никогда. Ужасное ощущение, хуже всего на свете. Кто-то сказал, что скоро его самочувствие намного улучшится, и поначалу он на это надеялся, но сейчас понимал: ему опять солгали.

Вокруг себя он смутно различал какое-то движение: люди в скафандрах появлялись, исчезали, толкали, пихали, тыкали. Хотелось воды, глоток воды, чтобы притупить жажду, но, когда он попросил, вместо собственного голоса услышал гул и завывания. А сколько крови брали! Галлоны! Парень по имени Энтони периодически сдавал кровь за деньги – сжимал эспандер, смотрел, как заполняется контейнер, дивился густоте и карминовому оттенку настоящей, живой крови. У Энтони брали не больше пинты, давали в награду печенье и мятые купюры и отпускали восвояси. Сейчас мужчины в скафандрах наполняли контейнер за контейнером, и кровь изменилась, только как именно? Она так и осталась живой, только чья кровь текла в его теле? Складывалось впечатление, что она теперь уже не его собственность, а принадлежит кому-то или даже чему-то.

Хотелось умереть, и поскорее.

Миссис Вуд понимала, как здорово умереть, и желала этого не только себе, но и Энтони. Вспоминая хозяйку, он на миг снова становился Энтони. Да, смерть – это здорово: в ней легкость, спокойствие, отрешение от забот и хлопот. Совсем как в любви…

Он цеплялся за мысль о смерти, потому что благодаря ей чувствовал себя Энтони, но мысль медленно выскальзывала, словно веревка из рук. Сколько дней минуло, он не знал. С ним что-то происходило, но по меркам мужчин в скафандрах недостаточно быстро. Они без конца это повторяли, кололи, пихали, тыкали, брали кровь. Теперь он слышал какой-то неясный ропот, вроде бы тоже голоса, но мужчинам в скафандрах не принадлежащие. Звучали эти голоса вдалеке и при этом внутри него. Слов он не понимал, но чувствовал: это слова из языка, в котором есть смысл, порядок и логика. За логикой скрывался ум, и не один, а сразу двенадцать. Равенства в том многоголосье не было: один голос доминировал. Не заглушал другие, а именно доминировал, задавал тон, а остальные одиннадцать подхватывали. Голоса говорили с ним, взывали с полной уверенностью, что он их слышит. Они поселились в его крови… навсегда, как боль и дурнота.

Он захотел ответить и разлепил веки.

– Опустите решетку! – закричал кто-то. – Он перерождается!

Путы, оказывается, тонкие, как бумага! Заклепки дождем полетели на стол и рассыпались по полу. Сначала он освободил руки, потом ноги. Вокруг было темно, только отныне темнота стала его союзницей. Где-то внутри проснулся дикий, неутолимый голод. Сожрать весь этот мир… Поглотить его… Сделать вечным, как он сам…

К двери подбежал человек. Энтони коршуном на него набросился – человек вскрикнул и жалкой бесформенной кучей рухнул на пол. Как восхитительно пахнет теплая кровь! Он пил, пил и не мог напиться!

Пообещавший, что самочувствие значительно улучшится, не лгал! Энтони Картер в жизни не чувствовал себя так хорошо!

* * *

Долбанутый идиот Пухол погиб.

Перерождение Картера заняло тридцать шесть дней и оказалось самым длительным с начала опытов над людьми. Впрочем, Картеру и предстояло стать ужаснее всех своих предшественников, носителем предпоследней мутации вируса. Последняя достанется девочке.

Сам Ричардс на девчонку плевать хотел: выживет – хорошо, не выживет – невелика потеря. Какая разница, сколько она протянет, пять минут или пять веков? Управление по специальным видам оружия Эми уже не интересовала. Сейчас с ней сидел Уолгаст, разговаривал, пытался вытащить из комы. Ричардс не возражал нисколечко, но если девчонка заснет и не проснется, плакать не собирался.

О чем только думал Пухол? Вот кретин! Решетки следовало опустить несколько дней назад! По крайней мере, теперь они знают, на что способны эти твари. Вообще-то в отчетах из Боливии об этом упоминалось, только читать отчеты – это одно, и совсем другое – просматривать видеозапись и своими глазами наблюдать, как щупленький, шарахающийся от собственной тени Картер с ай-кью репы пролетает двадцать футов одним прыжком и вспарывает здоровяка Пухола от паха до подбородка, словно масло ножом режет! По окончании жуткого пиршества, занявшего не более двух минут, Картера ослепили яркими прожекторами – лишь так его удалось загнать в угол, чтобы опустить решетку.

Теперь субъектов было двенадцать; тринадцать, если считать Фаннинга. Работа Ричардса почти завершена. Уже поступил соответствующий приказ: проект «Ной» перерастал в операцию «Прорыв». Через неделю «светлячков» перевезут в пустыню Уайт-Сэндс, и все – бремя ответственности ляжет на другие плечи.

«Суперразрушители бункеров» – так называл Коул субъектов, когда проект был в зачаточном состоянии, то есть до боливийской экспедиции, перерождения Фаннинга и остального. «Представь, что суперразрушители сделают в горных пещерах Северного Пакистана, пустынях Восточного Ирана или в развалинах чеченских городов. Представь кишечный лаваж мирового масштаба, мощную чистку изнутри».

Возможно, Коул в итоге прозрел бы, но он погиб, а вот утопическая идея не только пережила его – она грозила стать реальностью. Грозила, хотя, по самым грубым подсчетам Ричардса, нарушала с полдюжины международных соглашений и была не просто утопией, а полным абсурдом. Скорее даже блефом, а за блеф нередко приходится расплачиваться. Неужели кто-то всерьез предполагал, что «светлячков» удастся удержать в пещерах Северного Пакистана?

Сайкс вызывал жалость и серьезное беспокойство. Проект надломил полковника духовно и физически, а после того, как поступил приказ из Управления по специальным видам оружия, он почти безвылазно сидел в своем кабинете. Когда Ричардс спросил, в курсе ли Лир, полковник залился невеселым смехом: «Бедняга по-прежнему уверен, что спасает мир. Вообще-то, с учетом нынешней ситуации, спаситель бы не помешал. Только вряд ли Лиру или кому-то другому это по силам».

На бронированных грузовиках «светлячков» перевезут в Гранд-Джанкшен, а оттуда поездом – в Уайт-Сэндс. Сам Ричардс после полного завершения проекта в Колорадо собирался купить недвижимость где-нибудь на севере Канады.

По окончании колорадского этапа в первую очередь следовало уничтожить обслугу, затем лаборантов и бо́льшую часть солдат-охранников, особенно свихнувшихся, вроде Полсона. После утреннего происшествия у дебаркадера Ричардс просмотрел его досье. «Деррик Дж. Полсон, двадцать три года, поступил на службу сразу по окончании средней школы в Гластонбери, штат Коннектикут. Год воевал на Ближнем Востоке, вернулся в США… Криминальное досье отсутствует. Коэффициент умственного развития – 136…» Этот умница мог запросто учиться в колледже или в офицерской школе. На объекте служил уже двадцать три месяца. Дважды повергался дисциплинарным взысканиям за то, что засыпал во время дежурства, и однажды – за несанкционированное использование электронной почты.

На первый взгляд отличный, перспективный солдат, но Ричардса тревожило то, что Полсону было известно – или могло быть известно. Ричардс безошибочно почувствовал неладное – не в словах, и не в поступке Полсона, а по лицу Картера, когда открылась дверца микроавтобуса. Бедняга точно привидение увидел или кого пострашнее. Доступ на Уровень 4 имели лишь уборщики, лаборанты и доктора. Но ведь солдатам надо было как-то коротать многочасовые дежурства, вот они и строили бредовые догадки, ну и в столовой черт знает о чем болтали. Только Ричардс не сомневался: Полсон напугал беднягу Картера чем-то большим, чем догадка.

Может, ему сны снились. Может, они снились всем солдатам.

А вот Ричардсу снились монахини. Между прочим, та часть операции ему совершенно не понравилась. Когда-то давно, чуть ли не в прошлой жизни, он учился в католической школе. Сморщенные сучки-монахини весьма почитали порку, но он их уважал: скажут, как отрежут! Поэтому бойня в монастыре пришлась Ричардсу не по нутру. Почти всех сестер он застрелил спящими, но одна, как назло, проснулась и открыла глаза, точно ждала его. Она стала жертвой номер три – не сморщенная летучая мышь, а молодая и миловидная. Монахиня увидела его, закрыла глаза, прошептала молитву, и Ричардс застрелил ее через подушку.

Впрочем, одной монахини Ричардс недосчитался – свихнувшейся Лейси Антуанетт Кудото. В файлах епархии обнаружился результат ее психиатрического освидетельствования. Нет, этой дуре никто не поверит, а если и поверит, след все равно оборвется в западной Оклахоме, где якобы свихнувшиеся агенты ФБР застрелили деревенских копов и взорвали десятилетнюю развалюху «шеви-тахо» (чтобы восстановить уничтоженный автомобиль, понадобятся пинцет, микроскоп и пара тысячелетий!).

Все-таки жаль, что пришлось застрелить ту молодую монахиню!

Ричардс сидел в своем кабинете и смотрел на мониторы системы безопасности. Судя по временной отметке, было 22:26. Уборщики суетились у гермозон – ввозили клетки с кроликами, которых «светлячки» не ели. Началась голодовка с Ноля, а с появлением Картера или парой дней позже перекинулась на остальных. Причина оставалась загадкой, но если Управление по специальным видам оружия возьмет «светлячков» под свое крыло, голодать им не придется. Ричардс к этому времени надеялся заниматься подледной рыбалкой и строить и́глу.

Ричардс взглянул на гермозону Эми. У кроватки девочки дежурил Уолгаст. Сайкс принес ему портативный биотуалет, который завесил нейлоновой шторкой, и койку. Только Уолгаст не спал, он сутками не отходил от девчонки, держал ее за руку, что-то ей рассказывал. Что именно, Ричардса не интересовало. Тем не менее он смотрел на них часами, так же, как на Бэбкока.

Взгляд, как намагниченный, метнулся к гермозоне Бэбкока. Джайлс Бэбкок, Субъект номер Один, висел на прутьях вниз головой. Жуткие оранжевые глаза смотрели прямо в камеру, челюсти бесшумно жевали воздух: «Ты принадлежишь мне, Ричардс, а я – тебе. Мы все для кого-то предназначены. Я – для тебя».

«Да-да, конечно, – думал Ричардс. – Катись, катись куда подальше!»

На поясе зазвонил внутренний телефон.

– Пост охраны у главного входа! – представился звонивший. – Сюда какая-то женщина пришла.

Ричардс взглянул на монитор, который показывал караулку: часовые, как обычно, дежурили парами – один прижимал к уху телефонную трубку, другой держал наготове автомат. Женщина стояла чуть поодаль, точно пряталась от яркого света караулки.

– Так в чем проблема? – удивился Ричардс. – Гоните ее.

– Сэр, проблема именно в этом, – отозвался часовой. – Ее не прогнать! Машины рядом нет. Судя по всему, она пешком пришла.

Вглядевшись в монитор, Ричардс увидел, как первый часовой бросил радиотрубку и снял с плеча автомат. «Эй! – закричал он. – Не приближайся! Стой, не то стрелять буду!» Затрещали выстрелы, часовые умчались во мрак, но брошенная в грязь радиотрубка позволила Ричардсу расслышать еще два выстрела. Прошло десять секунд, двадцать, и часовые вернулись ни с чем, как тут же догадался по их виду Ричардс.

Первый часовой поднял трубку и посмотрел в камеру.

– Сэр, она сбежала. Разыскать ее?

Господи, только этого еще не хватало!

– Что хоть за женщина?

– Чернокожая, говорит с иностранным акцентом, – ответил часовой. – Заявила, что ищет какого-то Уолгаста.

* * *

Брэд не умер от вируса – ни сразу, ни в следующие два дня. На третий он рассказал Эми историю.

– Жила-была девочка. Совсем крошка, еще меньше тебя. Звали девочку Ева. Мама и папа очень ее любили. В ночь после ее рождения папа взял Еву из колыбельки, стоявшей в палате, где они втроем ночевали, и прижал к себе. Отныне девочка стала его частью. По-настоящему, без всякого преувеличения, она поселилась в его сердце.

Над кроватью притаилась камера слежения – кто-то подсматривал и, вероятно, подслушивал, только Брэда это не беспокоило. Время от времени заходил Фортс, брал у Эми кровь, менял препараты на штативе капельницы, а Уолгаст все говорил и говорил: он рассказывал Эми историю, которую прежде не доверял никому.

– А потом с сердцем Евы что-то случилось. Оно… – Брэд невольно коснулся своей груди. – Оно стало усыхать. Тело росло, а сердце усыхало. Вскоре перестало расти и тело. Папа мечтал отдать Еве свое сердце, ведь оно принадлежало ей с самого начала. Оно билось только для Евы. Папа хотел, но, разумеется, не мог. Никто не мог ничего сделать, и, когда Ева умерла, папино сердце умерло вместе с ней. Евиным родителям стало трудно любить друг друга: их любовь наполнилась грустью и тоской по бедной малышке.

Брэд рассказывал все без утайки, душу изливал. С окончанием исповеди закончился день.

– Потом появилась ты, Эми. Я тебя нашел… Получилось, будто… будто Ева ко мне вернулась. Не покидай меня, Эми! Вернись, пожалуйста, вернись! – Брэд поднял голову, открыл глаза, а вслед за ним открыла глаза и Эми.

13

Лейси бежала по лесу – согнулась в три погибели и металась от дерева к дереву. Быстрее, только бы от солдат оторваться! Студеный разреженный воздух больно царапал легкие – монахиня прижалась к старой сосне и постаралась отдышаться.

Страха Лейси не чувствовала. Прорывающиеся сквозь подлесок пули – ерунда, они ведь даже близко не подлетали! Да и как эти маленькие металлические цилиндрики могут человеку навредить? Разве крохотные пульки станут препятствием после того невероятного пути, который преодолела Лейси? Разве испугают ее после стольких невзгод и трудностей?

Лейси выглянула из-за толстого, как колонна, ствола. Сквозь подлесок она видела яркий свет караулки и слышала голоса часовых, вспарывавшие тишину безлунной ночи: «Чернокожая, говорит с иностранным акцентом», – произнес в трубку первый, а второй без конца повторял: «Черт, задаст он нам перца! Как же мы упустили эту сучку? Как? Ты же даже не целился, мать твою!»

Солдаты явно боялись того, с кем говорили по телефону. Только Лейси знала: этот человек – никто и ничто, он пустое место, а солдаты – пешки, лишенные собственной воли и разума. Совсем как те, что много лет назад орудовали в поле. Лейси помнила, как час за часом они терзали ее, терзали, терзали. Они старались что-то у нее отнять: Лейси читала это в их кривых улыбках, чувствовала в зловонном, обжигающем лицо дыхании. Так и получилось: они отняли. А Лейси простила их и вернула отнятое – прежнюю, настоящую себя и многое другое.

Лейси закрыла глаза и чуть слышно зашептала: «Но Ты, Господи, щит предо мною, слава моя и Ты возносишь голову мою. Гласом моим взываю к Господу, и Он слышит меня со святой горы Своей. Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня. Не убоюсь тем народа, которые со всех сторон ополчились на меня. Восстань, Господи! спаси меня, Боже мой! ибо Ты поражаешь в ланиту всех врагов моих; сокрушаешь зубы нечестивых»[2].

Помолилась – и снова бежать. Человек, которому звонили часовые, наверняка отправит в лес солдат и устроит облаву; Лейси понимала это, но вместо страха захлебывалась от радости и пульсирующей энергии, которые наполняли ее как никогда в жизни. Энергия зарождалась в ней неделями, пока она шла… Куда? Куда она так спешила? Для Лейси это не вызывало сомнений: «Туда, где Эми».

Лейси ехала на автобусах, тряслась в кузове чьего-то грузовика с поросятами, запертыми в деревянном ящике, и двумя лабрадорами. Порой она просыпалась неизвестно где и чувствовала: сегодня нужно идти пешком. Когда была возможность, ела и время от времени стучалась в двери и просилась переночевать. Открывали ей женщины – всегда непременно женщины, в какую бы дверь она ни стучалась, – говорили: «Конечно, заходите!» и без лишних слов вели в комнату, где ждала разобранная постель. Однажды Лейси целый день брела по длинной горной дороге – милостивый Господь ниспослал чудесный солнечный день – и внезапно поняла: цель близка.

«Подожди! – велел голос. – Подожди заката, сестра Лейси. Путь укажет тебе путь».

Так и получилось: путь указал ей путь. За ней снова гнались: каждый шаг, каждый хруст сучка под сапогом, каждый судорожный вдох звучал громче выстрела, выдавая намерения преследователей. Шестеро солдат рассредоточились и брели по лесу, тыча автоматами во мрак, еще недавно скрывавший Лейси.

Между деревьями мелькнул просвет – дорога. Слева, ярдах в двухстах, ярко горели огни караулки, а справа дорога петляла среди деревьев и резко спускалась вниз. В той стороне, судя по звуку, текла река.

Зачем выбралась на эту поляну, Лейси не знала, но интуиция подсказывала: нужно подождать. Лейси упала ничком на мягкую лесную землю. Сперва солдаты отставали на пятьдесят ярдов, потом на сорок, потом на тридцать…

Послышался гул дизельного двигателя, а когда водитель переключил передачу, чтобы подняться на последний холм, гул превратился в урчание. Свет фар и урчание медленно приближались. Лейси присела на корточки в тот момент, когда фары скользнули по вершине холма. Армейский грузовик… Урчание снова переросло в гул: грузовик набирал скорость.

Сейчас?

«Сейчас», – ответил голос.

Лейси вскочила и понеслась во всю прыть, нацеливаясь на кузов. Вот задний бампер, а над ним широкий грузовой отсек, скрытый развевающимся брезентом. На миг показалось, что рывок запоздал и грузовик удаляется, но Лейси все же его настигла. Руки вцепились в бортик, босые ноги оторвались от дороги. Лейси Антуанетт Кудото сделала сальто в воздухе и с глухим стуком упала в кузов.

Ящики… Грузовик вез какие-то ящики.

Лейси пробралась к задней стенке кабины. Приближающийся к караулке грузовик в очередной раз сбавил скорость. Монахиня затаила дыхание: будь что будет, она теперь бессильна. Зашипели пневмотормоза, и грузовик остановился.

– Покажи накладную!

Голос принадлежал первому часовому, тому, который сначала гнал Лейси от караулки, а потом требовал остановиться. Мальчишка с автоматом… Судя по тому, как звучал голос, охранник стоял на подножке. В воздухе едко запахло сигаретным дымом.

– Курить нельзя!

– Ты прям как моя мамаша!

– Прочти декларацию, дебил! Ты везешь столько оружия и боеприпасов, что от любой искры мы на Марс улетим.

Сидевший на пассажирском месте громко заржал.

– Ладно, это твои проблемы. На дороге никого не видел?

– В смысле, из гражданских?

– Нет, из инопланетян, мать твою! Конечно из гражданских! Ищем женщину в юбке и блузке, ростом пять футов шесть дюймов, чернокожую.

– Офигеть! – присвистнул водитель. – Нет, мы никого не видели, да и темнота вокруг…

Часовой спрыгнул с подножки.

– Подожди, я кузов проверю!

«Не шевелись, Лейси! – велел голос. – Не шевелись!»

Края брезентового кожуха распахнулись, сошлись, снова распахнулись. Мрак кузова прорезал яркий луч фонаря.

«Лейси, зажмурься!»

Монахиня зажмурилась. Луч фонаря скользнул по лицу раз, другой, третий. «Ты, Господи, щит предо мною…» Правый борт грузовика сотрясли два мощных удара.

– Порядок!

Грузовик отъехал от караулки.

* * *

Ричардс кипел от злости. Свихнувшаяся монахиня… Ей-то какого хрена здесь надо?! Сайкса он решил в известность не ставить, по крайней мере, пока сам во всем не разберется. Шестерых ведь на облаву отправил, шестерых! Пристрелите ее, дебилоиды беспомощные! Придурки вернулись ни с чем. Ричардс отослал их обратно, велев прочесать лес. Разыщите ее, пристрелите как собаку! Неужели сложно?

Слезливая мелодрама с Уолгастом и девчонкой явно затянулась… А Дойл, этот-то почему еще жив? Ричардс взглянул на часы – за полночь перевалило, три минуты первого, – достал из нижнего ящика стола пистолет, проверил, заряжен ли, сунул за пояс и бросился вон из кабинета. На Уровень 1, скорее, потом на улицу со стороны дебаркадера…

Дойла держали в комнате умершего уборщика. У двери на стульчике дремал часовой.

– Подъем! – прорычал Ричардс.

Солдат тотчас разлепил веки, но, судя по мутным расфокусированным глазам, не понимал, где находится. Сообразив, что перед ним Ричардс, он вытянулся по стойке «смирно».

– Простите, сэр!

Часовой набрал комбинацию кода и отошел в сторону.

– Свободен! – бросил ему Ричардс.

– Сэр?

– Раз спишь на ходу, лучше ступай в казарму!

– Есть, сэр! Виноват, сэр! – Солдат вздохнул с облегчением и умчался прочь.

Ричардс распахнул дверь. Дойл сидел на краешке кровати, аккуратно сложив руки на коленях, и смотрел на пустую консоль, где когда-то стоял телевизор. На полу тосковал поднос с нетронутой едой, источающей слабую вонь тухлой рыбы. При виде Ричардса Дойл растянул губы в улыбке.

– Ричардс, ублюдок…

– Пошли!

Дойл вздохнул и ударил себя по коленям.

– Знаешь, он был прав насчет тебя, Уолгаст то бишь. А я как раз сижу и думаю: почему друган Ричардс не заглядывает?

– Будь моя воля, давно бы заглянул.

Казалось, Дойла душит смех. Никогда в жизни Ричардс не видел, чтобы перед лицом смерти человек пребывал в таком прекрасном настроении. Не переставая улыбаться, Дойл покачал головой.

– Эх, лучше б я сразу к дробовикам метнулся!

– Да уж, сейчас бы было одной проблемой меньше! – Ричардс достал «спрингфилд», снял с предохранителя и повел Дойла через двор, навстречу ярким огням Шале. А если сбежит? В принципе, конечно, может, только куда здесь бежать? Интересно, почему он не спрашивает про Уолгаста и девчонку?

– Скажи, она уже здесь? – спросил Дойл, когда они приблизились к стоянке, на которой еще находилось несколько машин работавших в ночную смену лаборантов.

– Кто «она»?

– Лейси.

У Ричардса чуть ноги не подкосились.

– Похоже, ответ утвердительный, – усмехнулся Дойл. – Ричардс, видел бы ты себя сейчас!

– Что тебе об этом известно?

Глаза Дойла полыхали холодным голубым огнем, четко различимым даже на фоне яркой иллюминации стоянки. Ричардс как будто смотрел в фотообъектив в момент открытия затвора.

– Знаешь, я ведь слышал, как она приближается, – проговорил Дойл и поднял глаза на темные силуэты деревьев.

* * *

«Грей!»

На Уровне 4 Грей разглядывал в мониторе сияющую фигуру Ноля.

«Пора, Грей, пора!»

Теперь Грей вспомнил, наконец вспомнил все: сны и ночи, которые провел в отсеке, наблюдая за Нолем. Вспомнил его истории, вспомнил Нью-Йорк, первую девушку, потом всех последующих, каждый раз новых; вспомнил накрывающую с головой темноту, бешеный кайф и сладость первого укуса. Он был Греем и в то же время нет, Нолем и в то же время нет, он был повсюду и нигде конкретно. Грей подошел к стеклу.

«Пора…»

«Время – прикольная штука, – думал Грей. – Не в смысле смешная, а в смысле странная». Время оказалось не таким, как он представлял – не прямой, а кругом, несколькими кругами, один внутри другого, поэтому каждый отдельно взятый миг накладывался на другой и растворялся в нем. Стоило это понять, и все перевернулось с ног на голову. Теперь события будущего вызывали ощущение дежавю, потому что в каком-то смысле они уже на самом деле произошли.

Грей открыл шлюз. На стене висел биокостюм, напоминающий бесформенное тело со сломанной шеей. Чтобы открыть вторую дверь, следовало закрыть первую; чтобы открыть третью, следовало закрыть вторую… Кто сказал, что в гермозону можно входить только в костюме и только по одному?

«Вторую дверь, Грей!»

Грей шагнул во внутренний отсек. Над головой отвратительным цветком висел душ, в углу притаилась камера слежения, однако Грей знал: его никто не видит. Теперь он слышал не только голос Ноля, но и другие голоса. Чьи они, сомнений не вызывало.

«Третью дверь, Грей!»

Надо же, какое счастье, какое облегчение! Какой груз с плеч упал! Он ведь давно чувствовал: Плохой и Хороший Грей сливаются, образуя нечто иное, неотвратимое, – нового Грея, способного прощать.

«Я прощаю тебя, Грей».

Грей повернул широкую ручку. Решетку не опустили, и Ноль тотчас вырос перед ним из мрака. Ртом, глазами, кожей Грей чувствовал его жаркое дыхание и бешеный стук сердца. Грей вспомнил лежащего на снегу отца и заплакал. Он плакал от страха, плакал от радости, плакал, плакал, плакал, а когда Ноль припал к его шее, там, где ближе всего артерия, понял, кто на самом деле был десятым кроликом.

Десятым кроликом был он.

14

Все случилось очень быстро. За тридцать две минуты умер старый мир и родился новый.

– Что ты сказал? – переспросил Ричардс, и в следующий миг услышал – они оба услышали – вой сирены. Громкий атональный сигнал эхом разносился по объекту и, казалось, исходил отовсюду сразу. Означал он лишь одно, самое худшее, то, что в принципе не должно было произойти, – нарушение системы безопасности в гермозоне Уровня 4.

Ричардс украдкой глянул на Шале и, приняв молниеносное решение, поднял «спрингфилд». Только стрелять было не в кого: Дойл исчез.

«Черт подери!» – подумал Ричардс, а потом произнес вслух:

– Черт подери!

Теперь беглецов стало двое. Он обвел взглядом стоянку – вдруг спина мелькнет? Повсюду вспыхивал свет, заливавший территорию неестественным голубоватым сиянием, из казарм доносились крики и топот бегущих солдат.

Да, Дойла придется отложить на потом.

Ричардс пулей влетел в Шале, пронесся мимо охранника, кричавшего ему вслед что-то про лифт, и, едва касаясь ногами ступеней, спустился на Уровень 2. Дверь кабинета оказалась открытой, и через секунду Ричардс уже смотрел на мониторы.

Гермозона Ноля пустовала.

Гермозона Бэбкока пустовала.

Все гермозоны пустовали.

Ричардс включил звук.

– Охрана Уровня 4, это Ричардс. Доложите обстановку!

Тишина, полная тишина…

– Главная лаборатория, доложите обстановку! Кто-нибудь, объясните, какого хрена здесь творится!

В ответ раздался чей-то перепуганный голос – кажется, Фортса.

– Их выпустили!

– Кто? Кто их выпустил?

Послышался треск, потом крики, выстрелы и снова крики – так кричат умирающие.

– Черт подери! – раздалось сквозь треск и помехи. – Их выпустили! Уроды уборщики их всех выпустили!

Ричардс запросил видеосигнал с поста охраны на Уровне 3. Возле залитой кровью стены на кафельном полу ничком лежал Дэвис, будто нащупывал отошедший контакт. Тут в зону обзора камеры попал второй охранник, и Ричардс узнал Полсона с пистолетом сорок пятого калибра в руках. За его спиной виднелись открытые дверцы лифта. Взглянув прямо в камеру, Полсон спрятал пистолет в кобуру, вытащил две гранаты, потом еще две, зубами выдернул чеки и швырнул их в кабину лифта. Полсон еще раз посмотрел на Ричардса – голубые глаза остекленели, как у зомби, – приставил пистолет к виску и спустил курок.

Ричардс уже собрался заблокировать уровень, но чуть-чуть не успел. Шахту лифта сотряс взрыв, потом второй, обломки кабины полетели на дно, и свет отключился.

* * *

Сперва Уолгаст не разобрал, что именно слышит. Сирена завыла так неожиданно и громко, что на секунду перепутала все мысли. Он поднялся со стула, приставленного к кровати Эми, и толкнул дверь. Герметично закрытая снаружи, она, разумеется, не открывалась. Сирена выла и выла. Неужели пожар? «Нет, – решил Уолгаст, хотя страшный шум мешал думать, – здесь что-то другое, посерьезнее». Он посмотрел на установленную в углу камеру.

– Фортс, Сайкс, откройте дверь, мать вашу!

Где-то рядом затрещали автоматные очереди, приглушенные толстыми стенами. «Вдруг нас освободят?» – с надеждой подумал Брэд, но моментально одернул себя: что за ересь?! Кто их освободит? Прежде чем он успел подумать о чем-то еще, раздался взрыв, за ним – ужасный грохот, затем второй взрыв, еще громче и мощнее первого. Все вокруг задрожало, как при землетрясении, и гермозона погрузилась во мрак.

Уолгаст замер. Кромешная тьма подавляла, сбивала с толку. Сирена перестала выть, и Брэд почувствовал необъяснимое желание бежать. Только куда? Казалось, стены гермозоны раздвигаются и одновременно давят.

– Эми, где ты? Помоги мне тебя найти!

Тишина.

Уолгаст сделал глубокий вдох и задержал воздух в груди.

– Эми, скажи что-нибудь! Пожалуйста, скажи!

За спиной раздался слабый стон.

– Вот молодец! – похвалил Брэд, обернулся и напряг слух, пытаясь определить, где девочка и как далеко. – Давай еще раз, и я тебя отыщу!

Уолгаст сосредоточился: четкая цель и желание ее достичь отогнали панику. Шаг в сторону, откуда слышался стон, еще шаг… Девочка снова застонала. Гермозона небольшая, каких-то триста квадратных футов, почему в темноте кажется, что Эми далеко? Брэд больше не слышал ни выстрелов, ни других внешних звуков, только дыхание девочки, которое направляло его, словно компас.

Наконец Уолгаст добрался до кровати и стал ощупывать ее металлические перекладины. Тут включилось аварийное освещение: два тоненьких лучика над дверью – конечно, негусто, но осмотреться можно. Гермозона не изменилась; что бы ни происходило за ее пределами, ничего нового Брэд не заметил. Он сел на стульчик и пощупал лоб Эми: раз проступил пот, значит, температура спала. Насос капельницы не работал – естественно, электричество же отключилось! – и Уолгаст решил ее отсоединить. Возможно, ничего трогать не стоило, но интуиция подсказывала: действуй! Он столько раз наблюдал за Фортсом и его помощниками, что фактически овладел нехитрой процедурой. Используя зажим, Брэд остановил ток жидкости, извлек из флакона с препаратом длинную иглу, от которой к локтевому сгибу Эми тянулась длинная трубка, а потом осторожно вытащил пункционную иглу: зачем она, раз капельница отсоединена? Ранка не кровоточила, но Уолгаст на всякий случай наложил марлевую салфетку, а сверху – пластырь.

Теперь оставалось только ждать.

Медленно текли минуты. Эми ерзала, точно видела тревожный сон. Брэду почему-то казалось, что, проникнув в ее сны, он понял бы, что творится во внешнем мире. Хотя какая теперь разница? Они с Эми упрятаны глубоко под землю – все равно что в могилу зарыты.

Уолгаст почти смирился со своей незавидной участью, когда из-за спины послышался шипящий свист, как при выравнивании давления. В душе тотчас затеплилась надежда: неужели их все-таки спасут? Дверь распахнулась, и из шлюза выбрался мужчина. Почему он не в биокостюме? Галогенные лампы из последнего отсека освещали его силуэт, а лицо в полумраке Брэд разглядеть не смог. Как только мужчина оказался в зоне аварийного освещения, Уолгаст понял: перед ним незнакомец, престранный тип с дикой копной посеребренных сединой волос и жесткой бородой, закрывавшей чуть ли не пол-лица. Мятый лабораторный халат испещрили застарелые потеки и пятна. Странный тип приблизился к Эми с отрешенностью пострадавшего в аварии или свидетеля ужасной катастрофы. Уолгаста он точно не замечал.

– Она знает, – пробормотал он, глядя на девочку. – Откуда она знает?

– Кто вы, черт подери? Что здесь творится? – вопрошал Брэд, но странный тип не слушал или не слышал. Его облик дышал невероятным, почти фаталистическим спокойствием.

– Поразительно… – после небольшой паузы проговорил странный тип, тяжело вздохнул и обвел взглядом полупустую гермозону. – Вот до чего дошло! Разве я… разве я этого хотел? С тех пор как догадался, что у них на уме, я хотел создать как минимум одного…

– О чем вы говорите? Где Сайкс?

Лишь тут странный тип заметил Уолгаста, смерил его пристальным взглядом и нахмурился.

– Сайкс? Умер. Надо полагать, они все умерли, правда?

– Как это – умерли?

– А вот так. Умерли, не дышат, самые удачливые уже остывают… – Странный тип с благоговением покачал головой. – Видели бы вы, как они налетели с деревьев! Как летучие мыши! Да, чего-то подобного и следовало ожидать.

– Послушайте… – в полном замешательстве проговорил Уолгаст. – Я не понимаю, о чем речь!

– Поймете, и, увы, очень скоро. – Странный тип пожал плечами и снова смерил Брэда пристальным взглядом. – Эх, как я себя веду?! Прошу прощения, агент Уолгаст, извините! Одичал я, конечно, столько времени прошло! Меня зовут Джонас Лир, – невесело улыбнувшись, представился он. – Вероятно, теперь я тут за главного. Хотя вряд ли… В нынешней ситуации главных здесьнет.

Лир… Уолгаст отчаянно рылся в памяти, но никаких ассоциаций не всплывало.

– Я слышал взрыв…

– Да, да, – перебил Лир, – это наверняка в лифте. Думаю, кто-то из солдат постарался. Я сидел в холодильнике и ничего не видел. – Лир тяжело вздохнул и в очередной раз обвел взглядом гермозону. – Геройством здесь и не пахнет, да, агент Уолгаст? Герои в холодильниках не запираются! Жаль, тут нет второго стула, с удовольствием бы сел! Не помню, когда в последний раз садился…

– Господи, да вы присядьте! – Уолгаст вскочил. – Только, ради бога, объясните, в чем дело!

– Боюсь, нет времени. – Лир покачал головой, и Уолгаст почувствовал запах немытых волос. – Нам пора. Все кончено, правда, Эми? – Он взглянул на спящую девочку и осторожно коснулся ее руки. – Наконец кончено…

– Что кончено? – не вытерпел Уолгаст.

Лир поднял голову, и в его глазах заблестели слезы.

– Все!

* * *

Брэд взял Эми на руки и вслед за Лиром выбрался в коридор. В воздухе пахло расплавившейся пластмассой. У лифта Уолгаст увидел первое тело.

Фортс… Казалось, по телу доктора проехал гигантский асфальтовый каток. В неярком аварийном освещении блестела лужа крови. Чуть дальше виднелись еще чьи-то останки, по крайней мере так решил Уолгаст, но чуть позднее понял: это Фортс, только другая его часть.

Эми глаз не открывала. На всякий случай Брэд прижал ее к себе, чтобы, не дай бог, ничего не увидела. За Фортсом лежали еще два тела или даже три, определить было сложно. На полу запекалась кровь – ноги скользили по ней, точно по грязи.

Взрыв не оставил от лифта практически ничего, лишь темный колодец, озаряемый искрами поврежденной проводки. Тяжелые металлические двери кабины вылетели в коридор и впечатались в стену напротив, где под обломками лежали тела двух солдат. Третий сидел рядом, точно решив отдохнуть, только «отдыхал» он у озера собственной крови. Лицо поникло и ссохлось, а форма висела, словно вдруг стала на пару размеров больше.

Уолгаст с усилием отвел взгляд.

– Как же мы отсюда выберемся?

– За мной! – скомандовал Лир. Рассеянности как не бывало: Джонас источал настойчивую целеустремленность. – Скорее!

Они свернули в другой коридор. Все двери в нем были открыты – тяжелые металлические двери, наподобие той, что вела в гермозону Эми, – а пол усеивали тела, столько, что Уолгаст просто не мог сосчитать. Стены изрешетили пули, на полу тускло сияли гильзы.

Из ближайшей лаборатории вышел мужчина, точнее не вышел, а вывалился. Крупный, рыхлый, он напоминал тех, кто приносил Уолгасту еду, хотя лицо казалось незнакомым. Из рваной раны на шее хлестала кровь. Белая «докторская» туника, такая же, как и на Брэде, стала темно-багровой.

– Эй! – окликнул их толстяк, бросая взгляды то на Лира с Уолгастом, то на коридор. – Эй! – Кровь он либо не видел, либо не воспринимал как таковую. – Почему света нет?

Брэд не знал, что ответить. Как этот тюфяк на ногах держится? Разве с такими ранами живут?

– О-ох! – простонал мужчина, с трудом держась на ногах. – Мне нужно присесть! – Он рухнул на пол, точно палатка без колышков: тело перестало слушаться. Толстяк глубоко вздохнул, посмотрел на Уолгаста и содрогнулся. – Скажите, я… я сплю?

Что ответишь на столь бессмысленный вопрос?

Лир коснулся плеча Брэда.

– Оставьте его, агент Уолгаст, у нас нет времени.

Толстяк облизал губы. Его веки дрожали, руки висели безжизненными плетьми. Он потерял много крови – в организме катастрофически не хватало жидкости.

– Спрашиваю, потому что мне приснился кошмар. Я так и сказал себе: «Грей, тебе снится самый ужасный сон на свете».

– Вряд ли это был сон, – заметил Уолгаст.

Грей обдумал его слова и покачал головой.

– Эх, так я и думал! – Он снова содрогнулся, словно по рыхлому телу пустили ток.

Лир не ошибался: этого человека уже никто бы не спас, теперь из раны на его шее текла темно-бордовая, почти черная, кровь. Эми следовало уносить отсюда, и поскорее.

– Простите, – еле выговорил Уолгаст, – но нам пора.

– Думаете, вас простят… – начал Грей и, содрогнувшись в очередной раз, ударился головой о стену.

– Агент Уолгаст! – позвал Лир.

– Дело не только во мне, – проговорил Грей, мысли которого, очевидно, метнулись в другую сторону. – Дело во всех нас!

Уолгаст с Лиром забежали в раздевалку. «Скамьи, шкафчики… Это же тупик!» – подумал Брэд, но Лир открыл дверь с табличкой «Машинное отделение», быстро вошел и перочинным ножом поддел металлическую панель. Она распахнулась, словно маленькая дверь на петлях. За ней оказалась квадратная шахта со стороной в ярд.

– Впереди, футах в тридцати, шахта пересекается с вертикальной трубой, которая ведет к самой крыше. Там и лестница есть, ее для ремонтных работ установили.

Карабкаться по лестнице длиной как минимум пятьдесят футов в кромешной тьме и, главное, с Эми на руках… Уолгаст не верил, что у него получится.

– Других вариантов нет?

– Нет, – покачал головой Лир, беря Эми на руки.

Брэд влез в шахту. Да, придется скрючиться и толкать девочку вперед, придерживая за пояс. Уолгаст отполз к самому краю шахты, распрямил ноги, и Лир устроил Эми у него на коленях. Казалось, девочка вот-вот очнется и откроет глаза. Сквозь тонкую сорочку чувствовалось, какая она горячая. Неужели температура снова подскочила?

– Помните, через десять ярдов пересечение с вертикальной трубой.

Уолгаст кивнул.

– Будьте осторожны!

– Из-за чего погибли те люди?

Вместо ответа Лир только головой покачал.

– Глаз с девочки не спускайте! Она наше все. А теперь вперед!

Уолгаст пополз по шахте, одной рукой придерживал Эми, другой отталкивался. Лишь когда металлическая панель вернулась на свое место, он понял, что Лир с ними бежать не собирался.

* * *

Судя по крикам и беспорядочным выстрелам, «светлячки» разбежались по всей территории. Ричардс захватил несколько запасных обойм и помчался наверх к Сайксу.

Кабинет пустовал. Где же полковник, черт его дери?! Нужно наладить круговую оборону, загнать «светлячков» обратно в Шале и восстановить энергоснабжение. Ричардс вышел из кабинета Сайкса, держа пистолет наготове.

По коридору кто-то брел. Полковник, собственной персоной! Когда Ричардс подбежал к нему, Сайкс уже сполз по стенке на пол. Грудь полковника вздымалась, как у спринтера, лицо блестело от пота. Левой рукой он сжимал правое предплечье, на котором чуть выше запястья зияла большая, обильно кровоточащая рана. Пистолет выпал из ослабевшей ладони и лежал поодаль.

– Они повсюду! – выпалил Сайкс и нервно сглотнул. – Почему этот сукин сын меня не убил? Чуть ли не в глаза ведь смотрел!

– Который из них на вас напал?

– Какая, к черту, разница? – пожал плечами Сайкс. – Ваш приятель Бэбкок. Вы же приятели, верно? – Полковник содрогнулся всем телом. – Что-то мне нехорошо, – пролепетал он.

Ричардс отскочил слишком поздно – Сайкс обдал его рвотой. В коридоре тотчас завоняло желчью и чем-то еще… Металлический запах ассоциировался со свежевспаханной почвой. Брюки и даже носки промокли насквозь. И не глядя на них, Ричардс понимал: Сайкса вырвало кровью.

– Проклятье! – Ричардс прицелился Сайксу в грудь.

– Пожалуйста! – взмолился полковник. Имел ли он в виду «не надо!» или, наоборот, «давай!», Ричардс не знал, однако не сомневался: спустив курок, он сделает Сайксу одолжение.

* * *

Лейси увидела, как из окна второго этажа выбирается некто. Ну и скорость, как у огня! Да, именно так двигался бы человек, сделанный не из плоти, а из огня. Р-раз! – и в невероятном прыжке некто перелетел через двор, приземлившись в рощице ярдах в ста от Шале. Больше всего он напоминал пульсирующую человекообразную вспышку, метеор или падающую звезду.

Как только грузовик остановился во дворе, завыла сирена. Пока водитель и пассажир спорили, ехать ли дальше, Лейси вылезла из кузова и стремглав побежала в рощицу. Там она и увидела вылетающего из окна демона. Он опустился на верхушку дерева, которое чуть не сломалось под его весом.

Лейси знала, что случится дальше.

Водитель откинул задний борт кузова. Часовой упомянул оружие? Действительно, в ящиках лежали автоматы.

Верхушки деревьев снова заколыхались: на них упал ярко-зеленый «метеор».

«Ох!» – беззвучно простонала Лейси.

Демоны выбирались из Шале через окна и двери и взмывали в воздух. Сколько их? Десять, одиннадцать, двенадцать… Солдаты носились по двору, кричали и палили, только либо пули оказались бессильны, либо демоны слишком быстры. Один за другим демоны, как огненные метеоры, обрушивались на солдат, и те умирали.

Для этого Лейси сюда и пришла – спасти Эми от демонов.

«Быстрее, Лейси, быстрее!»

Монахиня выбежала на опушку.

– Стой!

Лейси застыла как вкопанная. Может, руки поднять? Солдат выступил из-за деревьев, за которыми прятался так же, как она. Хороший мальчик, искренне верит, что выполняет свой долг, и отчаянно храбрится, хотя буквально источает страх. Не представляет, что сейчас произойдет. Монахиня искренне его жалела.

– Кто ты?

– Никто, – ответила Лейси. В ту самую секунду на солдата обрушился демон. Бедняга умер, не успев даже прицелиться, а монахиня со всех ног побежала к Шале.

* * *

Когда доползли до основания трубы, Уолгаст обливался потом и едва дышал. Видимость чуть улучшилась: с огромной высоты на них падал двойной луч аварийного освещения, а еще выше просматривались неподвижные лопасти огромного вентилятора. Значит, это центральный вентиляционный ствол Шале.

– Эми, солнышко, проснись, пожалуйста!

Девочка разлепила веки, но через секунду они снова сомкнулись. Брэд положил ее ручки себе на плечи и встал. Ноги Эми обвили его пояс, но чувствовалось: сил у малышки нет.

– Держись, милая! Очень прошу, постарайся!

В ответ Эми еще плотнее уцепилась за него, только Брэд понимал, что все равно должен ее придерживать. Получается, за лестницу придется держаться одной рукой. Боже милостивый!

Он повернулся к лестнице и поставил ногу на первую перекладину. Надо же, совсем как задачка из школьного учебника! «Брэд Уолгаст взбирается по пятидесятифутовой лестнице вентиляционного ствола с шестилетней девочкой на руках. Каковы его шансы на успех, если ствол едва освещен, а девочка в полубессознательном состоянии?»

Внезапно Брэд понял, как решить «задачу». Правой рукой он подтянется к перекладине, потом зацепится правым же локтем и, удерживая девочку на коленях, схватится левой рукой за следующую перекладину. Главное, поочередно напрягать руки и перемещать Эми с колена на колено.

Сколько она весит? Фунтов пятьдесят? Значит, в момент смены опорной руки свободной придется удерживать именно такой вес.

Ну, с богом!

* * *

Судя по крикам и беспорядочной стрельбе, «светлячки» выбрались во двор.

Ричардс знал, что творилось с Сайксом. Вероятно, его самого тоже ожидала подобная участь, ведь Сайкс облевал его зараженной кровью. Вот только доживет ли он до последней стадии? «Эй, Коул! – беззвучно позвал Ричардс. – Говнюк, подонок мерзкий, к этому ты стремился? Это твой «Пакс американа»? Смотри, чем заканчивается долбаный проект!»

Сейчас ему хотелось одного – без лишних проблем отсюда выбраться. Главный вход в Шале изрешетило пулями и засыпало битым стеклом. Наполовину сорванные с петель двери висели криво, чуть ли не внахлест. Под ними лежали три мертвых солдата. Казалось, в хаосе они погибли под огнем своих братьев по оружию. Впрочем, возможно, они намеренно друг друга перестреляли, чтобы ускорить неминуемое. Ричардс взглянул на «спрингфилд»: он тут не поможет, равно как и ружья солдат. Критическая ситуация требовала чего-то помощнее. Оружейный склад через двор от Шале, за казармами – придется бежать туда во всю прыть.

На складе горел свет. «На потом лучше не откладывать. "Потом" может просто не быть», – подумал Ричардс и бросился к складу.

Солдаты разбежались по всей территории, бестолково суетились, палили во тьму и друг в друга. Ни малейшего намека на организованную оборону, не говоря уже о штурме Шале! Ричардс мчался не жалея сил, а в голове вертелось: «Только бы эти ублюдки ненароком не подстрелили!» На полпути к складу он увидел грузовик-пятитонку, кое-как припаркованный на самом краю стоянки. В суматохе даже дверцы кабины не закрыли!

Что же, может, к складу бежать и не понадобится…

* * *

– Агент Дойл!

– Лейси!

Они столкнулись на первом этаже Шале, в тесной комнатке, заставленной картотечными шкафами и письменными столами, под одним из которых укрывался от перестрелки Дойл. Он не просто прятался, а ждал Лейси.

– Знаете, где они?

– Да, – кивнула монахиня.

– Я… вас слышал, – пробормотал Дойл. – Все это время… – На языке молодого агента вертелись важные слова, но судорожно сжавшееся горло не давало их произнести. – Не представляю, как так получилось.

Лейси взяла его за руки.

– Агент Дойл, вы слышали не меня!

* * *

Хорошо хоть внизу ничего не видно! Уолгаст обливался потом, ладони скользили по перекладинам, мышцы дрожали от напряжения, локтевые суставы, на которых он висел, меняя опорные руки, ободрались чуть ли не до кости. В определенный момент Брэд достиг предела физических возможностей, невидимой черты: стоит ее переступить, и обратного хода не будет. Он подавил эту мысль в зародыше и полез дальше.

Эми крепко обвила его шею, и Брэд поднимал ее вверх, ступенька за ступенькой.

Вентилятор приблизился. Лицо Уолгаста ласкал легкий, пахнущий ночной свежестью ветерок. Он вытянул шею: где же ответвление, где воздуховод? Вон он, футов на десять выше, рядом с лестницей.

Так, сперва надо вытолкнуть Эми и при этом не сорваться вниз, а потом вылезти самому.

Слава богу, до воздуховода добрались! Вентилятор оказался футов на тридцать выше, чем предполагал Брэд. По его подсчетам, они поднялись на первый этаж Шале. Вероятно, следовало ползти дальше и искать другой выход, только сил почти не осталось.

Уолгаст пересадил Эми на правое колено и вытянул в отверстие левую руку. Пальцы скользнули по гладкой металлической стене, нащупали выступ. Брэд отдернул руку: еще три перекладины – и они окажутся на нужной высоте. Он сделал глубокий вдох и подтянулся, подняв себя и Эми чуть выше воздуховода.

– Эми, проснись! – прохрипел Брэд: от напряжения во рту пересохло. – Солнышко, постарайся проснуться!

Девочка задышала чаще, выталкивая себя из глубин забытья.

– Эми, когда я скажу, перестанешь за меня держаться. В стене есть отверстие, попробуй в него влезть, а я подстрахую.

Девочка не ответила, но Брэд искренне верил, что она его слышала. Он попытался представить все этапы задуманного маневра – как протолкнет Эми в воздуховод, как влезет сам, – но не сумел. Однако других вариантов не было: если хоть немного промедлит, окончательно выбьется из сил.

Ну, вперед!

Брэд резко подтянул колено к груди, поднимая Эми. Девочка разомкнула объятия, и Уолгаст схватил ее за правую ладонь. Эми маятником повисла над вентиляционным стволом. К счастью, Брэд сообразил, что делать дальше – выпустил перекладину лестницы. Под весом Эми их качнуло влево, к отверстию, и через секунду девочка скользнула в воздуховод ножками вперед.

Еще через секунду Брэд начал падать. Он улетел бы вниз, но, едва ноги потеряли опору, руки вцепились в стену, а пальцы нащупали край воздуховода: тонкий металлический выступ, который тотчас впился в кожу.

– Держись! – крикнул себе Уолгаст, и эхо понесло его возглас ко дну ствола. Под ногами пустота – Брэд цеплялся за выступ колоссальным усилием воли. – Держись, черт подери!

Благодаря чему это удалось, Брэд объяснить не мог. Вероятно, благодаря адреналину, Эми, желанию жить. Собрав последние силы, он подтянулся и медленно согнул локти. Еще немного, еще чуть выше: поднять над выступом голову, прижаться грудью, животом, бедрами… Наконец Брэд забрался в воздуховод и целую минуту лежал неподвижно, жадно глотая воздух. Впереди брезжил свет: где-то в шахте имелось отверстие. Уолгаст сел, устроил девочку на коленях и, придерживая ее за пояс, пополз вперед точно так же, как по шахте Уровня 4. С каждым дюймом свет становился ярче, и вскоре они добрались до вентиляционной решетки.

Ее не просто закрыли, а намертво привинтили с внешней стороны.

Брэду хотелось плакать: на такую высоту поднялся, через себя перешагнул, а теперь… Даже если просунуть руку в узкую щель и нащупать шурупы, без инструментов ничего не получится. А если вернуться… Нет, сил не осталось совершенно.

Внизу зашелестели шаги, и Брэд прижал Эми к себе. Перед мысленным взором промелькнули Фортс, солдат в луже крови, толстяк Грей. Такой смерти Уолгасту не хотелось. Он зажмурился и затаил дыхание, чтобы ничем не выдать себя и Эми.

Тишину прорезал негромкий голос:

– Шеф!

Дойл? Слава Тебе, Господи, – Дойл!

* * *

Один ящик уже лежал на земле у заднего борта грузовика. Похоже, кто-то занялся выгрузкой, но в панике бросил. Ричардс заглянул в кузов и вытащил монтировку.

Щелк! – петля отскочила. В пенопластовых гнездах ящика лежали два гранатомета «РПГ-29», а под ними гранаты, «крылатые» цилиндры около ярда длиной с кумулятивным зарядом в головной части. Ричардс своими глазами видел, как такие броню современного танка на раз-два пробивают!

Оружие Ричардс заказал сразу, как получил приказ о перемещении «светлячков». Береженого бог бережет. Вот тебе и Вампиры – Забубенная Сила!

Ричардс вставил в ствол мортирки первую гранату. Выступы вошли в нарезы, и гранатомет радостно загудел, сообщая, что готов к выстрелу. Века технического прогресса и вся история человеческой цивилизации воплотились в одном звуке – гуле заряженного гранатомета. Теоретически «РПГ-29» перезаряжался, но Ричардс знал, что сделает лишь один выстрел. Он поднял гудящий гранатомет на плечо, снял предохранитель и шагнул из-за грузовика.

– Эй, вы! – заорал Ричардс.

Едва его голос прорезал ночную мглу, желудок судорожно сжался – подкатила тошнота. Земля закачалась, точно палуба попавшего в шторм корабля, лоб усеяли бусинки пота. Неизвестно отчего захотелось моргнуть. Ясно, неизбежное начиналось быстрее, чем он предполагал. Ричардс нервно сглотнул, отступил от грузовика еще на пару шагов и махнул гранатометом в сторону рощицы.

– Сюда, «светлячки», идите сюда!

* * *

Дойл с минуту рылся в ящиках столов в поисках перочинного ножа, затем влез на стул и отвинтил шурупы. Уолгаст передал ему Эми и спрыгнул на пол. Кто стоит рядом с Дойлом, он сперва не сообразил.

– Сестра Лейси?

Монахиня прижала спящую девочку к груди.

– Здравствуйте, агент Уолгаст!

– Ничего… – повернувшись к напарнику, начал Брэд.

– Ничего не понимаешь? – Дойл вскинул брови и засмеялся. Как и Уолгаст, он был в медицинской форме, висевшей на нем как на вешалке. – Если честно, я тоже.

– Шале напичкано трупами, – сообщил Уолгаст. – Что-то… Даже не знаю, как сказать… Грянул взрыв… – Он путался в словах.

– Мы в курсе, – кивнул Дойл. – Пора сматывать удочки.

Когда выбрались в коридор, Уолгаст понял: они где-то в задней части Шале. Стало сравнительно тихо, хотя с улицы периодически доносились беспорядочные выстрелы. Не тратя времени на разговоры, агенты и Лейси с девочкой на руках пробрались к главному входу. Двери караулили мертвые солдаты.

– Возьмите Эми, – проговорила Лейси, повернувшись к Уолгасту. – Возьмите!

Брэд послушался. Руки еще не отдохнули от тяжелейшего подъема по лестнице, но он крепко прижал к себе девочку. Эми стонала, пыталась проснуться, отчаянно боролась с силой, удерживающей ее в глубинах забытья. Девочку нужно везти в больницу, но, даже если получится, что сказать врачам? Как объяснить состояние малышки? У дверей было по-зимнему холодно, и Эми, одетая лишь в тонкую сорочку, задрожала.

– Нам нужна машина, – проговорил Уолгаст.

Дойл исчез за дверью и через минуту вернулся со связкой ключей и пистолетом сорок пятого калибра. Он жестом подозвал Уолгаста и Лейси к окну.

– Вон, серебристый «лексус», на краю стоянки, видите?

Уолгаст кивнул. Главный вход и машину разделяли как минимум сто ярдов.

– Шикарная тачка, – вздохнул Дойл, – а владелец, идиот, ключи под козырьком оставил! – Он вручил их Брэду. – Вот, держи на всякий случай…

Уолгаст не сразу сообразил, что к чему. Машина предназначалась ему, точнее, им с Эми.

– Фил…

Дойл примирительно вскинул руки.

– Эй, именно так и должно быть!

Брэд взглянул на монахиню. Та кивнула и, приблизившись, поцеловала сперва Эми, потом самого Уолгаста. Обычный поцелуй в щеку придал спокойствия и уверенности в себе. Ничего подобного Брэд никогда раньше не испытывал.

Дойл вывел его из Шале и быстро зашагал вдоль стены. Уолгаст едва поспевал за напарником. Где-то неподалеку гремели выстрелы, но целились явно не в агентов, а скорее в крыши и в верхушки деревьев. Судя по звукам, шла не перестрелка, а беспорядочная пальба, как на жутком празднике. Выстрел – крик – тишина, потом снова выстрел… Что же там творится?

Дойл с Уолгастом свернули за угол. Чуть дальше начинался лес, а в противоположном направлении, ближе к ярко горящим фонарям, была стоянка, на самом краю которой ждал «лексус». Как назло, его припарковали капотом к Шале, а других машин, чтобы укрыться, рядом не оказалось. Нигде не спрячешься…

– Придется бежать! – объявил Дойл. – Готов?

Уолгаст, хоть и дышал тяжело, заставил себя кивнуть.

В следующую секунду они уже мчались к «лексусу».

* * *

Ричардс почувствовал что-то неладное и обернулся, махнув гранатометом, словно прыгун шестом.

Это был не Бэбкок и не Ноль, а Энтони Картер. Присев на корточки футах в двадцати от грузовика, Картер свесил голову набок и не спускал с Ричардса напряженного взгляда: так голодные собаки следят за потенциальными жертвами. Кровь блестела на лице Картера, на руках, больше напоминающих когтистые лапы, и на страшных оскаленных зубах. Медленно, точно растягивая удовольствие, Картер начал подниматься.

Ричардс прицелился в зубастую пасть.

– Открой, шире! – скомандовал он и выстрелил.

Едва граната вылетела из ствола – сильная отдача едва не сбила с ног, – Ричардс понял, что промахнулся. Картер в стремительном прыжке перелетел по воздуху и секундой позже приземлился на Ричардса. Граната разнесла фасад Шале, только Ричардс грохот почти не слышал. Звуки слабели и отступали даже не на второй, а на сто второй план. На первом плане было принципиально новое ощущение: Картер разорвал его пополам.

* * *

Взрыв накрыл Уолгаста ослепительно-белой пеленой, ударил по левому виску струей горячего света, оторвал от земли и выхватил Эми из его объятий. Брэд упал на асфальт, покатился кубарем и замер, перевернувшись на спину. В ушах стоял звон, дыхание безнадежно сбилось, зато перед глазами темнело бархатное ночное небо, усыпанное сотнями звезд, – Уолгаст заметил даже, как одна из них упала.

«Падающие звезды… Эми… Ключи…» – мелькнуло в затуманенном сознании.

Брэд поднял голову. Девочка лежала ярдах в ста от него. В густом дыму, расцвеченном заревом горящего Шале, казалось, что она спит, будто заколдованная принцесса, которую никому не удалось разбудить. Уолгаст встал на четвереньки и принялся ощупью искать ключи. Вероятно, взрыв повредил левое ухо – на него словно накинули ватное одеяло, поглощающее все звуки. Ключи… Куда подевались ключи? Вот же они, в руке, он ни на секунду их не выпускал!

Где Дойл и Лейси?

Брэд повернулся к Эми. Похоже, ни от падения, ни от взрыва девочка не пострадала. Он осторожно поднял ее, воротником положил на плечи и во всю прыть побежал к «лексусу».

Уолгаст устроил девочку на заднем сиденье, забрался в салон и повернул ключ зажигания. Горящие фары скользнули по территории объекта, и тут на капот кто-то прыгнул. Зверь? Нет – чудище, мерцающее бледно-зеленым огнем, будто строб-лампа. Брэд увидел его глаза и понял: этот монстр – Энтони Картер.

Уолгаст включил передачу и завел двигатель. Картер соскочил с капота, в ярком свете фар покатиться по земле, молниеносным, едва различимым простому глазу движением сгруппировался, взмыл в воздух и исчез.

«Святые небеса, что…»

Уолгаст нажал на тормоза и резко повернул руль вправо. «Лексус» закрутился волчком и встал передним бампером к подъездной аллее. Пассажирская дверь распахнулась. Лейси! Монахиня молча забралась в салон. На ее лице и блузке темнела свежая кровь, в правой руке поблескивал пистолет. Лейси ошеломленно взглянула на оружие и бросила его на пол.

– Где Дойл?

– Не знаю.

Уолгаст снова включил передачу и нажал на педаль газа.

А вот и Дойл! Молодой агент, размахивая пистолетом, бежал к «лексусу» откуда-то сбоку.

– Уезжайте! – кричал он. – Скорее уезжайте!

Крышу «лексуса» сотряс мощный удар, и Уолгаст без труда догадался, в чем дело. Картер! На крышу прыгнул Картер. Уолгаст ударил по тормозам – они с Лейси дернулись вперед. Картер соскользнул на капот, но удержался. Дойл выстрелил три раза подряд, практически очередью. Судя по бледно-зеленой искре, одна пуля угодила Картеру в плечо, но тот едва заметил.

– Эй, ты! – завопил Дойл. – Все внимание на меня!

Картер повернулся. Группировка, невероятный прыжок, пикирование на жертву. Уолгаст как раз успел увидеть, как монстр, некогда бывший Энтони Картером, раздирает Дойла гигантской пастью. Секунда, и все закончилось.

Уолгаст снова дал газ. Машина пронеслась по полоске мерзлой травы – бешено вращающиеся колеса то и дело зарывались в землю – и со скрежетом выехала на асфальт. «Лексус» летел по обсаженной деревьями аллее прочь от горящего Шале. Пятьдесят миль в час, шестьдесят, семьдесят – скорее, быстрее!

– Ради всего святого, что за монстра мы видели? Что это за тварь? – вопрошал Брэд.

– Агент Уолгаст, остановите машину.

– Остановить? Вы шутите?

– Они нас по запаху крови выследят! Остановитесь, ну скорее же! – Лейси сжала локоть Брэда: мол, прислушайтесь, я серьезно. – Пожалуйста, сделайте, как я прошу!

Уолгаст притормозил у обочины. Лейси повернулась к нему: на предплечье, чуть ниже дельтовидной мышцы, виднелась аккуратная дырочка огнестрельной раны.

– Сестра Лейси…

– Ничего серьезного, – покачала головой монахиня. – Это лишь плоть и кровь. Но сейчас я чувствую: мне с вами ехать не суждено. – Лейси снова сжала локоть Брэда и улыбнулась. Улыбка получилась благословляющей, грустной и одновременно счастливой. Это была улыбка человека, чей долгий и трудный путь подошел к концу. – Эми ваша. Позаботьтесь о ней. Сердце подскажет, что делать!

Прежде чем Уолгаст успел сказать хоть слово, Лейси выбралась из машины и захлопнула дверцу.

Брэд глянул в зеркало заднего обзора и увидел: она бежит в обратном направлении, размахивая руками. Предупредить хочет? Нет, она отвлекала монстров – вызывала огонь на себя. Она не пробежала и ста футов, как с деревьев на нее спикировал огненный шар, потом второй, третий, четвертый… Сколько всего их было, Уолгаст считать не стал.

Он нажал на педаль газа и, не оглядываясь, погнал машину прочь.

Часть II

Нулевой год

Пускай нас отведут скорей в темницу.

Там мы, как птицы в клетке, будем петь.

Ты станешь под мое благословенье,

Я на колени стану пред тобой,

Моля прощенья.

У. Шекспир, «Король Лир», акт V, сцена 3

(Перевод Б. Пастернака)

15

Когда время кончилось, мир потерял память, а человек, которым он был, исчез из вида, словно корабль, который скрылся за горизонтом и увез в трюме его прежнюю жизнь; когда далеким звездам стало некому светить, а круглая луна забыла его имя, когда все затопило бескрайнее море голода, на вечное плаванье в котором он был обречен, в тайниках его памяти сохранился один год. Гора, смена времен года и Эми. Эми и Нулевой год.

До лагеря они добрались затемно. На последней миле Уолгаст сбавил скорость, включил фары и поворачивал туда, где между деревьями виднелся просвет, тормозил у самых глубоких выбоин и размытых весенними ручьями ям. Мокрые ветки хлестали машину, царапали крышу и окна. Машина попалась жуткая, доисторическая «тойота-королла» с навороченными колесными дисками и пепельницей, полной желтых бычков. Уолгаст угнал развалюху с трейлерной стоянки неподалеку от Ларами, точнее, обменял на «лексус», в котором оставил ключи и записку «Он ваш, дарю». Старая дворняга на цепи хотела спать, а не лаять, поэтому с полным безразличием наблюдала, как Уолгаст взламывает замок зажигания, переносит Эми из «лексуса» в «тойоту» и укладывает на заднее сиденье, заваленное пустыми сигаретными пачками и обертками от фастфуда.

На миг Уолгаст пожалел, что не увидит лица владельца машины, который вместо своей развалюхи утром обнаружит седан стоимостью как минимум восемьдесят тысяч долларов. Прямо как в сказке про Золушку: тыква превратилась в карету! Таких машин Уолгаст в жизни не водил и искренне надеялся, что новый владелец, кем бы он ни был, прокатится на ней хоть разок, а потом тихонько сплавит.

Официально «лексус» принадлежал Фортсу. Именно принадлежал, ведь Джеймс Б. Фортс – полное имя Уолгаст узнал из регистрационного удостоверения – трагически погиб. Мэрилендский адрес, вероятно, относился к Национальному институту здравоохранения или к Научно-исследовательскому институту инфекционных заболеваний Медицинской службы Вооруженных сил США. Удостоверение Уолгаст выбросил в пшеничном поле на границе Вайоминга и Колорадо, зато присвоил содержимое бумажника, который нашел под водительским сиденьем, – шестьсот с лишним долларов наличными и титановую «Визу».

Но все это было много часов и еще больше миль назад: они проехали Колорадо, Вайоминг, а ночью, при свете фар, – Айдахо. Зарю встретили на границе Орегона, а второй по счету вечер – на его засушливых плато. Вокруг тянулись пустые поля, на золотых, открытых всем ветрам холмах цвела полынь. Чтобы не уснуть, Уолгаст опустил окна, и салон «тойоты» наполнился сладковатым запахом – ароматом его дома и детства. Ближе к вечеру мотор заурчал: наконец-то начался подъем, а перед самым закатом показалась громада Каскадных гор с обледенелыми скалистыми вершинами. Лучи догорающего солнца преломлялись об их зазубренный контур и превращали западное небо в пылающую красно-малиновую картину, похожую на гигантский витраж.

– Эми, – позвал Брэд, – проснись! Посмотри в окно!

Девочка лежала на заднем сиденье под хлопковым одеялом. Еще слабенькая, последние два дня она спала почти постоянно, но самое страшное было позади – мертвенная бледность прошла, личико порозовело. Тем утром она даже попробовала сэндвич с яйцом и шоколадное молоко, которые Уолгаст купил в «Макавто». Странно, но у нее развилась повышенная чувствительность к солнечному свету. Он словно причинял ей физическую боль, причем не только глазам – все тело реагировало на него, как на удар током. На очередной заправке Уолгаст приобрел Эми темные очки – в ярко-розовой оправе, как у кинозвезды, все остальные оказались безнадежно велики – и бейсболку с логотипом «Джон Дир». Только даже в очках и бейсболке девочка почти не выглядывала из-под одеяла.

Услышав голос Брэда, Эми с трудом вырвалась из объятий сна и глянула в лобовое стекло. Темных очков явно не хватало – она прищурилась и прижала ладони к вискам. Свежий ветерок тотчас растрепал длинные темные волосы.

– Очень… светло, – тихо пожаловалась она.

– Мы в горах, – объяснил Брэд.

Последние мили Уолгаст не смотрел на указатели, а, доверившись интуиции, петлял по грунтовым дорогам, все глубже погружался в затерянный мир лесистых склонов и ущелий. Ни городов, ни домов, ни людей, – по крайней мере, таким помнил его Брэд. Студеный воздух пах соснами. Когда бензобак почти опустел, за окнами мелькнул магазинчик, показавшийся Брэду знакомым, но явно сменивший владельца. «Бакалея Милтона. Лицензии на охоту и рыбалку», – гласила вывеска. Начался последний подъем. На третьей развилке Брэд едва не запаниковал – неужели заблудился? – но, к счастью, в ночном пейзаже снова появились знакомые черты: уклон дороги, участок звездного неба после очередного поворота, особая акустика открытого пространства на мосту через реку. Все было так же, как в детстве, когда отец возил его в лагерь. Вскоре деревья расступились, и фары высветили поблекший указатель «Лагерь "Медвежья гора!». Под ним на ржавых цепях висела табличка с надписью «На продажу», названием агентства недвижимости и телефоном с сейлемским префиксом. Указатель, как и многие, что попались по дороге, изрешетили пули.

– Вот мы и на месте, – проговорил Брэд.

Подъездная аллея длиной в милю вела на высокую насыпь над рекой, сворачивала направо, огибала груду валунов и убегала в лес. Уолгаст знал: лагерь пустует уже много лет. Интересно, хоть домики сохранились? Что они обнаружат? Оставленное безжалостным пламенем пепелище? Гнилую, обвалившуюся под снегом крышу? Но вот из-за деревьев выступил Старый дом – так называли его маленький Брэд с приятелями, потому что дом был старым даже в ту пору, – и около дюжины коттеджей и служебных построек вокруг него. За домиками виднелист лес и тропинка, которая спускалась к вытянутому овалу озер, – двумстам акрам безмятежной водяной глади, ограниченной земляной дамбой. Фары «тойоты» скользнули по окнам Старого дома, и на миг показалось, что свет горит именно в нем, что их кто-то ждет, словно Уолгаст и Эми пересекли не полстраны, а реку времени и вернулись на тридцать лет назад, в детские годы Уолгаста.

Брэд притормозил у крыльца и вытащил ключ из зажигания. Почему-то захотелось прочесть молитву, поблагодарить Господа за удачное завершение их долгого пути, только уж очень давно он не молился, слишком давно. Уолгаст выбрался из салона – бр-р, как холодно, начало мая, а в воздухе зимой пахнет! – и поднял крышку багажника. Впервые открыв его на стоянке «Уолмарта» к западу от Рок-Спрингз, он увидел груду банок из-под краски. Сейчас в багажнике лежали продукты, одежда для него и Эми, туалетные принадлежности, свечи, батарейки, походная плитка, баллоны с пропаном, кое-какие инструменты, аптечка и два спальных мешка на пуху – на первое время хватит, но Брэд понимал: в один прекрасный день с горы придется спуститься. В свете фонарика он быстро разыскал нужный инструмент и поднялся на крыльцо.

Один удар монтировкой – и навесной замок слетел.

Уолгаст снова зажег фонарь и переступил порог. «Наверное, Эми испугается, если проснется в одиночестве», – подумал Брэд, которому очень хотелось осмотреть дом и убедиться, что там безопасно. Уолгаст щелкнул выключателем, но свет не зажегся. Разумеется, дом был обесточен, хотя где-то наверняка имелся резервный генератор. Без топлива его не запустишь, да и кто знает, в каком он состоянии. Яркий луч фонаря поочередно выхватывал из тьмы разномастные столы и стулья, чугунную печь, письменный стол у стены, а над ним – доску объявлений, на которой пылился одинокий листочек с загнувшимися от времени краями. Ставен на окнах не оказалось, но все стекла уцелели, поэтому печь быстро согреет маленькую комнату.

Уолгаст направил луч фонаря на доску объявлений. «Лето-2014. Добро пожаловать!» – гласил листочек, а ниже шел список детей – сплошные Джейкобы, Эндрю и Джошуа, хотя попались и Аким с Сашей, – с номерами коттеджей, в которые их поселили. Уолгаст отдыхал в этом лагере три года подряд, в последний раз двенадцатилетним, уже в роли помощника вожатого. Он жил в коттедже с мальчишками помладше, многие из которых отчаянно, до истерик скучали по дому. Слезы плакс, проделки шалунов – забот хватало с избытком, но то лето стало золотой порой его детства, самым лучшим и счастливым. Осенью семья перебралась в Техас, и напасти посыпались как из рога изобилия. Лагерь принадлежал учителю биологии по фамилии Хейл. Высокий, с зычным голосом и широкой грудью футболиста – до начала учительской карьеры он играл полузащитником в футбольной команде колледжа. Мистер Хейл дружил с отцом Брэда, но никаких поблажек сыну друга не делал.

Летом мистер Хейл и его жена жили в квартирке на втором этаже Старого дома. Именно эта квартирка и интересовала сейчас Брэда. Толкнув навесную дверь, он оказался на кухне и увидел большой сосновый стол, незатейливые навесные шкафчики, почерневшие кастрюли со сковородками, раковину с древним насосом, плиту и холодильник с приоткрытыми дверцами. Повсюду лежал толстый слой пыли. Часы на старой плите показывали шесть минут четвертого. Уолгаст осторожно включил горелку и услышал шипение газа.

Узкая лестница вела в мансарду, где друг к другу жались крошечные комнатки. Большинство пустовали, но в двух обнаружились койки с поднятыми к стене матрасами, а в одной на козлах у окна стоял аппарат с круглыми ручками и шкалами – коротковолновое радио!

Уолгаст спустился к машине. Эми спала, закутавшись в одеяло. Брэд осторожно потрепал ее по плечу.

Девочка села и протерла глаза.

– Где мы?

– Дома.

* * *

По приезде в лагерь Брэд много думал о Лайле. О ней одной, а не об окружающем мире в целом. Дни тонули в хлопотах: Уолгаст обустраивал дом, ухаживал за слабенькой Эми, но мысли то и дело возвращались в прошлое и парили над ним, как перелетные птицы над бескрайним океаном. Вокруг ни души, единственный спутник – собственное отражение на блестящей поверхности воды.

Он не влюбился в Лайлу с первого взгляда, хотя в душе все перевернулось. Встретились они холодным зимним воскресеньем, когда друзья притащили Брэда в приемное отделение. Баскетболом Уолгаст особо не увлекался, не играл со школьных времен, но приятели заманили на благотворительный турнир по стритболу – мол, ничего напряжного. Каким-то чудом Брэд прошел два раунда, но в очередном матче, подпрыгнув для броска по кольцу, почувствовал резкую боль в лодыжке и… растянулся на полу. Мяч отскочил от обода кольца, добавив унижение к адской боли, от которой на глаза навернулись слезы.

После осмотра дежурный врач объявил, что сухожилие порвано, и отправил Уолгаста к ортопеду, которым оказалась Лайла. Она вошла в комнату, доедая йогурт, бросила стаканчик в корзину, вымыла руки, а к Уолгасту даже не повернулась.

– Я доктор Кайл, – объявила она, вытерла руки, взглянула на историю болезни и лишь потом на Брэда. Красавицей Уолгаст бы ее не назвал, хотя что-то в ней заставило сердце сжаться, как от ощущения дежавю. Каштановые волосы, убранные в пучок, были закреплены блестящей палочкой, на тонком носу сидели изящные очки в черной оправе. – Вы повредили сухожилие во время баскетбольного матча?

– Да, – робко кивнул Уолгаст. – Спортсмен из меня никудышный.

На поясе у Лайлы завибрировал сотовый. Она быстро взглянула на телефон, чуть поморщилась и тут же аккуратно дотронулась своим указательным пальцем до мягкой подушечки под средним пальцем левой ступни Брэда.

– Напрягите стопу!

Брэд попробовал… Боль накатила так сильно, что его замутило.

– Где вы работаете?

– В правоохранительных органах, – нервно сглотнув, выдавил Уолгаст. – Господи, как больно!

Лайла что-то записала в истории болезни.

– В правоохранительных… – повторила она. – То есть в полиции?

– В ФБР, – уточнил Уолгаст, но, вопреки ожиданиям, огонька интереса в ее глазах не заметил. Равно как и кольца на левой руке, хотя по большому счету это ничего не значило: может, она снимает его во время приемов.

– Направляю вас на рентген, – объявила Лайла, – хотя я на девяносто процентов уверена, что сухожилие порвано.

– То есть?

– То есть вам предстоит операция. Да, дело серьезное… Потом восемь недель в туторе и шесть месяцев на полное восстановление. Боюсь, баскетболу конец, – грустно улыбнулась она.

Лайла дала ему обезболивающее, от которого глаза тут же начали слипаться. Вскоре повезли на рентген, но Брэд едва проснулся, а когда наконец разлепил тяжелые веки, понял, что лежит на койке, а рядом стоит Лайла. Кто-то укрыл его одеялом. Брэд взглянул на часы: девять вечера. Он провел в больнице почти шесть часов.

– Ваши друзья еще здесь?

– Очень сомневаюсь.

Операцию назначили на семь утра следующего дня. Уолгаст подписал несколько документов, и, прежде чем его отвезли в палату, Лайла спросила:

– Хотите кому-нибудь позвонить?

– Нет, – пролепетал Уолгаст: от викодина сильно кружилась голова. – Как ни печально, у меня даже кошки нет.

Лайла пристально на него посмотрела, точно надеясь услышать что-то еще. Брэд уже собирался спросить, не встречались ли они прежде, когда она растянула губы в улыбке.

– Вот и славно.

* * *

Их первое свидание состоялось через две недели в больничной столовой. После операции левую ногу Брэда от носка до колена замуровали в тутор. Он даже на костылях передвигался с трудом, поэтому сидел за столиком и, как убогий инвалид, ждал, когда Лайла принесет еду. Она пришла в форме, потому что дежурила и собиралась ночевать в больнице, но, как заметил Брэд, изменила прическу и подкрасилась.

Вся Лайлина семья жила на востоке, под Бостоном. После учебы на медицинском факультете Бостонского университета – худшие четыре года в ее жизни, такого врагу не пожелаешь – Лайла решила специализироваться на ортопедии и пройти резидентуру в Колорадо. Девушка опасалась, что возненавидит огромный, безликий и такой далекий от ее родины город, но переезд принес только облегчение. Понравилось все: беспечная суета Денвера, лабиринты районов и автострад, холодные равнодушные горы и обдуваемые ветрами равнины, открытость местных жителей, полное отсутствие манерности и то, что почти все они родились и выросли в других городах, то есть были изгнанниками, как и сама Лайла.

– Город показался таким нормальным! – вспоминала Лайла, смазывая рогалик плавленым сыром, – для нее это был завтрак, хотя часы показывали восемь вечера. – Прежде я не представляла, что такое нормальная жизнь. Денвер стал лучшим лекарством для чопорной выпускницы колледжа Уэллсли.

Уолгаст чувствовал, что в подметки не годится такой девушке, и честно в этом признался.

Лайла смущенно улыбнулась и сжала его ладонь.

– Ну и напрасно!

Лайла работала допоздна, поэтому обычное ухаживание с ресторанами и кино исключалось в принципе. После выписки Уолгаст оформил больничный и сидел дома, точнее слонялся по квартире в ожидании вечера, чтобы вместе с Лайлой поужинать в больничной столовой. Она рассказывала, как росла в Бостоне в семье преподавателей колледжа, как училась, как проводила время с друзьями, как год жила во Франции, пытаясь стать фотографом.

Брэд догадался: Лайла ждала человека, которого все это заинтересует и удивит. Он был готов стать таким человеком и часами слушать ее рассказы. Первый месяц они разве что за руки держались, но однажды после ужина Лайла сняла очки, наклонилась к Брэду и нежно его поцеловала. Ее губы пахли апельсином, который она только что съела.

– Ну вот… – прошептала она и с фальшивым страхом оглядела столовую. – Никто не видел? Формально я по-прежнему твой доктор!

– Моя нога почти в порядке, – отозвался Брэд.

* * *

Когда они поженились, Брэду было тридцать пять, Лайле – тридцать один. Церемония состоялась ясным сентябрьским днем в маленьком яхт-клубе на полуострове Кейп-Код. Стоял полный штиль, парусники едва покачивались на водах залива, осеннее небо поражало голубизной. Подавляющее большинство гостей были со стороны Лайлы – друзья и члены семьи, напоминающей огромное племя. Родственников понаехало столько, что Брэд не то чтобы имена запомнить, даже пересчитать всех не смог. Половина присутствовавших женщин в разное время делили с Лайлой комнату и горели желанием поведать Уолгасту об их «девичьих забавах». В итоге их рассказы сводились к одной и той же истории. Брэд буквально светился от счастья. Он перепил шампанского, влез на стул, произнес длинный, слезливый и совершенно искренний тост, а под конец ужасающе фальшиво пропел куплет песни Синатры «Обнимать тебя». Гости разразились хохотом и аплодисментами, а потом обсыпали их с Лайлой рисом. Если кто и знал, что невеста на четвертом месяце беременности, то не сказал ни слова. Сначала Уолгаст списал это на бостонскую сдержанность, но потом понял: все искренне рады за них с Лайлой.

На Лайлины деньги – по сравнению с женой Брэд зарабатывал сущие крохи – они купили дом в Черри-крик, старом денверском районе, славящемся парками и хорошими школами, и стали ждать первенца. Оба чувствовали: родится девочка. Евой звали Лайлину бабушку, весьма темпераментную особу, которая в молодости отправилась в круиз на «Андреа Дориа», а впоследствии какое-то время встречалась с племянником Аль Капоне. Брэду имя Ева нравилось, и, когда Лайла его предложила, он согласился. Супруги решили: Лайла проработает до самых родов, а потом они вдвоем будут растить малышку до года, после чего Брэд вернется на службу в ФБР, а Лайла – в больницу, на полставки. План изобиловал недостатками, которые Брэд и Лайла видели, но особо не беспокоились. Они обязательно справятся!

На тридцать четвертой неделе у Лайлы подскочило давление, и акушер велел соблюдать постельный режим. «Не волнуйся, – успокаивала она Уолгаста. – Давление высокое, но для малыша опасности не представляет. В конце концов, я врач, возникнет серьезная проблема – обязательно скажу». Брэд беспокоился, что Лайла переутомилась на работе: в больнице ведь целый день на ногах! Он был готов кормить ее с ложечки, приносить книги и диски с фильмами, только пусть дома сидит!

Однажды вечером, за три недели до срока, Брэд вернулся домой и застал Лайлу в слезах. Она скрючилась на кровати и сжимала виски.

– Голова раскалывается! – пожаловалась Лайла.

Давление оказалось сто шестьдесят на девяносто пять. В больнице сказали: у Лайлы преэклампсия, именно она вызывает головную боль. Акушеров беспокоили судороги, состояние Лайлиных почек и возможный выкидыш. Все очень волновались, особенно Лайла – ее лицо посерело от тревоги. «Придется вызывать роды, – заявил доктор. – Вагинальное деторождение в таких случаях лучше всего, но, если в ближайшие шесть часов не начнутся схватки, сделаем кесарево сечение».

Лайле поставили капельницу с питоцином и вторую – с сульфатом магния, чтобы предотвратить спазмы матки. «Магнезия переносится тяжело!» – бодрым голосом объявила медсестра. «В каком смысле тяжело?» – уточнил Уолгаст. «Трудно объяснить, но вашей супруге не понравится». Лайлу подключили к фетальному монитору и стали ждать.

«Тяжело» означало «ужасно». Лайлины стоны потрясли Уолгаста до глубины души. Он в жизни не слышал ничего подобного. «Во мне словно костры пылают, – повторяла несчастная. – Мое тело меня ненавидит! Боль просто адская!» От сульфата магния она так мучилась или от питоцина, Уолгаст не знал, а медсестры ничего не объясняли. Начались схватки, но акушер заявил: матка раскрылась лишь на дюйм, что явно недостаточно. «Сколько ей еще терпеть? – недоумевал Брэд. – Мы же на занятия ходили, все рекомендации выполняли! Никто не говорил что роды – это садистски долгая пытка!»

Наконец перед самым рассветом Лайла сказала, что ей нужно потужиться. Так и выразилась: нужно. Никто не поверил, но доктор осмотрел матку и объявил, что она чудесным образом раскрылась на четыре дюйма. Медсестры тотчас засуетились, приготовили инструменты, надели чистые перчатки и убрали складную секцию кровати под Лайлиными бедрами. Уолгаст почувствовал себя ненужным, как брошенный в бурном море корабль. Он сжал руку жены раз, другой, а на третий все кончилось.

Брэду протянули кривые ножницы, чтобы перерезал пуповину. Медсестра положила Еву на неонатальный стол, оценила ее состояние по шкале Апгар, затем надела на крошечную головку новорожденной чепчик, завернула в одеяло и вручила Уолгасту. Поразительно, но страх, тревога и паника тотчас отступили на второй план. Какое же это чудо, держать на руках собственное дитя, свою доченьку! Ева весила лишь пять фунтов, ее кожа была теплой, розовой – цвета спелого персика – и, как почувствовал Брэд, склонившись над дочкой, пахла дымом, словно девочку вытащили из огня. Вялой от обезболивающих Лайле накладывали швы. Уолгаст с удивлением увидел на полу под Лайлиной кроватью блестящую лужицу крови. В суматохе он даже не заметил, как и когда она появилась. Тем не менее доктор заверил, что Лайла в порядке. Брэд показал ей дочь. Прежде чем малышку унесли в инкубатор, он долго прижимал ее к себе и повторял: «Ева! Ева! Ева!»

* * *

Эми быстро поправлялась, но гиперчувствительность к свету не исчезала. В надворных постройках обнаружилась стопка фанеры, лестница, молоток, пила и гвозди. Уолгасту предстояло разметить фанеру, распилить, поднять готовые куски на второй этаж и прибить к окнам. В одиночку трудновато, но после восхождения по вентиляционному стволу – чем дальше, тем сильнее Брэд недоумевал: как ему удалось?! – ничего особенного.

Большую часть дня Эми спала, а ближе к вечеру просыпалась и ела. Она спросила, где они, и Брэд ответил, что в Орегоне. Мол, это лагерь, в котором он в детстве отдыхал. Почему они здесь оказались, девочка не уточнила: либо это ее не интересовало, либо догадалась сама. Пропановый баллон на кухне оказался почти полон. Уолгаст практически не готовил: грел консервированные супы и тушенку, разводил сухое молоко и подавал к кукурузным хлопьям и крекерам. Вода из лагерной скважины попахивала серой, но для питья вполне годилась. Уолгаст качал ее кухонным насосом и морщился: ледяная! Он сразу понял: продуктов надолго не хватит и скоро запасы придется пополнить. В подвале Брэд наткнулся на коробки со старыми отсыревшими книгами и вечерами при свете свечи читал Эми «Остров сокровищ», «Оливера Твиста», «Двадцать тысяч лье под водой».

В пасмурные дни Эми порой выбиралась из дома и смотрела, как Брэд рубит дрова, латает крышу или разбирается в устройстве старого дизель-генератора, который нашел в сарае. Она надевала очки и бейсболку, заматывала шею полотенцем и устраивалась в тени на пеньке. Увы, долго посидеть не удавалось: через час кожа становилась ярко-розовой, точно ее кипятком ошпарили, и Брэд отсылал Эми обратно в дом.

Однажды вечером, недели через три после приезда в лагерь, Уолгаст повел Эми на озеро, искупаться. Помимо часовых вылазок на свежий воздух из дома Эми не отлучалась и за территорией лагеря не была. Тропинка вела к шаткому деревянному причалу, убегавшему от зеленого берега футов на тридцать. Уолгаст разделся до плавок и велел Эми сделать то же самое. Он предусмотрительно захватил с собой полотенца, шампунь и кусок мыла.

– Плавать умеешь?

Девочка покачала головой.

– Ладно, научу.

Уолгаст взял ее за руку и повел в воду. Брр, ледяная, как из скважины!

– Ложись на живот, я тебя подстрахую, – сказал Брэд, когда воды стало Эми по грудь. – Молодец, а теперь работай ручками и ножками.

– Отпусти! – попросила девочка.

– Не боишься?

– Нет, – быстро выдохнула Эми.

Уолгаст отпустил Эми, и она камнем пошла ко дну. Вода была кристально чистой, и он видел, что девочка перестала двигаться и озиралась по сторонам, как попавший в новую среду зверек. Вот она грациозно вытянула руки, развернула плечи и сделала красивый, техничный, словно отточенный долгими тренировками гребок. Ну и скорость! Эми стрелой скользнула над песчаным дном и исчезла из виду. Уолгаст перепугался, но девочка почти мгновенно вынырнула футах в десяти от него, там, где до дна явно не доставала.

– Плавать легко! – радостно воскликнула она, интенсивно работая ножками. – Это совсем как летать.

Потрясенный Уолгаст смог только рассмеяться.

– Осторо… – начал он.

Эми сделала глубокий вдох и снова нырнула на глубину.

Брэд вымыл ей голову, а тело попросил вымыть самостоятельно. Когда закончили, небо из лилового превратилось в иссиня-черное. Высыпавшие звезды отражались в зеркальной глади озера. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь голосами Брэда и Эми да плеском воды о заросший травой берег. Уолгаст зашагал обратно по тропке, освещая путь фонариком. После ужина – консервированный суп, молоко и крекеры – он повел девочку на второй этаж в ее комнату. Спать Эми не собиралась, теперь пик ее активности приходился на темное время суток, и Брэд постепенно приспосабливался к такому графику. Порой он полночи просиживал, читая ей книжку.

– Спасибо! – поблагодарила Эми, когда он раскрыл очередную книгу, «Энн с фермы "Зеленые крыши"».

– За что?

– За то, что научил плавать.

– Похоже, ты и так умела. Кто-то тебе уже показывал.

– Нет, вряд ли, – озадаченно покачала головой Эми.

Уолгаст не знал, что и думать. У Эми было столько тайн! С вирусом, которым ее заразили на колорадском объекте, она справилась и чувствовала себя неплохо, но странная гиперчувствительность к свету не ослабевала. А почему у нее волосы не отрастали? У Уолгаста они вились до самых плеч, а у Эми не стали длинней ни на дюйм. Ногти он ей не подрезал и не видел, чтобы она подрезала их сама. Разумеется, были и вопросы посерьезнее: кто убил Дойла и остальных? Что за монстр прыгал по капоту и крыше «лексуса»? Картер в какой-то ужасной ипостаси? Что имела в виду Лейси, когда говорила: «Эми ваша. Сердце подскажет, что делать». В тот момент он и впрямь знал, что делать, а объяснить ничего не мог – ни сейчас, ни тогда.

Дочитав очередную главу, Брэд объявил, что утром съездит в магазин. Эми чувствовала себя неплохо и вполне могла посидеть одна. Он пообещал не задерживаться и вернуться раньше, чем она проснется.

– Да, знаю, – кивнула девочка, в очередной раз поставив Брэда в тупик.

* * *

Уолгаст выехал в начале восьмого утра. После трехнедельного простоя запорошенная пылью «тойота» долго и протестующе хрипела, но в итоге завелась. Дымка, что за ночь приползла с озера, еще не рассеялась. Брэд включил передачу, и машина медленно покатила по подъездной аллее.

До ближайшего города было миль тридцать, но так далеко Уолгасту ехать не хотелось. Если «тойота» сломается, что случится с ним, а главное, с Эми? Да и бензина почти не осталось. Брэд фактически ехал по собственным следам, но в обратном направлении, на каждой развилке тормозил и сверялся с памятью. Других машин он не увидел, что в этом захолустье считалось почти нормальным, но все же определенное беспокойство вызывало. Создавалось впечатление, что мир, в который он возвращался пусть даже на пару часов, за три недели изменился до неузнаваемости.

К счастью, впереди замаячила вывеска: «Бакалея Милтона. Лицензии на охоту и рыбалку». В ночь приезда магазинчик показался большим, хотя на деле располагался в двухэтажном домике с крытой гонтом крышей. Домик в лесной чаще – сказка, да и только! В глубине стоянки тосковал древний, собранный в конце двадцатого века фургон. Уолгаст выбрался из салона и подошел к двери магазина.

Из пяти газетных автоматов, установленных на крыльце, четыре пустовали – купить можно было лишь «Ю-эс-эй тудэй». Сквозь пыльное окошко, которое почему-то не закрыли, проглядывал крупный заголовок. Уолгаст вытащил газету – в ней оказалось лишь четыре страницы – и прямо у двери прочел передовицу.

ХАОС В КОЛОРАДО

Скалистые горы во власти смертельного вируса.

Границы закрыты.

Вспышки вируса зарегистрированы в Небраске, Юте и Вайоминге.

Президент приводит войска в состояние повышенной боевой готовности.

Население просят сохранять спокойствие перед лицом «беспрецедентной террористической угрозы».

Вашингтон, 18 мая. Президент Хьюз поклялся «сделать все необходимое», чтобы остановить распространение так называемого колорадского вируса и наказать виновных. «Праведный гнев Соединенных Штатов Америки падет на головы ненавистников свободы и лишит власти правительства, которые их привечают», – заявил он.

Восемь дней назад президент впервые с начала кризиса обратился к нации и, в частности, сказал:

«Мы располагаем неопровержимыми доказательствами того, что страшная эпидемия вспыхнула не стихийно, а стараниями антиамериканских экстремистов, действующих на территории Соединенных Штатов при поддержке наших врагов из-за рубежа. Это преступление не только против американского народа, но и против всего человечества».

Выступление состоялось через день после того, как первые случаи заболевания были зафиксированы в соседних с Колорадо штатах. Несколькими часами ранее Хьюз приказал закрыть границы Колорадо и привел войска в состояние повышенной боевой готовности. Президентским приказом были также отменены все международные и внутренние авиарейсы. В результате на железнодорожных и автовокзалах возникла паника: тысячи авиапассажиров бросились искать другие средства транспорта.

Стремясь успокоить сограждан и обезоружить тех, кто критикует его запоздалую реакцию, Хьюз велел готовиться к бескомпромиссной борьбе: «Сегодня мне, как никогда, нужны ваши доверие, решимость и молитвы. Ради свершения правосудия мы не остановимся ни перед чем».

Президент не уточнил, представителей каких экстремистских групп или государств коснется федеральное расследование, и отказался обнародовать доказательства того, что эпидемия – дело рук террористов.

На вопрос о возможном начале военных действий Тим Ромер, пресс-секретарь президента, ответил: «В данный момент мы не исключаем ничего».

По сообщениям представителей местной власти, число погибших в Колорадо составляет свыше пятидесяти тысяч человек. Остается невыясненной статистика смертных случаев, вызванных как самим заболеванием, так и нападениями инфицированных. Первые симптомы заражения: тошнота, рвота и высокая температура. После короткого, не более шести часов, инкубационного периода болезнь вызывает заметное увеличение физической силы и агрессивности.

«Инфицированные сходят с ума и убивают всех, кто попадется под руку, – заявил доктор из Колорадо, не пожелавший назвать своего имени. – Больницы превратились в зону военных действий».

Шэннон Фриман, пресс-атташе Центра по контролю и профилактике заболеваний в Атланте, назвала эти заявления «истерией», однако признала, что связь с представителями власти в карантинной зоне нарушена.

«На данный момент установлено, что коэффициент смертности среди заболевших достигает пятидесяти процентов, – сообщила Фриман. – Другой достоверной информацией из Колорадо мы не располагаем. Самое разумное в данной ситуации – реже выходить из дома».

Фриман подтвердила новости о вспышках заболевания в Небраске, Юте и Вайоминге, но подробности сообщить отказалась.

«Инфекция проникла на территорию этих штатов, – сказала Фриман, добавив: – При обнаружении симптомов следует немедленно обратиться в больницу или ближайшее отделение полиции. В настоящий момент другого совета дать не могу».

Денвер, Колорадо-Спрингс и Форт-Коллинс, где во вторник было введено военное положение, сегодня практически опустели. Местные жители проигнорировали приказ губернатора Фрица Милле «Об организованной эвакуации» и в панике покинули родные города. Слухи о том, что войскам Департамента внутренней безопасности приказано уничтожать беженцев, пытающихся пересечь границу штата, подтверждения не получили, равно как и сообщения о том, что бойцы Национальной гвардии Колорадо начали вывозить пациентов местных больниц в неизвестном направлении.

Уолгаст снова и снова перечитывал статью. Больных собирали, вывозили из городов и расстреливали – именно об этом говорилось в передовице, пусть даже между строк. «Газета от восемнадцатого мая, – про себя отметил Уолгаст, – трех, нет, четырехдневной давности». Они с Эми приехали в лагерь утром второго мая, значит, все, описанное в статье, случилось за восемнадцать дней.

В магазине послышался шорох, и Брэд понял: за ним следят. Зажав газету под мышкой, он обернулся и распахнул сетчатую дверь. Тесный, пропахший пылью торговый зал чуть ли не до потолка забили походной утварью, одеждой, консервами и инструментами. Над дверью в подсобку, завешенной длинными бусами, красовалась голова крупного оленя. Уолгаст вспомнил, как мальчишкой приходил сюда с приятелями за сладостями и комиксами. В ту пору комиксы держали на вращающейся стойке у двери – «Байки из склепа», «Фантастическую четверку» и его любимую серию о Темном рыцаре.

За прилавком сидел крупный лысый мужчина в клетчатой фланелевой рубахе и джинсах, которые держались на большом животе благодаря красным подтяжкам. В набедренной кобуре лежал револьвер тридцать восьмого калибра. Мужчины обменялись осторожными кивками.

– Газета стоит два доллара, – сказал продавец.

Уолгаст выложил на прилавок две купюры.

– Посвежее ничего нет?

– Ничего свежее я не получал, – объявил хозяин магазинчика, положив деньги в кассу. – Парень, который их привозит, со вторника не показывался.

«Значит, сегодня пятница, – подсчитал Брэд. – Впрочем, неважно!»

– Мне нужны патроны, – без обиняков заявил Уолгаст.

Продавец оглядел его с головы до ног, задумчиво нахмурив седые кустистые брови.

– Какой у вас ствол?

– «Спрингфилд» сорок пятого калибра.

Толстые пальцы хозяина забарабанили по прилавку.

– Можно взглянуть? Он ведь у вас наверняка с собой.

Уолгаст вытащил из-за пояса «спрингфилд», тот самый, что Лейси бросила на пол «лексуса». Расстреляла ли патроны монахиня или кто-то другой, Брэд не знал. Возможно, Лейси что-то говорила на этот счет, но в царившем вокруг хаосе он не запомнил. Так или иначе, «спрингфилды» для агентов ФБР – дело привычное. Уолгаст вынул пустой магазин, поставил пистолет на затворную задержку – смотрите, мол, не заряжен – и положил на прилавок. Судя по тому, как продавец рассматривал пистолет, как поворачивал, ловя свет его блестящим корпусом, он отлично разбирался в оружии.

– Вольфрамовая рама, удлиненное экстракционное окно, титановый затвор с короткой возвратной пружиной. Не ствол, а конфетка! – Он смерил Уолгаста проницательным взглядом. – Поневоле напрашивается вывод: вы – агент ФБР.

– Правильнее сказать, я был им в прошлой жизни, – с невинным видом пояснил Брэд.

Продавец невесело усмехнулся и вернул пистолет Уолгасту.

– В прошлой жизни… – Он сокрушенно покачал головой. – Видимо, у всех нас есть прошлая жизнь! Сейчас посмотрю патроны. – Он исчез за занавесом из бус и через минуту вернулся с картонной коробочкой. – Вот, сорок пятого калибра только эти. Держу для приятеля, он тоже в правоохранительных органах служил, любит пиво в банках и утиль-тир. Это его ноу-хау: возьмет в лес банок двенадцать, а как выпьет, в меткости упражняется. Только он уже давно не показывался… Вы вообще первый, кого я вижу за целую неделю. – Хозяин выложил на прилавок коробку: пятьдесят патронов, пули с полыми наконечниками. – Ну, заряжайте, что им в коробке пропадать!

Уолгаст вставил патроны в магазин.

– Где я могу достать еще?

– Ближайшее место – Уайтривер. – Продавец ткнул себя в грудину, потом еще и еще. – Говорят, стрелять нужно сюда, всего один раз. Попадешь – они валятся замертво, промажешь – свалишься сам. – Ни отчаяния, ни злорадства в его голосе не было, он говорил сухо, словно прогноз погоды читал. – Даже если это твоя любимая бабуля, стреляй не раздумывая, иначе оглянуться не успеешь, бабуля всю кровь высосет.

– Где такое советуют? – спросил Уолгаст. Он передернул затвор, загоняя патрон в патронник, и проверил предохранитель.

– Большей частью в Интернете. – Хозяин магазинчика апатично пожал плечами. – А так повсюду: заговоры, намеренное молчание правительства, вампиры. Девяносто процентов – несусветная чушь! Поди пойми, где правда, где нет.

Уолгаст спрятал пистолет за пояс. Очень хотелось посмотреть новости. Может, хозяин пустит его к компьютеру? Хотя, в принципе, ему известно более чем достаточно. Вероятно, даже больше, чем любому из живых. Он ведь видел, на что способны Картер и остальные.

– Парень под ником «Последний бастион Денвера» ведет видеоблог. Якобы забаррикадировался в местном небоскребе с автоматом и снимает все происходящее. Материал интереснейший! Надо видеть, как двигаются эти ублюдки! – Продавец снова ткнул себя в грудь. – Не забывайте: у вас один выстрел, один шанс, второго не предоставляется. А перемещаются ублюдки ночью по верхушкам деревьев.

Хозяин помог Уолгасту отнести к машине многочисленные покупки: консервы, кофе, сухое молоко, батарейки, свечи, баллоны с пропаном, пару удочек и коробку со снастями. Яркое солнце, ни дуновения, ни ветерка, полная тишина… Брэду казалось, вот-вот заиграет невидимый оркестр.

Мужчины загрузили покупки в багажник и пожали друг другу руки.

– Простите за любопытство, вы живете в лагере «Медвежья гора»? – спросил продавец.

«Ну да, скрывать бесполезно», – подумал Уолгаст, а вслух спросил:

– Как вы догадались?

– Вы же с горы спустились, а там, кроме лагеря, ничего нет. Хозяева его так и не продали… Непонятно почему.

– Я отдыхал там еще мальчишкой. Знаете, лагерь совсем не изменился. Хотя, пожалуй, здесь иначе и быть не могло.

– Да, место отличное! Ну вы вообще разумно поступили. Не волнуйтесь, я никому не расскажу.

– Вам тоже лучше куда-нибудь отсюда перебраться, – посоветовал Уолгаст. – Либо повыше в горы, либо на север.

Продавец окинул его долгим оценивающим взглядом.

– Пойдемте, кое-что покажу, – наконец решился он и поманил Уолгаста за собой. Занавес из бус скрывал не подсобку, а жилую комнату, в которой царил полумрак. У окна с опущенными жалюзи гудел кондиционер, но прохладный воздух казался спертым и тяжелым. Уолгаст помедлил у входа, привыкая к недостатку света. В центре комнаты на большой больничной кровати спала женщина. Изголовье подняли на сорок пять градусов, и Брэд хорошо видел изможденное лицо незнакомки. Она лежала на боку, повернувшись к окну. Женщину заботливо укрыли одеялом, но даже оно не скрывало ее болезненной худобы. На прикроватном столике стояла целая армия пузырьков с таблетками и мазями, а еще хромированный лоток с бинтом и шприцами. Неподалеку от кровати притаился бледно-зеленый кислородный баллон. Уголок одеяла откинули, выставив напоказ костлявые ступни спящей, обтянутые пожелтевшей, словно пергаментной, кожей. Между пальцами ног белели комочки ваты, на стуле у изножья кровати поблескивали пилка для ногтей и бутылочки с разноцветными лаками.

– Она обожает педикюр, – тихо сказал хозяин магазинчика. – Его я и делал, а тут как раз вы приехали.

Мужчины вернулись на залитую солнцем стоянку. Уолгаст подавленно молчал: продавца и его жену оставалось только пожалеть, они же с места сдвинуться не могли!

– У жены рассеянный склероз, – объяснил продавец. – Я собирался до последнего держать ее дома. Именно так мы договорились зимой, когда наступило резкое ухудшение. Из местной больницы обещали прислать медсестру, но что-то не присылают. – Хозяин магазинчика переступил с ноги на ногу и откашлялся. – По-моему, по вызовам уже никто не ездит.

Хозяина звали Карлом, его жену – Мартой, их взрослые сыновья жили один в Калифорнии, другой во Флориде. До пенсии Карл работал электриком в университете штата Орегон, а потом они с супругой перебрались сюда.

– Чем я могу помочь? – спросил Уолгаст.

Мужчины снова пожали друг другу руки.

– Вы, главное, о себе позаботьтесь, – попросил Карл.

На обратном пути Брэд снова вспомнил Лайлу. Их брак остался в прошлой жизни, которая закончилась и для него, и для других. Сейчас, думая о Лайле, он с ней прощался.

16

Пожары начались в августе. Стояла засуха, и как-то вечером, работая во дворе, Уолгаст почувствовал запах гари, а к утру в воздухе заклубилась едкая дымка. Брэд влез на крышу, но увидел лишь деревья, озера и бескрайние горы. Как близко пожар, он не определил – ветер разносит дым на сотни миль.

За два месяца, прошедшие со дня поездки в «Бакалею Милтона», из лагеря Брэд не отлучался. У них с Эми выработался своеобразный режим, совсем как у пассажиров круизного лайнера: до полудня Уолгаст спал, до вечера работал во дворе, потом кормил Эми ужином и водил плавать, потом полночи читал ей вслух книги или играл с ней в настольные игры. На ящик с играми он наткнулся в коттедже – там была и «монополия», и шашки, и парчизи. Сперва Брэд дозволял Эми выигрывать, но вскоре поддавки ушли в прошлое, потому что девочка легко брала верх, особенно в «монополии»: скупала недвижимость, моментально определяла потенциальный доход, а потом, сияя от радости, пересчитывала выручку. Бордуок, Парк-плейс, Марвин-гарденс – интересно, что эти названия для нее значили? Однажды вечером, когда Брэд раскрыл «Двадцать тысяч лье под водой» – вообще-то про капитана Немо они уже читали, но Эми захотелось послушать снова, – девочка взяла у него книгу и в свете коптящей свечи стала читать сама. Сложные слова и запутанные предложения ни малейших проблем ни вызвали.

– Ты научилась читать? – в полном недоумении спросил Брэд, когда Эми переворачивала страницу.

– Ну, книга-то знакомая, – пояснила Эми. – Наверное, я просто запомнила.

Мир за границами лагеря с каждым днем отодвигался все дальше. Брэду хотелось послушать радио, но генератор он так и не завел и давно оставил все попытки. Впрочем, если события развивались так, как он предполагал, выяснять подробности не имело смысла. К чему они? Куда им бежать из лагеря?

Но теперь леса горели, и с запада наползал удушающий дым. К следующему полудню исчезли последние сомнения: следовало уезжать. Пожары двигались в сторону Медвежьей горы, и Брэд понимал: если ветер перенесет огонь через реку, лагерю конец. Он загрузил вещи в багажник, усадил на заднее сиденье закутанную в одеяло Эми и запасся влажными тряпками, чтобы хоть как-то защитить от дыма глаза и рот.

Не проехав и двух миль, они увидели пламя. Пелена дыма ядовитой стеной загородила дорогу, сделав воздух непригодным для дыхания. Порывистый ветер гнал огонь в гору, то есть прямо на них. Пришлось возвращаться.

Как скоро пламя доберется до лагеря, Брэд не знал. Шланга не было, намочить крышу дома он не мог, поэтому оставался лишь один вариант – переждать пожар. Плотно закрытые окна защищали от дыма, но к вечеру они с Эми чихали и кашляли.

В надворных постройках обнаружилось старое каноэ. Уолгаст спустил лодку к озеру, усадил в нее Эми и налег на весла. Когда выплыли на середину озера, он стал смотреть, как огонь поднимается к лагерю. Жуткое зрелище поражало красотой: в орегонские горы точно перенеслась огненная геенна. Эми лежала на дне лодки и, даже если боялась, вида не показывала. С пожаром не поспоришь, и уставший от тревог и волнений Брэд незаметно заснул.

Утром, когда Уолгаст проснулся, лагерь еще стоял. Реку огонь так и не пересек, а сменившийся за ночь ветер уносил его на юг. Дым еще не рассеялся, но Брэд понимал: самое страшное позади. После обеда загремел гром, точно в небе трясли огромным листом жести, и полил дождь, не стихавший всю ночь. Брэд с трудом верил счастью и следующим утром решил израсходовать остатки бензина и проведать Карла с Мартой. На сей раз Эми отправится с ним: он ни за что не оставит ее одну. Они дождались сумерек и пустились в путь.

Надо же, огонь подошел совсем близко! В какой-то миле от лагерных ворот лес превратился в пепелище, а оголенная земля почернела и потрескалась, словно на поле битвы. Даже с дороги Брэд видел тела погибших животных, и не только мелких, вроде енотов и опоссумов, но и оленей, антилоп и даже медведя, который прильнул к земле у обуглившегося дерева, точно искал там глоток свежего воздуха.

«Бакалея Милтона» не пострадала. Темным окнам удивляться не следовало: естественно, пожар оставил магазин без света. Уолгаст велел Эми ждать в машине, а сам взял фонарь и поднялся на крыльцо. Дверь заперли изнутри. Брэд стучал, колотил, громко звал Карла, но никто не открывал. Отчаявшись, Уолгаст разбил фонарем окно.

Супруги умерли. Они вместе лежали на кровати: Карл обнимал Марту за плечи, точно решив вздремнуть после обеда. Сначала Брэд подумал, что они задохнулись, но, принюхавшись, сообразил: супруги умерли задолго до пожаров. На ночном столике, рядом с полупустой бутылкой скотча, лежала газета – еще тоньше, чем в мае, но с таким же страшным заголовком передовицы. Брэд спрятал газету в карман, решив прочитать потом. Он постоял у смертного одра Карла и Марты, закрыл дверь и впервые за долгое время дал волю слезам.

Фургон Карла по-прежнему тосковал на стоянке. Уолгаст подогнал «тойоту» вплотную к нему и с помощью садового шланга перекачал бензин. Вслед за бензобаком он наполнил пустую канистру, которую нашел в пристройке. Уезжать из лагеря Брэд не планировал, но сезон пожаров еще не кончился, поэтому оставаться без горючего было бы смертельно опасной ошибкой. Они с Эми перенесли из магазина в багажник «тойоты» продукты, батарейки и баллоны с пропаном. Потом Брэд вернулся в комнату и, стараясь не дышать, вытащил у Карла из кобуры револьвер.

* * *

Под утро, когда Эми наконец заснула, Брэд достал газету из кармана куртки. На сей раз листок был всего один и датировался десятым июля. Газета месячной давности, бог знает, где Карл ее купил! Вероятно, съездил в Уайтривер, и увиденное там вкупе с прочитанным в газете натолкнуло на отчаянное решение. Лекарств в доме хватало, поэтому исполнить задуманное труда не составило. Уолгаст не прочел статью сразу не только из страха, но и из фаталистической уверенности в том, что суть написанного ему уже известна, – новыми окажутся лишь детали.

ЧИКАГО НА КОЛЕНЯХ

«Вампирский» вирус достиг Восточного побережья.

Миллионы погибших.

Границы карантинной зоны сдвигаются до центрального Огайо.

Калифорния выходит из Союза, решив защищаться собственными силами.

Индия пугает ядерным оружием, грозит нанести ограниченный удар по Пакистану.

Вашингтон, 10 июля. Президент Хьюз приказал Вооруженным силам США покинуть Чикаго из-за больших потерь, которые армия и Национальная гвардия понесли сегодня ночью в результате массового наступления вирусоносителей.

«Мы потеряли третий по величине город, – говорится в письменном заявлении президента. – Сегодня вся страна молится за жителей Чикаго и смельчаков, отдавших жизнь в борьбе за их спасение. Светлая память о погибших в битве за Чикаго поддержит нас в борьбе».

Атака началась вечером, когда сосредоточенные в южном Лупе войска сообщили о том, что на границе делового центра города собирается огромное полчище.

«Штурм явно подготовили и тщательно спланировали, – отметил генерал Карсон Уайт, командующий Центральной карантинной зоной, назвав случившееся «тревожным событием». – Теперь линия обороны проходит по Семьдесят пятой трассе, от Толедо до Цинциннати. Это наш новый Рубикон», – сказал Уайт во вторник утром, выступая перед журналистами.

О том, что войска в панике покинули свои позиции, Уайт «ничего не слышал» и назвал подобные сплетни «преступной безответственностью». «Защитники Чикаго – самые храбрые из тех, кем я имел честь командовать», – заявил генерал.

Новые вспышки болезни зарегистрированы на территории от Таллахасси (штат Флорида) и Чарльстона (штат Южная Каролина) до Хелены (штат Монтана) и Флагстаффа (штат Аризона) а также на юге провинции Онтарио и севере Мексики.

По данным Белого дома и Центра по контролю и профилактике заболеваний, общее число погибших превысило тридцать миллионов; количество инфицированных составляет три миллиона.

Во многих районах Сент-Луиса, которые в воскресенье покинули местные жители, сегодня полыхают пожары. Аналогичная картина наблюдается в Мемфисе, Талсе и Де-Мойне. Очевидцы сообщают, что незадолго до пожара, мгновенно уничтожившего центр Сент-Луиса, над знаменитой аркой «Врата на запад» был замечен низколетящий самолет. Однако в администрации президента никто не подтвердил, что пожары – часть общегосударственных мероприятий по дезинфекции Центральной карантинной зоны.

Из-за эпидемии и массового бегства людей из родных городов транспортные артерии страны закупорились, а бензин стал дефицитнейшим товаром, так же, как продукты питания и медикаменты – от бинтов до антибиотиков. Многие беженцы оказываются в тупике: бежать невозможно, а порой некуда.

«Мы застряли здесь, как и все остальные», – посетовал Дэвид Каллахан из Акрона, Огайо, вместе с женой и двумя маленькими детьми доехавший до «Макдоналдса» в северном предместье Питтсбурга. Обычно такое путешествие занимает два часа, а в нынешних условиях растянулось на двадцать. Израсходовав почти весь бензин, Каллахан остановился на площадке отдыха в Монровилле, но обнаружил, что бензина нет, а еда в «Макдоналдсе» кончилась три дня назад. «Мы собирались в Джонстаун к моей матери, – объяснил Каллахан, глядя, как по западной – совершенно пустой! – полосе дороги тянется колонна из пятидесяти единиц военной техники, – но, говорят, вампиры появились и там. Никто не знает, куда бежать: они повсюду!»

Хотя за пределами США, Канады и Мексики случаи вируса пока зарегистрированы не были, страны всего мира активно принимают меры предосторожности. Например, Италия, Франция и Испания закрыли границы, а другие европейские страны создали запасы медикаментов и запретили междугороднее движение. На прошлой неделе Генеральная Ассамблея ООН покинула штаб-квартиру в Нью-Йорке и, впервые собравшись в Гааге, приняла резолюцию о международном карантине, запрещающую судам и самолетам подходить к североамериканскому континенту ближе чем на двести миль.

На всей территории США в церквях, мечетях и синагогах наблюдается рекордное число прихожан: на молебны собираются миллионы верующих. Барри Вутен, некогда автор бестселлеров и глава крупнейшей в стране Библейской церкви Господа Иисуса Христа, а ныне мэр Хьюстона, где свирепствует вирус, объявил город «Вратами на небеса». Вутен призвал всех хьюстонцев и беженцев из других городов собраться на местном стадионе «Релайент», «дабы подготовиться к восхождению на Трон Господний не в чудовищной, а в человеческой ипостаси».

В Калифорнии, где вирус еще не появился, вчера вечером собралось на экстренное совещание Законодательное собрание штата и единогласно приняло Закон о сецессии. Таким образом, Калифорния разорвала связи с Союзом и провозгласила себя независимым государством. Первым указом Синди Шоу, бывший губернатор, а ныне президент Республики Калифорния, распорядилась о переходе подразделений армии США и отрядов полиции, дислоцированных на территории нового государства, под командование Национальной гвардии Калифорнии.

«Как любая независимая нация, мы имеем право защищать себя – и защитим! – объявила Шоу под громогласные аплодисменты членов новоиспеченного правительства. – Калифорния и калифорнийцы выстоят!»

В ответ на новости из Сакраменто Тим Ромер, пресс-секретарь президента Хьюза, заявил: «Это абсурд. Сейчас органам местного самоуправления явно не следует брать на себя ответственность за безопасность американцев. Наша позиция остается неизменной: Калифорния – часть Соединенных Штатов Америки».

Ромер также предупредил: если представители полиции и Национальной гвардии Калифорнии воспрепятствуют общегосударственным дезинфекционным мероприятиям, в их отношении будут приняты самые суровые меры.

«Эти лица будут причислены к незаконным вражеским комбатантам, – пояснил Ромер. – Не поддавайтесь на провокацию!»

К среде независимость Калифорнии признали Ватикан, правительства Швейцарии, Финляндии и Республики Палау, островного государства в западной части Тихого океана.

После вывода американских войск из Южной Азии премьер-министр Индии в очередной раз пригрозил использовать ядерное оружие против боевиков в Восточном Пакистане.

«Сейчас самое время остановить распространение исламского экстремизма, – заявил премьер-министр Суреш Митра. – Мировому жандарму не до нас».

«Ну вот, – подумал Уолгаст. – Неизбежное случилось». На память пришло выражение «не в состоянии контролировать ситуацию», которое в военной авиации употребляют с подтекстом «спасайся, кто может». В мире творилось то же самое: люди оказались не в состоянии контролировать ситуацию и спасались, кто как может.

Вспомнились слова Лейси «Эми ваша, позаботьтесь о ней», поцелуй в щеку и ее последний отчаянный поступок: она бросилась вон из машины, чтобы отвлечь кометы – Брэд теперь мысленно называл призраки «живыми кометами» – и вызвать их смертельный огонь на себя. Вспомнилось, как Дойл вручил ключи от «лексуса», как бежал за машиной и кричал: «Уезжайте, скорее уезжайте!»

Время сна и отдыха осталось позади. Уолгаст собирался просидеть у двери всю ночь с револьвером Карла в одной руке и «спрингфилдом» в другой. Ночь выдалась холодная, температура упала до плюс десяти по Цельсию, и сразу по возвращении из магазина Уолгаст растопил печь. Он сложил газету вчетверо, потом в восемь раз, потом в шестнадцать, бросил газетный квадратик в раскрытую дверцу печи и стал смотреть, как быстро огонь пожирает бумагу.

17

Лето кончилось, наступила осень, и мир забыл о Брэде и Эми. В самом конце октября выпал первый снег. Уолгаст рубил во дворе дрова, когда в воздухе закружили белые, легкие как пух хлопья. Прежде чем взяться за топор, Брэд засучил рукава рубашки, а теперь почувствовал, что холод щиплет влажную кожу, и понял: зима не за горами.

Уолгаст вонзил топор в бревно, вернулся в дом и крикнул:

– Эми!

Девочка вышла на лестницу. Ее кожа давно отвыкла от солнца и приобрела фарфоровую белизну.

– Ты когда-нибудь видела снег?

– Не знаю, кажется, нет.

– На улице сейчас снег! – смеясь, объявил Брэд, слыша в своем голосе мальчишескую радость. – Пошли, не пожалеешь!

Пока Уолгаст одевал Эми – куртка, кроссовки, а еще, само собой, бейсболка и темные очки – и смазывал ее лицо и ладони солнцезащитным кремом, начался настоящий снегопад. Под рой белых хлопьев Эми выбралась медленно и осторожно, словно космонавт из люка звездолета.

– Ну, как тебе?

Девочка поймала снежинку кончиком языка и попробовала на вкус.

– Здорово! – объявила она.

У них имелись кров, еда и тепло. Брэд понимал: зимой по дорогам не проедешь, поэтому осенью еще дважды наведался в «Бакалею Милтона» и забрал остаток продуктов. По возращении в лагерь он провел ревизию: консервов, сухого молока, риса и фасоли до весны вполне хватало. Озеро кишело рыбой, в одном из коттеджей обнаружился бур, и Уолгасту нужно было лишь поставить удочки. За полгода они не израсходовали и полканистры пропана. В общем, зимы Брэд не боялся, он приветствовал ее, подстраивался под неспешный ритм морозных дней. Их никто не искал, они фактически исчезли с лица земли, укрывшись в горном убежище.

К утру вокруг дома намело сугробы высотой с фут. Солнце выплыло из-за туч и светило ослепительно-ярко. Всю вторую половину дня Уолгаст откапывал поленницу, протаптывал дорожки от нее к дому и от дома к коттеджу, который до весны собирался использовать как ле́дник. Он уже привык к ночному образу жизни – а как еще приспособиться к новому режиму Эми? – и от блеска снега под солнцем глаза болели, словно от фотовспышки, на которую заставили долго смотреть. Вероятно, примерно так бедная девочка воспринимала обычный дневной свет. С наступлением темноты они оба выбрались на улицу.

– Я покажу тебе, как делать снежных ангелов! – Уолгаст улегся на спину, посмотрел на усыпанное звездами небо. Из последнего рейда в «Бакалею Милтона» он привез банку растворимого какао, но от Эми утаил, решив приберечь для особого случая. Сегодня они высушат одежду, сядут поближе к печи и будут пить горячее какао. – Ручками и ножками води вот так.

Девочка легла на снег и стала повторять движения Брэда, легко и грациозно, как гимнастка.

– Кто такие ангелы?

Уолгаст задумался. Прежде их разговоры подобных тем не затрагивали.

– Ну, они вроде призраков.

– Вроде призраков? Значит, как Джейкоб Марли?

Недавно они прочли «Рождественскую песнь» Диккенса, точнее ее прочла вслух Эми. После памятной летней ночи, когда выяснилось, что девочка не просто умеет читать, а делает это бегло и с выражением, Уолгасту оставалось только слушать.

– Да, наподобие, только ангелы не такие страшные, как Джейкоб Марли. Они… ну, их считают добрыми призраками, которые наблюдают за нами с небес. По крайней мере, некоторые в это верят.

– А ты веришь?

Уолгаст замялся. Прямота Эми уже не раз ставила его в тупик. С одной стороны, ее непосредственность казалась детской, а с другой – откровенность вопросов, которые она задавала, свидетельствовала об определенной мудрости.

– Трудно сказать… Моя мать верила, она была очень набожной, а отец, скорее всего, нет. Он тоже был хорошим человеком, но работал инженером и рассуждал совершенно иначе.

– Я знаю, она умерла, – после небольшой паузы тихо проговорила Эми.

Уолгаст резко сел. Девочка лежала с закрытыми глазами.

– Кто умер, солнышко? – уточнил Брэд, но тут же понял: она имела в виду свою мать.

– Я почти ее не помню, но знаю: она умерла. – Голос Эми звучал бесстрастно, точно она сообщала общеизвестный факт.

– Откуда ты знаешь?

– Чувствую… – Девочка заглянула Уолгасту в глаза. – Я всех их чувствую.

* * *

Порой в предрассветные часы Эми снились сны. Из своей спальни Уолгаст слышал стоны девочки, скрип пружин. Иногда она бормотала, точно подолгу разговаривала сама с собой, иногда спускалась в гостиную и замирала у теплой печи, повернувшись к выходящему на озеро окну. Судя по всему, Эми бродила во сне. Уолгаст понимал: лучше ее не будить. Через пару минут она поднималась к себе и ложилась в кровать.

– Эми, что именно ты чувствуешь? Как? – допытывался Брэд.

– Не знаю, – качала головой девочка. – Их очень много, они грустят, они не помнят, кем были раньше.

– Солнышко, кто они такие?

– Все.

Теперь Уолгаст спал внизу, на стуле напротив двери. «У вас один выстрел… – предупредил Карл. – Эти ублюдки перемещаются ночью по верхушкам деревьев». Кто они, эти ублюдки-метеоры? Люди? Ведь Картер еще недавно был человеком… Что с ними стало? А с Эми? Девочка, которой снятся чужие голоса, у которой не растут волосы и ногти, которая почти не спит (Брэд догадывался, что она притворяется), не ест, которая читает и плавает, словно вспоминая навыки из чужой жизни, – она тоже из их числа? «Вирус в латентном состоянии», – уверял Фортс. А если нет? Вдруг он, Уолгаст, заразится или уже заразился? Нет, он чувствовал себя как обычно – растерянным, сбитым с толку, живущим среди знаков и символов, полезных лишь тем, кто их понимает, то есть не ему.

Мартовской ночью Брэд услышал гул двигателя. В небе сияла полная луна, снег и не думал таять. Уолгаст заснул на стуле, но новый звук на длинной подъездной аллее услышал даже во сне. Приснившийся кошмар превратил гул мотора в рев летнего пожара, который стремительно поднимался в гору. Они с Эми бежали по объятому пламенем лесу, и вдруг девочка исчезла, словно растаяв в клубах густого дыма.

В окнах мелькнул яркий свет фар, на крыльце заскрипели шаги – тяжелые, неуверенные. Сон как рукой сняло. Уолгаст вскочил, повернул вниз флажок предохранителя и отвел затвор. В дверь постучали.

– Кто-то пришел! – послышался голос Эми.

Господи, когда она успела спуститься по лестнице?

– Эми, быстро наверх! – шепотом велел Брэд.

– Эй, есть в доме кто-нибудь? – закричал приехавший. – Я вижу дымок! Хотите взглянуть на меня – спущусь с крыльца!

– Эми, бегом наверх!

– Откройте, если есть кто живой, умоляю, откройте! – Мужчина снова заколотил в дверь.

Едва Эми поднялась по лестнице, Уолгаст подкрался к окну и выглянул на улицу. У дома стояла не легковушка, не грузовик, а снегоход с прикрепленными к шасси контейнерами. Яркие фары освещали мужчину в высоких ботинках и парке. Он опустился на корточки, упер руки в колени.

Уолгаст распахнул дверь.

– Не приближайся! – прошипел он. – Руки покажи!

Мужчина безропотно поднял руки.

– Я не вооружен! – с сильной одышкой проговорил он, и Уолгаст заметил на его парке ярко-красную ленту крови. Видимо, незваного гостя ранили в шею. – Я болен…

Брэд грозно поднял ружье и выступил на крыльцо.

– А ну убирайся!

– Боже… – простонал неизвестный и рухнул на колени. – Боже милостивый! – он согнулся пополам и перепачкал снег у крыльца рвотой.

Брэд обернулся и увидел в дверях Эми.

– Вернись в дом! Живо!

– Все в порядке, милая! – Мужчина поднял окровавленную руку, вяло помахал, а потом вытер рот. – Делай, как велит папа!

– Эми, я сказал, возвращайся в дом!

Девочка ушла, прикрыв за собой дверь.

– Вот и хорошо! – Незнакомец по-прежнему стоял на коленях и смотрел на Уолгаста. – Ни к чему ребенку это видеть. Господи, как же мне плохо!

– Как вы нас разыскали?

Незнакомец покачал головой и сплюнул на снег.

– Конкретно вас я не искал, если вы это имеете в виду. Мы вшестером отсиживались в охотничьем лагере миль за сорок отсюда. Мы спрятались там еще в октябре, когда разрушили Сиэтл.

– Кто? Что стряслось в Сиэтле? – допытывался Брэд.

– То же, что и везде, – пожал плечами незнакомец. – Люди заражались, умирали, раздирали друг друга в клочья. Потом явились солдаты… Ба-бах! – и город взлетел на воздух. Кто-то болтал, что это дело рук ООН, кто-то – русских, а по мне – хоть марсиан, какая разница! Мы спрятались на юге, в горах, думали, перезимуем там, а весной в Калифорнию поедем. Да только эти твари на лагерь напали, никто из нас и выстрелить не успел! Я дал деру, но одна сучка меня укусила! Откуда ни возьмись налетела и в шею цапнула! Не представляю, почему она не убила меня, как остальных, но, говорят, порой вампиры так делают. Наверное, я вытянул счастливый билет!

– За вами следили?

– Понятия не имею! Запах дыма я почувствовал за добрую милю. Невероятно, но факт! Точно бекон на сковородке жарился… Ради всего святого, умоляю! – Мужчина поднял на Брэда полные отчаяния глаза. – Будь у меня пушка, сам бы справился!

Брэд не сразу понял, о чем речь.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Боб. – Мужчина облизал пересохшие губы. – Боб Сондерс.

– Давайте отойдем от дома. – Уолгаст махнул «спрингфилдом» в сторону леса.

Боб побрел по глубоким сугробам, Уолгаст отпустил его шагов на пять и двинулся следом. Через каждый ярд Сондерс наклонялся, упирая руки в колени, и натужно переводил дух.

– Знаете, что самое удивительное? – спросил он. – Я ведь был актуарием, занимался исследованиями для страхования от случайных происшествий. Человек курит? Пьет? Ездит без ремня безопасности? Ежедневно съедает по бигмаку? Две секунды, и я называл дату его смерти с точностью до месяца! – Боб схватился за дерево, чтобы не упасть. – А вот подобные форс-мажоры в сводных таблицах не фигурировали!

Уолгаст промолчал.

– Вы ведь сделаете, как я прошу? – спросил Боб, глядя на деревья.

– Да, – пробормотал Брэд. – Господи, что же мы наделали!

– Нет, все в порядке, не казните себя. – Сондерс тяжело вздохнул, снова облизал губы и ткнул себя в грудь, совсем как Карл много месяцев назад, когда показывал, куда стрелять. – Вот сюда, ладно? Если угодно, сперва прострелите мне голову, но потом непременно сюда!

Уолгаст только кивнул, начисто обескураженный прямотой Боба и его безразличным, чуть ли не деловым тоном.

– Дочери скажите, что я на вас напал, – добавил Сондерс. – Зачем ей правда? Тело потом сожгите. Облейте бензином, керосином, чем угодно горючим и сожгите.

Они добрались до берега реки. В голубоватом свете луны пейзаж источал неземное спокойствие и умиротворение. Под снегом и льдом журчала вода. «Почему бы не здесь?» – подумал Уолгаст.

– Повернитесь лицом ко мне! – велел он.

Только Боб его будто не слышал. Он сделал еще пару шагов, остановился и неизвестно зачем начал раздеваться – скинул окровавленную парку, отстегнул бретели лыжного комбинезона, через голову снял толстовку.

– Я сказал, повернитесь ко мне!

– Знаете, что досаднее всего? – Боб снял термомайку и нагнулся расшнуровать ботинки. – Сколько лет вашей дочери? Я всегда хотел детей. Почему не завел?

– Не знаю, Боб. – Уолгаст поднял «спрингфилд». – Теперь встаньте и повернитесь лицом ко мне!

Боб встал, ощупывая рану на шее. С ним явно творилось неладное: тело сотрясали спазмы, а на лице застыла не гримаса боли, а сладостная улыбка. В лунном свете его кожа чуть ли не сияла. Сондерс по-кошачьи изогнул спину и прищурился.

– М-м-м, вот это кайф! – пробормотал он. – Настоящий кайф!

– Что же мы наделали… – повторил Уолгаст.

– Эй, подождите! – Боб открыл глаза и протянул руки к Брэду. – Секундочку!

– Что же мы наделали… – Уолгаст спустил курок.

* * *

Зима кончилась дождями. Ливень не стихал несколько суток, смыл остатки снега в лесу, раздул реку и озеро, окончательно расквасил дорогу.

Как и велел Боб, Уолгаст сжег его тело, облив керосином, а когда пламя догорело, залил пепел отбеливателем и закопал под грудой камней. Следующим утром он обыскал снегоход. В привязанных к раме контейнерах обнаружились лишь пустые канистры, зато в кожаной сумочке, что болталась на руле, – бумажник Боба, из которого Брэд вытащил водительские права на имя Роберта Сондерса с фотографией и споканским адресом, кредитки, несколько долларов наличными и читательский билет. В заднем отделении лежала художественная фотография: Боб в красно-белом «рождественском» свитере обнимал миловидную, явно беременную блондинку и двух детей – девочку в колготках и зеленом вельветовом платьице и мальчика грудного возраста в ползунках. Все четверо, даже грудной ребенок, старательно улыбались фотографу. «Первое Рождество Тимоти», – было написано на обороте изящным женским почерком. Почему Боб сказал, что у него нет детей? Неужели они умерли на его глазах и не справившийся с горем разум просто стер их из памяти? Уолгаст зарыл бумажник на холме, обозначив место крестом, наспех сооруженным из связанных веревкой веток. Получилось не очень, но ничего лучше он смастерить не смог.

Уолгаст решил, что Боб – лишь «первая ласточка», и стал ждать появления других. Теперь из дома он отлучался лишь днем и лишь по крайней необходимости, не расставался со «спрингфилдом», а заряженный револьвер Карла держал в бардачке «тойоты». Каждые несколько дней он заводил двигатель, чтобы аккумулятор не садился. Боб упомянул Калифорнию. Неужели там до сих пор безопасно? Неужели хоть где-нибудь до сих пор безопасно? Так и подмывало спросить Эми: «Чувствуешь их приближение? Им известно, где мы?» Увы, карты, чтобы показать девочке Калифорнию, в лагере не нашлось, поэтому однажды вечером, после заката, они вместе влезли на крышу дома. «Видишь тот хребет? – спросил Уолгаст. – Это Каскадные горы. Если со мной что-то случится, беги туда. Беги без оглядки».

Шли месяцы, но никто не появлялся. Дожди кончились, и однажды утром, выбравшись на крыльцо, Брэд почувствовал: пахло солнцем, весной, переменами. В вершинах деревьев заливались птицы, озеро вскрылось – там, где еще вчера поблескивал ледяной панцирь, темнела вода. Лес окутала зеленоватая дымка, а у самого дома из размокшей земли пробивались крокусы. Возможно, мир летел навстречу своей погибели, но в горах опять царствовала красавица весна, наполняя все вокруг звуками и ароматами жизни. Какой стоит месяц, апрель или май, Уолгаст не знал: календаря в лагере не было, а в часах, которые он не надевал с осени, села батарейка.

Той ночью Уолгаст в очередной раз задремал на стуле с пистолетом в руках и увидел во сне Лайлу. С одной стороны, сон объяснялся сексуальным голодом, а с другой, был вовсе не о сексе. Итак, во сне он играл в «монополию» с беременной Лайлой. Где они находились, Брэд определить не мог: окружающее пространство, словно часть театральной сцены, скрывала тьма. Почему-то Брэд боялся, что игра навредит ребенку. «Хватит! – твердо сказал он Лайле. – Это опасно», но она не обращала внимания. Брэд кинул кубик и переместил фишку на клетку, где был нарисован полицейский с большим свистком. «Тюрьма, Брэд! – захохотала Лайла. – Садись в тюрьму!» Она поднялась с пола и стала медленно раздеваться. «Поцелуй меня! – попросила она. – Чарльз ничего не скажет». «Почему это?» – удивился Уолгаст. «Потому что он умер, – объяснила Лайла. – Мы все умерли».

Проснувшись, Уолгаст почувствовал: рядом кто-то есть. В тусклом свете догорающих дров Брэд различил фигурку Эми. Девочка стояла у окна и глядела на озеро, потом легонько коснулась стекла.

– Эми, в чем дело? – Он вскочил со стула и шагнул к ней.

В окне мелькнул ослепительный свет, время замерло, а в сознании Брэда, словно на фотографии, застыл образ Эми: девочка зажала глаза ладонями и открыла рот, точно хотела закричать от страха. В небе загрохотало, мощный порыв ветра сотряс дом, оконные стекла вылетели, усеяв пол колючей крошкой, а Уолгаста, как щенка, швырнуло в другой конец комнаты.

Через секунду, пять или десять вернулось ощущение времени, и Брэд понял, что стоит на четвереньках у задней стены. На полу мириадами звезд мерцало битое стекло. Уолгаст выглянул на улицу: над западным горизонтом поднимался исполинский багровый гриб.

– Эми! – позвал Брэд, согнувшись над распростертой на полу девочкой. – Ты порезалась? Обожглась?

– Я ничего не вижу! Ничего не вижу! – Малышка отчаянно билась и разгоняла руками бесформенный ужас. На лице и ладонях Эми блестели осколки, а притянув ее к себе, Брэд заметил: футболка девочки пропиталась кровью.

– Эми, пожалуйста, не дергайся! Дай посмотреть, вдруг ты поранилась!

Девочка замерла, Брэд осторожно стряхнул битое стекло с ее кожи, но ни единого пореза не заметил. Значит, Эми испачкалась в его крови! Где же рана? Уолгаст осмотрел себя и увидел длинный, кривой, как ятаган, осколок, вонзившийся чуть выше левого колена. Стоило потянуть – стекло вышло совершенно безболезненно. Удивительно: в ногу вонзилось три дюйма стекла, а он ничего не чувствовал! Чем это объяснить? Адреналином? Едва вспомнил про боль, и вот она, пожалуйста! Подкатила тошнота, перед глазами зарябило…

– Брэд, где ты? Я ничего не вижу!

– Я здесь, милая, здесь! – Боль перепутала все мысли. Неужели он умрет от кровопотери? – Открой глаза.

– Не могу. Больно!

«От кратковременного, но мощного теплового воздействия у нее ожог сетчатки, – подумал Брэд. – Бедняжка смотрела в самый эпицентр взрыва, а громыхнул он не в Портленде, не в Сейлеме и даже не в Корваллисе, а на западе. Шальная бомба взорвалась? Чья она? Сколько еще взрывов ждать? Какую цель они преследуют?» Ответ сомнений не вызывал: ядерный взрыв был лишь очередным спазмом бьющегося в предсмертной агонии мира. А ведь накануне утром, выбравшись на солнышко, Уолгаст решил, что худшее позади! Какая наивность! Наверное, весна в голову ударила…

Уолгаст перенес Эми на кухню и зажег свет. Каким-то чудом стекло в окне над раковиной не пострадало. Брэд усадил девочку на стул и быстро перевязал ногу тряпкой. Эми плакала, зажав руками глаза. Обожженная тепловой вспышкой кожа на лице и кистях покраснела и начала облезать.

– Знаю, милая, тебе больно, но, пожалуйста, открой глазки! Я проверю, нет ли в них стекла. – Брэд держал наготове фонарь, чтобы осмотреть глаза девочки, едва она их откроет. Да, он шел на обман, но лишь из-за отсутствия других вариантов.

Малышка покачала головой и отстранилась.

– Эми, так нужно! Ну, будь умницей!

После целой минуты увещеваний Эми согласилась, убрала ладони, чуть-чуть приоткрыла глаза и тут же снова закрыла.

– Свет очень яркий! Больно! – рыдала она.

С огромным трудом Уолгаст уговорил ее еще раз: Эми откроет глаза на счет три и не закроет, пока он снова не досчитает до трех.

– Один! – начал отсчитывать Брэд. – Два! Три!

Скривившись от страха, девочка разлепила веки, а Уолгаст быстро водил лучом фонарика по ее лицу и снова отсчитывал секунды. Ни осколков, ни видимых повреждений он не заметил.

– Три! – объявил Брэд.

Дрожащая, горько плачущая девочка зажмурилась. Уолгаст смазал ее кожу мазью от ожогов, наложил на глаза мягкую повязку и отнес Эми на второй этаж.

– За глазки не волнуйся, боль пройдет, – пообещал Уолгаст, укладывая девочку в постель, хотя сам полной уверенности не чувствовал. – Она появилась оттого, что ты смотрела на яркую вспышку!

Наконец дыхание Эми стало ровным, и Брэд понял: заснула. «Нужно сниматься с места, – думал он, – бежать подальше от взрыва, только как и куда?» Пожары и дожди уничтожили горные дороги. А пешком… Далеко ли он уйдет с ослепшим ребенком? Вдобавок на одной ноге по лесу особо не поскачешь! Оставалось лишь надеяться, что взрыв был не слишком мощным, прогремел дальше, чем ему показалось, и ветер унесет радиоактивное облако в противоположном направлении.

В аптечке первой помощи обнаружилась иголка и моток черных ниток. До рассвета оставался всего час. Уолгаст спустился на кухню, устроился за столом и при свете лампы содрал с ноги завязанную жгутом тряпку и красные от крови брюки. Порез был глубоким, но удивительно чистым: кожа напоминала пергаментную упаковку на бифштексе-полуфабрикате. Прежде Уолгасту доводилось пришивать пуговицы и подрубать джинсы, интересно, накладывать швы на рану намного труднее? Он достал из шкафчика бутылку виски, которую еще осенью разыскал в «Бакалее Милтона», налил в стакан и залпом опорожнил его, даже не почувствовав вкуса. То же самое случилось с порцией номер два. Брэд тщательно вымыл руки, вытер их тряпкой, которую тут же сунул в рот вместо кляпа, взял в правую руку иглу, в левую – бутылку. Эх, света маловато! Он сделал глубокий вдох, задержал дыхание и плеснул виски на рану. Боль… нет, слово «боль» не передает жутких ощущений, после этого даже зашивание собственной ноги показалось пустяком!

Когда Брэд очнулся – надо же, за столом уснул! – в кухне стоял дикий холод и странный химический запах, напоминающий вонь паленой резины. За окном падал серый снег. Превозмогая пульсирующую боль в левой ноге, он выбрался на крыльцо и сполз по ступенькам. Это не снег, а пепел! Хлопья пепла падали на руки, путались в волосах… Поразительно, но страха ни за себя, ни даже за Эми Уолгаст не почувствовал. Дождь из пепла был чудом, и Брэд подставил ему лицо. Это же дождь из людей! Да, самый настоящий дождь из человеческих душ!

* * *

Особого смысла перебираться в подвал Уолгаст не видел. Радиация отравила все: воздух, которым они дышали, воду из озера, которую они пили, еду, которую ели. Брэд и Эми теперь не спускались со второго этажа, где заколоченные окна обеспечивали хоть минимальную защиту. Через три дня, когда он снял повязки с глаз Эми – зрение девочки полностью восстановилось, – у Уолгаста началась сильная рвота. Его рвало, рвало и рвало, даже когда желудок опорожнился, и пошла черная слизь наподобие кровельной мастики. А рана на ноге… Либо попала инфекция, либо сказывалась радиация, только теперь из нее – даже сквозь повязку – тек зеленый, сильно пахнущий тухлым гной. Брэду казалось, запах тухлятины поселился в его глазах, носу, рту – в каждой клетке его тела. «Я поправлюсь! Еще пара дней, и буду как огурчик!» – уверял он Эми. На девочке радиация никак не сказывалась. Из-под обожженной кожи проступила новая, молочно-белая, здоровая.

Смертным одром Брэда стала кровать в комнате второго этажа. Мимо, сквозь, поверх него неумолимым потоком текли дни. Уолгаст знал, что умирает. Первыми радиация убила быстро делящиеся клетки его организма – слизистой желудка и кишечника, волосяных фолликул, десен – ведь именно так она действует? Теперь ее костлявая черная рука тянулась дальше. Брэд чувствовал: он растворяется, как шипучий аспирин в воде, и воспрепятствовать этому не может. Эх, надо было уехать с гор, но удобный момент он давно упустил. Краем сознания Уолгаст ощущал присутствие Эми. Она сидела в комнате и не спускала с него внимательных, всепонимающих глаз. Когда она подносила к его потрескавшимся губам чашку с водой, Брэд пил: хотелось утолить жажду, но еще больше – порадовать Эми и подарить хоть каплю надежды на свое выздоровление. Увы, вода тут же выходила обратно.

– Не волнуйся, – снова и снова повторяла Эми, или Уолгасту это только снилось. Девочка шептала ему на ухо, протирала лоб влажной тряпкой. Ее дыхание освежало лучше ветерка! – Я в полном порядке!

Господи, она ведь ребенок! Что с ней станет, когда радиация его добьет? Что станет с девочкой, которая почти не ест, не спит, легко переносит боль и справляется с любыми недугами? Она не умрет. Это ужаснейший, страшнейший результат эксперимента. Время расступалось перед Эми, как волны перед волноломом, утекало, не влияя на нее. «И во все дни Ноя было девятьсот пятьдесят лет…» Неизвестно как, но у Эми отняли возможность и право умереть. «Простите меня! Я очень старался, но моего старания не хватило. С самого начала я слишком боялся. Если это было частью плана, я его не разглядел. Эми, Ева, Лайла, Лейси, простите меня. Я ведь только человек. Простите меня, простите, простите!»

Однажды ночью Брэд проснулся один. В комнате царила совершенно иная атмосфера – атмосфера отсутствия, ухода, побега. Одеяло удалось откинуть лишь ценой неимоверных, нечеловеческих усилий: на ощупь оно напоминало наждачную бумагу и жгло, как крапива. Уолгаст думал, что сесть не сможет, но сжал волю в кулак и сел. Тело превратилось в огромную разлагающуюся тушу, которая почти не повиновалась разуму. С другой стороны, оно до сих пор принадлежало ему, в нем он жил с самого рождения. Как странно умирать, как странно чувствовать, что жизнь уходит. Хотя что тут странного? На задворках сознания давно поселилась простая истина: «Мы живем для того, чтобы умереть». «Вот она, цель! – нашептывало тело. – Цель близка».

– Эми! – позвал Брэд. Собственный голос напоминал карканье больной вороны. Слабый, бесцветный, никчемный голос взывал в пустоту темной комнаты. – Эми!

На дрожащих ногах Брэд спустился на кухню и зажег лампу. В ее слабом сиянии все выглядело по-прежнему, хотя нет, что-то изменилось… Дом, в котором они с Эми прожили целый год, выглядел иначе. Сколько сейчас времени, какой месяц и год, он не знал. Эми исчезла.

Брэд выбрался на крыльцо и поковылял в лес. Прищуренный глаз луны висел над деревьями, как игрушка над колыбелью, эдакая улыбающаяся луна на веревочке. Ее свет лился на запорошенный пеплом, умирающий мир. Живой слой земли облезал, обнажая скалистое ядро. «Декорации к пьесе о конце света», – подумал он и побрел по белой пыли куда глаза глядят, снова и снова выкрикивая имя девочки.

Брэд уходил от дома под сень вековых деревьев. Удастся ли найти дорогу обратно? Впрочем, какая разница! Его конец и конец всего сущего уже близок. Он не мог даже плакать. «Нужно выбрать место, – думал он. – При удачном стечении обстоятельств именно это оказывается последним шагом».

Он добрался до реки, застыл на озаренном луной берегу, рухнул на колени под высоким деревом и закрыл глаза. Среди голых ветвей что-то шевелилось, но вслушиваться или разлеплять веки не было сил. Шорох в вершине деревьев… Давным-давно, еще в прошлой жизни, кто-то предупреждал о связанной с этим опасности. Вспомнить, о чем именно предупреждали, он мог лишь огромным усилием воли, которой давно не осталось. Забыть о предупреждении было куда проще.

По телу зазмеился холод, точно открылась дверь в вечную зиму, в застывшую бесконечность звезд. До зари ему не дотянуть… «Эми! – подумал он, когда с небес посыпались звезды. – Эми! – Он цеплялся за ее имя как за соломинку, надеясь, что оно поможет уйти. – Эми, Эми, Эми!»

Часть III

Последний город

Угли в погасшей печи

Все испускают лучи,

Хмель, что с друзьями допит,

Долго по жилам бежит,

Звезд, что уж нет много лет,

Так же сияет нам свет…

Пусть ты уже не со мной,

Смех твой звенит, как живой.

П. Б. Шелли

(Перевод Ф. Толстого)

2 п.в.

УВЕДОМЛЕНИЕ ОБ ЭВАКУАЦИИ

Командование Вооруженных сил США

Восточная карантинная зона, Филадельфия, штат Пенсильвания

Приказом генерала Трэвиса Каллена, временного командующего армией США, главнокомандующего Восточной карантинной зоны, и Его чести Джорджа Уилкокса, мэра Филадельфии:

Всем детям в возрасте от четырех (4) до тринадцати (13) лет, постоянно проживающим в незараженных (т. е. «безопасных», отмеченных на карте зеленым) зонах Филадельфии и трех округах к западу от реки Делавэр (Монтгомери, Делавэре и Баксе), следует прибыть на железнодорожную станцию «Тридцатая улица» для немедленной эвакуации.

Каждый ребенок ДОЛЖЕН иметь при себе:

– Свидетельство о рождении, карточку социального страхования или действующий американский паспорт.

– Документальное подтверждение места постоянного проживания, например, действующее удостоверение беженца или счет-фактуру за коммунальные услуги с указанием имени родителя или законного опекуна.

– Действующий прививочный сертификат.

– Для соблюдения порядка дети должны являться в сопровождении взрослых.

Каждому ребенку РАЗРЕШЕНО иметь при себе:

– ОДИН (1) предмет ручной клади размером 22 × 14 × 9 с личными вещами. СКОРОПОРТЯЩИЕСЯ ПРОДУКТЫ ПРИНОСИТЬ ЗАПРЕЩЕНО! Еда и питье в поездке предоставляются.

– Постельные принадлежности или спальный мешок.

В поездах, следующих в эвакуационную зону, ЗАПРЕЩАЕТСЯ провозить:

– Огнестрельное оружие.

– Ножи и прочие колюще-режущие предметы длиной более трех (3) дюймов.

– Домашних животных.

Родители и опекуны на поезда не допускаются.

Препятствующие эвакуации уничтожаются на месте.

Пытающиеся без разрешения проникнуть на поезд, следующий в эвакуационную зону, уничтожаются на месте.

Благослови, Господь, Соединенные Штаты и Филадельфию!

18

Отрывок из дневника Иды Джексон («Книга Тетушки»)

Из материалов Третьей международной конференции по Североамериканскому карантинному периоду, Центр культурологии и конфликтологии Университета Нового Южного Уэльса (Индо-австралийская республика), 16–21 апреля 1003 г. п.в.

…Царил хаос. Даже сейчас, много лет спустя, закрыв глаза, я вижу тысячи перепуганных, наседающих на ограждение людей, солдат, которые стреляют в воздух, чтобы приструнить толпу, истошно лающих собак и себя, восьмилетнюю, с чемоданчиком в руках. Его накануне вечером собрала мама, обливаясь горькими слезами. Она понимала, что расстается со мной навсегда.

Прыгуны заняли Нью-Йорк, Питтсбург, округ Колумбию – да почти всю страну! Во многих захваченных городах жили наши родственники. Мы очень многое не знали, например, что творится во Франции, других европейских странах или в Китае, хотя однажды я подслушала, как папа говорил приятелям, что там вирус проявлялся иначе – население просто вымерло. Вероятно, из всех городов мира уцелела лишь Филадельфия. Мы жили, словно на острове. Я спросила маму про войну, и она объяснила, что прыгуны – такие же люди, как мы, только больные. Помню, я перепугалась до колик, потому что не раз болела сама. Слезы текли ручьями: я боялась, что в один прекрасный день убью маму с папой и двоюродных братьев, ведь именно так делают прыгуны. Мама крепко обняла меня и сказала: «Нет, милая, это совсем другая болезнь! Ну успокойся же!» Я и успокоилась, но даже тогда недоумевала: если прыгуны – больные люди, то зачем война и солдаты? Разве насморк или ангину оружием лечат?

Инфицированных мы называли прыгунами. Не вампирами, нет, хотя это слово тоже употребляли. Про вампирскую сущность прыгунов я впервые услышала от двоюродного брата Терренса. Он показал мне их в комиксах, помню, это такая книжка, где мало текста и много картинок. Я потом спросила про вампиров папу и книжку ту продемонстрировала, но он лишь головой покачал, мол, нет, вампиры – это сказка о бледных темноволосых красавцах в строгих костюмах и мантиях, а прыгуны, к сожалению, не сказка, а реальность. Сейчас инфицированных как только не называют – летунами, пикировщиками, кровососами, вирусоносителями, но для нас они были прыгунами, потому что именно так нападали на жертву – прыгали с высоты. Папа говорил, как ни называй, суть одна: мерзкие ублюдки. Я чуть не онемела от удивления – папа никогда так не выражался, он был дьяконом Африканской методистской епископальной церкви и тщательно следил за речью.

Мы очень боялись ночей, особенно зимой. Мощных прожекторов тогда еще не было, со светом регулярно возникали перебои. Ели мы только то, что выдавали военные, а дома обогревали, сжигая мусор. Когда садилось солнце, на город опускалась пелена страха. Мы постоянно гадали: нападут сегодня прыгуны или нет. Папа заколотил все окна досками и каждую ночь караулил на кухне с ружьем – устраивался за столом и при свете свечи слушал радио, иногда спиртное потягивал. Во время службы на флоте он был связистом и что-что, а вахту нести умел. Однажды ночью я спустилась на кухню и застала его в слезах. Папа закрыл лицо руками и рыдал, дрожа всем телом. Почему я проснулась, не знаю, наверно, плач разбудил. Я считала папу воплощением силы и храбрости, героем, каменной стеной, за которой ничего не страшно. Разве герои плачут? Я спросила: «Папа, что случилось? Почему ты плачешь? Чего испугался?» Он лишь головой покачал: «Ида, Господь нас больше не любит. Думаю, мы Его прогневали, потому что Он нас покинул». Тут на кухню спустилась мама, зашипела: «Хватит, Монро, ты пьян!», а меня отправила спать. Моего папу звали Монро Джексон, а маму – Анита. Тогда я не сообразила, но сейчас думаю: папа рыдал, потому что в тот день услышал про поезд, хотя, возможно, и по другой причине.

Одному Господу известно, почему Филадельфия продержалась так долго. Я ее почти не помню, лишь время от времени со дна памяти всплывают обрывочные эпизоды: как мы с папой ходили за сладким льдом, как я бегала с подружками в школу имени Джозефа Пеннелла… А еще соседка, Шариз, чуть младше меня. Мы с ней часами болтали! В поезде я ее искала, но так и не нашла.

Я и адрес наш помню: Уэст-Лавир, дом 2121. Рядом был колледж, магазины, шумные улицы, где жизнь не замирала ни на минуту. Помню, как папа возил меня, в ту пору пятилетнюю, на автобусе в центр, полюбоваться украшенными к Рождеству витринами. Мы ехали мимо больницы, где папа работал рентгенологом, то есть фотографировал кости пациентов, с тех пор как демобилизовался с флота и встретил мою маму. Папа всегда говорил, мол, он любит добираться до сути вещей и рентген – это как раз для него. Вообще-то он мечтал стать хирургом, но и рентгенология его более чем устраивала.

В центре мы смотрели на праздничные витрины: их украсили фонариками, искусственным снегом, деревьями, среди которых «жили» движущиеся фигурки оленей и эльфов. Вряд ли мне снова доведется испытать такое безоблачное счастье: мы с папой просто стояли на холоде и любовались витринами. Папа погладил меня по голове и сказал, что хочет выбрать маме подарок – красивый шарф или перчатки. Вокруг суетились люди, так не похожие друг на друга и возрастом, и внешним видом. До сих пор с удовольствием вспоминаю тот вечер и мысленно переношусь в далекий сочельник. Вот только купили ли мы шарф с перчатками, сказать не могу, наверное, купили.

Сейчас мало кто знает, что Рождество – праздник наподобие Первой ночи. Сейчас многого уже нет, даже звезд. Из того, что осталось в Старом времени, именно звезд мне больше всего не хватает. Из окна своей комнаты я видела их над крышами домов – маленькие блестящие точки, похожие на фонарики, которыми Господь украсил небо. Мама объяснила: если долго наблюдать за звездами, разглядишь созвездия, то есть очертания предметов, людей и зверей, но мне нравилось думать, что я смотрю не на медведей и весы, а прямо в лицо Господа. Чем темнее было вокруг, тем четче я Его видела. Может, Господь забыл нас, может, нет. Может, это мы Его забыли, когда перестали видеть звезды. Перед смертью мне бы хотелось хоть раз на них взглянуть!

Думаю, наш поезд был не единственным. По крайней мере, говорили, что детей из других городов тоже отправляют в эвакуационную зону, пока не появились прыгуны. Хотя допускаю, что перепуганные, хватающиеся за любую соломинку надежды люди просто распускали сплетни. Трудно сказать, сколько человек благополучно добрались до мест назначения. Кого-то посылали в Калифорнию, кого-то – в края, названия которых мне сейчас уже не вспомнить. Первое время мы получали весточки из одной колонии вроде нашей. Первое время – значит до Приблудших и Единого закона, то есть прежде, чем запретили слушать радио. Кажется, та колония располагалась где-то в Нью-Мексико. Но потом там что-то случилось с генератором, прожекторы погасли, и сигналов мы больше не получали. Со слов Питера, Тео и остальных я поняла: кроме нас, никто не уцелел.

Вообще-то мне хотелось написать о поезде, Филадельфии и событиях той зимы… В городе царила ужасная обстановка. Филадельфия напоминала военную базу: по улицам маршировали солдаты, разъезжали танки и другая техника. Папа объяснил: солдаты защищают нас от прыгунов, только для меня это были здоровенные дядьки с ружьями, в большинстве белые. Папа учил меня смотреть на вещи оптимистически, но частенько повторял: «Белому не доверяй». Так и говорил: «белому», словно это один человек. Сейчас расы настолько перемешаны, что его слова кажутся абсурдом. Читающие мой дневник вряд ли понимают, о чем речь. Нашего соседа застрелили за попытку поймать собаку. Наверное, он устал голодать и решил полакомиться собачатиной. Солдаты застрелили его и повесили на фонарном столбе, прикрепив к груди плакат с надписью «Мародер». Не знаю, можно ли назвать мародером человека, погнавшегося за полудохлой собакой.

Однажды вечером над городом появилась целая эскадрилья самолетов, потом раздалось оглушительное бум! бум! бум! «Мосты взрывают!» – объяснил папа. Следующим утром снова появились самолеты, на улице стоял дым и пахло горелым. Прыгуны приближались. Горели целые районы. Я легла спать, но среди ночи проснулась от громкого плача. В нашем маленьком доме с тонкими межкомнатными стенами отчетливо слышался каждый шорох: чихнешь в спальне – «будь здорова» тебе отвечают из гостиной. Мама рыдала навзрыд, а папа уговаривал: «Иначе нельзя. Анита, возьми себя в руки!» и так далее. Вскоре дверь в мою комнату распахнулась – на пороге стоял папа со свечой в руке. У него было такое лицо… как будто он посмотрел в зеркало и увидел призрак. Папа быстро одел меня в самые теплые вещи и велел сказать маме «до свидания». Я сказала, а она крепко обняла меня и зарыдала так, что даже сейчас, много лет спустя, больно вспоминать. Заметив у двери чемоданчик, я спросила: «Мама, мы уезжаем?» Но она только плакала и сжимала меня в объятиях, пока не вмешался папа. Мы с ним вышли из дома, и лишь тогда я поняла, что утро еще не настало. Ледяной ветер швырял в лицо крупные серые хлопья. Сперва я приняла их за снег, но потом лизнула ладонь и догадалась: пепел. От густого дыма резало глаза и саднило в горле. Шли мы долго, почти целую ночь. По опустевшим улицам кружили бронированные грузовики с громкоговорителями, из которых лились призывы сохранять спокойствие, не мародерствовать и подчиняться приказам об эвакуации. Вначале людей я почти не видела, но чем дальше мы уходили от дома, тем больше их становилось. Все брели в ту же сторону, что и мы с папой, все молчали, все несли сумки или чемоданы. Тогда у меня даже мысли не возникло, что из города эвакуируют только детей.

До станции мы добрались затемно. О ней я уже немного писала. Папа привел меня пораньше, чтобы не стоять в очереди. Он ненавидел очереди! Очевидно, их ненавидела добрая половина Филадельфии. В итоге мы ждали целую вечность, а вокруг царил самый настоящий хаос. Тяжелый, как перед грозой, воздух вибрировал от паники и смятения. Люди говорили лишь о пожарах и наступающих на город прыгунах. Вдали гремели взрывы, военные самолеты летали пугающе низко. Увидишь такой – в ушах хлопает, через секунду раздается оглушительное «бум!», и земля дрожит под ногами. Многие, но далеко не все были с детьми. Папа крепко держал меня за руку и вел к высокому забору. Там у узких ворот дежурили солдаты и пропускали людей на станцию. Началась давка: не вздохнуть, не шевельнуться. Помню, для острастки у солдат были собаки. «Ида, что бы ни случилось, не отпускай мою руку!»

Наконец я заметила поезд. Мы стояли на мосту, а под ним тянулись рельсы. Хвост поезда я даже не разглядела: состав казался бесконечным, словно в нем было как минимум сто вагонов. Выглядел он престранно: окон в вагонах не имелось, зато по бокам торчали длинные колья, с которых, словно птичьи крылья, свисали сети. На крыше сидели солдаты с большими клетками, только в них вместо канареек находились пулеметы. Точнее, я приняла тех людей за солдат из-за серебристых противопожарных костюмов.

Момент расставания с папой я не помню. Отдельные события сознание блокирует сразу после того, как они происходят. Я помню женщину с кошкой в переноске. Молодой солдат сказал: «Нет, кошку на поезд нельзя». Вдруг что-то случилось, и в следующий миг солдат застрелил женщину. За первым выстрелом раздались другие, и, перепуганная криками и толкотней, я выпустила папину руку. Потом потянулась к нему, но папа исчез. Толпа несла меня, словно бешеный горный поток. До сих пор от ужаса содрогаюсь! Люди возмущались, что поезд отправляют неполным. Я потеряла чемоданчик и страшно переживала, что папа заругается. Он любил повторять: «Ида, деньги нам достаются колоссальным трудом, поэтому относись к своим вещам бережно!» Пока мучилась угрызениями совести, меня сбили с ног, а поднявшись, я увидела вокруг себя мертвых. Среди них оказался мальчишка из моей школы. Мы звали его Винсент Жевало, даже не так, а одним словом: Винсентжевало, потому что он вечно жевал жвачку и из-за этого нажил себе кучу проблем. Теперь он лежал в луже крови – на груди темнела дыра, из которой кровь не сочилась, а текла, пузырясь, как пена в ванне. Помню, я подумала: «Винсентжевало погиб. Его пулей убило. Он уже не встанет, не сможет разговаривать и жевать свою жвачку. Теперь он всегда будет лежать здесь, бледный и никому не нужный».

Люди начали прыгать с моста к поезду. Они кричали, а солдаты палили по ним, словно получив приказ стрелять во всех без разбора. Я взглянула вниз и увидела тела, целую гору тел, лежащих одно на другом, как дрова в поленнице. Крови вокруг было столько, что казалось, земля плачет багровыми слезами.

Кто-то поднял меня на руки. Я подумала: «Папа! Папа меня разыскал!», только это был не папа, а белый толстяк с бородой. Он схватил меня за пояс и потащил к другой стороне моста, где вниз по насыпи сбегала заросшая сорняками тропка. Мы оказались прямо над платформой, толстяк наклонился и стал опускать меня вниз. «Сейчас бросит, и я умру, как Винсентжевало», – промелькнуло в моем затуманенном страхом сознании. Толстяк посмотрел мне в глаза. Никогда не забуду его взгляд, взгляд человека, понимающего, что он не жилец. Такому человеку не важно, черный он или белый, молодой или старый, мужчина или женщина. Он не жилец, а остальное отступает на второй план. «Возьмите девочку! – кричал толстяк. – Кто-нибудь, возьмите девочку!» Меня схватили за ноги, и в следующий миг я была уже в вагоне. Поезд тронулся. Лишь тогда я подумала, что никогда больше не увижу папу, маму, друзей и знакомых.

Дальнейшие события запомнились не конкретными фактами, а собственными ощущениями. Помню темноту, голод, плач детей, духоту и запах потных тел. Мы слышали выстрелы, чувствовали тепло, словно повсюду бушевали пожары и поезд пробивался сквозь пламя. Порой стены нагревались настолько, что мы не прикасались к ним, боясь обжечься. Некоторым детям едва исполнилось четыре – совсем малыши! В вагоне с нами ехали двое Охранников, мужчина и женщина. Многие думают, Охранники из армии, а на самом деле они из Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям. Я уверена, потому что помню их куртки с крупными желтыми буквами ФАЧС на спине. Почти вся папина родня жила в Новом Орлеане. Папа сам там вырос и именно оттуда ушел служить на флот. Так вот, он любил пошутить, что ФАЧС означает «Федеральное агентство чудовищных слухов». Не знаю, что случилось с той женщиной, а вот мужчина впоследствии стал главой семьи Чоу. Он женился на другой женщине-Охраннике, а после ее смерти – еще дважды. Одной из его жен была Мейзи Чоу, бабушка Старика Чоу.

Поезд не останавливался ни при каких обстоятельствах. Время от времени мы слышали громкое «бах!» – вагон вздрагивал, как лист на ветру, а поезд мчался дальше. Однажды женщина-Охранник ушла помогать в другой вагон и вернулась в слезах. «Наш вагон теперь последний!» – сказала она напарнику. Поезд собирали таким образом, чтобы при нападении прыгунов на вагон его можно было отцепить. Вот что означали те «бах!» – поезд постепенно терял свой хвост. Об участи пассажиров тех вагонов я и тогда думать не хотела, и сейчас не хочу, поэтому писать об этом больше не стану.

Читающим эти строки наверняка интересно узнать, что случилось, когда поездка закончилась. Кое-какие воспоминания у меня сохранились, ведь именно тогда я встретила своего двоюродного брата Терренса. Он попал в другой вагон, и мы понятия не имели, что едем вместе. К счастью, его вагон был в голове поезда, а не в хвосте, ведь к концу страшного путешествия осталось всего три вагона, из которых два наполовину опустели. «Мы в Калифорнии», – объявили Охранники и добавили, что сейчас это не американский штат, а независимое государство. Мол, на вокзал пришлют автобусы, которые доставят нас в горный лагерь. Когда поезд остановился, все умирали от страха и волнения: еще бы, после стольких дней взаперти нас наконец выпустят на свежий воздух! Распахнулась дверь, и в вагон хлынул свет, такой яркий, что мы заслонили лица руками. Малыши плакали, решив, что это прыгуны, но кто-то постарше велел успокоиться и не пороть чушь, дескать, в Калифорнии прыгунов нет. Помню, я открыла глаза и вздохнула с облечением: солдат!

Мы попали в какую-то пустыню. Вагон оцепили солдаты, на песке ждали несколько автобусов, а над головой вращали пропеллерами вертолеты, взбивали пыль и гудели на разные лады. Нас напоили холодной водой. Никогда в жизни простая вода не казалась такой вкусной! Глаза долго привыкали к яркому свету, поэтому огляделась я не сразу, и именно тогда заметила Терренса. Он стоял в придорожной пыли вместе с остальными, держа в руках чемодан и грязную подушку. Я повисла у него на шее, мы оба смеялись, плакали и без конца повторяли: «Ну надо же!» Вообще-то Терренс мне не двоюродный брат, а троюродный: его отец, Карлтон Джексон, – племянник моего папы. Карлтон работал сварщиком на судостроительном заводе и, как потом сообщил Терренс, участвовал в сборке поезда. За день до эвакуации дядя Карлтон привел Терренса на станцию и спрятал в кабине электровоза. «Сиди тихо! – велел он. – Слушайся машиниста!» Так Терренс и добрался до Калифорнии. Он был всего на три года старше меня, но в ту пору я воспринимала его как взрослого. «Терренс, ты ведь за мной приглядишь? Обещаешь?» Он кивнул и слово сдержал – приглядывал за мной до конца своих дней. Терренс стал первым Джексоном в Семейном совете Колонии; старейшины нашей семьи входят в состав совета и по сей день.

Нас погрузили в автобусы. Присутствие Терренса все изменило. Он одолжил мне подушку – я заснула, прислонившись к нему, поэтому не могу сказать, как долго мы ехали на автобусе. Вряд ли больше дня. Не успела я выспаться, как услышала голос Терренса: «Ида, Ида, проснись, мы приехали!» Я сразу почувствовала: воздух другой. Когда солдаты вывели нас из автобусов, я впервые увидела стены и фонари на высоких столбах. Фонари не горели, потому что было еще светло. Помимо свежего воздуха и яркого солнца, удивил холод – мы дрожали и поеживались. Повсюду стояли солдаты и грузовики ФАЧС всевозможных размеров и моделей с самым разным грузом: продуктами и оружием, одеждой и туалетной бумагой, в некоторых были клетки с домашней птицей, овцами, козами, лошадьми и даже собаками. Охранники построили нас в ряд, сделали перекличку, выдали чистую одежду и повели в Инкубатор. Разместили нас в комнате, которая прекрасно всем известна: в ней до сих пор спят наши Маленькие. Я заняла койку рядом с Терренсом и задала вопрос, давно вертевшийся на языке:

– Что это за место? Папа наверняка тебе рассказывал, раз поезд собирал.

– Ида, теперь это наш дом, – немного подумав, ответил Терренс. – Пока не кончится война, стены и яркие прожекторы защитят нас и от прыгунов, и от всего остального. Слышала про Ноя? Представь, что мы в его ковчеге.

– В каком еще ковчеге? О чем ты, Терренс?! Лучше скажи, увижу ли я когда-нибудь папу с мамой!

– Не знаю, Ида! Я пообещал приглядывать за тобой и слово сдержу.

На соседней кровати сидела девочка моего возраста и горько плакала. Терренс подошел к ней и спросил:

– Как тебя зовут? Если хочешь, я и за тобой пригляжу.

Девочка тотчас успокоилась. Как и все мы, она устала и измучилась, только я сразу поняла: передо мной настоящая красавица. Миловидное личико, копна кудрей – не девочка, а живая кукла!

– Да, – кивнула девочка, – пригляди за мной, пожалуйста! А если не трудно, то и за моим братишкой тоже.

Знаете, впоследствии эта девочка, Люси Фишер, стала моей лучшей подругой, а еще позднее – женой Терренса. Ее братишка Рекс был таким же хорошеньким, как Люси, только, разумеется, с мальчишескими манерами. Наверное, многим известно, что с тех самых пор судьбы семей Джексонов и Фишеров тесно переплелись.

Вообще-то меня никто не обязывал описывать эти события. А ведь если бы не мой дневник, вы, листающие его страницы, никогда бы о них не узнали. Не только о нашем приезде в Калифорнию, но и о том, каким был мир в Старое время. Как мы с папой выбирали рождественские подарки, как покупали сладкий лед, как я сидела у окна и смотрела на звезды. Все Первые, разумеется давно умерли, многие так давно, что их имена стерлись из памяти. Оглядываясь на те дни, грусти я не испытываю, хотя, конечно, горюю о Терренсе, который покинул нас двадцатисемилетним, о Люси, которая умерла при родах вскоре после кончины мужа, о Мейзи Чоу, которая прожила долгую жизнь, но проиграла в неравной борьбе то ли с раком, то ли с аппендицитом – сейчас точно не скажу. Грущу я о тех, кто сдался, – сколько таких я перевидала! – о людях, от горя, страха или бессилия решивших «с меня хватит». Именно о них я думаю. По-моему, свою миссию в нашем мире они не выполнили, а куда сбежали, не понимают сами. Наверное, так рассуждают все старики: мы же наполовину в этом мире, наполовину в ином, вот мысли и путаются. Мое настоящее имя никто уже не помнит. Сейчас меня зовут Тетушкой, потому что сама я завести детей не смогла. Это имя как раз по мне! Порой кажется, герои моих воспоминаний живут во мне. Умирая, я заберу их с собой.

Охранники обещали, что военные вернутся, что привезут еще детей и солдат для охраны, но так и не вернулись. Автобусы и грузовики уехали. Сразу после заката ворота наглухо закрылись, и зажглись прожекторы, такие яркие, что затмили звезды. Зрелище получилось – словами не передать. Мы с Терренсом выбрались из Инкубатора посмотреть. Именно тогда, дрожа от холода, я поняла, что он прав: теперь это наш дом. Да, мы с братом были на Первой ночи, когда зажглись прожекторы и погасли звезды. С тех пор прошло много, бесконечно много лет, но звезд я больше не видела. Ни разу.

Часть IV

Начеку

О сон, о милый сон!

Как я вспугнул тебя, пестун природы,

Что ты не хочешь веки мне смежить

И чувства погрузить мои в забвенье?

У. Шекспир, «Король Генрих IV», часть вторая, акт III, сцена 1

(Перевод В. Морица, М. Кузмина)

Первая колония, хребет Сан-Хасинто, Республика Калифорния

92 п.в.

Слайд: Первая колония, реконструкция поселения (33⁰74' северной широты, 116⁰ 71' западной долготы)

Из материалов Третьей международной конференции по Североамериканскому карантинному периоду, Центр культурологии и конфликтологии Университета Нового Южного Уэльса (Индо-австралийская республика), 16–21 апреля 1003 г. п.в.

ЕДИНЫЙ ЗАКОН

Настоящим все колонисты уведомляются о нижеследующем:

Во имя обеспечения внутреннего порядка, равенства Доли имущества, безопасности Инкубатора, справедливости во всех сферах труда, совместной обороны Колонии, защиты ее материальных ценностей и всех живущих на ее Территории, отныне и до Возвращения, мы, Семейный совет, устанавливаем ЕДИНЫЙ ЗАКОН:

СЕМЕЙНЫЙ СОВЕТ

Семейный совет состоит из старейших членов Первых семей (Патал, Джексон, Молино, Фишер, Чоу, Кертис, Бойс, Норрис), в том числе из вступивших в брак с членами Вторых семей, включая Приблудших. При отказе или неспособности старейшины участвовать в работе Совета его заменяет другой член его семьи.

Семейный совет, совместно с Комитетом по деятельности, принимает решения по вопросам обороны, производства, освещения и распределения Доли. Семейный совет является последней инстанцией в любых спорах и при чрезвычайном положении.

Семейный совет выбирает из своих членов Председателя, который на срок пребывания в должности освобождается от второстепенной деятельности.

СЕМЬ СФЕР ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Вся деятельность на территории Колонии, включая обеспечение непрерывной работы энергетической станции и турбин, использование пастбищ и тренировочных окопов, делится на Семь сфер: Охрану, Ликвидацию последствий чрезвычайных ситуаций, в том числе аварий, Обслуживание энергопотребляющего оборудования, Земледелие, Скотоводство, Производство и Торговлю, Обслуживание Инкубатора и Больницы.

Все Сферы деятельности («Дела») являются самоуправляемыми; их руководители составляют Комитет по деятельности, подчиняющийся Семейному совету в сферах и на уровне, устанавливаемом последним.

ОХРАНА

Охрана отныне считается одной из семи Сфер деятельности, по значимости равной остальным шести. Охранный контингент должен состоять из одного Первого капитана, трех Вторых капитанов, пятнадцати Основных охранников и Младших охранников, точное число которых будет объявлено позднее.

Все огнестрельное оружие и оружие проникающего действия (луки, арбалеты и ножи длиннее пяти дюймов) следует хранить на Оружейном складе под надзором Охраны.

ИНКУБАТОР

Всем детям младше восьми лет следует находиться в Инкубаторе и не покидать его стен до наступления восьмого дня рождения. По достижении восьмилетнего возраста каждый ребенок выбирает Сферу деятельности, сообразно потребностям Колонии, с согласия Комитета по деятельности и Семейного совета. В день восьмилетия Равная доля ребенка возвращается в семью, членом которой он является. При вступлении в брак обладатель Доли забирает ее с собой.

Детей, живущих на территории Инкубатора, следует держать в неведении относительно ситуации в мире за стенами Колонии, в том числе относительно существования вирусоносителей, основной задачи Охраны и события, называемого Великим вирусным катаклизмом. Взрослый, намеренно сообщивший подобную информацию не достигшему восьмилетия, подлежит немедленному изгнанию за пределы Колонии.

ПРАВА ПРИБЛУДШИХ

Приблудшие, или люди, не являющиеся членами Первых семей, имеют полное право на Равную долю, которой не могут быть лишены ни при каких обстоятельствах. Исключение составляют лишь холостые мужчины, проживающие в казарме за счет совокупной Доли их сферы деятельности.

ЗАКОН О КАРАНТИНЕ

Все колонисты, как члены Первых семей, так и Приблудшие, которые вступали в прямой физический контакт с вирусоносителями, подлежат карантинизации на срок от тридцати дней.

Все колонисты, подвергшиеся карантину или нет, которые проявляют симптомы вирусной инфекции, включающие судороги, рвоту, светобоязнь, изменение цвета радужки, кровоманию или неосознанное раздевание, подлежат немедленной изоляции и/или гуманному умерщвлению служащими Охраны.

Все колонисты, частично или полностью, случайно или намеренно, группой или в одиночку открывшие ворота между Вторым вечерним колоколом и Первым утренним колоколом, подлежат немедленному изгнанию за пределы Колонии.

Все колонисты, которые владеют, используют или подстрекают к использованию радио или других сигнальных устройств, подлежат немедленному изгнанию за пределы Колонии.

Все колонисты, совершившие убийство другого колониста или колонистов (то есть вызвавшие физическую смерть другого колониста намеренно, без достаточных доказательств его инфицированности), подлежат немедленному изгнанию за пределы Колонии.

Настоящий закон принят и ратифицирован Семейным советом в году 17 п.в.

Дэвин Дэнфорд Чоу (Федеральное агентство по чрезвычайным ситуациям)

Заместитель регионального руководителя Центральной карантинной зоны

Председатель Семейного совета

Старейшины Первых семей:

Терренс Джексон

Люси Фишер Джексон

Портер Кертис

Лиам Молино

Соня Патал Левин

Кристиан Бойс

Уилла Норрис Даррелл

19

Летним вечером, в последние часы своей старой жизни Питер Джексон, сын Деметрия и Пруденс Джексон, член Первой семьи, потомок Терренса Джексона, который подписывал Единый закон; правнучатый племянник Тетушки, последней из Первых, Питер Душеспаситель, Питер Стойкий, Питер Непреклонный, занял свое место на мостках над Главными воротами и стал ждать брата. Питер собирался его убить.

Питер, которому минул двадцать один год, служил в Охране и уже давно перешел из помощников в основной состав. Он был высок – хотя высоким себя не считал, – с узким лицом, удивленно приподнятыми бровями, крепкими зубами и кожей цвета гречишного меда. Зеленые с золотыми крапинками глаза ему достались от матери, а темные жесткие волосы считались фамильной чертой Джексонов. Подобно всем Охранникам, волосы он собирал в плотный пучок и перетягивал кольцом эластичной кожи. Морщинки в уголках глаз появились из-за привычки щуриться на яркий свет, а седая прядь на левом виске – из-за многочисленных испытаний. В тот день он надел вытертые штаны, залатанные сзади и на коленях, и свитер из мягкой шерсти, стянутый ремнем на тонкой талии. Штаны он купил в Лавке три сезона назад, за одну восьмую Доли. Вообще-то Уолт Фишер – этот любит содрать втридорога! – просил четверть, но Питер сбил цену. Штаны оказались длинноваты и собирались на сандалиях из брезента и старых шин. Летом Питер всегда носил сандалии или ходил босиком, а сапоги берег на зиму. На краю парапета лежал арбалет, на поясе в кожаном чехле скрывался нож.

Питер Джексон стоял на посту с оружием наготове. Так же, как дед, отец и старший брат, он охранял Колонию. Он собирался исполнить Долг милосердия.

Догорал шестьдесят третий день лета. Ночи стояли короткие, небо сияло безоблачной голубизной, в воздухе пахло сосной и можжевельником. Солнце было в двух ладонях над горизонтом, в Инкубаторе прозвенел Первый вечерний колокол, значит, ночной Охране следовало подняться на Стену, а пастухам пригнать стада с Верхнего поля. Питер стоял на одной из пятнадцати платформ, соединенных тянущимися поверх Стены мостками. Эту платформу называли Первой огневой и, как правило, оставляли для Су Рамирес, Первого капитана охраны, но сегодня, как и последние шесть вечеров, она принадлежала Питеру. Платформа, площадью пятьдесят квадратных футов, огораживалась стальной проволочной сетью. Слева от Питера на добрых тридцать ярдов над воротами возвышалась одна из двенадцати прожекторных установок – гигантские «соты» из натриевых ламп, которые пока не горели, так как солнце еще не село; справа – кран с блоком и веревками, на нем Питер спустится со Стены, если вернется брат.

За спиной, в облаке шума, суеты и запахов, лежала сама Колония – дома, поля, конюшни, теплицы. В ней Питер жил с самого рождения. Даже сейчас, глядя на возвращающееся домой стадо, он мог вспомнить каждый ярд территории у себя за спиной и мысленно составить объемную карту с подробными комментариями. Вот Длинная тропа: она ведет от ворот к Инкубатору мимо Оружейного склада, где звенит металл и дымит кузнечный горн; вот поля, где растут бобы и кукуруза; вот сельхозрабочие, пашут, рыхлят, мотыжат, согнувшись в три погибели; вот сад, вот теплицы с запотевшими окнами; вот Инкубатор: ни заложенные кирпичами окна, ни барьеры безопасности не заглушают голоса и смех Маленьких, которые играют во внутреннем дворе; вот Солнечный центр – полукруглая площадь, выложенная нагреваемыми солнцем камнями, где проводятся ярмарки и открытые заседания Семейного совета; вот загоны, амбары, пастбища, вольеры, наполненные звуками и запахами домашних животных; вот три теплицы – внутри ничего не рассмотреть сквозь клубы жаркого тумана; вот Лавка, где среди продуктов, одежды, инструментов и канистр с горючим царит Уолт Фишер; вот маслодельня, ткацкая мастерская, водопроводная станция, пасека с ее неугомонными обитателями; вот старый трейлерный парк, где давно никто не живет, а за ним, за последними домами Северного сектора и постом Аварийной бригады, в узком, практически недосягаемом для солнца пространстве между северной и восточной стеной, стоит аккумуляторная батарея: три блока гудящего металла, опутанные сетью проводов, до сих пор покоятся на полуприцепе со спущенными колесами, который привез их на гору в Старое время.

Стадо поднялось на склон, беспорядочной блеющей лавиной затекло на холм. За ним мчались шесть всадников. Подняв целое облако пыли, стадо ринулось в сторону платформы Питера – к бреши в огневой линии. Как и в последние шесть вечеров, всадники, коротко кивая Питеру, один за другим проезжали под мостками. Никто не говорил ему ни слова: всем известно, что разговаривать со стоящим на Вахте милосердия – дурная примета.

Один из всадников отделился от группы – нет, не всадник, а всадница, Сара Фишер. По сфере деятельности Сара была медсестрой, ее подготовкой руководила мать Питера, но, подобно большинству колонистов, девушка трудилась в двух местах. Тем более многие говорили, что Сара – прирожденная наездница. Стройная, жилистая, она великолепно держалась в седле, легко и уверенно обращалась с поводьями. Ее наряд, как и у всех всадников, состоял из свободного шерстяного свитера и залатанных лосин из денима. Светло-русые, почти до плеч, волосы Сара убрала в хвост, выпустив лишь прядь, которая развевалась у глубоко посаженных темных глаз. Левую руку от локтя до запястья обхватывал кожаный щиток, а закинутый за спину лук выглядывал из-за плеча, словно полураскрытое крыло. Скакала она на пятнадцатилетнем мерине по кличке Гром, который, кроме нее, никого к себе не подпускал – прядал ушами и махал хвостом. Зато Сару Гром слушался беспрекословно: конь и всадница словно читали мысли друг друга.

На глазах Питера девушка снова выехала за ворота: она не боялась двигаться навстречу стаду. Вон за кем она вернулась, за родившимся весной ягненком, который отбежал от остальных, польстившись на островок летней травы по эту сторону огневой линии. Подогнав коня вплотную к малышу, Сара спешилась, ловко перевернула ягненка на спину и трижды обмотала веревкой его ноги. Почти все стадо уже было за воротами и мощной волной неслось вдоль тропки, бегущей мимо западной стены к загонам. Сара подняла голову, посмотрела на Первую огневую и на миг встретилась взглядом с Питером. При других обстоятельствах она бы улыбнулась, а сегодня лишь подняла ягненка на спину Грома и, придерживая живую поклажу одной рукой, вскочила в седло. Молодые люди снова обменялись взглядами. На сей раз Питер успел прочесть в глазах девушки: «Я тоже надеюсь, что Тео не вернется». Не дав ему опомниться, Сара пришпорила коня и въехала в ворота, оставив Питера одного.

«Зачем они это делают? – в очередной раз за последние шесть вечеров подумал Питер. – Чего ради возвращаются домой? Что руководит этим непонятным стремлением? Тоска по своей человеческой ипостаси? Желание попрощаться с близкими? А ведь говорят, у вирусоносителей нет души…» Когда Питеру исполнилось восемь, его выпустили из Инкубатора в сопровождении Учительницы, которая все ему объяснила. Мол, в крови у инфицированных живет крошечное существо под названием вирус, разъедающее душу. В организм оно проникает через укус, как правило, в шею. Попадет вирус в кровь, и все – душа погибает, тело веками скитается по планете, но человека, которым некогда был вирусоноситель, уже нет. Это считалось непреложным фактом, основополагающей истиной, на которой базируется остальное. Интересоваться душой вирусоносителя то же самое, что гадать, почему вода мокрая! Тем не менее в сгущающихся сумерках седьмого и последнего дня исполнения Вахты милосердия – завтра брата объявят умершим, его имя высекут на Камне, имущество увезут в Лавку, починят, подлатают и перераспределят в Равной доле – Питер недоумевал: как же вирусоносителей тянет домой, если у них нет души?

Теперь солнце стояло в одной ладони над горизонтом, еще чуть-чуть – и нырнет за волнистую кайму, где заканчивается гряда холмов и начинается долина. Даже в разгар лета ночи сменяли дни резко, одним стремительным рывком. Питер заслонил глаза от кровавого сияния заката. Где-то там, за заваленной срубленными деревьями огневой линией, за пастбищами Верхнего поля, свалкой с большой ямой и штабелями мусора, там, за чахлым лесочком на дальних холмах лежали руины Лос-Анджелеса, а еще западнее – невообразимый океан. Питер выяснил это в библиотеке Инкубатора. Вообще-то оставленные строителями Колонии книги давно объявили ненужными, разлагающими неустойчивую психику Маленьких, которым не полагалось знать о вирусоносителях и печальном конце Старого времени, однако небольшую часть сохранили в библиотеке. Порой Учительница читала им про мальчиков и девочек, волшебников и говорящих животных, населявших лес, спрятанный за дверцами шкафа, или разрешала выбрать книгу на собственный вкус, смотреть картинки и даже читать самостоятельно. Любимой у Питера стала «Океаны вокруг нас» – он снова и снова брал поблекший от времени том с прохладными, пахнущими сыростью страницами и ветхим переплетом, который не рассыпался лишь благодаря кускам желтой изоленты. На обложке стояло имя автора – Изд Тайм-Лайф, а под ней скрывались чудесные фотографии и карты. Взять хотя бы карту мира, на которую нанесли все материки и океаны. В первый раз названия океанов Питеру прочла Учительница: Атлантический, Тихий, Индийский, Северный Ледовитый. Мальчик часами сидел на коврике в Большой комнате и переворачивал страницы, завороженный синевой водного пространства. Земля, как выяснилось, круглая. Эдакая вращающаяся в небе росинка, голубой от воды шарик… Вся вода на планете взаимосвязана: и весенние дожди, и зимний снег, и то, что льется из насосов, и даже облака оказались частью Мирового океана. «Где этот океан? – спросил он однажды Учительницу. – Как его увидеть?» Та в ответ лишь засмеялась, как всегда, когда он задавал слишком много вопросов, и, покачав головой, рассеяла его детские сомнения. «Может, океан существует, может, нет. Маленький Питер, это же только книжка! Не забивай себе голову!»

Но ведь океан видели и отец Питера, великий Деметрий Джексон, председатель Семейного совета, и дядя, Уиллем Джексон, Первый капитан Охраны. Они вместе возглавляли Конные экспедиции, которые отъезжали от территории Колонии дальше всех с начала Нового времени. Отец и дядя скакали на восток, навстречу утреннему солнцу, на запад, к горизонту, а потом в пустые города Старого времени, и каждый раз возвращались с невероятными, леденящими душу рассказами. Сильнее всего Питера потрясла история о месте под названием Лонг-Бич и океане. Питер со старшим братом сидели на кухне их маленького домика и жадно ловили, смаковали каждое слово отца. «Представьте себе, – говорил отец им с Тео, – только представьте себе: земля сменяется бескрайней вздымающейся синевой, похожей на перевернутое небо. Среди этой синевы проступают ржавые остовы больших кораблей. Они там повсюду, целыми тысячами, словно затопленный город…» Вообще-то Деметрий разговорчивостью не отличался: лишь изредка словечко обронит, а так – то руку на плечо положит, то кивнет, то нахмурится, но экспедиции развязали ему язык. «На берегу океана чувствуешь, как велик мир, – продолжал он, – как безмятежно спокоен, пуст и одинок. Сколько лет люди не любовались красотой океана! Мы даже название его забыли!»

Когда отец вернулся из Лонг-Бич, Питеру едва исполнилось четырнадцать. Вслед за дедом, отцом и старшим братом Тео он готовился стать Охранником и в один прекрасный день надеялся принять участие в экспедициях. Прекрасный день так и не наступил: следующим летом вирусоносители подкараулили папин отряд в восточных пустынях, рядом с местом под названием Милагро. Папа потерял троих, включая дядю Уиллема. Экспедиции закончились. Многие винили в случившемся Деметрия: зачем так рисковать, зачем уходить так далеко, чего ради? Другие колонии давным-давно не подавали признаков жизни. Последняя, Колония Таос, пала почти восемьдесят лет назад. Во время памятного сеанса связи, который состоялся до разделения Сфер деятельности, принятия Единого закона и запрета на радио, из Таоса передали: энергетическая станция выходит из строя, прожекторы гаснут. Разумеется, Таос, как и другие колонии, захватили вирусоносители. Чего добивался Демо Джексон, покидая колонию на долгие месяцы? Что он искал в Темных землях? Кое-кто еще надеялся на Возвращение, мол, армия обязательно их найдет. Только Демо Джексон не видел армию ни разу, значит, ее больше не существует. Зачем, спрашивается, зачем столь ужасной ценой выяснять то, что давно известно?

Последняя экспедиция изменила Деметрия Джексона: он в одночасье превратился в вялого, апатичного старика. Часть его души погибла в пустыне вместе с Уиллемом, которого отец любил больше, чем своих сыновей, и даже больше, чем жену. Демо вышел из Семейного совета, передав место Тео, и стал пастухом-одиночкой – с первыми лучами солнца выгонял стада за ворота, а пригонял обратно за минуту до Второго вечернего колокола. Где пропадает целыми днями, Демо никому не рассказывал. Питер спросил об этом маму, но она ответила, мол, отец пока живет в собственном мирке, но со временем оттает и обязательно к нам вернется.

В последнее утро отца Питер, к тому времени Младший охранник, стоял на мостках у Главных ворот и увидел, как он готовится к выезду. Прожектора только погасли, вот-вот должен был зазвенеть Утренний колокол. Ночь прошла спокойно, а за час до рассвета повалил снег. Холодный серый день разгорался медленно, словно нехотя. Демо, как обычно верхом на чалой кобыле, гнал стадо к воротам. Кобылу звали Звезда из-за чисто-белой отметины чуть ниже густой челки. Демо ценил Звезду не столько за резвость, сколько за доброту и выносливость, да и в нужные моменты она оказывалась на диво быстроногой. Отец, ехавший в конце стада, натянул поводья: он ждал, когда откроют ворота. Звезда нетерпеливо пританцовывала, утаптывая свежий снег. Из ее ноздрей валил пар и белесой гирляндой вился вокруг длинной умной морды. Демо погладил ее по холке и шепнул на ухо что-то ободряющее.

Вспоминая то утро пятилетней давности, Питер частенько спрашивал себя: знал ли отец, что сын следит за ним со скользких от снега мостков. Получилось так, что и Демо ни разу не поднял глаз, и Питер ничем не привлек его внимание. Он смотрел, как отец успокаивает Звезду, и думал: «Мама права: папа действительно замкнулся в собственном мирке». В последние секунды перед Колоколом Демо обычно проверял компас, закрывал его, прятал в поясную сумку и объявлял Охраннику количество выезжающих. «Один на выезд!» – выкрикивал он низким грудным голосом. «Есть один на выезд!» – отзывался Охранник. Этот ритуал неукоснительно соблюдался каждое утро. Увы, то памятное стало исключением. Лишь когда Демо верхом на Звезде устремился не к пастбищам, а по дороге к энергостанции, Питера осенило: у отца нет ни сумки на поясе, ни лука, ни чехла с ножом.

В тот вечер к Второму колоколу Деметрий не вернулся. Как впоследствии выяснил Питер, в полдень он набрал воды на энергостанции. В последний раз его видели скачущим от турбин в пустыню. По негласному правилу матери не выполняли Долг милосердия перед детьми, а жены перед мужьями. С начала Нового времени эта жуткая обязанность возлагалась на отцов, братьев и старших сыновей. Пять лет назад, когда пропал отец, Вахту милосердия нес Тео, сейчас Тео ждал Питер, а когда-нибудь, если понадобится, долг перед Питером исполнит его пока еще не родившийся сын.

Если инфицированный не погибал, то обязательно возвращался. Через три дня, пять, максимум через неделю. Чаще других страдали Охранники – на них нападали при уборке мусора и рейдов на энергостанцию – и члены Аварийной бригады во время профилактических и ремонтных работ, а также когда вывозили мусор на свалку. Нападения случались даже среди бела дня – людей убивали, заражали. Вирусоносители могли скрываться в любой тени, поэтому опасность существовала постоянно. Самой юной из пострадавших стала малышка Бойсов, как ее, Шарон? Шари? Ее, девятилетнюю, укусили Страшной ночью. Вся семья девочки погибла то ли во время землетрясения, то ли при последующей атаке вирусоносителей. Нести Вахту милосердия было некому, поэтому ужасное бремя легло на плечи дяди Уиллема, Первого капитана Охраны. К возвращению домой многие, подобно малышке Бойсов, были полностью во власти вируса, другие – в середине перерождения: мучились, дрожали, прямо у ворот рвали на себе одежду. Самыми опасными считались инфицированные на ранней стадии перерождения: сколько отцов, братьев, сыновей погибло от их рук! Однако в большинстве случаев возвращающиеся сопротивления не оказывали – просто стояли в лучах прожекторов и ждали выстрела. Питер подозревал, что многие из них хорошо помнят человеческую ипостась и хотят умереть.

Отец не вернулся, значит, вирусоносители убили его в Темных землях, а именно в месте под названием Милагро. Демо Джексон утверждал, что видел там Приблудшего: дескать, перед атакой вирусоносителей по озаренной луной пустыне металась одинокая фигурка. К тому времени Семейный совет и даже Старик Чоу настроились категорически против экспедиций. Опальному Демо никто не поверил, поэтому он «переквалифицировался» в пастуха и в одиночку совершал таинственные вылазки за территорию Колонии. Каждый раз он уезжал все дальше и, по мнению Питера, готовился к важному шагу. Последним из Приблудших в Колонии стал Полковник; он появился почти тридцать лет назад, и сейчас из-за седой бороды и обветренной, жесткой, как наждак, кожи выглядел ровесником Старика Чоу или даже Тетушки, последней из Первых. Приблудший-одиночка столько лет спустя? Невероятно! Еще шесть дней назад так считал даже Питер.

Сегодня Питер стоял на мостках и в багровых лучах догорающего солнца вспоминал мать. Эх, теперь даже тревогами поделиться не с кем! Мама заболела через сезон после исчезновения отца. Поначалу болезнь протекала незаметно – далеко не сразу Питер обратил внимание на сухой хриплый кашель и худобу. Будучи медсестрой, Пруденс Джексон прекрасно понимала суть проблемы – ее легкие пожирал рак, – но старалась подольше скрывать правду от сыновей. Под конец она превратилась в скелет и отчаянно боролась за каждый глоток воздуха. «Пруденс Джексон умерла хорошей смертью, – говорили потом колонисты, – дома, в своей постели». Только Питер, сидевший у смертного одра матери, видел, как сильно она страдала. Воистину, «хорошей» смерти не существует!

Солнце уже пряталось за горизонт, опаляя последними лучами долину. Иссиня-черное небо впитывало наползавший с востока мрак. Резко похолодало, и на миг Питеру показалось, что все вокруг застыло. По лестницам взбиралась ночная Охрана: Иен Патал, Бен Чоу, Гейлин Страусс, Санни Гринберг и другие – в общей сложности пятнадцать человек с луками и арбалетами за спиной. Переговариваясь, парни и девушки брели по мосткам к платформам, а снизу на них прикрикивала Алиша: быстрее, мол, не болтайте! Голос Алиши хоть немного, но успокаивал – все шесть ночей она фактически стояла вместе с Питером. Чтобы не докучать своим присутствием, на платформу не поднималась, но Питер знал: она рядом. Появись Тео, именно Алиша выехала бы с ним за ворота и помогла бы исполнить долг.

Питер набрал в грудь побольше свежего вечернего воздуха и задержал дыхание. Вот-вот высыплют звезды. И Тетушка, и отец частенько говорили о звездах: они сияющими песчинками рассыпаны по небосводу, их больше, чем людей в Старое и Новое время, столько, что сосчитать невозможно. Всякий раз, когда в историях об экспедициях отец упоминал звезды, их свет отражался в его глазах.

Сегодня Питер звезд не видел. Снова зазвонил колокол – вечернюю тишину вспороли два громких удара: бом! бом!

– Закрыть ворота! Закрыть ворота по Второму колоколу! – закричала снизу Су Рамирес.

Первая огневая и мостки задрожали: сработали противовесы, заскрежетал металл, створки ворот в шестьдесят футов высотой и в два фута толщиной выкатились из гнезд. Поднимая арбалет с платформы, Питер загадал желание: «Пусть к утру я ни разу из него не выстрелю!» Зажглись прожекторы.

20

Отчет Охранного контингента

Лето-92 п.в.

День 41

Без происшествий.

День 42

Без происшествий.

День 43

23:06

Объект в 200 м от ОП № 3. Приблизиться не пытался.

День 44

Без происшествий.

День 45

02:00

Три объекта у ОП № 6. Один приблизился к Стене. Обстрел стрелами с ОП №№ 5 и 6. Объект отступил, повторных попыток не предпринял.

День 46

Без происшествий.

День 47

01:15

Младший охранник Кип Даррелл доложил о движении на огневой линии у северной стены между ОП №№ 9 и 10. Основными охранниками не подтверждено. Официально происшествий не зарегистрировано.

День 48

21:40

Три объекта 200 м от ОП № 1. Один приблизился на 100 м, но отступил без попыток проникновения.

День 49

Без происшествий.

День 50

22:15

Шесть объектов у ОП № 7. Охотились на грызунов, попыток приближения и проникновения не предприняли.

23:05

Три объекта у ОП № 3, 2 мужского пола, 1 женского. Попытка проникновения, обстрел, один объект уничтожен у заградительной сети Арло Уилсоном, помощником Второго капитана Охраны Алиши Донадио. Аварийной бригаде отправлены заявки на утилизацию трупа и ремонт Стены у ОП № 6 (трещина на стыке плит). Запросы получены членом АБ Финном Дарреллом.

Итого за период: 6 приближений + 1 неподтвержденное, 1 объект уничтожен, 0 колонистов убито/инфицировано.

Отчет представлен Семейному совету Первым капитаном Охраны С. К. Рамирес.

Поскольку любое отдельно взятое событие является логическим следствием предшествующих, можно сказать, что исчезновение Тео Джексона, члена Первой семьи и Семейного совета, Второго капитана охраны, было спровоцировано случившимся двенадцатью днями ранее, утром пятьдесят первого дня лета, после той ночи, когда Охранник Арло Уилсон убил вирусоносителя у сети платформы.

Накануне вечером вирусоносители нагрянули с юга и напали на Третью огневую платформу. Питер нес вахту на противоположной стене и ничего не видел, а подробности происшествия услышал лишь наутро, когда у ворот собирался отряд для поездки на энергостанцию.

Нападение казалось вполне заурядным, подобные случались почти каждый сезон, но чаще всего – летом. Группа вирусоносителей состояла из двух «самцов» и одной крупной «самки». По мнению Су Рамирес и остальных, эту самую группу дважды за предыдущие пять ночей засекали у огневой линии. Да и схема привычная, с разбивкой на этапы: вирусоносители мелькают у границы освещенной зоны, словно изучая оборону Колонии, потом на пару ночей пропадают, потом появляются снова, на сей раз ближе к Стене, один подбирается вплотную, чтобы спровоцировать обстрел, но отступает, а потом наконец они нападают по-настоящему. Стена слишком высокая, даже самому сильному из вирусоносителей в прыжке на нее не забраться. Единственный вариант – карабкаться по стыку между плитами, цепляясь за трещины, возникающие из-за осадки заградительной стены. Огневые платформы со стальной заградительной сетью расположены как раз над швами. Вирусоносителей, которым удается туда влезть, ослепляют мощные прожекторы. Вялые, сбитые с толку, они нередко отступают, а в противном случае повисают под сетью, предоставляя притаившемуся на платформе Охраннику шанс выстрелить в грудь из арбалета, а если не получится, ударить ножом. Как правило, все зависит от того, насколько конкретный пикировщик ослабел от яркого света, как быстро охранники снимают его с платформы и сколько человек погибает в процессе. Сквозь сеть вирусоносители пробираются редко – за пять лет в Охране Питер видел подобное лишь раз, – но каждый «удачный» рейд неминуемо ведет к гибели Охранника.

Той ночью незваные гости сразу бросились к Шестой платформе, где стык между плитами местами разошелся на четверть дюйма. До сети добралась лишь самка. Интересно, какую роль они играют? Внешне ведь мало чем отличаются от самцов, и вдобавок всем известно, что пикировщики не размножаются. Самка была крупная, ростом добрых семь футов, на голове у нее белела целая копна волос. Означают ли белые волосы перерождение в пожилом возрасте или некое биологическое изменение уже в новой ипостаси, никто не знал. Пикировщиков считали бессмертными, ну или почти бессмертными. Куда удивительнее казалось другое: вирусоносителей с волосами никто прежде не видел. Итак, самка быстро вскарабкалась по стыку между плитами, развернулась и, сделав в воздухе невообразимый кульбит, повисла, вцепившись в край защитной сетки, футах в шестидесяти над землей. В общей сложности восхождение заняло пару секунд. Самка стала раскачиваться и, разогнавшись, перемахнула через сеть и приземлилась на краю платформы. Арло Уилсон не терял времени даром – прижал арбалет к груди пикировщицы и выстрелил в упор.

На заре Арло в красках описывал случившееся Питеру и остальным. Как и все Уилсоны, Арло обожал рассказывать истории. До капитана он еще не дослужился, зато выглядел настоящим капитаном: крупный, с окладистой бородой и огромными ручищами. Арло, уверенный в своей силе, обладал добродушным нравом. Его брат-близнец, здоровяк Холлис, отличался от него лишь отсутствием бороды, а жена Ли была из Джексонов, двоюродной сестрой Питера и Тео. В общем, Арло и Питер считались родственниками. Свободными от службы вечерами Арло частенько сидел на плитах Солнечного центра, играл на гитаре и пел баллады, слова и ноты к которым разыскал в оставленной строителями книге. Порой он заглядывал в Инкубатор, возился с Маленькими и, пока они готовились ко сну, пел им песенки, например, о свинке Эдне, которая целыми днями барахтается в грязи и жует клевер. С тех пор как у Арло появилась своя Маленькая, неугомонная крошка Дора, стало ясно: еще пара лет в Охране, и он перейдет на службу поспокойнее.

Уничтожение пикировщицы сочли заслугой Арло, но сам он тотчас назвал это случайностью. Мол, на Шестой платформе мог оказаться любой; Су обожает перестановки, поэтому в жизни не угадаешь, куда попадешь следующей ночью. Только Питер понимал: дело не в случае и не в везении, хотя скромняга Арло умолял никому об этом не говорить. Сколько Охранников в подобных ситуациях замирали от ужаса! Сам Питер ночью с вирусоносителями еще не сталкивался – все его жертвы были дневными, то есть полусонными, – и не знал, как себя поведет. Другими словами, если везенье и присутствовало, то всей Колонии повезло, что в ту ночь на Шестой платформе нес службу Арло Уилсон.

Наутро Арло поставили в отряд, который сопровождал на энергостанцию ремонтников с провизией и инструментами. Как всегда, собиралась группа из шести человек – по два Охранника спереди и сзади, а посредине на мулах двое из Аварийной бригады – их за глаза называли Шуруповертами, – которые специализировались на текущем ремонте ветряных турбин, обеспечивающих энергией прожекторы. Третий мул вез небольшую тележку с продуктами, водой, инструментами и бурдюками со смазкой. Смазку готовили из кукурузной муки и топленого овечьего жира, поэтому над бурдюками уже кружила стая мух.

В последние секунды перед Утренним колоколом Шуруповерты Рей Рамирес и Финн Даррелл просматривали поклажу, а Охранники без дела скучали в седлах. Тео, командир отряда, занял место впереди рядом с Питером, сзади ехали Арло и Маусами Патал. Отец Маусами, Санджей, был Председателем Семейного совета. Прошлым летом она вышла замуж за Гейлина Страусса и формально стала членом семьи Страусс. Почему Маусами выбрала Гейлина? Нет, парень он хороший, но какой-то рыхлый, невнятный, словно некая важная черта его характера так и не сформировалась. Гейлин казался не мужчиной, а пародией на мужчину, возможно, потому, что смотрел искоса (хотя видел действительно плохо), возможно, из-за постоянной отрешенности. В любом случае, разве он пара Маусами? Тео никогда не говорил, но Питер знал: старший брат надеялся взять Маусами в жены. Она ведь тоже из Первой семьи, они вместе росли в Инкубаторе, вместе его покинули, вместе готовились стать Охранниками… Новость о свадьбе Маусами потрясла беднягу Тео до глубины души. Он захандрил и неделю рта не раскрывал. Когда Питер наконец поднял больную тему, Тео заявил, что все в порядке, мол, он, вероятно, слишком долго тянул. Он желал Маус счастья, а если она счастлива с Гейлином, значит, все получилось как надо. Тео не изливал душу никому, даже собственному брату, и Питеру оставалось лишь поверить ему на слово. Только почему во время того разговора брат старательно прятал глаза?

Тео был весь в отца – больше отмалчивался, чем говорил. Впоследствии, вспоминая то утро, Питер не раз спрашивал себя: «Вел ли себя брат как-то по-особенному? Предчувствовал ли, как предчувствовал отец, что назад не вернется?» Нет, ничего подозрительного в памяти не всплывало: утро как утро, задание как задание, Шуруповерты, нетерпеливо перебирающий поводья Тео…

В ожидании колокола, который для них был сигналом к отправлению, Питер машинально гладил коня по холке, а сам витал мыслями где-то далеко. Вдруг на глаза попалась Алиша: она быстро шагала от Оружейного склада в их сторону. Питер думал, Алиша остановится рядом с Тео: она ведь тоже капитан, может, хочет обсудить с ним ночную атаку и ответные меры, например облаву, – нужно же двух других пикировщиков выследить! – но получилось иначе. Алиша решительно прошла в конец их маленькой колонны.

– Даже не думай, Маус! – резко заявила она. – Ты никуда не едешь!

Маусами огляделась по сторонам с притворным, как сразу почувствовал Питер, недоумением. Многие считали Маус счастливицей, ведь она унаследовала от матери все самое лучшее: и нежный овал лица, и роскошные волосы, ниспадавшие на плечи блестящей смоляной волной. Да, она казалась тяжеловатой, но не из-за складок жира, а из-за мышц.

– О чем ты, Алиша? Почему не еду?

Алиша уперла руки в бока и испытующе взглянула на Маус. Рыжие, заплетенные в длинную косу волосы сияли даже в робких лучах утреннего солнца. Как всегда, на поясе у нее висело три ножа. В Колонии многие шутили: «Алиша до сих пор без мужа, потому что спит с ножами наголо!»

– Ты беременна, вот почему! – объявила Алиша.

Воцарилась тишина, а Питер не удержался и искоса глянул на живот Маусами. Пока явных изменений не наблюдалось, хотя под свободным свитером особо ничего не рассмотришь. Он повернулся к Тео – лицо брата было непроницаемым.

– Вот так так! – воскликнул Арло, наверняка пряча под бородой широкую ухмылку. – А я думал, когда же вы делом займетесь!

Смуглые, цвета бронзы, щеки Маусами побагровели.

– Кто тебе сказал?

– Сама как думаешь?

– Чума вампирья! – выругалась Маусами и отвела глаза. – Я его убью!

Тео повернулся в седле и посмотрел на Маусами.

– Гейлин прав, Маус. Я не разрешаю тебе ехать!

– Что он понимает, этот Гейлин! Он и так меня целый год уговаривает со Стены уйти! Он не имеет права!

– Вместо Гейлина тебя заменю я! – объявила Алиша. – Ты, Маус, от дежурств освобождаешься. Все, разговор окончен.

Вдоль тропы к воротам мчалось стадо. Еще пара секунд – и маленькая колонна утонет в шуме и топоте. Как ни силился Питер представить Маусами матерью, ничего не получалось. Разумеется, на время беременности женщины брали отпуск, порой даже их мужья временно переходили на другую службу, чтобы подолгу не отлучаться из дома. Но ведь Маусами прирожденный Охранник, меткая – любой мужчина позавидует, – уравновешенная, целеустремленная. «Как Звезда! – невольно подумал Питер. – Быстрая, только когда быстрота необходима».

– Маус, тебе бы радоваться! – заметил Тео. – Новость чудесная!

Лицо Маусами выражало полное отчаяние, темные глаза заволокло слезами.

– Да ладно тебе, Тео! Представляешь меня на лужайке у Инкубатора вяжущей пинеточки? Я же свихнусь!

– Послушай… – потянулся к ней Тео, но Маусами отпрянула.

– Хватит, Тео! – Она спрятала лицо и вытерла слезы. – Все, концерт окончен. Лиш, ты довольна? Добилась своего? Я уезжаю, пока! – Маус поскакала прочь. Когда она оказалась вне пределов слышимости, Тео прижал ладони к передней луке седла и взглянул на Алишу, которая вытирала нож о свитер.

– Лучше бы сказала, когда мы со станции вернулись!

– Маленький есть маленький, Тео, – пожала плечами Алиша. – Правила ты знаешь не хуже меня. Почему она меня не поставила в известность?! Немного досадно… Разве из такого секреты делают? – Алиша придирчиво глянула на нож и спрятала его в ножны. – Так лучше и безопаснее, а Маус успокоится…

– Плохо ты ее знаешь! – нахмурился Тео.

– Я с тобой спорить не буду. С Су этот вопрос решен.

Стадо уже напирало. Утреннее солнце сияло все увереннее, с минуты на минуту должен был зазвонить колокол, а ворота – открыться.

– Нам нужен четвертый, – напомнил Тео.

– Да что ты! – ухмыльнулась Алиша.

* * *

Алиша Нож. Формально последняя из рода Донадио, для всех она была Алишей Нож, самым молодым капитаном Нового времени.

Ее родителей убили Страшной ночью, когда Алиша еще жила в Инкубаторе. Впоследствии ее взял под опеку Полковник и вырастил, как родную ночь. Их судьбы переплелись, и кем бы ни был Полковник – а на этот счет существовали различные мнения, – он вылепил из нее собственную копию.

История самого Полковника больше напоминала легенду. Говорили, что однажды он возник у Главных ворот с разряженным ружьем и длинным ожерельем из острых предметов, которые оказались зубами пикировщиков. Его настоящего имени колонисты не знали и называли просто Полковником. Одни утверждали, что он последний выживший из поселений Баха, другие – что странствующий охотник за вирусоносителями. Если Алиша и слышала правду, то хранила ее в тайне. Полковник не женился, друзей не завел, жил в домишке у восточной стены, который соорудил из обломков, наотрез отказался служить в Охране и стал заниматься пасекой. Кое-кто болтал, что в предрассветные часы он тайком выбирается за территорию Колонии и убивает пикировщиков, хотя своими глазами этого никто не видел.

В Колонии жили и другие одиночки, мужчины и женщины без семьи и друзей, поэтому Полковник стал бы одним из многих, если бы не Страшная ночь. Питеру в ту пору едва исполнилось шесть, и он не знал, какие из его воспоминаний – правда, а какие навеяны чужими рассказами и приукрашены собственным воображением. Но само землетрясение он помнил. Вообще-то землетрясения в Калифорнии – дело привычное, но не такие, как это, сотрясшее гору вечером, когда дети готовились ко сну. После сильнейшего толчка все вокруг дрожало так, что казалось, земля расколется. Питера подняло в воздух и швырнуло, как осенний лист. Он навсегда запомнил охватившее его чувство полной беспомощности, вопли, плач, крики Учительницы, громкий треск и вкус пыли во рту, когда обвалилась западная стена Инкубатора. Землетрясение началось вскоре после заката и тут же вывело из строя энергосистему. Когда первые вирусоносители перебрались через Стену, колонистам оставалось лишь включить аварийный свет на огневой линии и отступить к разрушенному Инкубатору. Многие погибли под руинами собственных домов. К утру Колония потеряла сто шестьдесят два человека, в том числе девять Семей, половину коров и овец, большинство кур и всех собак.

Многие колонисты уцелели лишь благодаря Полковнику. Только он отважился выбраться из Инкубатора и разыскивать живых под руинами. Раненых он на закорках переносил в Лавку, где устроил последний рубеж и целую ночь отбивался от пикировщиков. Среди спасенных им двадцати с лишним человек оказались и родители Алиши, Джон и Анжела Донадио. К сожалению, они умерли от полученных увечий. Наутро перемазанный кровью и грязью Полковник явился в Инкубатор и увел Алишу со словами: «Я о ней позабочусь». Никто из присутствовавших при этом взрослых возражать не осмелился. Страшная ночь сделала сиротами многих детей, Донадио были не Первой семьей, а Приблудшими, поэтому инициатива Полковника всех устроила. Впрочем, существовала и другая причина: в том, как девочка слушалась совершенно постороннего мужчину, многие усмотрели судьбоносный знак – Полковник и Алиша созданы друг для друга.

Так девочка попала в домишко у восточной стены, а когда подросла, Полковник стал брать ее в тренировочные окопы и учить всему, чему научился сам в Темных землях – не только сражаться, убивать и побеждать, но и терпеть поражение, и даже отрекаться от жизни. «Явятся пикировщики – скажи себе: Я уже мертва, терять нечего"», – наставлял Полковник. Алиша впитывала его слова как губка. С восьми лет она начала готовиться в Охрану и быстро превзошла всех в искусстве владения луком и ножом. В четырнадцать ее взяли Младшим охранником – девочка ловко сновала между платформами, выполняя указания взрослых. Однажды ночью группа из шести вирусоносителей – почему-то они предпочитали нападать тройками и шестерками – забралась на южную стену и попала навстречу бежавшей по мосткам Алише. Младшим охранникам в бой вступать не полагается – они должны поднять тревогу и предупредить Основных. Тем не менее первого вирусоносителя девочка уложила, метнув нож ему в грудь, а второго, успевшего подпрыгнуть, застрелила из арбалета. Третий бросился на нее, но Алиша ухитрилась вогнать ему меж ребер клинок, на который пикировщик и навалился всей своей тяжестью. Вирусоноситель оказался так близко к Алише, что девочка щекой ощутила его предсмертный вздох. Уцелевшая троица спаслась бегством и исчезла во тьме.

В одиночку с тремя вирусоносителями прежде никто не справлялся, и уж точно не пятнадцатилетняя девочка. С того дня Алиша стала Основным охранником, а в двадцать – Вторым капитаном. Все понимали: когда Су Рамирес удалится на заслуженный отдых, звание Первого капитана достанется именно Лиш. С того самого дня Алиша носила на поясе по три ножа сразу.

Об этом Алиша рассказала Питеру под светом прожекторов, когда они вдвоем дежурили на Стене. Она ведь мысленно сдалась третьему пикировщику! Формально Алиша считалась командиром Питера, но субординация не мешала им дружить и разговаривать о чем угодно. Питер знал, что рассказывает она ему об этом именно как другу, а не как младшему, менее опытному соратнику. Алиша призналась, что не перед первым, не перед вторым, а именно перед третьим вирусоносителем она поняла: все, конец. Как ни странно, ей тут же стало легче. Страх испарился, второй нож сам лег в ладонь. Когда пикировщик бросился на нее, Алиша подумала: «Ладно, я не жилец, но не в одиночку же на тот свет отправляться! Надо захватить эту тварь с собой!» Казалось, все уже решено и самое трудное позади.

* * *

Стадо уже выбралось за ворота, когда Алиша вернулась верхом на коне, привязав к передней луке холщовую сумку и флягу с водой. На территории Колонии хватало свободных домов, но Алиша почему-то выбрала металлическую пристройку у Оружейного склада, куда поставила кровать и принесла свои нехитрые пожитки. Казалось, для сна ей достаточно пары часов. Разыскивая Алишу, на Склад Питер наведывался в последнюю очередь: Второй капитан Донадио дежурила на Стене чуть ли не круглосуточно. В то утро она взяла с собой лук: он легче, чем арбалет, и в конном бою удобнее. Щитка-наручья Алиша надевать не стала, да и лук захватила скорее для острастки. Тео хотел уступить ей место впереди, но Алиша покачала головой и заняла место Маусами.

– Нет, нет, брось! Считай, я на прогулку поехала, свежим воздухом подышать. – Она остановила коня рядом с Арло. – Командуешь ты, Тео! К чему сумятицу вносить? Я спокойно прокачусь рядом с Арло. Болтает он без умолку и заснуть не даст.

Тео тяжело вздохнул: он считал Алишу чересчур деятельной. «Ей нужно стать поспокойнее», – не раз и не два говорил он Питеру и по большому счету не ошибался: порой ее отвага граничила с безрассудством. Тео глянул на Финна с Реем и прочитал на их лицах абсолютное равнодушие: пусть Охранники разбираются, кто с кем едет, им, ремонтникам, без разницы!

– Эй, Арло, ты не против? – поинтересовался Тео.

– Нисколько, братан.

– Слушай, Арло, – звенящим от возбуждения голосом позвала Алиша, – правда, что Холлис сбрил бороду, чтобы Ли вас не путала?

Все знали, что в молодости братья Уилсоны не раз менялись подружками, а те, бедняги, даже не подозревали.

– А ты у Ли спроси! – хитро улыбнулся Арло.

Времени на разговоры не оставалось: ремонтники опаздывали на смену. Тео дал команду отправляться, но едва колонна подошла к воротам, сзади раздался крик:

– Стойте! Эй, вы, стойте!

К ним бежал Майкл Фишер, Первый инженер по энергопотребляющему оборудованию. Подобно Алише, он получил высокую должность очень молодым, восемнадцатилетним. Все Фишеры были инженерами, и, едва Майкла выпустили из Инкубатора, отец стал учить его семейному делу. О деятельности инженеров колонисты знали лишь то, что они следят за работой прожекторов и аккумуляторных батарей, но как именно, понятия не имели. Инженерное дело казалось чем-то загадочным, полуфантастическим – надо же, тут, на горе, электрический ток! – и до боли привычным: в конце концов, прожекторы включались каждый вечер.

– Хорошо, что я вас застал! – Майкл жадно глотнул воздух. – Где Маус? Я думал, она с вами!

– Успокойся, Штепсель! – отозвалась Алиша. Ее каурая кобыла по кличке Омега нетерпеливо переступала с ноги на ногу. – Тео, может, мы наконец поедем?!

Майкла передернуло от гнева. Из-под жесткой светло-русой челки вспыхнули карие глаза, бледные щеки зарделись – в такие моменты он казался моложе своих лет. Не удостоив Алишу ответом, Майкл подошел к Тео и протянул ему прямоугольник из зеленой пластмассы, усеянный блестящими металлическими крапинками.

– Ладно, Майкл, сдаюсь! – повертев прямоугольник в руках, вздохнул Тео. – Что это?

– Материнская плата.

– Какая-какая плата? Матерная? Как вы выражаетесь, молодой человек?! – подначила Майкла Алиша.

– Знаешь, – повернувшись к ней, начал Майкл, – порой не мешает задуматься, как и за счет чего горит свет!

Второй капитан пожала плечами. Их с Майклом взаимная неприязнь секретом ни для кого не была: они вечно пререкались из-за пустяков.

– А что тут думать? Нажимаешь на кнопку – свет загорается.

– Довольно, Лиш! – осадил ее Тео и посмотрел на Майкла. – Не обращай внимания! Тебе нужны такие э-э-э… платы?

– Видишь черный квадратик? – ткнул в центр платы Майкл. – Это микропроцессор, для чего он, объяснять не буду. Если сможешь, найди с таким же номером, хотя, в принципе, работать должны все с номерами на девять. Теоретически они есть в каждом компьютере, но тараканы едят клей, поэтому постарайся отыскать сухой и чистый, без экскрементов. Думаю, стоит заглянуть в офисы в южном конце молла.

Тео еще раз внимательно осмотрел плату и положил в переметную сумку.

– Ну, вообще-то мы не в мусоре копаться едем, но, если сумею, обязательно привезу! Что-нибудь еще?

– Ядерный реактор бы не помешал! – притворно задумавшись, заявил Майкл. – Или примерно сто тысяч кубических футов ионизированного водорода в протонообменной мембране.

– Умоляю, Штепсель, говори нормальным языком! Тебя же никто не понимает! Тео, пожалуйста, давай поедем!

Майкл снова обжег Алишу возмущенным взглядом и повернулся к Тео.

– Хотя бы платы привези! Чем больше, тем лучше, и помни, что я сказал про клей… Да, кстати, Питер!

Питер за разговором не следил: он смотрел за открытые ворота, где стадо в облаке пыли уносилось к Верхнему полю. Только думал он не о стаде, а о Маусами и паническом страхе, мелькнувшем в ее глазах, когда Тео к ней потянулся. Чего она испугалась? Неужели ей так невыносимо прикосновение Тео?

Питер покачал головой, возвращаясь от тревожных мыслей к реальности, то есть к стоящему рядом Майклу.

– Сестра просила кое-что передать, – сказал Майкл.

– Кто, Сара?

– Ну да. – Майкл смущенно пожал плечами. – Ты это… Будь осторожен!

* * *

От Колонии до энергостанции двадцать пять миль, то есть ехать предстояло почти целый день. За час пути кончились все темы для разговоров, затих даже разморенный жарой Арло. Отдельные участки горной дороги размыло дождями – приходилось спешиваться и переводить лошадей с мулами через грязь. Смазка в бурдюках начала вонять. Питер радовался, что едет впереди и шлейф мерзкого запаха тянется не в его сторону. Стоявшее в зените солнце нещадно палило, в горячем воздухе не было ни ветерка. Внизу, за склоном, полоской кованой стали сверкала пустыня.

Ближе к полудню устроили привал. Ремонтники поили лошадей и мулов, а Охранники стерегли тележку с поклажей: Тео с Питером с одной стороны, Арло с Алишей – с другой. Все четверо поднялись на скалы и внимательно разглядывали небольшой лесок.

– Вон он, видите? – Тео смотрел в бинокль, показывая на деревья. Питер прижал ладонь ко лбу, чтобы хоть как-то защититься от слепящего солнца.

– Ничего я не вижу!

– Ну, сосредоточься!

Ярдах в двухстах от стоянки Питер, действительно, увидел едва уловимое движение: качнулись лапы высокой ели, посыпались на землю иголки… Питер сделал глубокий вдох, отчаянно внушая себе: «Показалось!»

Еловые лапы зашевелились снова.

– Прячется в тени, охотится, – шепнул Тео. – Вероятно, на белок, другой живности тут нет. Проголодался сукин сын, раз в такой день на охоту выполз!

Тео свистнул – особенная, похожая на птичью трель была сигналом тревоги. Алиша тотчас обернулась. Тео прижал пальцы к глазам, кивнул в сторону леса и поднял правую ладонь, изогнув ее наподобие вопросительного знака: «Видела?»

«Да», – подняв сжатый кулак, ответила Алиша.

– Пошли, брат!

Охранники встретились у тележки, где Рей с Финном, устроившись среди бурдюков, жевали сухари и передавали друг другу пластиковую флягу с водой.

– Можно выманить пикировщика мулом, – тотчас предложила Алиша, взяла длинную палку и стала чертить на земле. – Погрузим на мула смазку, подгоним его к деревьям и посмотрим, польстится ли пикировщик на приманку. Смазку-то он уже учуял! Мы спрячемся здесь, здесь и здесь… – Алиша поставила на земле крестики. – Когда начнем обстрел, пикировщик в тисках окажется, под перекрестным огнем. На таком солнцепеке проблем не возникнет!

– Лиш, мы же не на облаве! – нахмурился Тео.

Перепуганные Рей с Финном даже сухари побросали.

– Какая еще облава? – спросил Рей. – Сколько там пикировщиков?

– Не волнуйся, мы едем на станцию!

– Тео, пикировщик ведь один! – не унималась Алиша. – Между прочим, стадо всего милях в пяти, не больше! Неужели так и оставим эту тварь?

– Еще как оставим! Где гарантия, что пикировщик один? – Тео повернулся к Рею с Финном. – Ну как, готовы ехать дальше?

– Разумеется! – Рей быстро поднялся со дна тележки. – Разве определишь, сколько пикировщиков, один или двадцать один? Поехали скорее отсюда!

Несколько секунд Алиша смотрела на них, надменно скрестив на груди руки, и Питер подумал, что она сильно злится. Только ведь она сама еще у ворот сказала, что отрядом командует Тео.

– Ладно, ты босс, тебе и решать, – вздохнула Алиша.

После полудня отряд спустился к подножию горы. Около часа назад с дороги открылся прекрасный вид на турбинный комплекс – сотни ветряных турбин, словно высохшие деревья, усеивали низины перевала Сан-Горгонио. За ним в мареве поблескивала вторая горная гряда. Сильный суховей вырывал слова изо рта, лишая возможности разговаривать. С каждым ярдом воздух становился жарче, точно отряд приближался к кузнечному горну. Дорога вела в старый город Баннинг, от которого до энергостанции оставалось еще пять миль.

– Всем быть начеку, внимание! – преодолевая порывы ветра, прокричал Тео и глянул в бинокль. – Лиш, в дозор!

Питер гневно вскинул голову – он заместитель командира, он должен отправиться в дозор! – но переборол себя и промолчал. Таким решением брат умасливал Алишу – теперь на станцию они приедут друзьями. Тео вручил бинокль Алише, та пришпорила Омегу и ускакала вперед ярдов на пятьдесят. Длинная ярко-рыжая коса так и сияла на солнце. Не оборачиваясь, Алиша подняла правую руку, резко опустила – раскрытая ладонь оказалась параллельно земле, – а потом свистнула, давая понять, что впереди чисто.

– Поехали! – скомандовал Тео.

Долгого монотонного спуска как не бывало – сердце Питера бешено заколотилось, усталость отхлынула; теперь казалось, он видит горный склон сразу в нескольких ракурсах. Охранники двигались в среднем темпе с луками наготове. Все, кроме Финна, молчали, а тот спешился и шел рядом с впряженным в телегу мулом, нашептывая ему: не бойся, мол, мы почти у цели.

Дорога превратилась в узкую тропку, изрезанную следами телег и повозок. Обострившиеся слух и зрение Питера жадно ловили каждый шорох и движение: стон ветра в разбитом окне, хлопанье тряпки, зацепившейся за телеграфный столб, скрип указателя со стертыми дождями и временем названиями, который флюгером вращался над бензопомпами старого автоцентра. Вон ржавые искореженные машины, вот дома, запорошенные песком чуть ли не до карнизов, вон побелевший, разъеденный ржавчиной гараж. Из многочисленных дыр доносилось воркование голубей, к которому, стоило подуть ветру, прибавился мерзкий запах помета.

– Всем быть начеку! – повторил Тео. – Тут лучше не задерживаться!

Колонна молча вошла в центр города. Здесь стояли дома посолиднее – трех-, а то и четырехэтажные, хотя многие рухнули, и под руинами оказались не только газоны и дворики, но и целые улицы. То и дело попадались впопыхах брошенные машины, отдельные даже с распахнутыми дверцами – застывшим во времени наглядным свидетельством панического бегства их владельцев. Кое-где на калифорнийском солнышке вялились трупы, которые Охранники называли мумиями, – растрескавшиеся от жары скелеты, склонившиеся над приборной панелью или прижатые к окну. О том, что скелеты человеческие, свидетельствовали где пучки волос с заколками и лентами, где часы на высохшей руке, которая без малого сто лет сжимала руль полузасыпанного песком грузовика. В Баннинге, эдаком жутком музее Старого времени, царила могильная тишина.

– Аж оторопь берет! – шепнул Арло. – Каждый раз велю себе не смотреть по сторонам и каждый раз смотрю.

На подъезде к эстакаде Алиша натянула поводья, подняла правую руку и спешно вернулась к колонне.

– Внизу трое спящих пикировщиков висят на балках над водоводом.

На лице Тео не дрогнул ни один мускул. Это гораздо опаснее, чем пикировщик в горном лесу, однако вступать в бой с троицей не следовало: день уже клонился к вечеру.

– Придется сделать крюк: телега где попало не проедет, нужен наклонный въезд. Лиш, ты согласна?

– Разумеется! Смыкаем ряды и ретируемся.

Они свернули на восток и ярдов через сто двинулись вдоль шоссе. Солнце стояло в четырех ладонях над горизонтом, значит, времени впритык. С телегой быстро не проберешься по утонувшей в песке улице, а от следующего въезда на шоссе их отделяло не меньше мили.

– А Лиш ведь дело говорила, – шепнул младшему брату Тео. – На обратном пути устроим облаву и уничтожим эту троицу.

– Если они не исчезнут.

– Нет, не исчезнут. – Тео задумчиво нахмурился. – Пикировщик, сшибающий белочек, – это одно. Эта троица – проблема посерьезнее. Похоже, они знают, что мы ходим этой дорогой.

Питера давно интересовало, что пикировщикам известно, а что нет. Они движимы лишь инстинктом или способны мыслить, строить планы и стратегии? Если верно второе, получается, они по-прежнему люди? Люди, какими были до заражения? О пикировщиках так мало сведений! Почему, например, одни приближаются к Стене, а другие нет? Почему иногда они рискуют охотиться даже средь бела дня, как тот пикировщик в горном лесу? Их атаки спонтанны или чем-то обусловлены? Почему они зачастую передвигаются тройками, неужели их действия взаимосвязаны и согласованы, как строки стихотворения? Сколько их всего рыщет в ночи? Уже более ста лет Колонию защищают стены и яркий свет прожекторов. Очевидно, те, кто ее строил, хорошо представляли, с каким врагом имеют дело, ну, или сравнительно хорошо. Тем не менее, глядя, как группы вирусоносителей появляются чуть ли не из-под земли, подкрадываются к освещенной зоне и исчезают, Питер чувствовал: перед ним единое целое; живое существо, вопреки заверениям Учительницы обладающее и сознанием, и душой. Питер считал, что при жизни человека душа и тело сосуществуют, а с наступлением смерти погибает и то, и другое. Такой вывод он сделал у смертного одра матери. Когда рваные звуки ее дыхания сменились тишиной, он понял: мамы, женщины, которую он знал с рождения, больше нет. Разве живое существо может не иметь души?

А вот и въезд! На севере, у подножия холма, в облаке летучей пыли Питер разглядел длинное низкое строение Торгового комплекса Эмпайр-вэлли, или попросту молла. Не раз и не два Питер наведывался туда «на охоту». За неполные сто лет все самое лучшее и интересное уже разобрали, но в огромном молле еще скрывалась масса полезного. И «Гэп», и «Джей Кру», и «Уильямс-Сонома», и «Рекриэйшнл иквипмент» давным-давно выпотрошили, как и большинство магазинов в южном крыле возле атриума. Зато оставался большой «Сирз» и «Джей-Си Пенни» – в обоих магазинах имелись и окна с пожарными выходами, при малейших признаках опасности позволяющие моментально выбраться на улицу, и нужные вещи вроде инструментов, сковородок и обуви. Питеру хотелось посмотреть что-нибудь для Маус и малыша, вероятно, о том же думал и Тео, но, увы, времени сейчас не было.

У наклонного въезда стоял погнутый ветрами знак с полустертой надписью:

10– Ш ССЕ СЪЕ Д

П ЛМ– СПР ГС 25

И ЬО 55

Алиша снова вернулась к группе.

– Внизу все чисто. Поторапливайтесь!

Благодаря приличному состоянию шоссе колонна снова набрала скорость. По Сан-Горгонио дул горячий ветер. Питеру казалось, ему обожжет и глаза, и все лицо. Кстати, он с самого привала не мочился… Нужно обязательно попить! Тео смотрел в бинокль, придерживая поводья одной рукой. Они приблизились к энергостанции настолько, что было видно, какие из турбин работают, а какие нет. Питер попробовал сосчитать работающие, но быстро сбился.

Когда съехали с Восточного шоссе, тень горы уже падала на долину. Вот, наконец, энергостанция – полуутонувший в земле бетонный бункер в окружении высокого забора. Забор держали под таким напряжением, что любой, кто прикоснется, моментально превращался в живой факел; за ограждением начиналась силовая магистраль, толстой медной змеей заползающая на почти отвесный восточный склон горы, который служил естественной преградой. Тео спешился и снял с шеи кожаный шнурок с ключом. Ключ отпирал щиток на столбе забора (с другой стороны был точно такой же), в котором имелись два тумблера: один – чтобы контролировать напряжение, другой – чтобы открыть ворота. Тео обесточил забор и удостоверился, что ворота распахнулись.

– Пошли!

К энергостанции примыкала небольшая конюшня, защищенная металлической крышей, с поилками для лошадей и насосом. Сперва Охранники и ремонтники припали к кранам сами, утолили жажду, умылись, смочили жесткие от пыли волосы. Потом Рей с Финном остались заниматься лошадьми и мулами, а Охранники зашагали к бункеру. Тео снова вытащил ключ и открыл люк.

Охранников встретил порыв холодного воздуха и гул механических вентиляторов. Питер почувствовал озноб. Одинокая лампа в сетчатом плафоне освещала металлическую лестницу, по которой они спустились на подземный этаж к второму люку, оказавшемуся приоткрытым. За ним была диспетчерская, кухня, склады и подсобки, а в самом конце – стойла для лошадей и мулов, куда животных заводили по пандусу.

– Здесь есть кто-нибудь? – позвал Тео, ногой распахивая люк настежь.

Ответа не последовало.

– По-моему… – начала Алиша.

– Знаю, – перебил Тео, – это странно.

Охранники спустились в люк. На столе посреди диспетчерской стояли свечи, тарелка с сухарями, банки с консервами и чугунный котелок с остатками жаркого – ужин, брошенный впопыхах как минимум сутки назад. Махнув ножом над котелком, Арло вспугнул стаю мух. Несмотря на жужжание вентиляторов, спертый воздух пах мужским потом и нагретой изоляцией. Единственными источниками света были датчики пульта управления, регистрирующие силу тока, мощность турбин и количество вырабатываемой энергии. Часы над пультом показывали без четверти семь.

– Где их черти носят?! – возбужденно проговорила Алиша. – Я что-то пропустила или вот-вот прозвенит Вечерний колокол?

Проверив склады и подсобки, Охранники убедились в том, о чем уже догадывались: на станции не было ни души. Они вышли на улицу, где, несмотря на сгущающиеся сумерки, царил зной. Рей и Финн ждали под навесом конюшни.

– Куда они подевались? – озадаченно произнес Тео.

Финн смял рубашку и, смочив водой, протирал грудь и руки.

– Пропал ящик с инструментами и мул. – Он взглянул на Рея, потом снова на Тео, точно говоря: «Есть идея». – Может, они до сих пор на турбинах. Порой Зандер допоздна задерживается.

О Зандере Филлипсе, начальнике станции, особо и сказать было нечего. Солнце, ветер и долгие часы одиночества сделали его сухарем и в прямом, и в переносном смысле. Казалось, Зандер даже разговаривать разучился: больше пяти слов из него не вытянешь.

– «Допоздна» – это до какого часа?

– Не знаю, – пожал плечами Финн. – Спроси сам, когда вернется.

– А кроме Зандера кто здесь работает?

– Только Калеб.

Тео выбрался из тени конюшни и глянул на турбины. Солнце опускалось за гору: еще немного, и тень накроет всю долину, до самой гряды на дальней стороне. А тогда придется закрыть люк. Пятнадцатилетнего Калеба Джонса, совсем мальчишку, в Колонии звали Сапогом.

– Так, у них пол-ладони, – наконец объявил Тео. Все это прекрасно знали, но он решил повторить и по очереди оглядел спутников, точно желая убедиться, что его слушают и понимают. – Давайте уведем животных с улицы!

Лошадей и мулов по пандусу завели в стойла и закрыли люк на ночь. Когда управились, солнце уже село за гору. Питер оставил Арло с Алишей в диспетчерской и подошел к Тео, который стоял у ворот с биноклем и разглядывал долину. Вечерняя прохлада окатила руки и загорелую шею. Во рту опять пересохло, на зубах скрипела пропахшая лошадьми пыль.

– Сколько будем ждать?

Тео не ответил. Вопрос был чисто риторическим, пустым сотрясанием воздуха. С Калебом и Зандером что-то случилось, иначе они давно бы вернулись на станцию. Питер думал об отце, да и Тео наверняка тоже. Демо Джексон свернул с Восточного шоссе и бесследно исчез на турбинном поле. Сколько в ту ночь ждали Зандер с Калебом, прежде чем закрыть люк, махнув рукой на Демо Джексона?

Услышав шаги, Питер обернулся: из бункера к ним шла Алиша. Девушка остановилась рядом с братьями и устремила взгляд на темнеющее поле. Пару минут все трое молча наблюдали, как наступает ночь. Когда тень горы доползла до подножия дальней гряды, Алиша достала нож и вытерла о свитер.

– Не хочу напоминать… – начала она.

– И не надо, – перебил Тео. – Ну все, довольно, закрываем люк!

* * *

«Живем сегодняшним днем, – так рассуждали в Колонии. – Не думаем ни об окрашенном в цвета смерти и боли прошлом, ни о будущем, которое может не наступить». Девяносто четыре человека жили под светом прожекторов только сегодняшним днем.

Однако у Питера порой возникали другие мысли. Когда вахта на Стене проходила спокойно или не удавалось заснуть, он частенько вспоминал родителей. Кое-кто в Колонии до сих пор верил в рай и небеса – мол, именно туда попадает душа после смерти тела, – но реалист Питер к их числу не принадлежал. Он воспринимал мир через конкретные образы, звуки и ощущения и считал: если душа умершего куда и попадает, то в живых. Учительница ли подтолкнула его к такому выводу или собственные рассуждения, но Питер сделал его давно, сразу после выхода из Инкубатора в настоящую жизнь. Пока он помнит родителей, их души живут в нем, а когда не станет его самого, воспоминания унаследуют потомки. Таким образом, не только он, Питер с родителями, но и все, кто давно ушел и кто только придет, смогут путешествовать сквозь века.

Лица родителей Питер уже забыл. Они стерлись из памяти первыми, всего за несколько дней, и теперь отца с матерью Питер помнил не зрительными, а целостными чувственными образами. Чувства и ощущения потоками текли сквозь его сознание: нежный голос матери, ее тонкие бледные руки, без устали трудившиеся, чтобы облегчить страдания больных; скрип отцовских сапог на мостках, его руку на своем плече (дело было во время ночной вахты, и Питер, в ту пору Младший охранник, отчаянно нуждался в поддержке); шум и суматоху в гостиной перед экспедициями в Темные земли (отец с дядей Уиллемом обсуждали маршрут); а после возвращения смех, шум и суматоху, но уже на крыльце, где путешественники ночи напролет пили самогон и рассказывали о своих приключениях.

Участвовать в экспедициях и искать приключения – именно об этом мечтал Питер, но чувствовал, что мечты не сбудутся. Он думал об этом, когда ночами, лежа без сна, прислушивался к зычным голосам и грубому смеху мужчин. В его характере не хватало важной черты, какой именно, он определить не мог, вероятно, определение не существовало в принципе. Не отвага и не самоотверженность… На языке почему-то крутилось слово «значительность», именно ей обладали все участники экспедиций. Питер чувствовал: когда они с братом повзрослеют, отец позовет с собой Тео, а его оставит дома.

Мать это тоже чувствовала. Она стоически перенесла и немилость, в которую стараниями Демо впала вся семья, и его отъезд, и украдкой брошенные взгляды колонистов – все знали правду, но говорили исключительно за глаза. Даже когда рак оставил от нее лишь обтянутый кожей скелет, она не сказала об отце ни одного худого слова. «Он живет в собственном мирке, но обязательно вернется». Слегла мать летом, в самую жару. Тео к тому времени стал Основным охранником, но до капитана еще не дослужился, поэтому уход за больной лег на плечи Питера. Он сидел с матерью день и ночь, кормил, одевал и даже помогал мыться. Оба сильно смущались, но понимали: других вариантов попросту нет. Вообще-то таких тяжелых больных клали в Больницу, только старшая медсестра Пруденс Джексон желала умереть дома – уговаривать ее было бесполезно.

То страшное лето с долгими днями и бесконечными ночами еще не кончилось – именно так казалось Питеру. Всякий раз, когда он вспоминал об этом времени, на память приходила услышанная в Инкубаторе история. Учительница рассказывала о черепахе, которая ползла к стене – шажок вперед, два назад, – и, разумеется, не доползла. «Шажок вперед, два назад» – именно так сложились последние три дня матери. Она периодически забывалась неспокойным сном, разговаривала, лишь когда Питер спрашивал, что делать дальше, и изредка смачивала губы водой. Дежурная медсестра Сэнди Чоу, навещавшая Пруденс вечерами, велела Питеру приготовиться. Свет прожекторов сочился сквозь крону растущего под окном дерева, и в комнате царил полумрак. Мамин лоб блестел от пота, а руки – в Больнице всегда такие проворные и неутомимые – без сил лежали на одеяле. Питер с вечера не отходил от ее кровати – боялся, что мама проснется, а его не будет рядом. Сэнди сказала откровенно: Пруденс осталось несколько часов, хотя неподвижные мамины руки сообщили горестную новость еще раньше.

«Как попрощаться? – недоумевал Питер. – Вдруг мама испугается? А что потом? Что потом заполнит страшную тишину?» С отцом попрощаться не удалось, во многом именно это было больнее всего: он просто сгинул, исчез без следа. Что бы сказал Питер, представься ему такой шанс? Пусть это эгоистично, но попросил бы: «Выбери меня! Не Тео, а меня. Прежде чем уйти, выбери меня!» Питер живо представлял, как в предрассветный час сидит с отцом на крыльце. Отец одет для дальней поездки верхом, в руках компас, он поднимает крышку большим пальцем и снова захлопывает. На этом сцена обрывалась – что ответил бы отец, Питер не знал.

Теперь умирала мать. Если уподобить смерть комнате, в которую входит душа, Пруденс Джексон уже стояла на пороге. Питер хотел сказать, что любит ее и будет очень скучать, но не мог подобрать слов. В семье он считался любимцем матери, а Тео – любимцем отца. Вслух об этом не говорили, просто так уж сложилось. Питер слышал, что у матери были выкидыши и как минимум один ребенок – судя по всему девочка – появился на свет раньше срока и умер, прожив лишь несколько часов. Питер в ту пору жил в Инкубаторе и подробностей не знал. Вероятно, поэтому Пруденс Джексон так сильно любила младшего сына – дело было не столько в Питере, сколько в ней самой и тех других, – его последнего удалось выносить, родить и выкормить.

Когда за окном забрезжил рассвет, дыхание Пруденс стало неровным, словно она давилась воздухом. Питер решил, что страшный момент настал, но мать неожиданно открыла глаза.

– Мама! – позвал он и взял ее за руку. – Мама, я здесь!

– Тео… – слетело с губ Пруденс.

«Боже, она меня не видит и не понимает, где находится!» – с отчаянием подумал Питер, а вслух сказал:

– Мама, это я, Питер! Хочешь, Тео приведу?

Но Пруденс смотрела не на сына, а в бездонную глубь своей души, в вечность.

– Позаботься о своем брате, Тео! Он не такой сильный, как ты! – Она закрыла глаза и больше не открывала.

Старшему брату Питер об этом не рассказал. Зачем? Порой он уверял себя, что ослышался или что мать бредила, но только к чему самообман? Она ведь выразилась очень четко и ясно. Сколько он ухаживал за матерью, сколько ночей не спал, а она видела у своего смертного одра Тео и именно к нему обратилась с последней просьбой.

* * *

О Зандере с Калебом больше не говорили. Охранники покормили лошадей, поели сами и ушли в подсобку, где стояли койки с грязными, набитыми затхлой соломой матрасами. Когда Питер устроился на койке, Финн с Реем уже храпели. Вообще-то в такую рань он обычно не ложился, но к тому времени бодрствовал почти сутки, поэтому заснул быстро.

Проснулся Питер вялым, сознание включилось не сразу. Его внутренний хронометр подсказывал: перевалило за полночь. Вокруг все спали, а вот койка Алиши пустовала. Темным коридором Питер выбрался в диспетчерскую и увидел девушку за столом: в свете датчиков она листала книгу. Взглянув на часы, Питер отметил: половина третьего.

– Как ты заснул среди такого храпа! – воскликнула Алиша, оторвавшись от книги.

Питер сел напротив.

– Я толком и не спал. Что читаешь?

Девушка захлопнула книгу и потерла глаза кончиками пальцев.

– Спроси что полегче! Так, на складе нашла, там их целые ящики. Вот, посмотри, если интересно! – Она протянула книгу Питеру.

Книга под названием «Там, где живут чудовища» была совсем тоненькой, текста чуть-чуть, зато картинки… На одной мальчишка, наряженный каким-то зверьком с хвостом и ушами, гнался за маленькой белой собакой. Питер осторожно переворачивал хрупкие, пропахшие плесенью страницы. В комнате мальчишки росли деревья, а однажды, в полнолуние, он сел в лодку и уплыл на остров чудовищ.

– «Когда Макс припыл на остров, чудовища завыли чудовищными голосами, заскрежетали чудовищными зубами, засверкали чудовищными глазами и заскребли чудовищными когтями. «А ну, тихо!» – скомандовал Макс и укротил их самым волшебным фокусом – заглянул в чудовищные желтые глаза и смотрел долго-долго, ни разу не моргнув. Чудовища испугались и провозгласили его самым чудовищным из чудовищ…» – прочел вслух Питер.

– Смотри в глаза и не моргай – вот и весь фокус, – пробормотала Алиша и подавила зевок. – Не представляю, какая в этом польза!

Питер закрыл книгу и отложил в сторону. Странная история, хотя Старое время вообще казалось странным. Как жили люди? Что ели и пили? О чем думали? Неужели не боялись ни тьмы, ни вирусоносителей?

– Ну, история-то выдуманная, сказочная, – сказал Питер. – Мальчишке все это снится.

Алиша вскинула брови, словно говоря: «Откуда такая уверенность? Откуда ты знаешь, каким был раньше мир?»

– Вообще-то я даже ждала, что ты проснешься. – Она встала и подняла с пола фонарь. – Хочу кое-что показать.

Через подсобки Алиша провела Питера на склад, заставленный металлическими стеллажами со всякой всячиной: инструментами, мотками проволоки и припоя, пластмассовыми емкостями с водой и спиртом. Девушка опустила фонарь на пол, шагнула к одной из полок и начала выкладывать содержимое на пол.

– Ну, что столбом стоишь?

– Ты что делаешь-то?

– Не видишь, что ли? И вообще, не ори, остальных будить незачем!

Когда полка опустела, Алиша взяла ее за один конец, Питер – за другой. Р-раз, и сняли! Полка упиралась в лист фанеры, а за ней… За фанерой притаился люк!

Алиша повернула кольцо и открыла люк. За ним по узкому туннелю змеилась вверх винтовая лестница. На полу у стены стояли металлические ящики. Ступеньки поднимались выше человеческого роста и исчезали во мраке. Спертый воздух пах пылью.

– Когда ты нашла этот туннель? – спросил изумленный Питер.

– В прошлом сезоне. Заскучала как-то вечером и давай на полках шарить! Видимо, это пожарный выход, его строители соорудили. Лестница ведет на технический этаж, а оттуда – на крышу.

– А что в них? – показав фонарем на ящики, спросил Питер.

– А в них самое интересное, – лукаво улыбнулась Алиша.

Они вместе вытащили один ящик из люка, и Питер разглядел его во всей красе: эдакий металлический сундук, четыре фута длиной и два фута шириной, с надписью «Корпус морской пехоты США» на боку. Алиша быстро открыла замки и подняла крышку. Питер увидел шесть блестящих черных предметов в пенопластовых гнездах и не сразу сообразил, что перед ним.

– Боже милостивый, Лиш!

Девушка вручила ему длинноствольную винтовку, прохладную и блестящую от смазки. «Надо же, легкая, почти невесомая! – подумал Питер. – Словно и не из металла вовсе!» Дульный срез сверкал даже в полумраке склада. Из огнестрельного оружия Питеру доводилось видеть лишь ржавые ружья и пистолеты, которые оставили военные. Все хранились на Оружейном складе, только все патроны расстреляли много лет назад. Никогда в жизни он не держал в руках таких чистых, новеньких, не тронутых временем стволов!

– Сколько их здесь?

– Двенадцать ящиков по шесть единиц в каждом и около тысячи патронов. На техническом этаже еще шесть ящиков.

Тревога и волнение сменились чисто мальчишеским желанием поиграть с новой игрушкой.

– Научи заряжать! – попросил Питер Алишу.

Девушка отвела затвор, отделила магазин, снарядив патронами, вставила его в горловину спусковой коробки, оттянула планку заряжания в крайнее заднее положение и отпустила.

– Целься, как из арбалета, – велела Алиша и, отвернувшись, показала как. – Суть в принципе та же, но с поправкой на отдачу. Главное, не нажимай на спусковой крючок, пока окончательно не убедишься, что готов выстрелить. Соблазн очень велик, но ты не поддавайся! – Она передала Питеру заряженную винтовку. Заряженную! Питер поднял ее на плечо и оглядел склад: во что бы прицелиться? В моток медной проволоки? Желание выстрелить из винтовки, почувствовать силу отдачи было огромным, и подавить его стоило немалых трудов.

– Помни, что я говорила про спусковой крючок, – сказала Алиша, – а еще что в магазине двадцать патронов. Теперь попробуй зарядить сам, посмотрим, как у тебя получится.

Питер поменял винтовку на незаряженную, повторил нехитрую последовательность: затвор – магазин – горловина – планка. Закончив, он дважды хлопнул по магазину: именно так делала Алиша.

– Ну, что скажешь?

Алиша наблюдала за ним, прижав ложе винтовки к бедру.

– Неплохо. Медленно, но в общем неплохо. Только не опускай ствол, не то ногу себе прострелишь!

Питер тотчас прижал винтовку к плечу.

– Вот уж не думал, что тебе нравятся такие игрушки.

– Они и не нравятся, – пожала плечами Алиша. – Поднимают слишком много шума и вселяют ложную уверенность. – Она протянула Питеру запасной магазин: на, мол, в сумку положи. – С другой стороны, если играть с ними умело, пикировщикам точно не понравится! – Она хмыкнула и ткнула себя в грудь. – Один выстрел в нужную точку, и все! С расстояния менее трех ярдов вообще мокрое место останется, но на это рассчитывать не стоит.

– Ты что, уже стреляла из такой винтовки?

– С чего ты взял?

Питер знал: допытываться бесполезно. Шесть ящиков штурмовых винтовок – разве Алиша устояла бы перед соблазном?

– Чьи это игрушки?

– Откуда мне знать? Судя по надписи на ящике, они принадлежат Корпусу морской пехоты США. Хватит вопросов, пошли!

Алиша с Питером влезли в туннель и устремились вверх по лестнице. Складывалось впечатление, что температура повышается с каждой ступенькой. Ярдов через десять они добрались до небольшой платформы, где начиналась другая лестница, а в потолке замаячил второй люк. Алиша опустила фонарь на платформу, приподнялась на цыпочки и стала крутить колесо. Они с Питером обливались по́том и с трудом дышали спертым, как им казалось, сгустившимся воздухом.

– Заклинило! – шепнула Алиша.

За дело взялся Питер. Пронзительно заскрипел ржавый металл, и колесо сдвинулось с места. Один поворот, другой – крышка люка открылась, и в туннель хлынул свежий ночной воздух, пахнущий пустыней, сухим можжевельником и мескитом. Теперь вместо потолка над головой была бесконечная тьма.

– Я пойду первая, потом тебя позову, – объявила Алиша, проворно вскарабкалась по лестнице и исчезла в ночном мраке.

Питер обратился в слух, но не уловил ни звука. Они попали на крышу, не защищенную ни одним прожектором. Питер сосчитал до двадцати, потом до тридцати. Пора искать Алишу?! Тут в отверстии люка появилось ее лицо.

– Оставь фонарь на платформе. Здесь все спокойно, пошли!

Лестница привела Питера на технический этаж, в царство труб и вентилей. Когда глаза привыкли к темноте, он разглядел у стен металлические ящики, а напротив лестницы – распахнутую дверь. Питер набрал в грудь побольше воздуха, шагнул за порог и оказался среди звезд.

Панический страх ударил под дых и сбил дыхание. Неужели он попал не на крышу, а прямо на небо? Колени задрожали, и Питер стал отчаянно хвататься за воздух, пытаясь нащупать что-нибудь материальное, осязаемое. Небо напоминало черный купол, а звезды… Звезды были везде и повсюду.

– Питер, дыши нормально! – велела Алиша. Неужели она так и придерживала его за плечи? Во тьме казалось, ее голос звучит далеко-далеко – и в то же время совсем рядом. Питер послушался и с наслаждением вдохнул прохладный ночной воздух. Наконец глаза окончательно привыкли к неяркому свету звезд, и он разглядел края крыши, упирающиеся в пустоту. Они с Алишей стояли рядом с вентиляционной шахтой.

– Ну, что скажешь?

Бесконечно долгую минуту Питер разглядывал ночное небо. Чем дольше он смотрел, тем больше звезд видел во тьме. Вот о чем рассказывал отец! Вот что он видел в экспедициях!

– А Тео знает?

– О чем? – со смехом уточнила Алиша.

– О люке, о винтовках, – обескураженно проговорил Питер. – Обо всем.

– Я ничего ему не показывала, если ты это имеешь в виду. А вот Зандер, видимо, в курсе, он же тут каждый закоулок знает! Хотя мне даже не намекнул!

Питер заглянул ей в глаза. Во тьме она выглядела иначе: вроде бы та же Алиша, которую он знал всю жизнь, и в то же время другая. Питер догадался, что она берегла «сюрпризы» именно для него.

– Спасибо!

– Не думай, это не специально для тебя! Проснись первым Арло, стоял бы сейчас на твоем месте.

Алиша лукавила, и Питер прекрасно это понимал.

– Все равно спасибо! – с чувством проговорил он.

Девушка подвела его к самому краю крыши. Теперь они стояли лицом к северу и смотрели на долину. Ветер так и не поднялся. Вдали темная громада гор упиралась в звездное небо. Алиша с Питером улеглись рядышком на еще теплый от дневного солнца бетон.

– Вот, возьми, пригодится! – сказала Алиша, достав что-то из сумки.

Прицел ночного видения! Алиша показала, как установить его на винтовку и отрегулировать кратность увеличения. Питер приник к видоискателю и чуть не онемел от удивления: на фоне прицельной сетки четко просматривались скалы и кусты, озаренные бледно-зеленым светом. Внизу на специальном дисплее появилась надпись: «212 ярдов». Стоило качнуть винтовку вперед или назад – цифры менялись. Невероятно!

– Думаешь, они до сих пор живы?

– Не знаю, – после небольшой паузы ответила Алиша. – Вряд ли, хотя подождать не мешает… – Она замялась и сменила тему: – По-твоему, сегодня утром я была слишком резка с Маус?

Вопрос очень удивил Питера: Алиша никогда раньше не сомневалась в своей правоте и не сожалела о содеянном.

– Да нет, не переживай. Ты сделала то, что нужно.

– Но ведь ее уход – огромная потеря для Охраны!

– Неважно! Ты же сама сказала: правила известны Маус не хуже, чем остальным.

– Даже беременная Маус лучше, чем Гейлин! Этот парень – настоящая вампирья чума. Господи, ну что она в нем нашла?!

Питер оторвался от глазка видоискателя. В небе было столько звезд, что, казалось, протяни руку – смахнешь парочку. Ничего красивее Питер в жизни не видел! Он думал об океанах, их названия напоминали слова из песни – Атлантический, Тихий, Индийский, Северный Ледовитый, – и об отце, стоявшем на берегу. Может, звезды и олицетворяют то, что имела в виду Тетушка, говоря о Боге из Старого времени, который царствовал на небесах и видел все, что творится на земле?

– Ты когда-нибудь… – начала Алиша. – Ну, когда-нибудь думал об этом?

– О чем? – повернувшись к девушке, спросил Питер. Алиша по-прежнему смотрела в глазок видоискателя.

Алиша нервно засмеялась. Питер даже не предполагал, что она так умеет.

– Господи, неужели придется вслух говорить? О том, чтобы найти себе пару, Питер, Маленьких завести.

Разумеется, он думал. К двадцати годам семьей обзаводились почти все колонисты, только служба в Охране этому не способствовала. Конечно, ночью сторожишь ворота, днем спишь или ходишь, как сомнамбула. Хотя, положа руку на сердце, причина заключалась не только в этом. Просто Питер считал, что ему не подходит семейная жизнь. Другим – да, а ему – нет. Девушки у него были, женщины – тоже, но каждая из них занимала его мысли не больше месяца. Потом он либо сам ставил точку в отношениях, либо незаметно подталкивал девушку к другому, более достойному, с его точки зрения, парню.

– Нет, серьезно не думал.

– А как же Сара?

– А что с Сарой? – вызывающе переспросил Питер.

– Да ладно тебе! – воскликнула Алиша, и Питер расслышал в ее голосе раздражение. – Каждому известно, что она хочет за тебя замуж. Она ведь тоже из Первой семьи, поэтому подходит тебе идеально. Так считает вся Колония!

– Почему ты вдруг заговорила о нас с Сарой?

– Ну, очевидно же, вы прекрасная пара!

– Мне не очевидно! – огрызнулся Питер. Раньше они с Лиш такие темы не затрагивали! – Слушай, – куда мягче начал он, – дело не в Саре, она чудесная девушка. Дело во мне. Не уверен, что хочу заводить с ней семью.

– А в принципе хочешь? Ну, то есть семью?

– В принципе да, наверное. Почему ты спрашиваешь? – Питер снова повернулся к Алише: прильнув к глазку видоискателя, та медленно прочерчивала винтовкой линию горизонта. – Лиш?

– Подожди, там кто-то шевелится!

– Где? – Питер мигом занял наблюдательную позицию.

– Там, чуть правее, – подняв дуло винтовки, показала девушка.

Питер глянул в глазок и увидел одинокую фигурку, мечущуюся среди кустов ярдах в ста от забора. Человек!

– Это Сапог, – объявила Алиша.

– Откуда ты знаешь?

– Зандер куда крупнее, а больше здесь никого нет.

– Он один?

– Не знаю. Хотя подожди, нет, не один! Смотри на десять градусов правее!

На десять градусов правее, ярдах в двухстах от Калеба, Питер увидел зеленую вспышку, мячиком скачущую по песку, потом вторую, третью. Они стремительно приближались, точнее – брали Калеба в кольцо.

– Что они делают? Почему просто не нападут?

– Понятия не имею!

Тут послышался отчаянный крик.

– Откройте ворота! Откройте! – В голосе Калеба звенел панический страх.

– Вот чума! – Алиша вскочила на ноги. – Побежали!

Оба вернулись на технический этаж. Из ящика у стены Алиша вытащила престранный пистолет с коротким широким стволом. Питер аж рот разинул, но к расспросам ситуация явно не располагала. Минутой позже они снова лежали плашмя на крыше. Алиша прицелилась и выстрелила.

В небо взмыла сигнальная ракета с шипящим огненным хвостом. Питер инстинктивно чувствовал, что смотреть нельзя, но побороть соблазн не сумел – добела раскаленный шар тут же обжег глаза. В верхней точке траектории ракета взорвалась, осветив все поле.

– Мы выиграли для него минуту, – сказала Алиша. – На другом конце крыши есть лестница. – Оба вскинули винтовки на плечо и бросились бежать.

Первой спустилась Алиша, резво, проворно, едва касаясь ногами перекладин. Дождавшись Питера, она выпустила еще одну ракету, и они помчались к забору. Калеб стоял за воротами, а ослепленные пикировщики попрятались в мрак.

– Пустите меня, пожалуйста!

– Черт, у нас нет ключа! – шепнул Питер.

Алиша подняла винтовку и прицелилась в щиток. Полыхнул огонь, посыпались искры, и щиток упал со столба.

– Калеб, перелезай!

– Я же поджарюсь!

– Нет, забор обесточен! – горячо заверила Алиша и взглянула на Питера. – Он ведь обесточен?

– Понятия не имею.

Девушка шагнула к воротам и, прежде чем Питер вымолвил хоть слово, прижала к ним ладонь.

Ничего не случилось.

– Скорее, Калеб, скорее!

Сапог втиснул пальцы между столбов и начал карабкаться. Едва погасли последние искры второй вспышки, тени удлинились. Алиша зарядила в пистолет еще одну ракету и выстрелила. Подгоняемая дымным хвостом ракета взмыла к небесам и разорвалась, ярко осветив поле.

– Это последняя! – объявила девушка. – У нас секунд десять, пока пикировщики не сообразили, что забор обесточен.

Калеб уже оседлал забор.

– Пошевеливайся! – крикнула ему Алиша.

Паренек спрыгнул с пятнадцатифутовой высоты, перекувыркнулся и вскочил на ноги. Его грязное, перемазанное соплями лицо блестело от слез. «Надо же, босой! – машинально отметил Питер, а потом подумал: – Через пять секунд снова воцарится тьма».

– Эй, ты не ранен? – спросила Калеба Алиша. – Бежать сможешь?

Сапог кивнул, и все трое понеслись к станции. Питер почувствовал вирусоносителей даже раньше, чем увидел: он обернулся, когда один из них перемахивал через забор. Внезапно прямо над ухом Питера раздался выстрел. Мерзкая тварь, подстреленная Алишей, кувыркнулась в воздухе и рухнула на утоптанный дворик.

Девушка прильнула к глазку видоискателя и выстрелила еще три раза подряд.

– Уводи мальчишку! – крикнула она.

Питер с Калебом бросились к лестнице, а Алиша без остановки поливала пикировщиков огнем. Треск выстрелов эхом разносился по всему двору. Несколько тварей перемахнули через забор. Питер с винтовкой за спиной вскарабкался на верхнюю перекладину и обернулся. Паля по пикировщикам, Алиша пятилась к стене, а когда патроны кончились, отшвырнула винтовку и стала подниматься вверх по лестнице. Питер тотчас прицелился в ближайшую тень и спустил курок. Ствол дернулся, пуля улетела неизвестно куда, зато сам Питер чуть не рухнул на землю: так сильно его тряхнула мощнейшая отдача.

– Смотри, куда палишь! – закричала Алиша, прижимаясь к перекладинам. – Целься, мать твою, целься!

– Я стараюсь!

К лестнице ползли сразу три вирусоносителя. Питер шагнул вправо и прижал винтовку к плечу. «Целься, как из арбалета!» Попасть он, конечно, не попадет, но хотя бы распугает тварей! Питер спустил курок – вирусоносители отскочили от лестницы и растворились во тьме. Он выиграл не больше двух-трех секунд.

– Заткнись и быстрее поднимайся! – крикнул Питер Алише.

– Так и сделаю, если прекратишь в меня стрелять!

Когда девушка оказалась на верхней ступеньке, Питер схватил ее за руку и рывком затащил на крышу.

– Питер, Алиша, за вами пикировщик! – крикнул из люка Калеб.

Алиша полезла в люк за Калебом, а Питер обернулся: на краю крыши действительно стоял пикировщик. Поднять винтовку на плечо – прицелиться – спустить курок. Увы, нехитрый алгоритм занял слишком много времени, и, когда громыхнул выстрел, пикировщика на крыше уже не было.

– Все, хватит! – скомандовала Алиша. – Залезай в люк!

Питер рухнул прямо на Калеба, который под его тяжестью сложился, как перочинный ножик. Сам Питер больно ударился лодыжкой и выронил винтовку, с грохотом отлетевшую в сторону. Алиша перешагнула через них и попыталась закрыть люк, но что-то мешало, что-то держало его с той стороны. Девушка стиснула зубы и уперлась ногами в лестницу.

– Не могу… Не получается!

Питер с Калебом вскочили на ноги и бросились на помощь, но, как ни тянули на себя люк, ничего не получалось: державший его с той стороны был куда сильнее. Лодыжку Питер повредил, но в такой момент боль не имела значения. Он обвел взглядом платформу: где же винтовка? Вон, на площадке лестницы, ведущей в туннель.

– Давайте отпустим люк, – предложил Питер. – Другого варианта нет.

– Да ты свихнулся! – возмутилась Алиша, но, судя по огоньку в глазах, моментально разгадала замысел Питера. – Ладно, отпустим. – Она повернулась к Калебу: – Ну, готов?

Парнишка кивнул.

– Раз… два… три!

Люк отпустили. Питер в выпаде поднял винтовку, развернулся и ткнул стволом в открывшийся люк. Целиться времени не было, и он искренне надеялся, что не придется.

Так и получилось. Дуло винтовки попало прямо в разверстую пасть вирусоносителя и, скользнув между крепкими зубами, уперлось в гортань. «Не двигайся!» – мысленно скомандовал Питер, заглянул в чудовищные глаза и прострелил голову тому, кто еще недавно был Зандером Филлипсом.

21

Самым существенным различием между Старым временем и современностью Майкл Фишер считал вовсе не вирусоносителей, а электричество.

Нет, разумеется, вирусоносители создавали серьезную проблему, точнее, сорок два с половиной миллиона серьезных проблем, если верить документам, которые хранились на посту аварийной бригады за Щитовой. В распоряжение Майкла Штепселя попала целая хроника последнего этапа эпидемии. «Колорадский вирус, штаммы 1-13, национальное и региональное резюме по некоторым параметрам надзора» – издание Центра по контролю и профилактике заболеваний, Атланта, штат Джорджия; «Протоколы переселения жителей городских районов зон 6–1» – издание Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям, Вашингтон, округ Колумбия; «Эффективность вторичной профилактики геморрагической лихорадки (разновидность Колорадского вируса) у нечеловекообразных обезьян» – издание Научно-исследовательского института инфекционных заболеваний Медицинской службы Вооруженных сил США, Форт-Детрик, штат Мэриленд, и так далее и тому подобное. Кое-что Майкл понимал, кое-что – нет, но, в сущности, все документы свидетельствовали об одном – коэффициент смертности среди зараженных равнялся десяти процентам. Из десяти укушенных погибал лишь один. Если предположить, что к началу эпидемии население США, Канады и Мексики составляло пятьсот миллионов человек, временно отбросить все другие страны – о них информации почти не сохранилось – и для самих вирусоносителей принять коэффициент смертности в скромных пятнадцать процентов, получается, что между Беринговым проливом и Панамским перешейком бродят сорок два с половиной миллиона кровожадных тварей, которые пожирают всех теплокровных с температурой тела от тридцати шести до тридцати восьми градусов Цельсия, то есть девяносто девять целых девяносто шесть сотых процента млекопитающих: от мышей-полевок до гризли.

«Да, проблема серьезная! – думал Майкл. – Но обеспечьте меня электричеством, и я расправлюсь с вирусоносителями раз и навсегда!» Старое время казалось настоящим электрическим раем, у Майкла даже голова кружилась. Миллионы миль проводов, миллиарды ампер тока… Представить хотя бы огромные электростанции, превращающие скрытую энергию земли в ликующее восклицание, которое разносит по сети каждый ампер тока: «Да! Да! Да!»

А техника… Чудесные блестящие и гудящие приспособления! Не только компьютеры, диски блю-рей и сотовые телефоны – эти чудеса, вывезенные из мертвых городов, десятками хранились на посту Аварийной бригады, – но и чудеса повседневные, вроде фенов, микроволновых печей и ламп накаливания, все опутаны проводами, подключены к сети…

Порой казалось, электричество еще здесь, дожидается, чтобы он, Майкл Фишер, нажал на кнопку выключателя и вернул мировую цивилизацию на круги своя.

Наверное, он проводил слишком много времени в Щитовой в полном одиночестве. Да, пожалуй. Вообще-то Майкл работал вместе с Элтоном, но в плане общения это практически равнялось одиночеству. «Какая сегодня погода?» плюс «Что на обед?» – разве это общение?! Другими словами, Майкл не отрицал: одиночество сказывается.

Вокруг еще столько источников энергии! Дизельные генераторы, размером с целые города; огромные заводы с резервуарами, полными сжиженного газа; акры солнечных батарей, не мигая смотрящих на солнце среди пустынь; миниатюрные ядерные аккумуляторы, гудящие, как губная гармоника, – их регулирующие стержни медленно и неумолимо нагреваются до тех пор, пока какой-нибудь крошка аккумулятор не взорвется, обдав все вокруг радиоактивным паром, а давно забытый космический спутник, снабженный таким же мини-аккумулятором, запечатлеет предсмертные агонии своего брата, но рано или поздно «умрет» сам и крошечной светящейся кометой понесется к Земле.

Какое расточительство, какая досада! Времени остается все меньше и меньше.

Ржавчина, коррозия, дождь, ветер. Острые зубы мышей, едкие экскременты насекомых, безжалостные челюсти десятилетий. Война природы с машинами, дикости с цивилизацией. Энергия, которую человеку удалось выжать из земли, возвращается обратно с неумолимостью утекающей в канализацию воды. Еще чуть-чуть, и на планете не останется ни единого столба с проводами высокого напряжения, если, конечно, они остались до сих пор.

Человеческая цивилизация погибнет за сто лет. Один век с начала конца – и последние прожекторы погаснут.

Хуже всего то, что Майклу доведется при этом присутствовать. Аккумуляторы разрушаются, разрушаются с катастрофической скоростью. Майкл видел это собственными глазами по дрожанию индикаторных полос на стареньком ЭЛТ-мониторе. На какой срок службы рассчитаны аккумуляторы? На тридцать лет? На пятьдесят? Чудо, что по прошествии века они все еще способны накапливать энергию! Ветряные турбины можно использовать вечно, но без аккумуляторов, способных сохранять вырабатываемую ими энергию, одна безветренная ночь оставит Колонию ни с чем. Аккумуляторы не подлежат восстановлению: их изготавливали с расчетом на скорую замену. Можно до посинения менять оболочку, счищать ржавчину, устанавливать новые контроллеры, и все впустую, потому что «умирает» мембрана, ее полимерные электроды накрепко склеиваются молекулами сульфокислоты. Все это мерзким дрожанием индикаторных полос ЭЛТ-монитор ежедневно сообщал Майклу. Если армия США не появится с партией свеженьких аккумуляторов – «Ох, ребята, мы про вас забыли!» – через год, максимум два, прожекторы погаснут. Тогда ему, Майклу Штепселю, придется объявить: «Слушайте, слушайте, у меня плохие новости! Знаете, что нас ждет? Гибель во тьме! Сколько мог, я обслуживал прожекторы во благо Колонии, но теперь мы с вами все умрем!»

Об этом Майкл рассказал только Тео – не Гейбу Кертису, который формально считался старшим по энергопотребляющему оборудованию, но, заболев, переложил все обязанности на Майкла с Элтоном, не Санджею, не Старику Чоу, даже не родной сестре Саре, – а Тео. Почему именно Тео? Потому что он – член Семейного совета и, главное, друг. Вообще-то старший из братьев Джексонов казался мрачноватым («Страдает от сердечной раны», – решил проницательный Майкл), да и говорить человеку, что его и остальных ждет скорая гибель, ой как нелегко! Вероятно, Майкл думал о дне, когда придется объявить новость колонистам, и надеялся, что Тео возьмет эту незавидную обязанность на себя или хотя бы морально поддержит. Даже Тео, который понимал куда больше остальных, считал аккумуляторы чуть ли не явлением природы, а не творением человека, которое подчиняется законам физики. Мол, аккумуляторы были, есть и будут всегда, как солнце, небо и камни. Аккумуляторы впитывают вырабатываемую турбинами энергию, снабжают ею прожекторы, а если возникнут проблемы, специалисты по энергопотребляющему оборудованию их решат. «Верно, Майкл? – спросил Тео. – Ты же решишь проблему? Отремонтируешь аккумуляторы?» Майкл попытался объяснить, что к чему, еще раз, другой, третий, а потом в изнеможении покачал головой и решил описать ситуацию элементарно простой фразой – разжевать и в рот положить.

– Тео, ты меня не слушаешь! Я имел в виду совсем другое. Через год-два прожекторы погаснут. По-гас-нут.

Они сидели на пороге маленького – всего один этаж – каркасного дома, в котором Майкл жил вместе с Сарой. К счастью, сестра отсутствовала: пасла стадо, ухаживала за пациентами в Больнице или навещала дядю Уолта, убедиться, что он ест и не ходит под себя, – в общем, разрывалась на части. День клонился к вечеру. К дому, который высокопарно называли «резиденцией Фишеров», примыкал луг, где пасли лошадей. Нынешним летом засуха наступила раньше, чем обычно, – луг побурел и покрылся запыленными проплешинами.

– Погаснут… – ошарашенно повторил Тео.

– Да, – кивнул Майкл.

– Говоришь, через год-два?

– Может, чуть позже, но это вряд ли. Скорее чуть раньше.

– И ты ничего сделать не можешь?

– Ни я, ни кто другой.

Тео резко выдохнул, словно получив под дых.

– Понятно… – покачал головой он. – Понятно, черт подери! Кому еще ты об этом сказал?

– Никому, – пожал плечами Майкл. – Только тебе.

Тео поднялся и шагнул к лестнице. Воцарилась тишина.

– Нужно перебираться в другое место, – наконец сказал Майкл, – или искать другой источник энергии.

Тео смотрел на выжженный солнцем луг.

– У тебя есть конкретные предложения?

– Нет, я просто констатирую факт. Когда износ аккумулятора превысит восемьдесят процентов…

– Знаю, знаю, ты уже говорил: прожекторы погаснут.

– Что нам делать?

– Господи, откуда мне знать? – невесело засмеялся Тео.

– А… другим рассказать стоит? – неуверенно спросил Майкл, вглядываясь в лицо друга. – Ну, чтобы готовились?

Тео задумался.

– Нет, не стоит, – покачал головой он.

Больше к неприятной теме друзья не возвращались. Когда состоялся тот разговор? Более года назад, перед свадьбой Маус и Гейлина, первой за долгое-долгое время. Счастью молодых радовалась вся Колония, даже Майкл, насколько позволял страшный секрет. Многие удивлялись, что Маус выбрала Гейлина, а не Тео. Только Майкл знал истинную причину – или предполагал, что знает. В день разговора на крыльце он прочел ее в глазах Тео. В душе друга что-то надломилось, и, похоже, навсегда – заживить не удастся.

Оставалось лишь ждать. Ждать и слушать.

* * *

Вообще-то слушать радио запрещалось. Причина, насколько разобрался Майкл, сводилась к перенаселенности Колонии. Именно благодаря радио Колонию в самом начале ее существования разыскали Приблудшие. Их появления строители не предусмотрели, ведь Колонию строили не на века, а на короткий промежуток времени. Как следствие, в семнадцатом году, то есть семьдесят пять лет назад, радиоприемник уничтожили, антенну разрубили на части и выбросили их на свалку.

Майкл понимал: в то время подобное решение было вполне обоснованным. Военные знали, где находится Колония, запасы продуктов и горючего стремительно таяли, места не хватало. Но ведь сейчас все иначе: изнашиваются аккумуляторы, вот-вот погаснут прожекторы, грядет гибель во тьме.

Вскоре после разговора с Тео – прошло максимум несколько дней – Майкл наткнулся на старый вахтенный журнал. Хотя, с учетом ситуации, «наткнулся» звучит не совсем верно. В тихий предрассветный час Майкл сидел в Щитовой за пультом управления, следил за мониторами и листал книгу «Детские имена», которую одолжил у Учительницы. Он так истосковался по новым книгам, что к утру дошел до буквы «И». Вдруг то ли от тревоги, то ли от скуки, то ли от будоражащей воображение мысли, что, сложись все иначе, родители назвали бы его Икабодом (представить только, Икабод Штепсель!), Майкл взглянул на полку над ЭЛТ-монитором и – бинго! Между мотком припоя и дисками Элтона («Билли Холидей поет блюз», альбом «Роллинг стоунз» под названием «Стики фингерз», «Лучшие танцевальные хиты» и альбом группы «Йо мама», песни из которого напоминали Майклу отборную ругань, хотя в музыке он совершенно не разбирался) примостился блокнот с тонким черным корешком. На ту полку Майкл смотрел, наверное, тысячу раз, но блокнот прежде не видел. Надо же, непрочитанный, неизученный блокнот! А он-то думал, что перечитал и изучил все! Майкл снял находку с полки, а когда открыл, в глаза бросилось знакомое имя, написанное четким почерком инженера, – Рекс Фишер. Это же прапра(прапра?)дедушка! – «Рекс Фишер, Первый инженер по энергопотребляющему оборудованию, Первая колония, Республика Калифорния». Что за черт? Как он пропустил такое?! Переворачивая сморщенные от влаги и времени страницы, Майкл за несколько секунд успел разложить информацию на части, проанализировать и, сложив воедино, уяснить, что представляет собой тоненький блокнот. Страницу за страницей заполняли столбики цифр: в первом – записанные на старый манер даты, во втором – часы и минуты, в третьем, насколько разобрал Майкл, – частота вещания, а в четвертом, крайнем справа, – краткие, не более двух-трех слов, комментарии, из которых вырисовывались целые истории: «Автоматический аварийный радиомаяк», или «Пятеро выживших», или «Армия?», или «Трое по пути из Прескотта, штат Аризона». В комментариях мелькали и другие географические названия: Огден, штат Юта; Кервилл, штат Техас; Лас-Крусес, штат Нью-Мексико; Ашленд, штат Орегон. Целые сотни записей обрывались кратким объявлением: «Приказом Семейного совета радиовещание прекращено».

Когда Майкл прочел последнюю запись, уже светало. Едва он затушил фонарь и поднялся, зазвонил Утренний колокол: три звучных «бам!» через равные промежутки времени, потом еще три для тех, кто прослушал или не понял смысла предыдущих, – солнце встало, мы живы! Майкл пересек узкую диспетчерскую, заставленную пластиковыми контейнерами с промасленными инструментами и высоченными стопками грязной посуды (почему Элтон не ест в подсобке? просто отвратительно!), подошел к щиту с выключателем и погасил прожекторы. Как всегда, Утренний колокол принес Майклу удовлетворение хорошо сделанной работой: колонисты благополучно пережили ночь и готовы встретить новый день. Лучше него даже Алиша Нож не справилась бы! Когда Майкл поднял голову и заметил журнал, перед глазами снова встала Алиша. Что греха таить, случалось с ним подобное, причем частенько! Перед мысленным взором возникала Алиша с ореолом сияющих на солнце волос. Именно такой Майкл увидел ее однажды вечером, когда девушка закрывала Оружейный склад и не обратила внимания, что он идет навстречу ей по тропке. Красота… Сколько раз Майкл вспоминал девушку с золотисто-медными волосами, столько раз дух захватывало! А ведь такую язву, как Алиша Донадио, надо еще поискать! В Колонии у нее достойных соперниц нет – хотя, в общем-то, и сравнивать особо не с кем…

Майкл вернулся к пульту и проделал обычные манипуляции – поставил аккумуляторы на зарядку, включил вентиляторы и открыл клапаны. Судя по показаниям датчиков, за ночь аккумуляторы разрядились на семьдесят два процента, но сейчас зеленые столбики, обозначающие количество энергии, замерцали и поползли вверх.

Майкл повернулся к Элтону – тот вроде бы дремал в кресле, но разве точно определишь? Спал Элтон или бодрствовал, его глаза тонкими, вечно слезящимися полосками желтоватого желе проглядывали из-под век, которые никогда не смыкались полностью. Бледные руки возлежали на животе, а на ушах красовались неизменные наушники – из них сутки напролет лилась любимая музыка: «Битлз», «Бойз-би-вэр», Арт Лундгрен с девичьим фольк-оркестром (этот диск единственный более-менее нравился Майклу).

– Элтон! – позвал Майкл и, не дождавшись ответа, чуть повысил голос: – Элтон!

Старик – Элтону было как минимум пятьдесят – вздрогнул и проснулся.

– Чума вампирья! Майкл, сколько времени?

– Расслабься, уже утро! Ночь мы оттрубили.

Элтон откинулся на спинку кресла – пружины жалобно заскрипели – и опустил наушники на морщинистую шею.

– Тогда зачем разбудил? Как раз хорошая песня началась…

Больше всего на свете Элтон обожал слушать музыку и выдумывать истории о сексуальных похождениях. Каждую ночь ему снились невероятные утехи с женщинами, которые давно умерли, и, следовательно, не могли назвать его лгуном. Все сны он в мельчайших подробностях пересказывал Майклу. Они, мол, навеяны воспоминаниями о бурной юности! Только Майкл не сомневался, все это брехня: Элтон же нос из Щитовой не высовывает! Полная перхоти голова, клокастая бородка, серо-зеленые зубы, облепленные остатками позавчерашнего завтрака, – ну кому он нужен, такой красавец?!

– Хочешь, сон расскажу? – Старик многозначительно вскинул брови. – Сон про сеновал… Тебе точно понравится!

– Элтон, давай чуть позже. Я… я кое-то нашел. Блокнот!

– Ты разбудил меня, потому что нашел блокнот?

Майкл пододвинул кресло и положил журнал старику на колени. Элтон провел пальцем по обложке, устремил невидящий взгляд куда-то вверх, поднес блокнот к носу и принюхался.

– Судя по всему, это вахтенный журнал твоего прапрадеда. Он целую вечность тут болтается! – Элтон вернул журнал Майклу. – Сам я его не читал. Ну как, есть в нем что интересное?

– Элтон, откуда он взялся?

– Понятия не имею. Порой вещи появляются как из-под земли, именно когда они больше всего нужны.

Майкл догадался, почему не замечал блокнот раньше: его на той полке не было.

– Ты поставил его над монитором?

– Стоп, Майкл! Радио запрещено, сам прекрасно знаешь.

– Ты разговаривал с Тео?

– С каким еще Тео?

Майкла душил гнев: почему нельзя прямо ответить на поставленный вопрос?

– Элтон…

Старик не дал ему договорить, предостерегающе подняв руку.

– Эй, только не надо выпрыгивать из штанов, ладно? Я с Тео не разговаривал, а вот ты – наверняка. Я вообще ни с кем, кроме тебя, не разговаривал… – Элтон сделал паузу. – Знаешь, Майкл, ты похож на отца больше, чем думаешь. Врать твой отец тоже не умел.

Почему-то Майкл не удивился. В изнеможении рухнув в кресло, он почувствовал какое-то облегчение.

– Что, быстро аккумуляторы разрушаются? – спросил Элтон.

– Угу… – Майкл кивнул и почему-то уставился на свои ладони. – Быстрее всего – пятый, со вторым и четвертым дела чуть лучше, а первый и третий заряжаются неравномерно. Сегодня к утру суммарная емкость аккумуляторов была заполнена лишь на двадцать восемь процентов, а к Первому вечернему колоколу не наберется и пятидесяти пяти.

– Получается, месяцев через шесть нам грозит частичное затемнение, а через тридцать – полное. Твой отец думал примерно так же, – кивнул Элтон.

– Папа знал?

– Майкл, твой папа на аккумуляторах собаку съел! Он давно это предвидел.

Да, все правильно… Страшный секрет знал и отец, и, скорее всего, мать. К сердцу уже в который раз потянулись ледяные щупальца страха. Не хочет он об этом думать, не желает!

– Ну, что молчишь?

Чтобы успокоиться, Майкл вздохнул поглубже. Ну вот, придется хранить еще одну тайну. Он справится и, как обычно, затолкает правду на самое дно сознания.

– Объясни, как собрать приемник! – потребовал Майкл.

* * *

По словам Элтона, проблема заключалась не в приемнике, а в горе.

Прежде радиомаяк стоял на вершине, а от него к радиопередатчику на Щитовой вдоль силовой магистрали тянулся трехмильный изолированный провод. После принятия Единого закона антенну сняли и уничтожили. Без нее они оказались безнадежно заблокированы на востоке, а электромагнитные помехи аккумуляторной батареи гасили все сигналы, которые мог бы уловить приемник.

Оставалось два пути: попросить у Семейного совета разрешения вернуть антенну или как-нибудь усилить сигнал.

Что тут выбирать? Не объяснив причину, разрешения не попросить. Другими словами, пришлось бы рассказать Совету про аккумуляторы, а это исключалось в принципе. Если колонисты узнают правду, все остальное отодвинется на второй план. Дело было не только в аккумуляторах, за которые отвечал Майкл, а в желании спасти Колонию. Нельзя лишать людей надежды! Единственным вариантом было разыскать другую колонию, не говоря никому ни слова. Если удастся найти такую и установить радиоконтакт, значит, ее жители решили проблему с энергией, а следовательно, и со светом. Если никто не разыщется, если конец неминуем, пусть о нем лучше никто не знает.

Тем же утром Майкл приступил к работе. На посту Аварийной бригады среди старых ЦПУ, ЭЛТ-мониторов, плазменных панелей, контейнеров с сотовыми и блю-реями пылились древний стереоприемник, который улавливал лишь AM– и FM-сигналы (его можно было использовать как основу) и осциллограф. Ради маскировки Майкл пересадил внутренности приемника на шасси обычного ЦПУ – заметить лишний ЦПУ мог только Гейб, но, судя по рассказам Сары, в Щитовую бедняге уже не вернуться – и через аудиопорт подсоединил к пульту управления. В системе контроля аккумуляторов имелся простенький медиаплеер, и Майкл без труда перенастроил эквалайзер, чтобы отфильтровывать гул аккумуляторов. Без передатчика вещать они не смогут, значит, придется собирать его из подручных средств. А пока следовало запастись терпением и ловить более-менее приличные сигналы с запада.

Таковых не обнаружилось.

Нет, сигналов было множество, от УНЧ до СВЧ. Сигналы вышек-ретрансляторов, работающих на солнечных батареях, сигналы геотермальных станций, до сих пор подпитывающих энергосистему, и даже сигналы спутников, исправно передающих приветы из космоса и наверняка гадающих, куда делись земляне. Целый мир электронного шума, но ни единого сигнала от живых людей!

Элтон надевал наушники, закатывал незрячие глаза и дни напролет просиживал у радио. Майкл отделял сигнал, отфильтровав шум, посылал его в усилители, а оттуда после вторичной фильтрации – в наушники. Элтон абстрагировался от всего происходящего, кивал или трепал клокастую бородку и негромко объявлял: «Что-то слабое, прерывистое, вроде старого аварийного радиомаяка»; или: «Сигнал из-под земли, наверное, шахта какая-то»; или «Здесь ничего нет, давай дальше».

Так они и проводили целые сутки – Майкл у ЭЛТ-монитора, Элтон с наушниками, погруженный в сигналы почти вымершей цивилизации. Каждый пойманный сигнал Майкл фиксировал в журнале – отмечал дату, время, частоту и вносил комментарии. Затем процедура повторялась снова.

Элтон родился слепым, но Майкл не слишком его жалел, вернее, жалел, но не из-за этого. Слепоту пожилого напарника он считал скорее чертой характера, чем неполноценностью. Слепоту вызвала радиация. Родители Элтона были Приблудшими Второй волны, которые появились в Колонии пятьдесят с лишним лет назад, когда пали поселения Баха. Уцелевшие жители двинулись на север и угодили прямо в зараженные радиацией руины Сан-Диего. До Колонии добрались двадцать восемь человек: те, кто мог стоять, несли на руках ослабевших. Беременная мать Элтона металась в горячечном бреду и умерла сразу после родов, а отцом мог быть любой: имен Приблудших Второй волны никто спросить не успел.

В принципе, Элтон неплохо приспособился. За пределами Щитовой ходил с тростью, но «в люди» выбирался крайне редко – день-деньской просиживал за пультом управления и занимался одному ему известными делами. После Майкла Элтон считался лучшим в Колонии экспертом по аккумуляторам – колоссальное достижение, с учетом того, что он ни разу их не видел. Впрочем, Элтон серьезно утверждал, что слепота – настоящее благо, незрячего, мол, обманчивой внешностью не проведешь.

– Майкл, аккумуляторы – как женщины, – то и дело повторял он. – Их надо слушать.

Вечером пятьдесят четвертого дня лета – через четыре дня после того, как Охранник Арло Уилсон убил пикировщицу у заградительной сети, – незадолго до Первого вечернего колокола Майкл запустил систему контроля аккумуляторов, и на экране задрожали шесть зеленых индикаторных полос. Итак, второй и третий аккумулятор зарядились на пятьдесят четыре процента, четвертый и пятый – чуть меньше чем на шестьдесят, а первый и шестой – ровно на пятьдесят. Зеленая цифра температуры совпадала на всех шести – тридцать один градус Цельсия. Средняя скорость ветра на турбинном поле составляла восемь миль в час с порывами до двенадцати. Майкл пробежал глазами контрольную таблицу, зарядил конденсаторы, проверил все реле. Как выразилась Алиша? «Нажимаешь на кнопку – свет загорается»? Надо же, как мало понимают колонисты!

– Еще раз проверь второй аккумулятор, – посоветовал Элтон, отправляя в рот ложку овечьего творога.

– Со вторым полный порядок.

– Проверь-проверь, сам увидишь!

Майкл вздохнул и снова запустил систему контроля. В самом деле, заряд номера два падал: пятьдесят три процента, пятьдесят два, а температура помаленьку росла. Так и подмывало спросить Элтона: «Как догадался?», только ответ Майкл знал заранее: «Услышал».

– Отключи реле, – продолжал Элтон, – потом подключи снова и проверь, стабилизируется ли заряд.

До Второго вечернего колокола оставались считаные секунды. «В крайнем случае поначалу можно ограничиться пятью аккумуляторами и быстренько выяснить, в чем проблема», – подумал Майкл, отключил реле, подождал минутку, чтобы линия очистилась, и снова подключил. Индикаторная полоска застыла на отметке пятьдесят пять процентов.

– Все дело в статическом электричестве, – под аккомпанемент Второго колокола проговорил Элтон и покачал ложкой. – Хотя реле тоже глючит, пора его заменить.

Дверь Щитовой открылась, и Элтон мгновенно отодвинул миску с творогом.

– Сара, это ты?

Вошла старшая сестра Майкла, только что пригнавшая стадо: ее одежду покрывал толстый слой пыли.

– Добрый вечер, Элтон!

В блестящих от света прожекторов глазах читалась тревога.

– Сара, Сара, чем же ты пахнешь? – широко улыбнулся Элтон. – Горной сиренью?

– Элтон, я пахну овцами, но все равно спасибо! – Девушка поправила влажную от пота прядь и повернулась к брату. – Ты дома сегодня ночуешь? Я готовить собиралась.

Майкл понимал: раз аккумулятор барахлит, следует остаться в Щитовой, тем более что ночь – лучшее время для радио. Но он не ел целый день, и при мысли о горячем ужине пустой желудок возмущенно заурчал.

– Элтон, ты не против?

Старик пожал плечами.

– Если что, я знаю, где тебя искать. Хочешь – иди.

– Элтон, давай принесу тебе что-нибудь горячее! – предложила Сара, когда Майкл поднялся. – Еды у нас предостаточно.

– Нет, спасибо, в другой раз, – покачал головой старик и взял с пульта наушники. – Сегодня меня будет развлекать целый мир!

Брат с сестрой вышли на залитое светом прожекторов крыльцо. После целых суток в полумраке Щитовой Майкл замер, ослепленный, и часто-часто заморгал. Вдоль складских помещений они зашагали к загонам, где сильно пахло навозом. В загонах блеяли овцы, в конюшне ржали лошади. С узкой тропки, которая огибала поле прямо под южной стеной, Майкл видел Младших охранников, сновавших по мосткам. На проплешинах мелькали тени их силуэтов. Сара тоже наблюдала за Охранниками, ее глаза бестели в отраженном свете.

– Не волнуйся, – проговорил Майкл. – Ничего с ним не случится.

Сара не ответила. Интересно, она вообще его слышала? До самого дома оба молчали. Сара прошла на кухню и быстро вымыла грязную посуду. Пока Майкл зажигал свечи, она принесла с заднего крыльца крупного кролика.

– Чума вампирья! – восторженно пролепетал Майкл. – Где ты его взяла?

Настроение у Сары сразу исправилось, на лице расцвела улыбка. Она держала кролика за уши, и Майкл заметил ранку на его шее – туда угодила стрела.

– На Верхнем поле, рядом с тренировочными окопами. Я гнала туда стадо, а потом смотрю: кролик, сидит и даже не прячется!

Господи, когда в последний раз Майкл ел кроликов? Когда в последний раз колонисты видели кроликов? Все дикие звери и птицы давно вымерли, за исключением белок, которые размножались быстрее, чем их поедали пикировщики, и мелких птах вроде воробьев и крапивников, которых пикировщики ловить не могли или не хотели.

– Освежуешь? – спросила Сара.

– Да я уже забыл как! – признался Майкл.

Сара скорчила недовольную гримасу и вытащила из-за пояса нож.

– Ладно, тогда хоть огонь разведи!

Из кролика сделали рагу: в ход пошли картофель и морковь из чулана и кукурузная мука, чтобы загустить подливу. Готовила Сара якобы по отцовскому рецепту, но Майкл видел: импровизирует. Впрочем, какая разница? Главное, что пикантный аромат тушеного мяса наполнил дом уютом, который Майкл давно не чувствовал. Сара вышла во двор скоблить шкурку, а Майкл остался следить за рагу. К возвращению сестры он как раз успел накрыть на стол.

– Ты меня вряд ли послушаешь, – вытирая руки, начала Сара, – но вам с Элтоном нужно смотреть в оба.

Про приемник Сара знала. Как утаить, если она то и дело появляется в Щитовой? Но в главную тайну Майкл ее не посвятил.

– Сара, это ведь только приемник, а не передатчик!

– Что же вы слушаете?

Майкл пожал плечами, отчаянно желая, чтобы разговор поскорее закончился. Как выкручиваться? Соврать, что они с Элтоном ищут армию? Армия вымерла, все вымерли, а аккумуляторы изнашивались.

– В основном шум.

Сара стояла у раковины и ждала продолжения, но брат молчал.

– Ладно, главное, смотрите в оба, – со вздохом сказала она.

Ужинали за кухонным столом в полном молчании. Мясо получилось жестковатым, но таким вкусным, что Майкл чуть не стонал от наслаждения. Он редко ложился до рассвета, но сейчас больше всего хотел опустить голову на сложенные руки и уснуть. Ситуация знакомая: они с Сарой едят рагу за кухонным столом. Знакомая и грустная: они с сестрой – и больше никого.

Майкл поднял голову и перехватил пристальный взгляд Сары.

– Знаю, – негромко проговорила она. – Я тоже по ним скучаю.

Страшно захотелось рассказать ей все – и об аккумуляторах, и о прапрапрадедушкином журнале, и о секрете, который хранил отец. Захотелось поделиться тайнами, но Майкл понимал: желание эгоистичное, он никогда себе этого не позволит.

Сара перемыла грязную посуду в раковине, затем переложила остатки рагу в глиняный горшок и, чтобы не остыло, укутала в толстую ткань.

– Уолту отнесешь? – полюбопытствовал Майкл.

Уолтом звали старшего брата их отца. Он заведовал Лавкой, отвечал за распределение имущества и, как старший из живых Фишеров, являлся членом Семейного совета и Комитета по деятельности. Гора полномочий делала его третьим по значимости – после Санджея Патала и Су Рамирес – человеком в Колонии. Его жена Джин погибла Страшной ночью. С тех пор овдовевший Уолт жил один и выпивку жаловал куда больше, чем еду. Когда отсутствовал в Лавке, он возился с дистиллятором, который хранил в подсобке за домом, или валялся где-то без чувств.

– Нет, – покачала головой Сара, – с Уолтом мне сейчас лучше не встречаться. Элтону отнесу.

Майкл вгляделся в лицо сестры: вне всяких сомнений, она снова думала о Питере.

– Лучше отдохни. Я уверен, с ними все в порядке.

– Они задерживаются.

– Ну, только на день. Ничего особенного.

Сара молчала. «Надо же, что с человеком делает любовь! – подумал Майкл. – Ерунда какая-то!»

– Слушай, с ними же Лиш, значит, можно не беспокоиться!

Сара нахмурилась и отвела взгляд.

– Из-за Лиш я и беспокоюсь.

* * *

Первым делом Сара отправилась в Инкубатор, как обычно, когда мучила бессонница. Мирно спящие в кроватках дети вызывали особенные ощущения. Трудно сказать, хорошие или плохие, но, по крайней мере, они отвлекали девушку от гнетущей тревоги.

Собственное детство Сара вспоминала с удовольствием. Мир казался безопасным, уютным и даже счастливым: когда навестят родители, в каком настроении Учительница, кто с кем дружит – вот и все заботы. Не удивляло даже, что они с братом живут в Инкубаторе, а родители – в другом месте. О «другом месте» и другой жизни девочка не задумывалась и, когда родители – вместе или поодиночке – заглядывали, чтобы пожелать им с Майклом спокойной ночи, никогда не спрашивала, куда они отправятся потом. «Нам пора», – говорили родители, едва Учительница объявляла, что время посещений истекло. Для маленькой Сары, да и для Майкла, слово «пора» обозначало семью: папа с мамой ненадолго заглядывают, а потом им пора. Самые светлые детские воспоминания прочно связывались с теми короткими посещениями: папа с мамой читали им на ночь или просто укладывали в постель, заботливо укрывая одеялом.

Идиллию разрушила сама Сара, причем по чистой случайности. «Где ты спишь? – однажды спросила она мать, когда та собиралась уйти. – Если не здесь, то где?» В маминых глазах что-то изменилось, будто окна шторами задернули. «А я и не сплю по-настоящему! – Мать растянула губы в фальшивой улыбке. – По-настоящему спят только Маленькие, например, вы с Майклом». В маминых глазах застыло нечто, не сочетающееся с приторной улыбкой. Что именно, Сара поняла лишь сейчас – горькая правда.

В Колонии говорили: «Учительницу ненавидишь за правду», и это действительно было так. До Выпускного дня Сара очень ее любила, пожалуй, даже больше, чем родителей. Девочка знала: на восьмой день рождения ее ждет сюрприз. Восьмилетки отправлялись в какое-то чудесное место, но куда именно, Сара не представляла. Некоторые возвращались повзрослевшими и совсем другими – навестить младшего братишку или сестренку или в свой черед произвести на свет Маленького, – но где они были все это время и чем занимались, держалось в секрете. Именно из-за строгой секретности мир за стенами Инкубатора и новая жизнь представлялись чуть ли не волшебными. Чем меньше времени оставалось до заветной даты, тем сильнее волновалась девочка и от волнения не думала о том, что чудо ждет лишь ее, ведь Майклу еще не скоро исполнится восемь. Говорить о чуде Маленьким запрещалось, но, разумеется, за спиной Учительницы они говорили – и в умывальной, и в Большой комнате шушукались, в основном о Выпускном дне. Кому следующим исполнится восемь? Что представляет собой мир за пределами Инкубатора? Люди живут в за́мках, как сказочные герои? А какие там звери? Они умеют разговаривать? (Белые мыши, которых держала в клетках Учительница, молчали день-деньской!) Какие вкусности там едят? В какие игрушки играют? Неудивительно, что Сара сгорала от нетерпения: еще немного, еще чуть-чуть – и она шагнет в мир взрослых.

В день рождения девочка проснулась на седьмом небе от счастья, но его следовало сдерживать до Тихого часа. Вот уснут Маленькие, и Учительница отведет ее в волшебное место. За завтраком Саре никто ничего не сказал, но, когда дети, как обычно, сели в круг, девочка почувствовала: за нее рады все, кроме Майкла, который даже не пытался скрыть зависть и попросту не желал с ней разговаривать. Сара знала, что характер у братишки не сахар, но решила: если он не способен за нее радоваться, она не позволит испортить свой праздник. Но после обеда, когда Учительница созвала Маленьких прощаться, Сара подумала: вдруг Майклу известно нечто неведомое ей? «В чем дело, Майкл? – удивилась Учительница. – Почему не попрощаешься с сестрой? Разве ты за нее не рад?» Майкл взглянул на Сару. «Там совсем не то, что ты представляешь!» – выпалил он, порывисто обнял и, не дав ей ответить, бросился вон из комнаты.

«Странно!» – подумала девочка в тот момент и еще много лет удивлялась словам брата. Откуда он знал? Повзрослев, Сара улучила момент, напомнила ему ту сцену и задала интересующий вопрос. Майкл лишь головой покачал. «Просто знал, и все. Не детали, а ситуацию в целом… Я прочел это в глазах родителей, когда они нас спать укладывали».

Тогда, в День выпуска, после того как Майкл выбежал из комнаты, Учительница сжала Сарину руку и долго-долго не отпускала, дескать, Майкл есть Майкл, сама понимаешь! Затем начались объятия и поцелуи: все, особенно друзья, чувствовали, что пора прощаться. И Питер, и Маус Патал, и Бен Чоу, и Гейлин Страусс, и Уэнди Рамирес, и многие-многие другие хлопали ее по плечу и шептали: «Не забывай нас!» Сара взяла сумку, в которой лежали одежда, обувь и тряпичная кукла, которая была практически ровесницей Сары – каждому Маленькому полагалась всего одна игрушка, – и Учительница за руку повела ее из Большой комнаты во двор, где в кольце высоких стен Инкубатора перед обедом и ужином играли дети. Сара наизусть помнила и качели, и карусели, и горы старых шин для лазания, а вот комнату, в которую вошла следом за Учительницей, видела впервые. Комната очень напоминала класс, но без доски, полок с книгами и картин на стенах. Учительница плотно закрыла дверь. Возникла неожиданная пауза, которая насторожила Сару. Куда ее отправляют? Далеко? Надолго? За ней кто-нибудь придет? Сколько ей ждать в пустом классе? Девочка засыпала Учительницу вопросами, но та их словно не слышала, опустилась на корточки и приблизила к Саре большое доброе лицо.

– Маленькая Сара, как считаешь, что тебя ждет за этими стенами? А что ты думаешь о людях, которые тебя навещают, приходят вечером и проводят с тобой время? – Учительница улыбалась, но почему-то эта улыбка испугала девочку. Отвечать не хотелось, но Учительница смотрела на нее пристально и выжидающе. Саре вспомнились глаза матери, застигнутой врасплох невинным вопросом.

– Наверное, там за́мок, – девочка выпалила первое, что пришло в голову. – Замок со рвом?

– Замок, – повторила Учительница, – ясно… А что еще, маленькая Сара? – Улыбка неожиданно померкла.

– Не знаю, – шепнула девочка.

– Послушай меня, Сара, – Учительница откашлялась, – там не замок…

И она рассказала девочке правду.

Поначалу Сара ей не поверила. Точнее, вышло иначе: сознание раздвоилось, и половина маленькой девочки, которая играла во дворе, спала в Большой комнате, ждала, когда родители уложат ее в постель, и знать не знала правду, прощалась с половиной, которая правду интуитивно чувствовала. Новая Сара прощалась с Сарой прежней. От раздвоения закружилась голова, и девочка заплакала. Учительница снова взяла ее за руку и вывела из Инкубатора к родителям. Папа и мама пришли забрать ее домой. В этом самом доме они с Майклом жили до сих пор, а тогда, в памятный день рождения, о его существовании Сара даже не подозревала. «Это неправда! – сквозь слезы повторяла она. – Неправда! Неправда! Неправда!» Мама тоже заплакала, взяла ее на руки и прижала к себе. «Прости, доченька! – шепнула она. – Прости меня, прости, но это правда!»

Выпускной день неизменно воскресал в памяти Сары по дороге в Инкубатор, который теперь казался куда меньше, чем в детстве, и куда непригляднее – старая кирпичная школа с именем Ф. Д. Рузвельта, выбитым над главным входом. С дорожки было видно Охранника, стоявшего на парадном крыльце, – Холлиса Уилсона собственной персоной.

– Привет, Сара!

– Добрый вечер, Холлис!

Холлис прижимал к правому колену арбалет. Сара арбалеты не жаловала: мощные, но слишком тяжелые и заряжать долго. В Колонии говорили, мол, братья неразличимы, ладно хоть Холлис бороду сбрил! Только Сара не соглашалась. Она без труда различала их еще в Инкубаторе – братья были на три года старше – по мелким, не заметным беглому взгляду деталям. Холлис всегда казался чуть серьезнее, да и ростом чуть-чуть превосходил брата – для кого-то в самом деле мелочи, а для Сары – очевиднейшие факты.

Когда девушка поднялась по ступенькам, Холлис с любопытством глянул на обернутый тканью горшок и ухмыльнулся.

– Что ты мне несешь?

– Рагу из кролика, только, увы, не тебе.

На гладко выбритом лице отразилось искреннее изумление.

– Ушам своим не верю! Где ты раздобыла кролика?

– На Верхнем поле.

Холлис присвистнул и покачал головой. В темных глазах читалось неприкрытое желание полакомиться крольчатиной.

– Я так стосковался по рагу из крольчатины! Хоть понюхать дай!

Девушка развернула горшок и приподняла крышку. Холлис наклонился и с наслаждением вдохнул мясной аромат.

– Не оставишь мне горшок на хранение? Пока ты в Инкубаторе, с удовольствием постерегу.

– Даже не думай, Холлис! Рагу для Элтона!

Холлис только плечами пожал: предложение было несерьезным.

– Ну, я попробовал! – проговорил он. – Ладно, давай сюда нож!

Сара вытащила нож и вручила Холлису. На территории Инкубатора оружие разрешалось носить лишь Охранникам, да и то так, чтобы дети не видели.

– Не знаю, в курсе ли ты, но у нас новенькая! – сообщил Холлис, засунув за пояс Сарин нож.

– Нет, не в курсе, овец же целый день пасла! А кто это?

– Маус Патал. Как и следовало ожидать. – Холлис показал арбалетом на дорожку. – Гейлин только что ушел. Как же ты его не видела?

«Не видела, потому что вспоминала Выпускной день, – думала Сара. – Гейлин мог пройти совсем рядом, и я бы не заметила. Маус беременна… Почему меня это так удивляет?»

– Что ж… – Пытаясь разобраться в собственных чувствах, Сара вымучила улыбку. Неужели она завидует? – Новость прекрасная!

– Сделай одолжение, объясни это ей! Слышала бы ты, как они ругались! Наверное, половину Маленьких разбудили!

– Маус не рада?

– По-моему, она злится на Гейлина. Сара, ты же девушка, тебе лучше знать!

– Лесть тебе не поможет, Холлис, даже не мечтай!

Охранник хохотнул, и Сара в очередной раз подивилась его веселому нраву и добродушию.

– Ну, я же так, дурачусь, – сказал он и кивнул на дверь. – Если Дора не спит, передай ей привет от дяди Холлиса.

– Как дела у Ли? За Арло беспокоится?

– Ну, Ли не первый день замужем! Я объяснил ей: причин, по которым отряд сегодня не вернулся, превеликое множество.

Сара скользнула за дверь и оставила рагу в классе, примыкающем к Большой комнате, где спали Маленькие, – бывшем спортзале. Большинство кроваток пустовало: детей в Инкубаторе давным-давно стало меньше, чем свободных мест. Красноватые лучи заката едва просачивались сквозь жалюзи и падали на фигурки спящих. Пахло молоком, по́том и нагретыми солнцем волосами – детьми, отдыхающими после долгого летнего дня. Сара, стараясь не шуметь, пробиралась между кроватями и колыбелями. Вот Кэт Кертис, Барт Фишер и Эйб Филлипс, вот Фанни Чоу с сестрами Вандой и Сьюзен, вот Тимоти Молино и Бо Гринберг, которого все звали Бо-Бо, вот три «Д» – Джулиет Страусс, Джун Левин и Джейн Рамирес, младшая дочка Рея. Крайнюю колыбель в последнем ряду занимала Дора Уилсон, дочь Ли и Арло. После родов женщинам целый год разрешалось жить в Инкубаторе, и Ли сидела на стульчике рядом с девочкой. Она еще не оправилась от родов: живот не спал, широкое лицо в полумраке Большой комнаты казалось прозрачным, а кожа – мертвенно-бледной, вероятно, от слабости и долгого сидения в четырех стенах. На коленях Ли лежал большой моток пряжи и спицы, но, увидев Сару, она оторвалась от вязания.

– Привет! – шепнула Ли.

Сара молча кивнула и склонилась над колыбелью. Дора спала в одном подгузнике – лежала на спине, сложив приоткрытые губы аккуратным кружком, и тихонько посапывала. Легкий влажный ветерок ее дыхания поцелуем скользнул по Сариной щеке. «Рядом с мирно спящим ребенком можно забыть обо всем», – подумала Сара.

– Не бойся, не разбудишь! – заверила Ли, подавила зевок и снова взялась за спицы. – Моя красавица спит как убитая.

* * *

Сара решила не искать Маус: что бы ни стряслось у них с Гейлином, пусть разбираются сами. Хотя Гейлина Сара жалела: бедняга чуть ли не бредил Маус, совсем голову потерял! А ведь каждому известно: Маус Патал вышла за него лишь потому, что ее отшил Тео Джексон. Либо отшил, либо тянул резину так долго, что Маусами попыталась подвигнуть его на решительные действия. Ну, она не первой из женщин совершает подобную ошибку. Тем не менее, пробираясь меж кроватями, Сара думала: почему определенные вещи складываются так непросто? Например, их с Питером отношения. Она ведь любила Питера Джексона чуть ли не с Инкубатора! Объяснению такое не поддается, но, сколько помнила Сара, любовь к Питеру жила в ней всегда, золотой ниточкой привязала ее к этому парню. Причем дело было не только в физической привлекательности: Сару покорил некий внутренний надлом, незаметная трещина, в которой Питер прятал свою грусть. Душевных ран и грусти Питера Джексона никто не замечал, ведь никто не любил его так, как она. Сара надеялась, что, если удастся нащупать эту трещину, утолить грусть и залечить раны, Питер ответит на ее чувство.

Ради Питера Сара и стала медсестрой. Раз уж Охранником она быть не могла – а она действительно не могла, – оставалась Больница, которой заведовала Пруденс Джексон. Сколько раз девушку так и подмывало спросить Пруденс: «Ну что мне делать? Как понравиться вашему сыну?» Но Сара молчала, старательно перенимала знания и опыт Пруденс и ждала Питера, веря, что придет время и он сам поймет, каким счастливым она способна его сделать.

Однажды Питер ее поцеловал. Ну, или Сара поцеловала Питера. Вопрос, кто кого поцеловал, отступал на второй план перед непреложностью самого факта: они целовались. Случилось это среди холода Первой ночи. Колонисты пили самогон и слушали, как Арло играет на гитаре. В предрассветный час толпа в Солнечном центре начала редеть, и Сара с Питером вместе отправились по домам. От самогона кружилась голова, но пьяна Сара не была, да и Питер тоже. По дорожке они брели молча, и тишина казалась наэлектризованной не меньше, чем паузы между гитарными аккордами. Когда добрались до Сариного дома – о том, куда именно идут, они и словом не обмолвились, – тишина напоминала кокон: хоть за руки молодые люди не держались, их объединяло напряженное ожидание. Еще тишина напоминала реку, мощное течение которой гнало к неминуемому финалу. У самой стены дома, в островке густой тени, Питер прижался к ней сперва губами, потом всем телом. Поцелуй получился настоящим, не чета детским играм и неуклюжим подростковым забавам. Секс до свадьбы в Колонии не возбранялся – молодые люди успевали перепробовать всех, кто более-менее нравился, – но для подростков существовало негласное правило: «репетировать, но к главному не переходить», поэтому юношеские забавы и воспринимались как репетиция. Нет, у Сары с Питером все получилось по-настоящему, нежно и чувственно. Девушку накрыла теплая волна, и она не сразу поняла, в чем дело, не разобрала, что это прелюдия близости с другим человеком, не только физической, но и духовной. Пожелай Питер, она отдалась бы ему в тот самый момент – что угодно ради избавления от одиночества!

Но тут сказка кончилась – Питер отстранился и пролепетал: «Извини!» Неужели он думал, что Сара не хотела того поцелуя? Неужели сам поцелуй не показал ему: она хотела, ох как хотела! Увы, волшебный кокон лопнул, и оба, умирая от смущения, не смогли вымолвить ни слова. Питер поспешил уйти, и с тех пор они почти не оставались наедине и не разговаривали.

Питер не принадлежал ей, не принадлежал и никогда принадлежать не будет – с каждым днем Сара понимала это все отчетливее. Даже при поцелуе их разделял призрак другой девушки. Сейчас неприятная правда окончательно утвердилась в сознании Сары: пока она трудилась в Больнице, пока ждала, когда Питер заметит ее любовь, он торчал на Стене с Алишей Донадио.

По дороге в Щитовую Сара вспомнила Гейба Кертиса и решила заглянуть в Больницу. Бедняга Гейб: всего сорок лет, а он болен раком, и никто ему не поможет. По мнению Сары, первым страшный недуг поразил желудок Гейба или печень. Впрочем, какая сейчас разница?

Лишь Солнечный центр отделял Инкубатор от Больницы, небольшого каркасного дома в Старом городе – так колонисты называли район, в незапамятные времена бывший торговым кварталом. Например, здание Больницы строили как бакалейную лавку. Когда солнце падало под определенным углом, на матированном стекле высокого окна удавалось разглядеть гравировку: «Магазин деликатесов торговой компании «Маунтинтоп провижн», осн. в 1996 году».

В приемной при свете фонаря Сэнди Чоу – ее прозвали Второй Сэнди, потому что Первая Сэнди, жена Бена Чоу, умерла родами, – сидела за столом и толкла в ступке семена укропа. В комнатушке царили жара и духота, на плите фырчал закипевший чайник. Сара опустила горшок с рагу на пол и переставила чайник на подставку. Сэнди тем временем вытряхнула толченый укроп в ситечко.

– Это для Гейба?

Сэнди кивнула. Вообще-то укроп считался анальгетиком, но его использовали и от простуды, и от поноса, и от артрита. Помогает ли укроп, Сара не знала, только Гейб утверждал, будто он снимает боль, и принимал лишь его.

– Как он себя чувствует?

Сэнди поставила ситечко с укропом на керамическую кружку со сколотыми краями и надписью «Папе малыша», сложенной из нарисованных булавок.

– Гейб уснул. У него желтуха ухудшилась. Джейкоб только что ушел, сейчас с ним Мар.

– Давай, я отнесу! – Сара взяла кружку с отваром и прошла в огороженную шторкой палату. Там стояло шесть коек, но занятой оказалась лишь одна – на ней спал укрытый одеялом Гейб, а рядом, на стуле со спинкой из перекладин, сидела его жена. С тех пор как Гейб заболел, все бремя забот о нем легло на плечи этой маленькой, хрупкой, как птичка, женщины, и темные круги под ее глазами наглядно показывали, насколько тяжело его нести. Их единственному сыну Джейкобу недавно исполнилось шестнадцать. Крупный, нескладный, с расфокусированным взглядом и бессмысленной улыбкой, он не умел ни писать, ни читать и выполнял элементарные задания в маслодельне, где работал вместе с матерью. В общем, Мар было не позавидовать: хорошо за сорок, с Джейкобом на руках, разве она найдет нового мужа?

Увидев Сару, Мар прижала палец к губам. Сара кивнула и устроилась рядом на стуле. Сэнди не преувеличивала: желтуха действительно прогрессировала. До болезни Гейб был крепышом – рядом с Мар вообще горой казался! – с широкими плечами, мускулистыми руками, созданными для физической работы, и большим, выпирающим из брюк животом. Настоящий здоровяк. Сара ни разу не видела его в Больнице, пока однажды он не пришел с жалобой на ломоту в спине и несварение. Гейб извинялся, словно считал боль признаком неподобающей мужчине слабости, а не сигналом тревоги. Опухоль печени Сара нащупала моментально и поняла: Гейбу не просто больно, а очень больно.

Сейчас, полгода спустя, прежний Гейб Кертис исчез, оставив вместо себя скелет, цепляющийся за жизнь одним усилием воли. Лицо, прежде круглое и румяное, как наливное яблоко, превратилось в неумелый скетч – сплошные острые углы и линии-морщины. Мар аккуратно стригла ему ногти и бороду, а потрескавшиеся губы смазывала мазью из широкогорлого пузырька, что стоял на тележке у кровати. Толку от мази было не больше, чем от укропного отвара.

Сара молча сидела рядом с Мар. Девушка уже поняла: порой жизнь обрывается слишком рано, а порой длится слишком долго. Вероятно, Гейб цеплялся за жизнь только из страха оставить Мар одну.

Через некоторое время девушка поднялась и поставила кружку с отваром на тележку.

– Если Гейб проснется, проследи, чтобы он это выпил! – попросила она Мар.

Измученная Мар не могла сдержать слез.

– Я сказала ему, все в порядке, он может уйти.

– Правильно сделала! – кивнула Сара, не сразу сообразив, о чем речь. – Порой именно такие слова нужны человеку.

– Дело в Джейкобе! Гейб не хочет оставлять Джейкоба. А я сказала, что мы справимся и он может уйти.

– Конечно, справитесь! – заверила Сара, чувствуя, как жалко звучат ее слова. – Уверена, Гейб это тоже знает!

– Он такой упрямый! Гейб, слышишь меня, Гейб? Почему ты постоянно упрямишься?! – Мар закрыла лицо руками и отчаянно разрыдалась.

Сара терпеливо ждала, понимая: боль Мар она облегчить не в силах. Горе – это комната без окон, в которую человек входит один, плотно закрыв за собой дверь. Все, что творится в этой комнате, вся боль, злоба и отчаяние от посторонних глаз скрыто и касается лишь самого горюющего.

– Извини, Сара! – наконец покачала головой Мар. – Не следовало мне распускаться в твоем присутствии.

– Все в порядке! Ничего страшного.

– Если Гейб проснется, скажу, что ты заглядывала, – сквозь слезы улыбнулась Мар. – Ты ведь всегда была его любимой медсестрой.

* * *

До Щитовой Сара добралась ближе к полуночи, неслышно открыла дверь и скользнула за порог. Элтон в неизменных наушниках крепко спал у пульта управления, но, едва хлопнула дверь, проснулся.

– Майкл?

– Это Сара.

Элтон снял наушники, повернулся к девушке и потянул носом.

– Чем это так пахнет?

– Рагу из кролика, но, увы, безнадежно остывшим.

– Ничего себе! – Элтон выпрямил спину и расправил плечи. – Ну, давай его сюда!

Девушка поставила горшок перед Элтоном, а он взял со стола грязную ложку.

– Хочешь – свет зажги.

– Может, не надо? Я темноту люблю.

– А мне так вообще все равно.

В слабом сиянии индикаторов Сара наблюдала, как ест Элтон. Зрелище завораживало: поднимет ложку и по идеальной траектории направит в раскрытый рот – каждое движение казалось воплощением рациональности, ни единого лишнего жеста.

– Ты смотришь на меня, – сказал Элтон.

– Извини… – Сара почувствовала, как заливается краской.

Элтон расправился с рагу и вытер рот тряпкой.

– Извиняться не за что. Для меня ты лучшее украшение нашей скромной Щитовой. Молодым красавицам вроде тебя разрешается наблюдать за мной сколько угодно.

Сара засмеялась – то ли от смущения, то ли потому, что не до конца верила Элтону.

– Ты же никогда меня не видел! С чего решил, что я красавица?

Элтон пожал плечами и закатил глаза, точно под набрякшими веками хранился образ Сары.

– По твоему голосу. По тому, как ты разговариваешь со мной и с Майклом, как за ним присматриваешь – все изумительно красиво, так может лишь по-настоящему красивая девушка.

– Я не чувствую себя красивой! – неожиданно для себя призналась Сара.

– Поверь старику Элтону, – негромко хохотнув, начал слепой, – обязательно найдется человек, который тебя полюбит.

От разговоров с Элтоном на душе всегда становилось легче. И дело было даже не в том, что он откровенно с ней заигрывал, просто пятидесятилетний слепец казался самым счастливым человеком в Колонии. Майкл точно подметил: из неполноценности слепота превратилась в «изюминку» Элтона.

– Я только что из Больницы…

– Ну, ты в своем репертуаре, – кивнул Элтон. – Вся в заботах о ближних! Ну и как дела у Гейба?

– Дела не очень. Выглядит ужасно… А бедная Мар переживает! Очень хочется помочь ему по-настоящему, а не как сейчас!

– Что-то человеку по силам, что-то нет. Время Гейба пришло, а ты сделала все, что могла!

– Все, что могла, но явно недостаточно!

– Достаточно не бывает никогда! – Элтон нащупал наушники и протянул Саре. – Раз ты принесла мне рагу, я тоже сделаю сюрприз. Вот, послушай, настроение точно поднимется!

– Я же ничего не пойму! Для вас с Майклом это сигналы, а для меня – помехи.

Элтон хитро улыбнулся.

– Ну, не упрямься! Лучше глаза закрой…

Наушники оказались теплыми. Сара почувствовала, пальцы Элтона заскользили по пульту, двигая рычажки. А потом девушка услышала музыку, абсолютно, совершенно необычную. Началась она далекими завываниями ветра, но вот «ветер» подкрался поближе, и в нем запели птицы. Звук нарастал, надвигался со всех сторон, и Сара поняла, что попала под шторм. Перед глазами тотчас встала картинка: музыкальный шторм, обрушившийся на ее голову. Она в жизни не слышала ничего прекраснее! Вот затихли последние звуки, и девушка сняла наушники.

– Неужели это радио? – изумленно спросила она.

– Если бы! – ухмыльнулся Элтон, его пальцы снова заскользили по рычажкам пульта, и из отсека показался серебристый диск. Надо же, а она никогда не обращала внимания на компактные диски: Майкл говорил, в них один шум. Девушка осторожно взяла диск за края и поднесла к глазам. «Игорь Стравинский, – прочла она, – «Весна священная», Чикагский симфонический оркестр, дирижер Эрих Ляйнсдорф».

– Ну, вот ты и услышала свой музыкальный портрет! – проговорил Элтон.

22

– Не понимаю одного: как вы трое остались живы! – признался Тео.

Охранники сидели за столом в диспетчерской, а Рей с Финном снова ушли спать. Выброс адреналина оказался мощным, но скоротечным, и Питер морщился от пульсирующей боли в лодыжке, которую, к счастью, не сломал. От конденсатора откололи кусок льда, и Питер, завернув его в грязную тряпку, приложил к ушибленному месту. Он только что убил Зандера Филлипса, которого знал всю жизнь… Как к этому относиться? Четкого ответа сознание не давало. С одной стороны, на шее убитого висел ключ от станции, так что сомнений относительно его личности не возникло. С другой стороны, вирусоносителя, пытавшегося пролезть в люк, Зандером Филлипсом считать не следовало. И выбора, разумеется, не было – Зандер полностью переродился. Только… только когда Питер спустил курок, глаза пикировщика странно блеснули: он явно понимал, кто перед ним, и чуть ли не радовался своей участи.

Теперь, когда опасность миновала, Тео подробно расспрашивал Калеба. В рассказе мальчика было немало неясных мест, хотя это вполне объяснялось усталостью и нервным потрясением. Его опухшие губы потрескались до крови, на лбу красовался синяк, а на ногах – глубокие царапины. Парнишка больше всего горевал о кроссовках – новеньких черных «Найки» на пружинящей подошве. Он вынес их из обувного магазина прямо в коробке, но, в панике убегая от вирусоносителей, не заметил, как потерял.

– Достанем тебе новые! – пообещал Тео. – Ты лучше о Зандере расскажи.

Свой необыкновенный рассказ Калеб заедал сухарями и запивал водой. Началось все дней шесть назад, когда Зандер стал вести себя странновато, точнее, престранно даже для себя, а это говорило о многом. Он не желал выходить за ворота, а ночами не спал, а мерил диспетчерскую шагами и безостановочно бормотал. Калеб решил, что старик пересидел на станции, но, когда приедут ремонтники, возьмет себя в руки.

– В один прекрасный день Зандер сказал, что мы выезжаем на поле, и велел готовить телегу. Помню, я как раз обедал, и тут входит он и объявляет, что понадобилось заменить контроллер. Я удивился: из-за чего такая спешка, да и не поздновато ли на поле ехать. Он как полыхнет глазищами! Тогда я почувствовал жуткий запах. Зандер вонял, честное слово, вонял! Я спросил, все ли с ним в порядке, а он снова полыхнул глазищами, давай, мол, собирайся!

– Когда это было?

– Три дня назад, – нервно сглотнул Калеб.

– Так ты три дня по полю бродил? – подавшись вперед, спросил Тео.

Мальчишка кивнул. С сухарем он расправился и, пододвинув миску с соевой пастой, стал зачерпывать ее пальцами.

– Мы взяли мула, но – вот так штука! – отправились не на западное поле, а на восточное. Там же сто лет ничего не работает, одни пикировщики бродят! Да и дорога отнимает часа два, не меньше. В общем, я и говорю: «Зандер, дружище, зачем мы здесь, или ты угробить нас решил?» Турбина, которую он хотел починить, похожа на ржавое корыто. Я и с земли видел: дохлый номер, замена контроллера не поможет. Только Зандер уперся, и я полез на башню, поставил лебедку и начал снимать кожух старого контроллера. Торопился, помню, и думал: «Рискуем задницами неизвестно ради чего, хотя вдруг старику виднее?» Тут я услышал крик.

– Кричал Зандер?

– Нет, мул, – покачал головой Калеб. – Я не шучу, он, правда, не ржал, а кричал от боли. В жизни ничего подобного не слыхал! Когда посмотрел вниз, мул падал, точно ему ноги перебили. Я сперва и не сообразил, что вижу кровь, целое море! – Мальчишка вытер жирные губы и отодвинул пустую миску. – Зандер всегда говорил, мол, соя на вкус как хрен собачий, а я язвил, откуда, мол, знаешь, собаки же все в Страшную ночь передохли! После трех дней голодухи вполне съедобно!

– Калеб, пожалуйста, не отвлекайся! – раздосадованно вздохнул Тео. – Ты начал про кровь…

– Ладно, ладно… – Мальчишка жадно хлебнул воды. – Короче, земля покраснела от крови. Зандер склонился над мулом. Я закричал: «В чем дело? Что стряслось?» Он выпрямился, и я увидел: старик по пояс голый, весь в крови, а в руке нож. Как же я сразу все это не заметил?! Я понял: у меня секунд пять, потом он полезет за мной на башню. Ничего подобного: он устроился в тени опоры, там, где я не видел. Я заорал: борись, мол, сопротивляйся, я же тут один – надеялся, если он хоть ненадолго оклемается, я успею сбежать.

– Не понимаю, когда его заразили? – покачала головой Алиша.

– В этом и суть, – кивнул Калеб, – я тоже не понимаю! Я же ни на шаг от него не отходил!

– Может, ночью? – предложил Тео. – Сам говоришь, Зандер не спал. Вдруг он из бункера выбирался?

– Вообще-то возможно, но только зачем? Да и выглядел он как всегда, ну, за исключением крови.

– А глаза?

– Глаза как глаза, никаких признаков оранжевого. Честное слово, странная история! В общем, я сидел на башне, Зандер – то ли зараженный, то ли нет – внизу. Тут темнеть стало. Я крикнул, мол, как хочешь, я спускаюсь. Оружия у меня, разумеется, не было, только гаечный ключ, но я рассчитывал проломить ему череп и смыться. Ах да, еще ключ от ворот как-то отнять следовало! За опорой я Зандера не видел и, когда до земли оставалось футов десять, решил прыгнуть. Дескать, карты свои я уже раскрыл – убьет так убьет! Приземлился я удачно и тут же вскочил, готовый огреть Зандера ключом, только через секунду ключ у меня вырвали – Зандер, собственной персоной! Он буквально вырос у меня за спиной и велел лезть обратно.

– Лезть обратно? – удивился Арло.

– Честное слово, так Зандер и выразился! – кивнул Калеб. – Уж не знаю, перерождался он в тот момент или нет. В одной руке он держал нож, в другой гаечный ключ, весь в крови перемазался. Я понял: на станцию мне не попасть и спросил, мол, что значит обратно, куда лезть. «На башню, – отозвался Зандер. – В безопасности ты только на башне». – Мальчишка пожал плечами. – Короче, я послушался и просидел там три дня, пока не увидел вас на Восточном шоссе.

Питер украдкой взглянул на брата. Судя по выражению лица, история Калеба смутила Тео не меньше, чем остальных. Чего добивался Зандер? Находился ли в тот момент под действием вируса? Никто из живых колонистов уже не помнил, как проявляется вирус на ранней стадии, но сохранилось множество историй, особенно старых, времен первых Приблудших, об абсурдных поступках инфицированных. По всей вероятности, симптомы не ограничивались общеизвестной кровожадностью и неосознанным раздеванием: в свидетельствах очевидцев упоминались и нелепые фразы, и необузданное словоблудие, и бравирование поразительной физической силой. Так, один зараженный якобы влез в Лавку и загрыз себя до смерти, второй убил своих мирно спящих в кроватках детей, а потом поджег свою одежду и волосы, третий разделся догола, влез на мостки, прогорланил «Геттисбергское обращение» – на стене одной из классных комнат Инкубатора висел полный текст – и двадцать пять строк детской песенки «Эй греби, греби быстрей!», а потом бросился вниз с шестидесятифутовой вы-соты.

– А пикировщики как себя вели? – поинтересовался Тео.

– Не поверите, но Зандер в точку попал! К башне ни один не приблизился. Ночью они то и дело мелькали в долине, но меня не трогали. Зандер всегда считал: на турбинном поле пикировщики охотиться не любят. Либо им не нравится вращение лопастей, либо что-то еще… – Калеб запнулся, и Питер понял: мальчишка лишь сейчас осознает, какое испытание выдержал. – В принципе, как только я приспособился, все оказалось не так страшно. Зандера я больше не видел, только слышал, как он возится у опоры. На мои вопросы он не отвечал. Я быстро смекнул: лучший шанс на спасение – дождаться отряда и рвануть к станции.

– И тут появились мы.

– Угу. Я орал, надрывая глотку, но вы были слишком далеко и не слышали. Шорох у опоры стих, я глянул вниз и увидел: Зандер исчез, растерзанный мул – тоже. Мула наверняка пикировщики утащили! К тому времени солнце уже стояло в одной ладони от горизонта. Я умирал от жажды, но сообразил, что на восточном поле меня искать не станут, поэтому спустился с башни и во всю прыть погнал к станции. Не пробежал и полмили, как пикировщики повырастали как из-под земли. Они были всюду! Я сказал себе: «Ну, братан, пиши, пропало», залез под опору и стал ждать смерти. Только почему-то меня не трогали. Сколько прятался под опорой, не знаю, а когда выглянул, пикировщики исчезли. Я не сомневался, что ворота закрыты, но рассчитывал как-нибудь пробраться в бункер.

– Ерунда полнейшая! – повернувшись к Тео, воскликнул Арло. – Почему его отпустили?

– Пикировщики следили за Калебом! – вмешалась Алиша. – Нам же с крыши было видно. Они, наверное, использовали его как наживку и надеялись выманить нас… Хотя с каких пор пикировщики используют хитроумную тактику?

– Нет, это вряд ли! – оборвал ее Тео и расправил плечи. – Не поймите меня неправильно: я рад, что Калеб спасен. Тем не менее вы поступили очень опрометчиво. Если эта станция выйдет из строя, погибнет вся Колония, вся! Не думал, что на этом следует заострять внимание, но, видимо, ошибался.

Питер с Алишей молчали: а что тут скажешь? Тео был прав. Дрогни рука Питера, улети патрон чуть правее или левее, вирусоносители истребили бы отряд. С выстрелом очень повезло, и Питер это осознавал.

– Я так и не понял, ни как заразился Зандер, ни зачем он оставил Калеба на башне! – заявил Тео.

– Да наплевать на этих пикировщиков! – Арло хлопнул себя по коленям. – Меня больше волнуют винтовки. Сколько их там?

– Двенадцать ящиков под лестницей и еще шесть под крышей, на техническом этаже.

– Там все они и останутся, – с нажимом проговорил Тео.

– Шутишь? – засмеялась Алиша.

– Нет, я серьезен, как никогда! Мы чудом избежали трагедии! Скажи честно, Алиша, без винтовки ты бы из бункера нос высунула?

– Вряд ли. Но Калеб жив исключительно благодаря винтовкам. И что бы ты ни говорил, я рада, что мы с Питером выбрались во двор! Тео, это же не просто пушки или стволы, а совершенно новое оружие!

– Знаю, – тихо отозвался Тео. – Я видел эти винтовки раньше и знаю про них все.

– Знаешь?

– Конечно, – кивнул Тео.

Целую минуту члены отряда ошарашенно молчали.

– Чьи это винтовки? – перегнувшись через стол, уточнила Алиша.

Ответ Тео предназначался не ей, а Питеру.

– Это винтовки нашего отца.

* * *

В предрассветный час вконец обессилевший Калеб отправился спать, Арло открыл бутылку самогона, как часто делали после удачного дежурства на Стене, и налил каждому на два пальца. Тео рассказал про винтовки.

На востоке, днях в двух езды от Колонии, есть местечко под названием Твентинайн-Палмс, а в нем – старая база Корпуса морской пехоты. Базу почти полностью засыпало песком, и обнаружить ее мог лишь тот, кто знал, где искать. Оружие Демо Джексон нашел в подземном бункере, аккуратно упакованное в ящики и, следовательно, в прекрасном состоянии. Помимо ружей там были пистолеты и гранаты, пулеметы и минометы, целый гараж военного транспорта и даже пара танков. Тяжелое оружие пришлось оставить, транспортные средства оказались не на ходу, а винтовки Демо с Уиллемом решили на телегах перевезти на станцию. Успели сделать три рейда, а потом Уиллем погиб.

– Почему отец никому не сказал? – удивился Питер.

– Как не сказал? Сказал и членам экспедиции – он же не один ездил! – и нашей матери. Вероятно, Полковнику и Старику Чоу. Зандера точно в известность поставили, раз тайник устроили здесь, на станции…

– А Санджею не рассказали, – вмешалась Алиша.

– Нет. – Тео нахмурился и покачал головой. – Боюсь, Санджею сообщили бы в последнюю очередь. Пойми меня правильно, Санджей – хороший человек, но он всегда был против экспедиций, особенно после гибели Раджа.

– Точно, – кивнул Арло, – тогда погиб Радж и еще двое.

– По-моему, Санджею очень не нравилось, что его родной брат ездит с нашим отцом. Не знаю, чем папа ему не угодил, но после гибели Раджа неприязнь переросла во вражду. Санджей настроил против папы Семейный совет, фактически сместил с председательского поста и, заняв его место, наложил вето на экспедиции.

Питер поднес чашку с самогоном ко рту, вдохнул резкий запах и поставил чашку на стол. Он не мог понять, что его больше расстроило: что отец таил от него секрет или что этот секрет таил Тео?

– Зачем вообще они спрятали винтовки? – спросил он. – Почему в Колонию не привезли?

– Сам подумай, к чему они в Колонии! По моим подсчетам, вы с Алишей расстреляли тридцать шесть патронов и убили двух вирусоносителей. Двух! Из какого числа? Передай отец винтовки Охране, насколько бы их хватило? На год? Люди бы палили по каждой тени! Черт подери, в половине случаев они палили бы друг в друга! Отец именно этого и опасался.

– Там много всего осталось? – полюбопытствовала Алиша.

– Где? На базе? Понятия не имею, я же никогда ее не видел!

– Но ты знаешь, где она?

Тео отхлебнул самогона.

– Понял, куда ты клонишь, но ничего не получится. Наш отец мыслил очень своеобразно, не мог смириться с тем, что, кроме жителей нашей Колонии, на Земле никого нет. Он надеялся найти других, а окажись у них оружие… – Тео не договорил.

– Он надеялся собрать армию! – вскочив, выпалила Алиша и обвела взглядом друзей. – В этом дело? Демо хотел собрать армию и дать бой пикировщикам!

– Желание безумное, бессмысленное и безумное, – с горечью проговорил Тео. – У старой Армии было оружие – и где она? Почему не вернулась за нами со всеми своими пушками-ракетами-вертолетами? Я скажу почему: вирусоносители ее уничтожили!

– Мне затея Демо нравится, – заявила ничуть не смущенная Алиша. – По-моему, она замечательная!

– Я так и знал! – с горечью засмеялся Тео.

– И я тоже уверена, что мы на Земле не одни! – не унималась Алиша. – Кроме нас наверняка еще кто-то есть.

– Неужели? С чего ты так уверена?

– Не знаю… – неожиданно смутилась девушка. – Просто уверена, и все.

Тео нахмурился и покачал чашку с самогоном, точно хотел полюбоваться переливами мутной жидкости.

– Верить можно во что угодно, только от этого иллюзия реальностью не становится, – тихо сказал он.

– Наш отец в эти иллюзии верил, – напомнил Питер.

– Да, верил – и поплатился за них жизнью. Говорить об этом не принято, но так оно и есть. Когда несешь Вахту милосердия, многое в голову приходит. Наш отец не умирать поехал. Те, кто так думает, совершенно его не понимали. Он уехал, потому что больше ни секунды не мог мучиться неизвестностью. Отец поступил очень смело, очень глупо и нашел ответ на свой главный вопрос.

– В Милагро он видел Приблудшего!

– Да, возможно, но мне кажется, папа видел то, что хотел. Впрочем, какая разница? Один Приблудший погоды не делает!

Отчаяние Тео потрясло Питера до глубины души. Казалось, брат не просто потерял надежду, а предал отца.

– Раз есть один, значит, есть и другие, – заметил Питер.

– Знаешь, кто там точно есть? Пикировщики! Этого никакие винтовки не изменят.

За столом воцарилась тишина. В воздухе дымкой повисли незаданные вопросы. Сколько времени осталось до того, как погаснут прожекторы? Чинить-то их никто не умеет.

– Я не верю тебе, Тео! – заявил Арло. – И сам ты своим словам не веришь! Если надежды нет, то в чем вообще смысл?

– Смысл? – Тео задумчиво глянул на самогон. – Хотелось бы мне знать! Наверное, в том, чтобы выжить. Чтобы прожекторы зажигать, пока есть возможность. – Он поднял чашку к губам и залпом осушил. – Кстати, о смысле. Скоро рассвет. Калеб пусть спит, а вот ремонтников есть смысл разбудить. Нужно убрать трупы.

* * *

Трупов оказалось четыре: три во дворе и один, Зандера, на крыше. Зандер распластал обнаженные конечности на манер морской звезды и смотрел в небо. Точнее, смотрел бы, да патрон Питера раздробил ему макушку – теменная область висела на лоскуте кожи. Утреннее солнце уже подвялило труп, и над чернеющей плотью поднималась серая дымка.

К внешности вирусоносителей Питер давно привык, но одно дело смотреть на них со Стены, а вблизи – совсем другое. Сильнейшее впечатление производило и невыразительное лицо с размытыми, как у ребенка, чертами, и мощные конечности с цепкими пальцами и острыми когтями, и мускулистый торс, и длинная шея, и зубы, напоминающие стальные клинки. Финн натянул резиновые сапоги и перчатки, взял вилы с длинным черенком, аккуратно стащил с шеи Зандера ключ от станции и бросил в металлическое ведро. Ключ облили самогоном, подожгли и оставили на солнце, надеясь, что яркие лучи уничтожат микробы, с которыми не справилось пламя. Арло с Реем обернули окоченевшее тело в брезент, оттащили на край крыши и сбросили во двор.

Когда за забор выволокли все четыре трупа, солнце достигло зенита и нещадно палило турбинное поле. Питер стоял против ветра и смотрел, как Тео поливает трупы самогоном. Он чувствовал себя никчемным, но из-за боли в ноге помогать не мог. Охраняла отряд Алиша с винтовкой в руках. Калеб наконец проснулся и вместе с Питером наблюдал за происходящим. На ногах у него были высокие кожаные сапоги.

– Сапоги Зандера, – пояснил он и виновато пожал плечами. – Запасная пара. – Думаю, он не стал бы возражать.

Тео вытащил из сумки серные спички и опустил маску. В левой руке он держал незажженный факел. Старая рубаха, давным-давно купленная в Лавке, потемнела от пота не только под мышками, но и на груди. Ворот протерся до дыр, рукава пришлось отрезать, зато на нагрудном кармане до сих пор красовалась вышитая надпись «Армандо».

– Кто-нибудь желает сказать прощальное слово?

Питеру хотелось что-нибудь сказать, только что именно? Сколько он ни смотрел на окоченевший труп, тревожное чувство не пропадало: до сих пор казалось, что в конечном итоге Зандер ему поддался, что зубастый вирусоноситель по-прежнему был Зандером. Только ведь каждый из уничтоженной четверки в свое время был человеком. Возможно, одного из них звали Армандо.

– Ладно, я скажу, – кивнул Тео и откашлялся. – Зандер, ты был хорошим инженером и хорошим другом. Ты в жизни никого не обижал, и мы тебе за это благодарны. Покойся с миром! – Тео чиркнул спичкой, зажег факел и поднес его к сложенным штабелем трупам.

Кожа сгорела быстрее бумаги, за ней мышцы, жир, внутренние органы и, наконец, кости – они лопнули, превратившись в облако пепла. Четыре трупа исчезли меньше чем за минуту. Едва погасли последние языки пламени, Арло с Тео лопатами сгребли золу в яму, которую вырыли ремонтники, и засыпали землей.

– Я хотел сказать, что Зандер сопротивлялся! – выпалил Калеб, когда Охранники утрамбовывали импровизированную могилу. – Он ведь мог убить меня еще на поле!

– Считай, что тебе повезло! – отложив лопату, проговорил Тео. – Я вот как раз думаю, почему он тебя не убил, из каких соображений?

* * *

В последующие дни Питер не раз мысленно проигрывал события той ночи, вспоминал не только странную историю Калеба, но и горечь брата, когда разговор коснулся винтовок. Алиша ведь точно подметила: винтовки неспроста попали к ним в руки. Питер с детства воспринимал Старое время как нечто давно и безвозвратно прошедшее, словно его острым ножом отрезали от настоящего. До и после, тогда и сейчас – никакой связи Питер не видел. Армия исчезла, мир за пределами Колонии превратился в могильный памятник истории, которую никто уже не помнил. О том, что именно искал в Темных землях отец, Питер особо не задумывался. Ответ казался очевидным: людей, уцелевшие колонии. Но когда держал в руках отцовскую винтовку и потом, лежа в подсобке со льдом на ушибленной лодыжке, Питер чувствовал, как события прошлого волнами накатывают на его жизнь. Так, может, ради этого отец ездил в экспедиции? Может, хотел вспомнить прежний мир?

Тео тоже чувствовал дыхание Старого времени. Разумеется, он ведь обладал значительностью участников экспедиций. Питер давно решил: последние слова матери не испортят его отношений с братом. «Позаботься о своем брате, Тео! Он не такой сильный, как ты». От правды не убежишь – со временем Питер с ней примирился, а порой даже находил в ней утешение. Отчаянно смелая затея отца основывалась на вере, противоречившей всем известным фактам, и если нести бремя его наследия выпало Тео – не только за себя, но и за него, Питера, – значит, так уж суждено. Но говорить Арло, зная, что у него в Инкубаторе Маленькая, что смысл жизни лишь в том, чтобы не гасить прожекторы… Разве это в духе Тео? Старший брат изменился, и Питер гадал из-за чего.

На станции они провели еще пять дней, в первый из которых Финн с Реем починили обесточенную ограду, а затем работали на западном поле – смазывали контроллеры турбин. Арло, Тео и Алиша поочередно сопровождали их, причем не в одиночку, а парами, задолго до заката возвращались на станцию и запирали бункер на ночь. Питер от нечего делать играл сам с собой в карты (увы, колода оказалась неполной) и листал найденные на складе книги. Престранная подборка: «Чарли и шоколадная фабрика», «История Османской империи», «Всадники полынных прерий» Зейна Грея (Классика западной литературы). На обложке каждой книги имелся кармашек с печатью «Библиотека округа Риверсайд», а в кармашке – карточка, исписанная поблекшими от времени датами: 7 сентября 2014, 3 апреля 2012, 21 декабря 2016.

– Чьи это книги? – как-то вечером спросил Питер вернувшегося с поля брата.

Тео ополаскивал лицо у раковины.

– Они здесь уже давно. – Тео обернулся и вытер руки о рубашку. – Зандер убрал их в ящики, а уж читал или нет, не знаю. Что-то интересное откопал? – полюбопытствовал он, глядя на стопку у койки Питера.

Питер показал книгу, которую читал днем: «Моби Дик, или Белый Кит».

– Язык такой странный, сегодня едва страницу одолел! – посетовал Питер.

Тео устало засмеялся.

– Ладно, читатель, давай посмотрим твою лодыжку! – Тео подсел к Питеру и осторожно коснулся его щиколотки. С памятной ночи братья почти не разговаривали. Впрочем, как и другие члены отряда. – На вид получше, опухоль спала. – Тео почесал небритую щеку, и Питер неожиданно заметил, что глаза старшего брата запали от хронической усталости. – Верхом ехать сможешь?

– Да я отсюда ползти готов!

В обратный путь отправились следующим утром после завтрака. Арло согласился остаться с Реем и Финном до прибытия следующего отряда. Калеб тоже хотел задержаться, но Тео сумел его переубедить, мол, Арло – надежный Охранник и, если ремонтники не будут выходить за ворота, опасность сведется к минимуму и четвертый не понадобится. К тому же Калеб и так пережил более чем достаточно.

Настоящий спор разгорелся из-за винтовок. Тео не желал их трогать, а Алиша твердила, что это глупо. Они ведь не узнали, как заразился Зандер и почему пикировщики не убили Калеба, хотя имели уйму шансов. В итоге удалось достичь компромисса: решили, что Охранники возьмут по винтовке, но у ворот Колонии спрячут в надежном месте, а остальное так и будет лежать в ящиках под лестницей.

– Мне стволы не нужны! – заявил Арло, когда другие Охранники седлали коней. – Появятся вирусоносители – до смерти их заболтаю!

Тем не менее на плече Арло держал винтовку. Накануне Алиша показала, как заряжать ее, как чистить, и даже позволила сделать несколько тренировочных выстрелов во дворе.

– Ничего себе! – пробасил Арло, когда, спустив курок, попал точно в цель. – Ну и мощь!

Питер подумал, что старший брат прав: взяв в руки винтовку, расстаться с ней выше человеческих сил.

– Арло, я серьезно! – предупредил Тео. После долгих дней простоя лошади буквально рвались в путь и нетерпеливо переступали с ноги на ногу. – Тут что-то нечисто, поэтому за забор ни шагу. Запирайтесь каждый вечер с первой тенью, договорились?

– Заметано, брат! – Пряча в усах ухмылку, Арло глянул на Рея с Финном, на лицах которых читалась полная безысходность. Мол, надо же, застряли на станции с этим Арло, он же замучит своими рассказами, а не ровен час, и петь начнет, даром что гитары с собой нет! – Ну, ребята, гляди веселей! – крикнул Шуруповертам Арло. – Мы славно повеселимся! – Он подошел к Тео и незаметно передал ему сложенную вчетверо записку. – Вот, для Ли и малышки. Ну, если со мной что случится…

Тео выбросил записку, даже не развернув.

– Всего десять дней. Главное, за забор не выбирайтесь.

– Как скажешь, брат.

Отряд выехал на турбинное поле. Телега осталась на станции, и Охранники поскакали не по Восточному шоссе, а напрямик к Баннингу, чтобы срезать милю-другую. Никто не разговаривал, желая сберечь силы для долгого пути.

Когда впереди замаячил мертвый город, Тео привстал на стременах.

– Чуть не забыл! – Он вытащил из переметной сумки непонятную вещицу, которую шесть дней назад Майкл вручил ему у ворот. – Кто-нибудь помнит, что это и как называется?

Калеб подъехал к Тео, взял вещицу и поднес к глазам.

– Это материнская плата от интеловского процессора «Пион». Видишь девятку? По ней я и определил.

– Ты во всем этом разбираешься?

– Приходится! – Калеб пожал плечами и вернул материнку Тео. – Пульт управления турбинами тоже на «Пионах» работает. У наших, правда, повышенная износоустойчивость, но принцип тот же: жутко быстрые и жутко надежные, даже на частоте шестнадцать гигагерц не вырубаются!

Питер внимательно следил за выражением лица Тео. Похоже, в восторженной тираде Калеба брат тоже ничего не понял.

– Вот это чудо и заказал мне Майкл.

– Что же вы молчали?! На станции полно запасных.

– Калеб, ты меня удивляешь! – засмеялась Алиша. – Выражаешься точь-в-точь как Штепсель! А я-то думала, Шуруповерты читать не умеют!

Калеб развернулся в седле и взглянул на девушку, но если и обиделся, вида не подал.

– Шутишь, да? Чем на станции заниматься, если не читать?! Зандер то и дело мотался в библиотеку за новыми книжками. В кладовой для инструментов их целые ящики, причем не только технические. Да он запоем читал! Говорил, книги в сто раз интереснее людей!

Алиша разом перестала смеяться и многозначительно взглянула на Тео.

– Что я такого сказал? – удивился Калеб.

* * *

Низенькое квадратное здание библиотеки, опоясанное тропинкой, которая поросла кустиками жухлой травы, стояло в северной части Баннинга неподалеку от торгового комплекса Эмпайр-вэлли. Охранники въехали на бензозаправку и спешились. Тео вытащил бинокль и принялся осматривать библиотеку.

– Ее здорово песком занесло, но окна не разбиты. На первый взгляд, здание не повреждено.

– А внутри что-нибудь видишь? – спросил Питер.

– Нет, солнце слишком яркое, стекла блестят, как зеркало. – Тео передал бинокль Алише и повернулся к Калебу. – Сапог, ты уверен?

– Что Зандер сюда наведывался? Да, конечно, – кивнул Калеб.

– А ты когда-нибудь с ним ездил?

– Шутишь? Я – за книжками?

Алиша вскарабкалась на мусорный контейнер, потом влезла на крышу заправки, чтобы получше рассмотреть библиотеку.

– Ну, что видишь?

– Ты прав, Тео, солнце слепит, видно лишь, как блестят окна.

– Мне и Зандер всегда говорил: неужели тебе книжки нужны? – добавил Калеб.

– Не понимаю, – покачал головой Питер. – Зачем он в одиночку сюда наведывался?

Алиша спрыгнула на землю, вытерла руки о свитер и убрала с глаз влажную от пота прядь.

– Думаю, стоит заглянуть туда и проверить, – сказала она. – Полдень же, ситуация идеальная.

По глазам Тео читалось, что ничего другого он не ждал.

– Ты голосуешь «за» или «против»? – спросил он Питера.

– С каких пор мы голосуем?

– С сегодняшнего дня. Облаву устроим, только если согласятся все.

Питер всмотрелся в лицо брата, пытаясь разобрать, что он задумал. В вопросе Тео чувствовался какой-то вызов. «К чему эти формальности? К чему они именно сейчас?» – гадал он, но заставил себя кивнуть: да, мол, согласен.

– Ну вот, Лиш, будет тебе облава! – вздохнул Тео и потянулся за винтовкой.

Охранники оставили Калеба с лошадьми, а сами, рассредоточившись, двинусь к библиотеке. Песку намело по самые окна, но короткая лестница и парадное крыльцо оказались чистыми. Дверь легко открылась, и они вошли в помещение. На стене располагалась доска объявлений, завешанная поблекшими, но вполне читаемыми посланиями. «Продаю «ниссан-серату» с небольшим пробегом»; «Хочешь похудеть – спроси меня как»; «Требуется няня с л/а на вторую половину дня», «Час детской книги: вторник/четверг 10.30–11.30». На общем фоне выделялся пожелтевший листок с загибающимися краями и крупно набранным текстом:

НЕ ВЫХОДИТЕ ЗА ПРЕДЕЛЫ

ХОРОШО ОСВЕЩЕННЫХ УЧАСТКОВ.

ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ СИМПТОМОВ ВИРУСА

НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ ВЛАСТЯМ.

НЕ ВПУСКАЙТЕ В ДОМА ПОСТОРОННИХ.

НЕ ПОКИДАЙТЕ ЗОНЫ БЕЗОПАСНОСТИ

БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ВЛАСТЕЙ.

Затем Охранники прошли в просторную комнату с большими, выходящими на стоянку окнами. Спертый воздух чуть ли не загустел от жары. За конторкой сидел труп.

Питер сразу понял: это женщина и она застрелилась. Упавшая на колени рука до сих пор сжимала маленький револьвер. Труп побурел, высохшая плоть обтянула кости, но отверстие пулевого ранения на правом виске просматривалось по-прежнему четко. Женщина наклонила голову, словно уронила что-то на пол и решила посмотреть.

– Ладно, хоть Арло не видит! – шепнула Алиша.

Охранники молча вошли в книгохранилище. Книги валялись на полу в таком количестве, что казалось, они бредут по сугробам. Охранники сделали круг и вернулись к конторке. Тео махнул винтовкой в сторону лестницы: туда, мол.

– Всем быть начеку, внимание! – прошипел он.

Лестница привела в просторный залитый солнцем зал. Пахло как-то странно… Неужели мускусом? Книжные полки сдвинули, а освободившееся место заставили рядами кроватей. На каждой лежало по трупу.

– Тут кроватей пятьдесят, – шепнула Алиша. – Здесь что, больницу устроили?

Тео переступил порог и двинулся по проходу между рядами. Добравшись до середины, он поднял с пола что-то маленькое, мягкое, сшитое из полуистлевшей ткани, и показал Питеру с Алишей. Тряпичная кукла!

– Нет, Алиша, это не больница!

В сознании Питера быстро сложилась картинка. Трупики на кроватках, куклы и мягкие игрушки, зажатые в высохших ручках… Питер шагнул вперед, и под ногами захрустела пластмасса. Одноразовый шприц! Пол был буквально усеян ими.

Страшная догадка сразила его, как удар под дых.

– Тео, это же… Это… – Нужное слово застряло в горле.

Старший брат уже стоял на лестнице.

– Пошли отсюда!

Охранники быстро выбрались на крыльцо и жадно глотали свежий воздух. На крыше автостоянки Питер заметил Калеба: мальчишка наблюдал за происходящим в бинокль.

– Наверное, они знали, что их ждет, – тихо сказала Алиша, – и подумали, что так лучше.

Тео повесил винтовку на плечо и глотнул воды. Его лицо побелело как полотно, руки тряслись.

– Чертов Зандер! – пробормотал он. – Ради чего он сюда таскался?

– Там в глубине здания есть вторая лестница. Нужно ее проверить.

Тео сплюнул и покачал головой.

– Лиш, это ни к чему… – начал Питер.

– Какой смысл проверять библиотеку наполовину? – перебила девушка.

– Я тут ни на секунду не задержусь! – выпалил Тео, давая понять, что решение окончательное. – Спалим чертову библиотеку! Все, никаких возражений…

Охранники быстро сняли книги с полок и штабелем сложили у конторки. Бумага занялась моментально – пламя пожирало книгу за книгой. Охранники спешно выбрались на крыльцо и, отбежав ярдов на пятьдесят, стали смотреть, как горит библиотека. Питер жадно глотнул из фляги, только вкус смерти водой не смоешь. Этот страшный, залитый солнцем зал останется с ним до конца жизни. Зандер наведывался сюда не только за книгами. Он на детей смотрел…

Песок у окон библиотеки неожиданно зашевелился. Первой это заметила Алиша.

– Питер…

Насыпь, закрывавшая окна подвала, рухнула, и из песка полезли вирусоносители. Один, два, три… пламя выкурило на яркое полуденное солнце сразу шестерых.

Как они кричали! Воздух буквально сотрясался от воплей, полных боли и ярости.

Тем временем огонь охватил всю библиотеку. Питер поднял винтовку и нащупал курок. Он точно в ступор впал – руки одеревенели, пальцы беспомощно скрючились, а мысли метались, точно стадо испуганных овец, и никак не отражали происходящее. В окнах второго этажа лопнули стекла, пролившись на землю сверкающим дождем осколков, и в черных клубах дыма проступили другие вирусоносители. Они горели, как свечи, и неслись к земле, как кометы, преследуемые огненными хвостами. Питеру казалось, винтовку он поднял час назад, но так и не выстрелил. Первая группа пикировщиков укрылась в тени крыльца – все шестеро упали ничком на песок, словно играющие в прятки дети.

– Питер, здесь оставаться нельзя!

Крик Алиши помог стряхнуть оцепенение. Питер повернулся к брату и понял: тот тоже в шоковом состоянии: винтовка опущена, глаза пустые, а на безвольном лице написано: «Сопротивление бесполезно».

– Эй, Тео! Бежим отсюда! – Алиша грубо дернула его за руку.

«Неужели сейчас ударит?» – промелькнуло у Питера. Пикировщики у крыльца зашевелились, словно черные флаги на ветру.

– Эх, брат… – промямлил Тео, подняв на Питера остекленевшие глаза. – По-моему, мы в полном дерьме…

– Питер, помоги! – взмолилась Алиша.

Они взяли Тео за руки и потащили через стоянку к бензозаправке. К счастью, вскоре Тео побежал сам. Ступора как не бывало: братьями владело одно желание – спастись. Когда свернули к стоянке, Калеб уже скакал прочь. Охранники быстро оседлали коней и понеслись следом. За спиной гудело пламя, дребезжали лопающиеся окна.

– К моллу! – пыталась перекричать ветер Алиша. – Скачем к моллу!

Именно туда направлялся Калеб. Охранники вихрем взлетели на песчаную дюну и спустились на стоянку торгового комплекса за секунду до того, как мальчишка соскочил с коня у западного входа. Калеб хлопнул коня по бокам – беги, мол, беги, а сам юркнул за дверь.

– За ним, живо! – крикнула Алиша: теперь, отрядом командовала она. Тео промолчал. – Скорее, коней оставляем здесь!

Лошадей приносили в жертву, использовали в качестве приманки… Никаких прощаний и сантиментов – Охранники спешились и побежали в молл. Питер знал: держать оборону лучше всего в атриуме. Стеклянная крыша давно разбилась, солнечного света было не меньше, чем на улице, а укрытий – намного больше. Они с Тео и Алишей стремглав летели по темной галерее, где царила духота, из заплесневевших, растрескавшихся стен торчали балки, ржавые трубы и гирлянды проводов. В большинстве магазинов ставни были опущены, но отдельные стояли открытыми и напоминали лица с удивленно разинутыми ртами. Впереди мелькала фигурка Калеба. Сквозь разбитую крышу в зал лились потоки солнечного света.

Атриум ослепил ярким сиянием, и Охранники невольно зажмурились. Казалось, они не в молле, а в лесу: стены обвивали ярко-зеленые лианы, а в центре к разбитому потолку тянулись пальмы. Лианы доползли до потолочных балок и свисали оттуда толстыми змеящимися канатами. Калеб куда-то исчез, а Охранники укрылись за баррикадой перевернутых столов, которые некогда стояли под пальмами.

– Ты как? – спросил Питер скрючившегося рядом брата.

Тео неуверенно кивнул – мол, все в порядке. От быстрого бега и у него, и у Питера с Алишей сбилось дыхание.

– Прости, брат! Ну, за ступор у библиотеки, за слабость! На меня словно накатило… – Тео покачал головой и вытер со лба пот. – Ладно, я защищаю левый фланг, а ты оставайся с Лиш. – Он скользнул к другому краю баррикады.

Стоя на коленях, Алиша зарядила винтовку и отвела затвор. В атриум вели четыре коридора, но если пикировщики нападут, то наверняка с запада.

– Думаешь, солнце их доконало? – спросил Питер.

– Не знаю! Они же выли как бешеные… Некоторых, может, и доконало, но явно не всех. – Девушка плотно обмотала руку винтовочным ремнем. – Обещай мне кое-что! – неожиданно попросила она. – Я одной из них ни за что не стану. В крайнем случае ты примешь меры.

– Лиш, не говори так!

– Я сказала «в крайнем случае», – твердо напомнила девушка. – Если он настанет, действуй без страха и сомнения.

На этом тему закрыли: послышались шаги, и в атриум влетел Калеб, прижимая что-то к груди. Когда он нырнул за баррикаду, Питер сообразил, что притащил мальчишка, – черную коробку с обувью!

– Ты что? – прошипела Алиша. – За сокровищами бегал?!

Калеб снял крышку, вытащил ярко-желтые кроссовки, завернутые в тончайшую бумагу, скинул сапоги Зандера и натянул обновку.

– Чума вампирья! – раздосадованно выругался он. – Велики!

Сперва над головой, потом сзади что-то мелькнуло – с крыши спрыгнул первый вирусоноситель. На глазах Питера старшего брата подбросили к потолку. Тео беспомощно барахтался в воздухе, а винтовка балластом болталась на ремне. Второй пикировщик, свесившись с потолочной балки, легко, как тряпичную куклу, поймал его за ногу и так же легко встряхнул. Тео молчал, на его лице читался самый настоящий шок. Винтовка с грохотом упала на пол. Пикировщик швырнул Тео в брешь на крыше, и он исчез.

Питер вскочил, лихорадочно нащупывая спусковой крючок. В ушах звучал голос, свой собственный голос, отчаянно зовущий брата, и сухой треск Алишиной винтовки. Теперь на поточных балках резвились три вирусоносителя. Боковым зрением Питер увидел, как Алиша подталкивает Калеба к стойке ресторана в дальнем конце атриума: прячься, мол, прячься! Наконец Питер выстрелил, потом снова и снова, но пикировщики двигались с невероятной скоростью, и все патроны улетали в пустоту. Неужели они его провоцируют, заставляют опустошать магазин? «С каких пор пикировщики используют хитроумную тактику?» – подумал Питер и стал гадать, где и когда слышал эти слова.

Первый вирусоноситель устремился вниз, и Питер тотчас разгадал цель смертоносного маневра: у ресторанной стойки спиной к нападающему стояла Алиша. Зубастая тварь летела прямо на девушку, вытянув мускулистые руки и согнув ноги, чтобы смягчить приземление. Только Алишу врасплох не застанешь: она моментально развернулась, выставила винтовку вперед, словно клинок, – и выстрелила.

Полетели кровавые брызги, раздался грохот падающих тел и лязг винтовки. Питер не сразу сообразил, что с Алишей все в порядке, – вон она, уже на ногах. Вирусоноситель с окровавленным затылком неподвижно лежал на полу. Лиш прострелила ему пасть! Два других пикировщика перестали резвиться и, оскалив зубы, как по команде повернулись к Алише.

– Беги отсюда! – крикнула Лиш и перемахнула через стойку. – Беги!

И Питер побежал.

* * *

Он убежал в глубь молла и фактически попал в западню: все двери были забаррикадированы мебелью, тележками для покупок, забитыми мусором контейнерами.

Тео пропал…

А Питер… Ему оставалось только где-нибудь спрятаться. Он несся вдоль витрин с опущенными ставнями, отчаянно дергал каждую дверь, но все были заперты. В затуманенном паникой сознании возник один-единственный вопрос: «Почему я до сих пор жив?» Из атриума он сбежал, не надеясь сделать и десяти шагов. Резкая боль, и все закончится. Прошло не меньше минуты, прежде чем Питер понял, что его не преследуют. «Наверное, эти твари заняты», – решил он и, чтобы не упасть, прижался к витрине. Пальцы скользнули меж пластинками ставен, прохладный металл которых успокаивал разгоряченную кожу. Нужно восстановить дыхание… Все, кроме него, мертвы. Тео, Калеб и Алиша погибли… Сейчас пикировщики придут за ним.

Сейчас настанет его черед.

Питер бросился бежать – мимо закрытых ставнями витрин, из галереи в галерею, из секции в секцию. Двери он больше не дергал, цель была одна: выбраться из молла на улицу, на свободу. Наконец полумрак сменился ярким светом. Питер свернул за угол и, скользя по плиточному полу, влетел во второй атриум. Здесь было на диво чисто, а из круглых окон струился солнечный свет.

В центре атриума застыл табун жеребят. Они стояли кругом под круглым же навесом. «Сейчас разбегутся. Как они вообще в молл попали?» – недоумевал Питер, неслышно приблизился и внезапно сообразил: жеребята не настоящие. Это же карусель! Питер видел такую в книжке, которую читал Маленьким. Платформа вращается, играет музыка, и лошадки «бегают» по кругу. Питер поднялся на платформу, увидел, что лошадки все в пыли, и очистил ту, что была поблизости. Из-под толстого слоя пыли проступили яркие краски. Лошадок расписали на совесть, выделив цветом и ресницы, и зубы, и даже ноздри!

Чужой взгляд Питер почувствовал внезапно, как прикосновение холодного металла, вздрогнул и поднял голову.

Перед ним стояла девочка.

Приблудшая.

* * *

Сколько ей лет? Тринадцать? Шестнадцать? В длинных темных волосах виднелись колтуны, задубевшая от грязи футболка и отрезанные по колено джинсы болтались на мальчишеской фигурке как на вешалке. Вместо ремня был электрический шнур, на ногах – сандалии с пластмассовыми маргаритками.

Прежде чем Питер успел сказать хоть слово, девочка поднесла палец к губам: молчи, мол, торопливо прошла в центр платформы и поманила Питера за собой.

Тут из коридора донесся шорох, лязг и скрежет ставень.

Вирусоносители приближались! Они искали его, охотились…

«Быстрее!» – сказали темные глаза девочки. Она за руку вытащила Питера в центр платформы, опустилась на колени и дернула металлическое кольцо в деревянном настиле – открылся не заметный беглому взгляду люк, под которым скрывался глубокий туннель. Девочка тут же впрыгнула в него и взглядом приказала: «Ну, давай!»

Питер влез следом и захлопнул крышку. Они оказались в техническом отсеке под каруселью. В расчерченном лучиками света мраке танцевали пылинки. Рядом с темной громадой двигателя Питер разглядел мятый спальный мешок, бутылки с водой и целую батарею консервов со стертыми от времени этикетками. Неужели девочка здесь живет? Дощатый настил содрогнулся, и девочка упала на колени. Лучики света заслонила тень.

«Ляг и не шевелись», – жестами показала девочка.

Питер послушался, и девочка – вот так так! – улеглась ему на спину. Он чувствовал тепло ее тела и легкий шелест дыхания. Девочка заслонила его собой! Между тем вирусоносители вовсю разгуливали по карусели, цокали языками, недоумевая, куда делся беглец. Как быстро они обнаружат люк?

«Не шевелись и не дыши!»

Питер зажмурился, приказав себе дышать как можно реже. Сейчас крышку люка сорвут с петель. Винтовка рядом, на полу, но сколько выстрелов он успеет сделать? Один или в лучшем случае два.

Медленно текли секунды. Дощатый настил грохотал, вирусоносители шумно втягивали воздух, пытаясь уловить человеческий запах, запах теплой крови. Только что-то мешало – Питер явственно чувствовал их неуверенность. Девочка неподвижно лежала сверху, прятала его, заслоняла, как щит. Наверху воцарилась тишина. Неужели пикировщики ушли? Теперь Питер считал секунды и размышлял не о вирусоносителях, а о том, что задумала девочка. Наконец она отстранилась, и Питер сел на корточки. Их лица оказались совсем близко. «На вид ребенок ребенком, – подумал Питер. – И запах детский. Но глаза… Дети так не глядят!»

– Как тебе… – начал Питер, но девочка покачала головой, показала на крышку люка и снова поднесла палец к губам.

«Они ушли, но скоро вернутся».

Встав на цыпочки, она открыла люк и кивнула Питеру: пошли, мол. Оба выбрались на дощатый настил карусели. Атриум пустовал, но Питеру казалось: там, где недавно стояли пикировщики, в воздухе образовались воронки. Девочка подвела его к распахнутой двери, которую подпирал обломок бетонной балки. Едва они переступили порог, девочка откинула обломок в сторону, замок щелкнул, и дверь захлопнулась.

Кромешная тьма накрыла с головой. Питер запаниковал, боясь, что утонет в ней, но девочка крепко сжала его руку и повела за собой.

«Не бойся, я здесь, я рядом!»

Питер начал считать шаги, но сбился. Видимо, девочка хотела, чтобы он шел быстрее, но ему мешали неизвестность и неуверенность. Споткнувшись, Питер выронил винтовку, и она тотчас исчезла во мраке.

– Подожди!

За спиной раздались оглушительное «бум!» и скрежет металла. Вирусоносители их обнаружили! Впереди забрезжил дневной свет, и из тьмы проступил длинный коридор с высоким потолком. Вдоль стен выстроились мумии, целый отряд ухмыляющихся скелетов, которые, судя по жутким позам, о чем-то предупреждали. «Бум! Бум! Бум!» – гремело сзади. Еще немного, и дверь слетит с петель. Коридор привел к открытой двери на лестницу. Ступеньки поднимались туда, где сияло солнце и ворковали голуби. «Пожарный выход», – гласила надпись.

Питер обернулся – девочка так и стояла у двери в коридор. Их глаза встретились, а в следующий миг она сделала шаг вперед и, поднявшись на цыпочки, прильнула губами к его щеке.

Взяла и поцеловала, легко, невинно, совсем по-детски.

Потрясенный Питер словно онемел, а девочка уже пятилась в темный коридор.

«Беги!» – беззвучно велела она и закрыла дверь.

– Эй! – крикнул Питер, но услышал лишь щелчок замка, нажал на дверную ручку, но она не двигалась. – Эй! – Он заколотил по бездушной металлической двери. – Не бросай меня!

Девочка исчезла, точно сквозь землю провалилась. Раздосадованный, Питер снова взглянул на плакат. «Пожарный выход» – именно туда она велела бежать, на крышу.

Питер начал подниматься. Горячий воздух отвратительно пах голубями. Помет толстым слоем облепил и ступени, и перила. Голуби едва его заметили и перелетали с балки на балку с таким видом, словно считали появление человека чистым недоразумением. Два лестничных марша, три… На четвертом у Питера сбилось дыхание, мерзкий запах проник в носоглотку, а глаза заслезились, словно в них брызнули кислоту.

Последняя ступенька, наконец-то! Лестница упиралась в дверь, над которой когда-то было оконце, а сейчас щетинились крупные, пожелтевшие от времени и грязи осколки.

На двери висел замок.

Тупик… После стольких испытаний девчонка завела его в тупик! За спиной раздались лязг и грохот: первый вирусоноситель пробрался к двери на лестницу. Испуганные голуби разом вспорхнули с балок, и Питеру на голову полетели сизые перья. Тут он и заметил топор, едва различимый на стене из-за толстого слоя помета. Питер разбил локтем стеклянную перегородку и сорвал топор со стены. Вирусоносители вовсю напирали на дверь. Еще немного, и они проникнут на лестницу.

Питер размахнулся и ударил топором по замку. Попасть он попал, но чего добился? Так, глубокий вдох и попытка номер два. На сей раз Питер прикинул расстояние и вложил в удар последние силы. Получилось! Замок раскололся и отлетел. Питер налег на дверь, и она со старческим скрипом распахнулась, выпуская его на свободу.

Питер стоял на северной части крыши лицом к горному склону. Он быстро пробрался к самому краю. От земли его отделяло добрых пятнадцать ярдов. Если спрыгнуть, он в лучшем случае сломает ногу, а в худшем – отобьет внутренности и распластается на земле в ожидании вирусоносителей. Нет, такой конец его совершенно не устраивал. Локоть кровоточил, от двери по крыше тянулся красный след. Боли Питер не помнил, а локоть, вероятнее всего, порезал, когда разбил стеклянную перегородку. Что же, сейчас небольшая кровопотеря особой роли не играла, а вот топор давал серьезные преимущества.

Питер уже поворачивался к двери, чтобы достойно встретить преследователей, когда снизу закричали: «Прыгай!»

Из-за угла показались всадники: Алиша и Калеб гнали коней во весь опор. Лиш подалась вперед и махала рукой: «Прыгай, прыгай!»

Питер вспомнил о похищенном вирусоносителями Тео, об отце на берегу океана, о звездах, о девочке, заслонившей его собой, о ее легком дыхании, медовом запахе и прощальном поцелуе.

Снизу звали друзья, по лестнице поднимались пикировщики, уставшие пальцы сжимали топор.

«Только не сейчас! Еще рано!» – подумал Питер, закрыл глаза и прыгнул.

23

Снова лето, и она снова одна. Снова наедине с голосами, которые слышала всегда и повсюду.

Она помнила людей, особенно Его, самого лучшего. Помнила мужчину с женой и сыном. Помнила женщину. Некоторых помнила лучше, чем других. Помнила всех вместе и никого по отдельности. Помнила, как вдруг подумала: «Я одна, одна на веки вечные». Она жила во мраке. Она научилась не бояться света, хотя это было нелегко: первое время свет мучил, терзал и делал больно.

Она все шла и шла. Она брела вдоль гор. Он велел бежать в горы, бежать без оглядки, но однажды горы кончились. Разыскать те самые горы снова никак не получалось. В отдельные дни она не шла никуда. Отдельные дни растянулись на годы. Она жила, где получится и с кем получится: с мужчиной, его женой и сыном, потом с женщиной, потом ни с кем вообще. Некоторые перед смертью были к ней добры, некоторые – не очень и говорили, что она другая, непохожая, непонятная. Она была всем чужой, таких, как она, не существовало на целом свете. Гнали ее люди или нет, в итоге они всегда умирали.

Ей снились сны. Снились голоса, снился Он, самый лучший. Несколько месяцев или лет она слышала Его голос и в скрежете звезд, и в завываниях ветра, слышала и тосковала по Его любви и заботе. Но со временем Его голос смешался с другими – с голосами спящих, которые застряли во мраке, на перепутье бытия с небытием. Мир населяли души спящих, которые не могли умереть. «Под ногами у меня земля, – думала она, – над головой небо, вокруг пустые дома, звезды, дождь, ветер и голоса, везде и повсюду голоса, повторяющие один и тот же вопрос: "Кто я? Кто я? Кто я?"»

Спящих она не боялась – в отличие от Него, самого лучшего, от мужчины с женой и сыном и от женщины. Она старалась увести спящих от Него и уводила, снова и снова уводила. Спящие преследовали ее вопросом, волочили его за собой, словно цепь, совсем как призрак Джейкоба Марли, про которого читал Самый лучший. Сперва она думала, что спящие – призраки, но потом поняла, что ошибалась: сущность у них вовсе не призрачная. Какая именно и как назвать спящих, она не знала. Да и как назвать себя – тоже не знала. Однажды ночью она проснулась и увидела спящих. Встреча в амбаре запомнилась, потому что на улице было холодно и дождливо. Лица спящих казались печальнее пустой планеты, по которой она бродила, а беспокойные глаза живыми углями пылали во тьме. В дыхании ночи она чувствовала их дыхание, а в крови пульсировал насущный вопрос. «Кто я? – спрашивали они. – Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я? Кто я?»

Она сбежала из того амбара и с тех пор бежала, бежала, бежала без оглядки.

* * *

Времена года сменяли друг друга, уходили и возвращались, уходили и возвращались. Холод сменялся теплом, длинные дни короткими. За спиной она несла рюкзачок с самыми нужными вещами, а еще с теми, что были ей дороги, потому что утешали, успокаивали и помогали хранить воспоминания, не только хорошие, но и плохие. Например, в рюкзачке лежала книжка о Джейкобе Марли и медальон, который она взяла у женщины, когда та умерла в страшных мучениях, как и все люди. Еще кость с целого поля костей и камешек с берега, где она видела корабль. Ела она редко. Периодически попадались испорченные консервы: она открывала банку специальным ножом и морщилась от запаха, похожего на запах в домах, где по одному или целыми штабелями лежали мертвые. Плохой запах означал, что консервы есть нельзя и нужно искать другую банку. Какое-то время она видела огромный серый океан, берег с укатанной волнами галькой и высокие сосны с распростертыми над водой ветками. По ночам она смотрела, как зажигаются звезды, как луна встает, а потом тонет в воде. В любой точке бескрайнего мира светит одна и та же луна. У океана было очень хорошо, именно там она увидела корабль. «Привет! – закричала она, потому что уже много дней никого не встречала и очень обрадовалась. – Привет, корабль!» Корабль не ответил. Вскоре он скрылся за горизонтом, но однажды ночью управляющая приливами луна вернула его обратно, точно сон, который мог сниться только ей, ведь вокруг больше никого не было. За кораблем она бежала сквозь дни и ночи до самого конца – до разрушенного моста цвета крови у скалистого берега. Именно там упокоился огромный корабль, вместе с другими, большими и маленькими. Тогда она уже знала: людей на кораблях нет, а океан не голубой и не серый, а черный и пахнет тухлыми консервами. От океана она убежала без оглядки.

Спящих она чувствовала всех до единого, в любой момент могла протянуть руку, погладить темноту и почувствовать каждого. Она чувствовала их скорбное беспамятство, неутолимую печаль и вечный, не дающий покоя вопрос. Чувства вызывали грусть, дальнюю родственницу любви, которую она чувствовала к Нему. Из страха за нее Он, самый лучший, велел бежать, бежать без оглядки.

Он, самый лучший… Она помнила пожары и опалившую глаза вспышку, помнила Его грусть, заботу и любовь. Но Его голос она больше не слышала, значит, Он, самый лучший, умер. Теперь во мраке раздавались другие голоса; она точно знала, кому они принадлежат.

«Я Бэбкок».

«Я Моррисон».

«Я Чавес».

«Я Баффс – Таррелл – Уинстон – Соса – Эколс – Лэмбрайт – Мартинес – Рейнхарт – Картер».

Она называла их Дюжиной. Дюжина была везде, повсюду, она пронизывала тьму и составляла суть нового мира.

* * *

И так из года в год. Она помнила день на поле костей и другой, когда увидела птичку и поняла, что разучилась говорить.

Босая, она брела среди высоких деревьев по траве, залитой солнцем, которое уже не причиняло боли. Вдруг перед глазами затрепетали крылья. Она смотрела, смотрела, смотрела на крошечное создание, смотрела, как теперь казалось, много дней. В сознании всплыло название существа, но, попробовав его произнести, она поняла, что забыла, как это делается. «Птичка… – Слово билось внутри, как в клетке, без шансов выбраться на свободу. – Птичка колибри». И так все слова. Все известные ей слова попали в клетку.

Много ночей спустя одиночество стало невмоготу, и она позвала: «Придите ко мне!»

И они пришли. Первый, второй, третий, за ними еще и еще.

«Придите ко мне!»

Спящие выползали из теней, падали с неба, деревьев, гор и скоро собрались в огромном количестве. Куда бы она ни посмотрела, повсюду видела безутешные лица с горящими глазами. Она гладила их, ласкала и не чувствовала одиночества. «Кроме нас, никого не осталось? – спросила она. – Я уже много лет не видела ни мужчин, ни женщин. Из живых здесь только я?» Вместо ответа она услышала все тот же настойчивый вопрос. «Уходите!» – беззвучно велела она, зажмурилась, а когда открыла глаза, вокруг не было никого.

Так она научилась говорить со спящими.

* * *

Дни и ночи складывались в утекающие горным ручьем годы, годы – в десятилетия; однажды она попала в заброшенный город и в последних лучах заката увидела всадников. На сильных гнедых конях скакали шестеро мужчин. За спиной у каждого было ружье, совсем как во времена, когда она жила с мужчиной, его женой и сыном, а потом – с женщиной. Она притаилась среди теней и стала ждать ночи. Что делать дальше, она не знала. С наступлением темноты к ней, как обычно, явились спящие и, несмотря на все уговоры, напали на людей. Яростную атаку люди не пережили, и трое умерли сразу.

Она приблизилась к трупам. Всадники и кони лежали вместе; как всегда, спящие выпили их кровь до последней капли. Трое исчезли, но, склонившись над одним из погибших, она поняла, что его душа где-то рядом и из безымянного аморфного мира наблюдает за происходящим. Выражение его лица показалось знакомым. Да, страх, боль и безнадежность она видела в глазах мужчины, его жены и сына, а потом – в глазах женщины. Умершего звали Уиллемом – так подсказала его душа. Выпившие кровь Уиллема раскаивались так глубоко и искренне, что она сказала: «Ничего страшного, идите с миром, но постарайтесь так больше не делать», хотя отлично знала: с соблазном они не справятся. Не справятся из-за Дюжины, отравившей их сознание жуткими мечтами о теплой крови, и вечного вопроса, единственным ответом на который было:

«Я Бэбкок».

«Я Моррисон».

«Я Чавес».

«Я Баффс – Таррелл – Уинстон – Соса – Эколс – Лэмбрайт – Мартинес – Рейнхарт – Картер».

«Я Бэбкок».

«Бэбкок».

«Бэбкок».

* * *

Она брела за ними по песку, хотя солнце безжалостно палило глаза, и порой она не могла от него спрятаться. Она завернулась в подобранную где-то холстину, а глаза защищала темными очками. Дни стояли длинные, казалось, солнце насквозь прожигает небо и тянет к земле длинные, раскаленные добела руки. Ночью тишину пустыни нарушали лишь ее легкие шаги, удары ее сердца и сны окружающего мира.

В один прекрасный день она снова увидела горы. Она так и не разыскала ни место, откуда прискакали всадники, погибшие на ее глазах в заброшенном городе, ни их уцелевших товарищей. Долину между двумя грядами гор усеивали странные, вращающиеся на ветру деревья. Потом она попала в большой дом с лошадьми, которые тихо и неподвижно стояли посреди зала. «Это те самые лошади?» – подумала она. Лошади, хоть и выглядели точь-в-точь как живые, оказались не настоящими, зато наполнили ее душу миром, покоем и мыслями о Нем, самом лучшем. «Останусь здесь, – решила она, вспоминая Его любовь, заботу и участие. – Хватит убегать, мои странствия закончились».

Но сегодня передышке пришел конец. Сегодня вернулись всадники, и она спасла одного из них. Она доверилась интуиции, заслонила его собой и велела спящим: «Не трогайте его, уходите, уходите!» Какое-то время ее увещевания действовали, но сознанием спящих управляли другие голоса, и в первую очередь сильный голод.

В пыльной каморке под каруселью она думала о спасенном всаднике, надеялась, что он не погиб и тишину пустыни снова нарушат крики людей, конский топот и ружейные выстрелы. Шли дни, а всадники не возвращались. Тихое убежище под каруселью постигла та же участь, что и все предыдущие: она покинула его и окунулась в лунную ночь, с которой была неразрывно связана.

– Где они? – спросила она у тьмы. – Где всадники, которых мне нужно разыскать? Я уже столько лет одна-одинешенька!

Ответила не тьма – с ночного неба донесся другой голос.

– Иди за лунным светом, Эми.

– Куда? Куда мне идти?

– Приведи их ко мне. Путь укажет тебе путь.

Она приведет, обязательно приведет! Она так долго была одна-одинешенька, что тоска переполнила сердце и одиночество стало невыносимым.

– Иди за лунным светом, Эми, и разыщи людей, чтобы Я увидел и узнал их, как знаю тебя.

«Эми… Кто такая Эми?» – удивленно подумала она.

– Это ты, – ответил голос.

Часть V

Девочка из ниоткуда

Вам, позабывшимсвой возврат из иного мира,

я говорю вновь обретенной речью: всевозвращается из забытья,

чтоб обрести голос.

Луиза Глюк, «Дикий ирис»

(Перевод В. Черешни)

24

Отчет Охранного контингента

Лето-92 п.в.

День 51

Без происшествий.

День 52

Без происшествий.

День 53

Без происшествий.

День 54

Без происшествий.

День 55

Без происшествий.

День 56

Без происшествий.

День 57

Питер Джексон на ОП 1 (Вахта милосердия – Тео Джексон). Без происшествий.

День 58

Без происшествий.

День 59

Без происшествий.

День 60

Без происшествий.

Итого за период: 0 приближений, 0 колонистов убито/инфицировано.

Донесение об освободившейся должности Второго капитана (после гибели Т. Джексона) направлено Санджею Паталу.

Отчет представлен Семейному совету Первым капитаном Охраны С. К. Рамирес.

На рассвете восьмого дня Питера разбудило несущееся по тропе стадо.

«Присяду на пару минут, – малодушно решил он вскоре после полуночи. – На пару минут, дух переведу». – Он прислонился к парапету, уронил голову на сложенные крест-накрест руки и тут же провалился в сон.

– Ну, вот ты и проснулся!

Лиш стояла рядом, смотрела на него сверху вниз и протягивала флягу. Питер протер глаза, тяжело поднялся, глотнул тепловатой воды и молча глянул за сетчатое ограждение. Над холмами за огневой линией медленно поднималась дымка.

– Долго я спал?

– Успокойся! – махнула рукой Алиша. – Ты же семь ночей кряду бодрствовал! Тем более все прошло тихо-мирно, ты ничего не пропустил. Тех, у кого возникнут претензии или вопросы, отправляй прямо ко мне.

Зазвонил Утренний колокол. Открылись ворота, и нетерпеливые, стосковавшиеся по свободе овцы стали протискиваться в брешь.

– Иди домой, отоспись, – велела Алиша, украдкой наблюдая, как Охранники ночной смены покидают свои посты. – С надписью на Камне можно повременить.

– Я буду ждать Тео!

– Питер! – Алиша заглянула ему прямо в глаза. – Ты уже семь ночей прождал. Иди домой!

На лестнице заскрипели шаги, и спор мигом утих. На платформу поднялся Холлис Уилсон и хмуро посмотрел на Питера с Алишей.

– Питер, ты спускаешься?

– Платформа в твоем распоряжении, Холлис, – отозвалась Алиша. – Мы закончили.

– Отлично, а я заступаю.

Начиналась дневная смена – по лестнице взбирались еще два Охранника, Гар Филлипс и Вивиан Чоу. Гар рассказывал какую-то историю, Вивиан смеялась, но, увидев Питера с Холлисом и Алишей, оба разом осеклись и чуть ли не побежали к своим платформам.

– Слушай, если хочешь остаться на платформе, пожалуйста, возражать не стану. Только как старший по смене я должен известить Су.

– Нет, он не хочет остаться, – вмешалась Алиша. – Питер, я серьезно, и не прошу, а приказываю. Холлис вряд ли на такое решится, а я – запросто! Иди домой!

Страшно захотелось возразить, но безутешное горе не позволяло раскрыть рта. Алиша права: все кончено, Тео не вернется. Вместо облегчения Питер чувствовал усталость, невероятную усталость, груз которой придется нести до самой смерти. Ценой невероятных усилий ему удалось поднять с платформы арбалет.

– Прими мои соболезнования, Питер, – сказал Холлис. – Пожалуй, сейчас их уже можно выразить, семь ночей прошло.

– Спасибо, Холлис.

– Получается, теперь ты член Семейного совета?

Об этом Питер даже не думал, но, вероятно, получалось именно так. Дана и Ли, его двоюродные сестры, были старше, но Дана отказалась от членства, еще когда из Совета вышел Демо, а Ли… Вряд ли сейчас ее интересует Совет: дочка только-только родилась.

– Да, получается.

– Ну, тогда, наверное, поздравляю. – Холлис неуверенно пожал плечами. – Странновато в такой ситуации, но ты меня понимаешь.

* * *

Про девочку Питер не рассказал никому, даже Алише, которая, наверное, ему поверила бы.

Расстояние от крыши молла до земли оказалось невелико: у стены намело высоченную дюну, смягчившую приземление Питера. Он кубарем скатился с дюны и, не выпуская из рук топор, вскочил на Омегу позади Алиши. Только на другом конце Баннинга, когда стало ясно, что погони нет, Питер удивился, что вирусоносители позволили им сбежать и не съели лошадей.

Алиша с Калебом выбрались из атриума через кухню ресторана и по лабиринту коридоров попали к дебаркадеру. Тяжелые двери сильно заржавели, но одна створка была приоткрыта и пропускала свет. Обломок трубы превратился в клин – Алиша с Калебом расширили щель и, выбравшись на свободу, очутились с южной стороны молла. Там они и увидели своих лошадей, которые мирно щипали высокую траву. Алиша глазам своим не верила: вот так удача! Они с Калебом объезжали молл, когда услышали грохот выламываемой двери и увидели на крыше Питера.

– Что же вы сразу в Колонию не погнали? Ну, как лошадей обнаружили? – поинтересовался Питер.

Они решили напоить коней и остановились на дороге к энергостанции, неподалеку от места, где шесть дней назад видели охотившегося на белок вирусоносителя. Фляги опустели больше чем наполовину, поэтому каждый сделал по глотку, а остатки дали лошадям, наливая воду в пригоршни.

Порезанный локоть Питера перевязали лоскутом, оторванным от его же свитера. Глубокой рана не выглядела, но пару стежков наложить следовало.

– Питер, какая сейчас разница?! – Судя по резкому ответу и раздраженному голосу, Алиша обиделась. – Я поступила так, как считала правильным, и не ошиблась.

Тогда Питер мог рассказать про девочку, но не решился и упустил благоприятный момент. Совсем юная девочка разгуливала по моллу, под платформой карусели прикрыла его своим телом, поцеловала в щеку и исчезла, захлопнув дверь на лестницу… Вдруг ему все это почудилось? При таком нервном напряжении ничего удивительного! Пришлось соврать, что он сам нашел лестницу и выбрался на крышу.

В Колонии все уже с ног сбились. Конечно, отряд задержался на четыре дня, еще немного, и их сочли бы пропавшими. Когда объявили об их возвращении, у ворот собралась целая толпа. Бедная Ли чуть сознание не потеряла, прежде чем ей объяснили, что Арло не умер, а остался на станции. Питер не решился заглянуть в Инкубатор и рассказать Маусами про Тео. Все равно узнает, не от него, так от другого. К воротам прибежали Майкл с Сарой, которая обработала и зашила рану на локте. Питер сидел на камне и морщился от негодования: почему полная нечувствительность ко всему вокруг не распространяется на физическую боль? Сара наложила на шов чистую повязку, порывисто обняла Питера и разрыдалась.

Сгустились сумерки. Когда зазвонил Второй вечерний колокол, толпа расступилась и Питер поднялся на Платформу, чтобы исполнить Долг милосердия перед братом.

* * *

Питер пообещал Алише пойти выспаться, только домой совершенно не хотелось. Из-за грязи и жуткого запаха в казарме жили лишь несколько убежденных холостяков, но Питер решил поселиться именно там.

Утреннее солнце припекало вовсю, когда он отправился домой за вещами. Пятикомнатный дом Джексонов стоял напротив Восточной поляны. Питер жил здесь с тех пор, как его выпустили из Инкубатора, хотя после смерти матери они с Тео дома только ночевали и уборкой, разумеется, не занимались. Беспорядка Питер не любил – грязная посуда в раковине, нестираная одежда на полу, везде пыль и грязь, – но заставить себя убраться он не мог. Мать не напрасно слыла воплощением аккуратности: полы в доме всегда были вымыты, коврики выбиты, камин вычищен, на кухне ни соринки.

Комнаты Питера и Тео располагались на первом этаже, родительская спальня – на втором. Питер быстро сложил в рюкзак чистую одежду: на пару дней хватит, потом он заглянет домой снова и разберется, что из вещей брата оставить себе, а что отнести в Лавку, где их рассортируют, а потом в Равной доле распределят между колонистами. Вещи матери перебирал Тео, чувствуя, что Питеру это невыносимо. Почти год спустя, зимой, Питер встретил в Лавке Глорию Патал в знакомом шарфе. Глория выбирала мед, кутаясь в шарф с кистями, некогда принадлежавший Пруденс Джексон. Возмущенный и ошеломленный Питер пулей вылетел из Лавки, словно с места преступления, в котором невольно участвовал.

Собрав рюкзак, Питер заглянул в общую комнату – совмещенную с кухней гостиную. Печь не разжигали уже несколько месяцев, и в поленнице наверняка завелись мыши. Из-за толстого слоя пыли казалось, что в доме никто не живет. «Так оно и есть», – подумал Питер.

Неясный порыв привел его в родительскую спальню. Ящики комода давно опустели, с продавленных матрасов сняли постельное белье, а в гардеробе осталась лишь паутина, которая заколыхалась, стоило распахнуть дверцу. Еле заметные круги виднелись на прикроватном столике, там, где обычно стоял мамин стакан с водой и лежали очки, – их Питер хотел оставить себе, но не мог: хорошие очки стоили целой доли. Окна не открывали уже несколько месяцев, и в комнате царило запустение: небрежность Питера осквернила и ее. Увы, получилось именно так: он осквернил и предал родительский дом.

Питер выбрался на ласковое утреннее солнце. Судя по звукам, Колония уже проснулась: в конюшнях ржали лошади, в кузнице звенел металл, на Стене перекрикивались Охранники дневной смены, во дворе Инкубатора смеялись и визжали Маленькие. Во время утренней прогулки целый час, волшебный, восхитительный час, детям позволяется носиться во весь опор. Питеру вспомнилось солнечное зимнее утро: во дворе играли в догонялки, и ему чудесным образом удалось не только вырвать палку у кого-то из старших ребят – вероятно, у одного из братьев Уилсонов, – но и удерживать ее до тех пор, пока Учительница, хлопнув в ладоши, не погнала всех в Инкубатор. Холодный воздух резал легкие, зимний мир казался однотонно-коричневым, от вспотевшего лица шел пар, а душу переполняло счастье: шутка ли, от стольких преследователей сбежал! Питер отчаянно рылся в памяти: Тео наверняка был в шумной ватаге Маленьких, но образ брата уже стерся.

А вот и тренировочные окопы – три широкие рытвины по двадцать ярдов каждая, обнесенные высоким земляным валом для защиты от шальных стрел и криво брошенных ножей. У среднего окопа по стойке «смирно» вытянулись пять новых учеников: три девочки и два мальчика возрастом от девяти до тринадцати. В скованных движениях и натужно серьезных лицах читалось такое же отчаянное желание проявить себя, как у Питера в первый день на окопах. Тео стал готовиться в Охранники тремя годами раньше. Питер хорошо помнил день, когда брата назначили Младшим охранником, и гордую улыбку, с которой тот впервые поднялся на Стену. Питер купался в отблесках его славы, понимая: скоро настанет его черед.

Роль инструктора выполняла Дана, дочь Уиллема Джексона и двоюродная сестра Питера. Двадцатидевятилетняя, она переквалифицировалась из Охранников в инструкторы вскоре после рождения старшей дочери Элли. Младшая из ее детей, Кэт, еще жила в Инкубаторе, а вот Элли покинула его год назад и стала готовиться в Охранники. Для своего возраста Элли была очень высокой, стройной, как мать, а длинные черные волосы на манер Охранников заплетала в косу.

Дана экзаменовала учеников с таким видом, словно выбирала, какого барана отвести на бойню. Впрочем, инструктору так и полагалось.

– Сколько у нас выстрелов? – спросила она.

– Один! – нестройным хором ответили дети.

– Откуда они нападают?

– Сверху! – На сей раз ответ прозвучал чуть громче и увереннее.

Заметив двоюродного брата, Дана грустно ему улыбнулась, но тут же сделала каменное лицо и недовольно объявила:

– Отвратительно, просто отвратительно! Перед обедом три дополнительных круга пробежки! А сейчас встать в два ряда и поднять луки!

– Ну, что скажешь?

Санджей Патал! Питер растворился в воспоминаниях настолько, что не услышал, как тот подошел. Санджей стоял рядом и скрестив руки на груди наблюдал за тренировкой.

– Немного терпения, и они всему научатся!

Тем временем ученики перешли к стрельбе. Бах! – самый младший, мальчик из семьи Дарреллов, отправил стрелу в земляной вал, и дети покатились от хохота.

– Очень жаль твоего брата, – проговорил Санджей, заставив Питера оторвать взгляд от окопов. Невысокий и худощавый, председатель Семейного совета выглядел жилистым и ладным: чисто выбритое лицо, коротко стриженные волосы, белоснежные зубы, темные густые брови над глубоко посаженными глазами. – Тео был хорошим человеком. Его гибель – большая потеря для всей Колонии.

Питер промолчал: ну что тут ответить?

– Я все думаю над твоим рассказом, – продолжал Санджей. – Если честно, в нем много непонятного. Например, что случилось с Зандером и чем вы занимались в библиотеке?

По спине Питера поползли мурашки: еще немного, и ложь вскроется. Об оружии они с Калебом и Лиш решили не распространяться, по крайней мере пока. Однако в усеченном виде история звучала куда менее правдоподобно – дыр в ней хватало с избытком. Например, что они делали на крыше станции, как спасли Калеба, как погиб Зандер и зачем отправились в библиотеку.

– Мы ничего не упустили, – покачал головой Питер. – Зандера наверняка заразили через укус. Мы подумали, что это случилось в библиотеке, и решили проверить.

– Что толкнуло Тео на подобный риск? Или идею подбросила Алиша?

– Почему вы так думаете?

Санджей откашлялся.

– Питер, Алиша – твоя подруга, и я не сомневаюсь в ее компетентности. Но она чересчур безрассудна: хлебом не корми, только дай облаву устроить.

– Алиша не виновата! Тут никто не виноват, нам просто не повезло. Решение принимал весь отряд.

Санджей замолчал, задумчиво глядя на окопы. Питер тоже умолк, надеясь таким образом побыстрее закончить неприятную беседу.

– Все равно странно. Идти на риск совсем не в стиле твоего брата. Боюсь, объяснений мы уже не получим. – Санджей озадаченно покачал головой, но, когда повернулся к Питеру, его лицо смягчилось. – Извини, не вовремя я со своими вопросами! Ты же выспаться хочешь… Но раз уж мы встретились, хочу обсудить нечто важное: речь пойдет о месте в Семейном совете, которое занимал твой брат.

О Совете Питеру думать не хотелось, но от долга не убежишь!

– Что надо сделать?

– Вот как раз об этом я и хочу с тобой поговорить. Твой отец совершил ошибку, передав свое место Тео, а не Дане. Следующей по возрасту была она, и сейчас именно она старшая из Джексонов.

– Дана отказалась от этого места.

– Да, правильно. Но, если честно, Совету не очень понравилось то, как все получилось. Дана слишком горевала об отце, который так трагически погиб. Члены Совета полагают, что, если бы не давление Демо, она с радостью исполнила бы свой долг.

К чему клонит Санджей? Место в Совете теперь Данино?

– Не понимаю, о чем вы. Тео мне ничего не говорил.

– Ничуть не удивлен. – Санджей выдержал паузу. – Видишь ли, мы с Демо не всегда сходились во мнениях. Тебе наверняка известно, что я с самого начала возражал против экспедиций, а вот твой отец не мог забыть их, даже когда в них погибло много людей. Он хотел, чтобы Тео их возобновил, поэтому и передал ему место в Совете.

Ученики уже выбрались из окопов и наматывали круги вокруг тренировочной площадки.

Об этом говорил Тео тогда в диспетчерской? Намекал, что Санджей прав? С каждой секундой Питеру все меньше хотелось отказываться от места, которое пару минут назад он с радостью передал бы первому встречному.

– Даже не знаю, что сказать, Санджей…

– Ты ничего и не должен говорить. Семейный совет принял единогласное решение: по закону место принадлежит Дане.

– А она хочет его занять?

– Захотела, когда я ей все объяснил. – Санджей положил руку на плечо Питеру, якобы чтобы утешить и подбодрить, но ни того, ни другого молодой человек не чувствовал. – Только не расстраивайся! В тебе никто не сомневается, а недоразумение мы уладили исключительно из уважения к Тео.

«Ну вот, брата и нет, как будто и не было вовсе», – с горечью подумал Питер. Хоть рубашки Тео еще лежали в шкафу, а сапоги стояли под кроватью, казалось, что он никогда не существовал.

– Вон Су идет! – посмотрев вдаль, объявил Санджей.

По ведущей от ворот тропинке спешили Су Рамирес и Джимми Молино. Высокая рыжеволосая Су едва разменяла пятый десяток, а Первым капитаном Охраны стала после гибели Уиллема. Помимо неоспоримой компетентности она славилась бурным темпераментом и вспышками гнева, которые с содроганием вспоминали даже самые опытные Охранники.

– Питер, я тебя искала! Если нужно, возьми пару выходных, а еще обязательно сообщи, когда будут высекать имя на Камне. Я бы хотела сказать несколько слов.

– Я тоже думал об этом! – вмешался Санджей. – Обязательно возьми выходные. Спешить некуда!

Питер догадался, что Су с Джимми появились не случайно, а в поддержку Санджею.

– Да, пожалуй, возьму, – выдавил он.

– Тео мне очень нравился, – подал голос Джимми, явно желая как-то объяснить свое присутствие, – и Карен тоже.

– Спасибо, мне все так говорят! – с горечью произнес Питер, но, увидев выражение лица Джимми, прикусил язык. Джимми Молино, Второй капитан охраны и близкий друг Тео, знал, каково терять брата. Пять лет назад Коннор Молино погиб при облаве на группу вирусоносителей на Верхнем поле. Тридцатипятилетний Джимми, второй по возрасту Охранник после Су, был женат, имел двух дочерей и давно с чистой совестью мог бы перейти на службу поспокойнее, но предпочел остаться. Время от времени жена приносила Джимми горячие обеды прямо на Стену – ему это очень нравилось, но стало предметом насмешек, и он сильно смущался.

– Джимми, прости…

– Ладно, забыли, – пожал плечами Молино. – Честное слово, я тебя понимаю!

– Мы все разделяем твое горе, Питер. Каждый житель Колонии искренне уважал Тео, – объявил Санджей и, давая понять, что беседа закончена, церемонно обратился к Су: – Капитан Рамирес, можно вас на пару слов?

Су кивнула, не сводя взгляд с Питера.

– Я серьезно, – проговорила она, сжав его руку чуть выше перевязанного локтя. – Отдыхай сколько потребуется.

* * *

Питер выждал пару минут, чтобы троица отошла подальше. Душу раздирало странное, ничем конкретным не вызванное волнение. Неужели причина в разговоре? По сути, ничего удивительного в нем не было: в его положении ни на что, кроме неловких полуискренних соболезнований, рассчитывать не следовало. Известие о том, что не придется участвовать в Семейном совете, могло бы обрадовать – ежедневно принимать ответственные решения совершенно не хотелось, – если бы в каждой фразе той беседы Питер не чувствовал потайной смысл. Казалось, и Санджей, и Су, и даже Джимми знают больше, чем он, и ловко им манипулируют.

Питер надел рюкзак – полупустой, зачем он только домой заглядывал? – но отправился не в казарму, а в противоположном направлении.

В дальнем конце Солнечного центра стоял Камень – памятник жертвам Страшной ночи, огромный грушевидный кусок сероватого гранита с вкраплениями розового кварца. Ради него Питер и пришел, точнее, ради списка погибших и пропавших без вести – всего сто шестьдесят два имени, их высекали несколько месяцев. Семьи Левиных и Дарреллов в полном составе, все девять членов семьи Бойс, множество Гринбергов и Паталов, Чоу и Молино, Страуссов и Фишеров, Джон и Анжела Донадио, родители Алиши… Из Джексонов первыми в списке значились Дарла и Тейлор, бабушка и дедушка Питера, погибшие под развалинами своего дома у северной стены. Питер всегда считал их старыми, потому что почти не помнил: они умерли пятнадцать лет назад, и вся их жизнь для него сводилась к одному слову – давно. А ведь Тейлору на день гибели едва исполнилось сорок, а его второй жене Дарле – тридцать шесть.

Камень изначально предназначался для жертв Страшной ночи, но впоследствии вполне естественным показалось дополнять их список именами погибших и пропавших без вести. Имя Зандера уже выгравировали, оно стояло не в одиночку, а вместе с именами его отца, сестры и женщины, на которой он был женат много лет назад. Нелюдим Зандер рот-то лишний раз не открывал, а тут жена… Питер даже забыл о ее существовании! Звали ее Джанелль, она умерла родами вместе с новорожденным, через пару месяцев после Страшной ночи. Ребенку имени не дали, поэтому гравировать было нечего, и его краткое пребывание на земле прошло бесследно.

– Если хочешь, я имя Тео высеку.

Питер обернулся и увидел Калеба в новых ярко-желтых кроссовках. Огромные, они совершенно не подходили ему по размеру и больше всего напоминали перепончатые утиные лапы. При одном взгляде на них Питер почувствовал укол совести: нелепые кроссовки Калеба стали единственным свидетельством трагического происшествия в молле. Тео, увидев такие кроссовки, наверняка бы расхохотался. Он понял бы шутку прежде, чем Питер сообразил бы, что это шутка.

– Имя Зандера – твоя работа?

– Ну да, с долотом обращаться умею, – кивнул Калеб. – Тем более охотников больше нет. Жаль, Зандер друзей не завел! – Мальчишка посмотрел через плечо Питера, и его глаза заблестели от слез. – Хорошо, что ты его застрелил! Пикировщиков Зандер ненавидел, всегда говорил, лучше умереть, чем их вирусом заразиться. Рад, что он недолго мучился!

Тут Питер и решил: имя Тео на Камне высекать не будут, пока он окончательно не убедится, что брат погиб.

– Где ты устроился? – спросил он у Калеба.

– В казарме, где же еще?

– Соседом возьмешь? – демонстрируя рюкзак, спросил Питер.

– А что, давай!

Лишь когда распаковал рюкзак и наконец улегся на койку с продавленным матрасом, Питер понял: Калеб смотрел не через его плечо, а на Камень, и не на имя Зандера, а на высеченные повыше имена Ричарда, Мэрилин и Нэнси Джонс, своих родителей и старшей сестры. Отец, механик Аварийной бригады, в суматохе Страшной ночи хотел восстановить прожекторную установку, но упал и разбился насмерть, а мать со старшей сестрой погибли, когда рухнула крыша Инкубатора. Калебу в то пору не было и месяца.

Так вот почему Лиш повела его на крышу станции! Звезды ее совершенно не интересовали! Страшная ночь оставила сиротой не только Калеба, но и ее. Алиша собиралась исполнить Долг милосердия перед Калебом Джонсом.

25

Майкл Фишер, Первый инженер по энергопотребляющему оборудованию, сидел в Щитовой и слушал призрак. Призрак сигнала – именно так он называл то, что они выбраковывали из сора помех на ультравысоких радиочастотах, там, где, по мнению Майкла, и ловить было нечего. Призрак, тень тени, фрагмент фрагмента. В найденном на складе справочнике оператора частоту называли свободной.

– Я так и знал! – заявил Элтон.

Призрак они услышали на следующий день после возвращения отряда. Майкл по-прежнему не смирился с гибелью Тео. Алиша заверила, что Майкл ни в чем не виноват, мол, материнка с трагедией никак не связана. Тем не менее Майкл чувствовал себя виноватым, а свою просьбу – одним из факторов, вызвавших смерть друга. Особенно горько было оттого, что потребность в материнке уже отпала. Через день после отъезда отряда на станцию Майкл снял процессор со старого индикатора состояния аккумуляторов. Не «Пион», конечно, но достаточно мощный, чтобы запеленговать сигнал на ультравысоких частотах. Да и разве дополнительный процессор стоит таких жертв? Разве его ценность сопоставима с жизнью Тео?

Сигнал уловили на частоте 1432 мегагерца; слабый, как шепот, но ведь что-то он означал! Как Майкл ни вслушивался, сущность он уловить не мог. Сигнал был цифровой, повторяющийся: то появлялся, то таинственным образом исчезал. Лишь через некоторое время Майкла осенило – ладно, по правде, осенило Элтона! – что сигнал появляется каждые девяносто минут, длится ровно двести сорок три секунды, а потом исчезает.

Эх, почему же он сам не догадался?!

С каждым часом сигнал усиливался, но ощутимее всего – ночью. Казалось, он на гору поднимается! Майкл позабыл обо всех остальных сигналах и отсчитывал секунды в ожидании того единственного и непонятного.

Судя по девяностоминутным циклам, сигнал издавал не естественный источник, не спутник и не аккумуляторная батарея. Что же это – у Майкла даже фантазии не хватало!

А в каком настроении пребывал Элтон! Знакомый Майклу неунывающий оптимист превратился в неопрятного ворчуна, из которого и слова не выжмешь. Нацепит наушники, а как поступит сигнал, поджимает губы и качает головой. Разве только на недосыпание пожалуется… Элтон даже прожекторы к Второму утреннему колоколу едва удосуживался зажечь! Майкл мог зарядить аккумуляторы так, что вся Щитовая улетела бы на Луну, а слепой и бровью бы не повел!

После возвращения отряда над Колонией повисла тревожная тишина, причина которой заключалась не только в гибели Тео. Что, например, случилось с Зандером? Почему он загнал Калеба на башню? Санджей и другие пытались замять странную историю, но разве слухи удержишь? Теперь на каждом углу шептались, что долгие месяцы затворничества не прошли даром. Мол, бедняга повредился умом, еще когда погибли его жена и ребенок.

А тот случай с Санджеем… Майкл не знал, что и думать! Пару ночей назад он мирно сидел за пультом, как вдруг дверь распахнулась и на пороге возник председатель Семейного совета с таким выражением лица, словно хотел сказать: «Ага, попался!» «Мне крышка! – подумал Майкл. – На голове наушники, отпираться бессмысленно. Старый лис пронюхал про радио и теперь меня в два счета за территорию выдворит!»

Но Санджей не говорил ни слова, лишь стоял на пороге и смотрел на Майкла. Медленно текли секунды, и Майкл подумал, что неверно истолковал выражение лица незваного гостя: в нем читался не праведный гнев, не негодование злодейским проступком, а полное смятение и паника. Санджей явно не понимал, где находится. Пижама, босые ноги – сомнений не оставалось, он бродил во сне. Вообще-то лунатизмом страдали многие колонисты, вероятно, из-за ярких прожекторов, которые светили ночью и мешали полноценному отдыху. Майкл и сам пару раз гулял во сне по дому и просыпался на кухне в обнимку с банкой меда. Но Санджей, Санджей Патал, Председатель Семейного совета? Неужели он тоже склонен к лунатизму?

Мысли Майкла пустились бешеным галопом. Следовало вывести Санджея из Щитовой, но при этом не разбудить. Пока перебирал различные варианты – жаль, меда нет, а то бы на мед выманил! – Санджей вдруг нахмурился, наклонил голову, словно прислушиваясь к слабому звуку, и проковылял к щиту с выключателем.

– Санджей, что вы делаете?

Незваный гость замер перед рубильником. Его правая рука висела безвольной плетью и чуть заметно дергалась.

– Я… я не знаю.

– Разве вас нигде не ждут? Дома, например? – спросил обескураженный Майкл.

Вместо ответа Санджей поднял правую руку и медленно повертел перед собой, точно не мог определить, чья она.

– Бэб-кок?

С улицы послышались шаги, и в Щитовую влетела Глория. Майкл глазам своим не верил: Глория Патал в ночной сорочке и не с аккуратнейшей прической, а растрепанная! Похоже, бедняжка бежала за мужем от самого дома и запыхалась. Она надменно проигнорировала Майка – тот смутился, решив, что стал невольным свидетелем супружеской ссоры, – бросилась к Санджею и схватила его за локоть:

– Пойдем, пойдем спать!

– Это моя рука?

– Да, да, твоя! – раздраженно ответила Глория и, глянув на Майкла, шепнула: – Лунатизм!

– В самом деле моя!

– Хватит, Санджей! – вздохнула Глория. – Пойдем.

На лице ее мужа появилось осознанное выражение. Он обвел Щитовую взглядом и заметил молодого инженера.

– Привет, Майкл!

– Здравствуйте, Санджей! – отозвался Майкл, успевший спрятать наушники под конторку.

– Похоже… похоже, я тут малость прогулялся.

«Умора! – подумал Майкл. – Только что Санджей делал у рубильника?»

– К счастью, Глория вовремя спохватилась и сейчас отведет меня домой.

– Конечно, Санджей!

– Спасибо, Майкл! Прости, что оторвал от важной работы.

– Ничего страшного!

На этом Глория Патал увела мужа из Щитовой – наверное, уложила в постель, заставила забыть о беспокойном сне.

Вот так случай! Следующим утром Майкл рассказал о нем Элтону, а в ответ услышал лишь: «Видимо, на Санджея это действует не меньше, чем на остальных». «Что – это»? – уточнил Майкл, но Элтон промолчал, вероятно не подобрав нужных слов.

Ну сколько можно обо всем этом размышлять?! Сара права: вредно круглые сутки о проблемах думать! До очередного появления сигнала оставалось сорок минут, и Майкл, не зная, чем себя занять, запустил систему контроля аккумуляторов. Увы, ничего утешительного он не увидел: в долине целый день дул сильный ветер, а аккумуляторы зарядились лишь на пятьдесят процентов.

Оставив в Щитовой Элтона, Майкл отправился на прогулку: нужно же хоть изредка перерывы устраивать! Сигнал на частоте 1432 мегагерца явно что-то обозначал, но что именно? Нет, очевидные факты Майкл видел: например, повторяющуюся последовательность первых четырех цифр ряда натуральных целых чисел в обратном порядке –1432143214321432… Первая цифра последовательности – 4, последняя – 1. Занятно, но, вероятно, лишь совпадение, хотя в том, что касалось призраков сигнала или сигналов-призраков, для Майкла совпадений не существовало.

В Солнечном центре даже по ночам бывало людно. Майкл прищурился на ярком свету прожекторов и у Камня увидел одинокую женскую фигурку. Девушка сидела, положив скрещенные руки на колени; длинные темные волосы скрывали ее лицо от посторонних глаз. Маусами!

Майкл откашлялся, чтобы ненароком не испугать девушку, но та едва посмотрела в его сторону. Не составляло труда понять: Маус компания не нужна. Однако Майкл явно пересидел в Щитовой и, насытившись одиночеством, – ворчун Элтон не в счет! – решил рискнуть: отошьет так отошьет.

– Привет! – начал он. – Не возражаешь, если я присяду?

Маусами подняла голову, и Майкл увидел мокрые от слез щеки.

– Извини! – пролепетал он. – Я лучше пойду!

– Нет, что ты, – покачала головой Маус. – Если хочешь, садись.

Майкл сел и тут же почувствовал себя неловко: он прижался плечом к Маус, а спиной – к Камню, других вариантов просто не было. Повисла тягостная тишина, и Майкл горько пожалел о своей затее. Сидя рядом с Маус, следовало не молчать, а расспросить о тревогах, как-то утешить. Общеизвестно, что беременные подвержены депрессии и резким перепадам настроения. Впрочем, кажется, это характерно для всех женщин вообще, хотя Сарино поведение в большинстве случаев казалось Майклу логичным – но ведь куда от сестры денешься?

– Я слышал чудесную новость, поздравляю!

Маус вытерла глаза. Из носа у нее так и бежало, а платок Майкл, увы, не взял.

– Спасибо!

– Гейлин знает, что ты здесь?

– Нет, не знает! – невесело рассмеялась девушка.

«Дело не в беременности! – догадался Майкл. – Она пришла к Камню из-за Тео и плачет по нему!»

– Я… – Он не смог подобрать слов и пожал плечами. – Мне очень жаль Тео. Мы ведь дружили!

Тут Маусами сделала нечто удивительное: накрыла ладонь Майкла своей и переплела пальцы.

– Спасибо, Майкл! Тебя редко хвалят, а ведь ты не только умный, но и чуткий, сказал именно то, что нужно!

Снова воцарилась тишина, но ладонь Маусами не убрала. Поразительно, но лишь в тот момент Майкл полностью осознал, что больше не увидит Тео, и помимо грусти ощутил страшное одиночество. Захотелось что-то сказать, облечь свои чувства в словесную форму, но не успел он и рта раскрыть, как в дальнем конце Солнечного центра показались двое: Гейлин, а за ним Санджей. Оба быстро шагали к ним с Маус.

– Хочешь дружеский совет? – спросила девушка. – Не принимай выкрутасы Лиш близко к сердцу. Она такая, ни дня без шпилек и фокусов! Вот увидишь, перебесится, шелковая станет!

Лиш? Почему Маусами вдруг вспомнила Лиш? Увы, обдумать это Майкл не успел: подоспели Гейлин с Санджеем. Гейлин тяжело дышал и обливался потом, словно только что намотал десять кругов вокруг Колонии. А что касается Санджея… Сбитый с толку лунатик, который забрел в Щитовую два дня назад, превратился в строгого отца, недовольного поведением любимой дочери.

– Чем ты здесь занимаешься? – Гейлин щурился, словно от гнева не мог разглядеть жену. – Маус, тебе нельзя покидать Инкубатор. Нель-зя!

– Гейлин, я в полном порядке, – отмахнулась Маус. – Иди домой!

Санджей оттеснил зятя, выступил вперед и застыл под светом прожекторов. Казалось, даже его кожа источает отеческий укор. На Майкла он едва взглянул: вскинув густые брови, дал понять, что напрочь игнорирует его присутствие, а ночная встреча в Щитовой – еще не повод для фамильярности.

– Маусами, я терпел, сколько мог, но сегодняшний поступок не вписывается ни в какие рамки. Зачем создавать столько проблем? Ты же знаешь, где должна находиться!

– Я нахожусь здесь под присмотром Майкла, можете у него спросить!

У Майкла сердце захолонуло.

– Послушайте…

– Не лезь не в свои дела, Штепсель! – рявкнул Гейлин. – Кстати, чем ты здесь занимался с моей женой?

– Чем я занимался?

– Да, чем?! Ты выманил ее из Инкубатора?

– Ради бога, Гейлин, видел бы ты себя со стороны! – вздохнула Маус. – Никуда меня Майкл не выманивал.

Майкл почувствовал, что все на него сморят. Надо же, вышел развеяться, свежим воздухом подышать, а угодил в центр семейного конфликта! Судя по выражению лица, Гейлин умирал от унижения. Вечно вялый, заторможенный… Неужели он драться умеет? Нет, бдительность терять не следовало: Гейлин был фунтов на тридцать тяжелее, но, главное, чувствовал себя правым. Как же, он защищает свою честь и достоинство! Все драки Майкла относились к инкубаторской поре, но их вполне хватило, чтобы понять: пыл – огромное подспорье даже для слабака и рохли. В таком пылу, как сейчас, Гейлин вполне мог калекой оставить, конечно, если бы изловчился нанести точный удар.

– Слушай, Гейлин, – примирительно начал Майкл, – я просто вышел погулять…

– Не беспокойся, Майкл, – перебила Маусами, – Гейлин сам это прекрасно понимает! – Девушка подняла голову, и Майкл увидел, что глаза у нее по-прежнему на мокром месте. Маусами снова пожала ему руку, точно скрепляя договор печатью. – Кажется, у всех нас есть дела. Мое заключается в том, чтобы поступать как скажут и не создавать никому проблем. Этим сейчас и займусь.

Гейлин протянул руку, чтобы помочь ей подняться, но Маусами руку не заметила и встала сама. По-прежнему хмурый Санджей отступил в сторону.

– Маус, зачем ты все так усложняешь? Ради чего? – вопрошал Гейлин.

Маусами его проигнорировала и повернулась к Майклу. В ее взгляде читались стыд и унижение: мол, я не выдержала натиска, сдалась, уступила.

– Спасибо, что посидел со мной, Майкл, – грустно улыбнулась Маус. – И за добрые слова спасибо!

* * *

Сара сидела в Больнице у смертного одра Гейба Кертиса.

Не успела она вернуться домой, как в дверях возникла Мар. «Он умирает, умирает! – причитала она. – Стонет, бьется, едва дышит! Сэнди в полной растерянности. Может, придешь? Пожалуйста, ради Гейба!» Сара тут же достала медицинский саквояж и поспешила вслед за Мар в Больницу. Первым, кого она увидела в палате, был Джейкоб. Паренек сидел на краешке отцовской кровати и неловко прижимал к его губам чашку с отваром. Гейб кашлял и давился кровью. Не теряя ни минуты, Сара забрала чашку у Джейкоба, перевернула Гейба на бок – кожа да кости, бедняга казался легче ягненка! – свободной рукой взяла со столика кювету и подложила умирающему под подбородок. Гейб хрипло кашлянул, и Сара увидела в кювете густую алую кровь с темными сгустками мертвой ткани.

Другая Сэнди все это время стояла у двери и лишь сейчас приблизилась к койке.

– Прости, Сара! – ломая руки, пролепетала она. – Он закашлялся, и я решила, что отвар…

– Ты попросила Джейкоба напоить отца? Ты в своем уме?

– Почему папа кашляет? – прошептал Джейкоб, с перекошенным от страха лицом застывший у отцовской кровати.

– Твой папа очень болен, – сказала Сара. – Но ты сделал все правильно, ты молодец, помог ему. На тебя никто не сердится!

Сбитый с толку паренек принялся чесать и без того исцарапанную в кровь руку.

– Не беспокойся, Джейк, я о нем позабочусь, слово даю!

Сомнений не возникало: у Гейба внутреннее кровотечение – опухоль разорвала какой-то сосуд. Сара провела рукой по животу несчастного и нащупала вздутие – там собралась кровь. Достав из саквояжа стетоскоп, она подняла свитер Гейба и послушала его легкие: хрипы влажные, точно вода в лейке плещется… Сара посмотрела на Мар, и та кивнула. Девушка догадалась, о чем просит женщина и что любимицей Гейба она назвала ее неспроста.

– Сэнди, выведи Джейкоба на улицу!

– Что мне с ним делать?

Чума вампирья, неужели у Сэнди не все дома?

– Что угодно! – Сара набрала в легкие побольше воздуха. Нужно успокоиться, злиться ни в коем случае нельзя. – Джейкоб, пожалуйста, выйди на улицу с Сэнди! Договорились?

В темных глазах паренька читалось полное замешательство – в нем боролись страх и привычка выполнять чужие распоряжения. Только Сара искренне верила: если попросить, Джейкоб послушается.

– Договорились… – неохотно кивнул паренек.

– Спасибо, Джейкоб!

Сэнди вывела его из палаты, и через секунду хлопнула входная дверь. Мар присела на краешек койки и взяла мужа за руку.

– Сара, у вас есть… Ну, что-нибудь такое?

Да, о подобном в открытую не говорят. Травы хранились в банках на металлических полках старого холодильника, который отнесли в подвал. Сара сбежала по ступенькам и достала все нужное: дигиталис, или наперстянку обыкновенную, чтобы замедлить дыхание, мелкие черные семена бругманзии, более известной как труба ангела, чтобы стимулировать работу сердца, и коричневую стружку корня болиголова, чтобы снять боль и притупить сознание, – растерла в ступке и осторожно пересыпала в чашку. Теперь убрать все лишнее, вычистить стол, и можно возвращаться.

В приемной Сара вскипятила воду. К счастью, чайник оказался теплым, и уже через минуту в чашке появился зеленоватый настой с горьким земляным запахом. Девушка отнесла его в палату.

– Вот, это то, что надо.

Мар кивнула и осторожно взяла чашку у Сары. В рамках их безмолвного соглашения Сара предоставляла все необходимое, но поить умирающего следовало не ей.

Мар взглянула на настой.

– Сколько нужно дать?

– Желательно все.

Сара присела у изголовья кровати и подняла Гейба за плечи. Мар поднесла чашку к его губам и попросила выпить. Умирающий не открывал глаз и, казалось, не осознавал, что творится вокруг. Неужели момент упущен и Гейб уже не способен пить? Но вот он сделал первый глоток, потом второй – осторожно, робко, как птичка из лужицы. Когда чашка опустела, Сара помогла ему лечь.

– Сколько теперь ждать? – не глядя на нее, спросила Мар.

– Недолго. Этот отвар быстро действует.

– Ты останешься до самого конца?

Сара кивнула.

– Джейкоб ничего знать не должен, – умоляюще проговорила Мар. – Он все равно не поймет.

– Я не скажу, слово даю!

Они стали ждать.

* * *

Питеру снилась девочка. Они вместе оказались под каруселью, в той пыльной тюрьме с низким потолком, и девочка лежала у него на спине. «Кто ты? – думал Питер, чувствуя ее легкое дыхание и медовый запах – Кто ты?» Думал, а спросить не мог: слова скомкались, будто старый шерстяной свитер, и застряли во рту. Страшно хотелось пить, а еще перевернуться и увидеть лицо девочки. Ничего не получилось, ведь девочка превратилась в вирусоносителя, который впился зубами в его загривок. «Тео, на помощь!» – пытался крикнуть Питер, но не смог издать ни звука. Он умирал, а на задворках сознания мелькали мысли: «Вот что такое смерть! Странное ощущение…»

Питер проснулся с бешено бьющимся сердцем. Сон мгновенно улетучился, поселив в душе смутную панику, напоминающую эхо далекого крика. Питер неподвижно лежал на койке и силился сообразить, где находится. За окном горели прожекторы. Во рту пересохло, язык распух, превратившись в подошву старого башмака. Значит, жажда не приснилась… На полу у койки Питер нащупал флягу, поднес к губам и сделал большой глоток.

Помимо Калеба в грязной комнате спали еще четверо. Сколько часов он проспал среди такого храпа? Как не проснулся, когда пришли Калеб и остальные?

Тут же накатили воспоминания – Питер понял, что больше не уснет, и, ворочаясь на продавленной койке, лихорадочно соображал, куда бы отправиться и чем бы заняться. С тех пор как вернулись со станции, ему не сиделось на месте, и он ничего не мог с собой поделать. Проще и естественнее всего казалось заступить на дежурство, но Су ясно дала понять, что без пары дней отдыха на Стену не пустит.

Питер решил навестить Тетушку. О гибели Тео он ей еще не рассказывал. Вероятно, это сделал кто-то другой, но, даже если Тетушка уже в курсе, Питеру хотелось, чтобы она услышала его версию случившегося.

Порой колонисты забывали о ней и ее маленьком домике на поляне, а потом неожиданно спохватывались и восклицали: «Ах, Тетушка!» Удивительно, но старуха прекрасно справлялась сама. Нет, разумеется, Питер с Тео рубили ей дрова и ремонтировали дом, а Сара помогала ходить в Лавку. Только много ли надо старухе? Возле дома она разбила крошечный огородик, которым занималась без посторонней помощи. Грядки пропалывала, не вставая с табуретки, а так из дома почти не выбиралась и все время посвящала ведению дневника, в который любовно записывала воспоминания. На шее Тетушки висело три пары очков, которые она меняла в зависимости от занятия. Она обожала ходить босиком, а обувь надевала лишь в зимнее время. За свои без малого сто лет Тетушка дважды побывала замужем, но детей иметь не могла. Из-за бездетности ее долгую жизнь считали бесполезным чудом природы. Страшную ночь и она, и ее хлипкий домик пережили без особых проблем. Утром Тетушку застали на кухне за чашкой ее «фирменного», на редкость мерзкого чая. «Моя старая кровь вирусоносителям не нужна», – спокойно сказала она тогда.

Ночь выдалась прохладная. Тетушкин дом встретил Питера неярким светом в окнах. Она утверждала, что никогда не спит – мол, что день, что ночь, ей все равно. Тетушка не запиралась, но Питер из вежливости постучал и приоткрыл дверь.

– Тетушка, это Питер!

В глубине дома раздался шорох бумаги и скрип стула по деревянному полу.

– Заходи, Питер, заходи!

Фонарь горел лишь в деревянной, пристроенной к дому кухне. У Тетушки было очень опрятно, несмотря на нагромождение мебели и всякой всячины: штабелей книг, банок с цветными камешками и монетами, безделушек непонятного назначения. У этих предметов, десятилетиями простоявших на одном месте, имелся собственный порядок, своя логика, совсем как у деревьев в лесу. Из кухни выглянула Тетушка.

– Ты очень вовремя: я как раз чай заварила! – объявила она и поманила Питера за собой.

Тетушка всегда «как раз заваривала» чай из невообразимой смеси трав, часть которых выращивала в огороде, а часть собирала на территории Колонии. Во время прогулки она могла запросто сорвать известную ей одной былинку и отправить в рот. Испытание Тетушкиным чаем считалось своеобразной платой за ее компанию.

– Спасибо! – проговорил Питер. – Выпью с удовольствием!

Старуха подошла к гостю, а вот отыскать нужные очки ей удалось далеко не сразу. Тетушка усадила очки на переносицу, осмотрела Питера с ног до головы и улыбнулась очаровательнейшей беззубой улыбкой, словно лишь сейчас убедилась: он тот, за кого себя выдает. Глядя на Тетушку, казалось, старение и физический износ организма движутся сверху вниз: ее голова точно съежилась, на золотисто-коричневой коже проступило нечто среднее между родинками и веснушками. Волосы напоминали летние облака: будто не росли на черепе, а курились над ним. Свободное платье с круглым вырезом, сшитое из лоскутьев, стало памятником платьям, которые Тетушка носила в разные годы жизни.

– Пошли на кухню!

Как всегда босая, Тетушка зашлепала по деревянному коридору в глубь дома, и Питер двинулся следом. В маленькой кухне было тесно из-за массивного дубового стола и душно из-за растопленной печи, да еще над заварочным чайником вилась струйка пара. Лицо Питера заблестело от пота. Пока Тетушка занималась чаем, он приоткрыл окно, впустил на кухню свежий ночной воздух и устроился на стуле. Старуха поставила чайник на железную подставку, накачала воды и сполоснула кружки.

– Ну, Питер, чем обязана?

– Боюсь, Тетушка, у меня плохие новости о Тео…

– Да ладно! – отмахнулась старуха. – Я уже знаю.

Тетушка села напротив, поправила платье и разлила через ситечко бледно-желтый, как моча, чай. В ситечке остались подозрительные комочки бурого и зеленого цвета, больше всего похожие на раздавленных насекомых.

– Как это случилось?

– Долгая история! – вздохнул Питер.

– Молодой человек, в моем возрасте недолгих историй не бывает! Если ты готов рассказывать, я готова слушать. А сейчас пей чай, не то остынет!

Питер пригубил обжигающую жидкость. На вкус – как грязь, а потом стало так горько, словно он выпил не чай, а яд или, в крайнем случае, лекарство. Ну, одного глотка вполне хватит, и то чисто из уважения к Тетушке. На столе лежал толстый блокнот, или, по ее собственному выражению, Дневник памяти, в котором Тетушка ежедневно писала, макая воронье перо в самодельные чернила. На обложку пошла ягнячья кожа, на бумагу – кашица из перетертых опилок, которая сушилась во дворе на кусках старой противомоскитной сетки. Увидев полуготовые страницы на веревке за домом, Питер понял: Тетушка дни и ночи строчит в блокноте.

– Как твой Дневник памяти?

– Он никогда не кончится! – улыбнулась старуха. – Свободного времени хватает, но нужно столько всего записать! И про Старое время, и про пожар в поезде, который нас сюда привез, про Терренса, про Мейзи и других Первых – в общем, все, что случилось. Что вспомнится, то и записываю. Раз летописцем Колонии суждено стать мне, значит, так тому и быть. В один прекрасный день люди захотят узнать, как мы здесь жили.

– Думаешь, захотят?

– Питер, я не думаю, а знаю! – Тетушка причмокнула бесцветными губами и нахмурилась. – Ну вот, опять одуванчик не доложила! – Щурясь за толстыми стеклами очков, она снова взглянула на Питера. – Но ты так и не спросил, о чем я пишу!

У стариков своеобразное мышление – Тетушка, например, любила по нескольке раз возвращаться к одной и той же теме, проводить странные параллели и неожиданно погружаться в прошлое. Она нередко говорила о Терренсе, который приехал вместе с ней на поезде. Порой казалось, что он ее родной брат, порой – что двоюродный. Кроме него упоминались Мейзи Чоу, мальчик по имени Винсент Жевало, девочка Шариз, Люси и Рекс Фишер. Исторический экскурс мог в любую секунду прерваться абсолютно логичным вопросом или замечанием о нынешней жизни Колонии.

– А о Тео ты писала?

– О Тео?

– Ну да, о моем старшем брате.

Тетушкины глаза покрылись поволокой.

– Он вроде на станцию собирался. Когда вернется?

Значит, она все-таки не знает или просто забыла: в ее памяти новость смешалась с другими подобными историями.

– Он не вернется! – вздохнул Питер. – Такие вот у меня грустные новости!

– Не грусти! – покачала головой Тетушка. – Того, что ты не знаешь, хватит на толстую книгу! Слышал такую шутку? Вот, пей чай!

Питер решил закрыть тему. Зачем Тетушке еще одна печальная новость? Он хлебнул чай. Пожалуй, «моча» стала еще отвратительнее. Пищевод угрожающе сжался. Только тошноты не хватало!

– Березовая кора и душу лечит, и пищеварение улучшает.

– Да, чай очень вкусный!

– Нет, отвратительный! Зато как смерч по организму проносится, все вычищает!

Тут Питер вспомнил другую новость.

– Знаешь, Тетушка, я ведь звезды видел!

Старушечье лицо просияло.

– Вот об этом стоит поговорить! – Она ткнула Питера в ладонь кончиком сморщенного пальца. – Ну, как они тебе?

Питер мысленно вернулся на бетонную крышу станции. Звезды усыпали ночное небо, казалось, протяни руку – соберешь целую горсть. Когда это было: семь дней или семь лет назад? Теперь сцена на крыше воспринималась как эпизод прошлой жизни.

– Тетушка, словами их не опишешь. Я даже не знал, что такое бывает!

– Да, они просто чудо! – Старческие глаза, устремленные на стену за спиной Питера, засияли, точно от того самого звездного света. – Я звезд с детства не видела! Твой отец приходил сюда и трещал о них без умолку. «Тетушка, я звездами любовался!», а я спрашивала: «Как они, Демо? Как там мои звезды?» Мы с ним сидели, как сейчас с тобой, и говорили по душам. – Тетушка пригубила чай и поставила кружку на стол. – Почему у тебя такой удивленный вид?

– Он правда о звездах рассказывал?

Тетушка сделала серьезное лицо, но глаза, по-прежнему озаренные волшебным светом, откровенно смеялись над Питером.

– Что, не веришь?

– Не знаю, – промямлил Питер. Он не мог представить себе, что великий Деметрий Джексон сидел в душной Тетушкиной кухне, прихлебывал мерзкий чай и про экспедиции рассказывал! – Просто не думал, что он говорил об этом с кем-то еще.

Тетушка захихикала.

– Мы с твоим отцом о чем только не говорили! И о звездах тоже.

Удивительные новости, удивительные события! Даже более чем удивительные: казалось, за несколько дней, прошедших с тех пор, как Арло Уилсон убил вирусоносителя, принципиально изменились законы мироздания, только суть этих изменений Питеру никто не разъяснил.

– Тетушка, а он о Приблудшем рассказывал?

Старуха втянула щеки.

– О Приблудшем, говоришь? Нет, ничего подобного не припоминаю… Тео видел Приблудшего?

Свой горестный вздох Питер услышал будто со стороны.

– Нет, не Тео. Приблудшего видел мой отец.

Но Тетушкины мысли были уже далеко. Глаза, устремленные на стену за спиной Питера, словно затянула дымка воспоминаний.

– Кажется, Терренс мне про Приблудших рассказывал. Терренс и Люси… Люси с детства была настоящей красоткой! Терренс ее утешил, слезы вытер. Он вообще умел успокаивать…

Все, от нее больше ничего не добьешься! Тетушка оседлала любимого конька, значит, экскурс в прошлое может растянуться на несколько часов, а то и дней. Питер почти завидовал Тетушкиной способности отрешаться от происходящего.

– Так о чем ты хотел меня спросить?

– Ничего серьезного, Тетушка, это подождет!

Старуха пожала костлявыми плечами.

– Как знаешь! – Она сделала паузу. – Скажи, Питер, ты веришь в Господа?

Вопрос застал Питера врасплох. Тетушка частенько говорила о Боге, но напрямую никогда не спрашивала. А ведь когда он смотрел с крыши станции на звезды, за их мерцающим ковром, действительно чувствовалась какая-то сила. Словно звезды тоже смотрели на него. Увы, волшебное ощущение давно улетучилось. Верить в нечто подобное было бы здорово, но Питер не верил.

– Нет, – честно признался он и услышал в своем голосе уныние. – Для меня это лишь слово.

– Жаль! Очень жаль! Потому что Господь Всемогущий никогда не составит нас без надежды! Подумай об этом, потом придешь снова, и мы поговорим о том, куда ушел Тео.

Беседа закончилась. Питер поднялся и поцеловал Тетушку в лоб.

– Спасибо за чай!

– На здоровье! Как обдумаешь мои слова, приходи снова. Тогда поговорим и о Тео, и об остальном. Питер, еще кое-что…

Он застыл на пороге кухни.

– Знаешь, она идет.

– Кто идет? – переспросил окончательно сбитый с толку парень.

– Ну же, Питер! – укоризненно покачала головой Тетушка. – Ты сам все знаешь. Знаешь с тех самых пор, как Господь тебя сотворил!

Питер застыл у двери в немом оцепенении.

– На сегодня все! – Тетушка махнула рукой, точно отгоняя назойливую муху. – Ступай, а когда будешь готов, возвращайся.

– Не пиши всю ночь, Тетушка! – робко попросил Питер. – Лучше выспись, отдохни.

Бесцветные губы растянулись в улыбке.

– Для сна и отдыха у меня целая вечность!

Едва Питер выбрался на крыльцо, прохладный ночной ветерок скользнул по его лицу и моментально высушил взмокшую на душной кухне грудь. Растревоженный целебным чаем желудок возмущенно урчал. На секунду Питер застыл, ослепленный ярким светом прожекторов. Из головы не шло последнее замечание Тетушки. Про девочку она знать не могла! Нет, скорее она запуталась в прошлом и настоящем и имела в виду какую-нибудь давно умершую женщину…

Тут со стороны Главных ворот послышались крики, и начался самый настоящий кошмар.

26

Начался кошмар с Полковника, по крайней мере, так казалось в первые несколько часов.

Уже который день Полковник не появлялся ни на пасеке, ни в конюшнях, ни на Стене, где иногда помогал по ночам. Насчет последних семи ночей Питер не сомневался: он ведь ждал Тео и Полковника не видел. Впрочем, тогда это ничуть не удивило: Полковник жил по собственным правилам и порой не показывался на людях неделями.

Из донесения Холлиса, подкрепленного множеством свидетелей, выяснилось, что вскоре после полуночи Полковник появился на мостках возле Третьей огневой платформы. Ночь выдалась спокойная, без происшествий. Луна зашла, и простирающееся за Стеной поле заливал свет прожекторов. Полковника на мостках заметили немногие, да и те особого внимания не обратили. «Смотрите, Полковник! – говорили заметившие. – Никак старик не угомонится. Жаль, на Стене сегодня заняться нечем!»

Некоторое время Полковник стоял на мостках и, теребя ожерелье из зубов, смотрел на пустое поле. Холлис решил, что он хочет встретиться с Алишей. Впрочем, Полковник о ней не спрашивал. Он вообще ни с кем не разговаривал и, как ни странно, явился без оружия. Через пару минут Холлис снова взглянул на Третью огневую, но Полковника уже след простыл. Младший охранник Кип Даррелл впоследствии утверждал, что видел, как Полковник спускается по лестнице и быстро шагает к загонам.

Потом его увидели все – за Стеной, бегущим через поле.

– Тревога! – закричал Младший охранник. – Всем платформам тревога!

Холлис тут же понял, в чем дело: на краю поля в свете прожекторов возникли три вирусоносителя. Полковник бежал прямо на них! Атака получилась молниеносной – пикировщики накрыли его, как скалящаяся зубастая волна. С мостков полетели стрелы, но даже самый удачный выстрел не причинил бы особого вреда: слишком велико было расстояние.

На глазах у беспомощных Охранников Полковник умер.

Потом показалась девочка. Вслед за вирусоносителями она возникла на краю поля, поэтому Холлис принял ее за одну из них. После гибели Полковника у Охранников руки чесались – они были готовы палить по любому движущемуся объекту. К Главным воротам девочка бежала под градом стрел, и одна с глухим стуком, невероятным образом услышанным Холлисом, угодила ей в плечо, заставив крутиться юлой. Девочка все же устояла на ногах и побежала дальше.

– Трудно сказать, – признался впоследствии Холлис, – но, возможно, это я ее задел.

На Стене появилась Алиша: она бежала по мосткам и кричала: «Не стрелять! Это же человек! Веревки, спустите веревки!» Охранники замерли в нерешительности: Су куда-то запропастилась, а приказ перебираться через Стену могла отдать только она. Алиша времени даром не теряла – никто не успел и рта раскрыть, как она запрыгнула на парапет, схватила веревку и шагнула в пустоту. Ничего отчаяннее Холлис в жизни не видел! Р-раз – она скользнула вниз по Стене и замолотила ногами в воздухе. Веревка в блоке так и свистела, пока три пары рук возились с тормозным устройством. Оно сработало буквально в последний момент: Алиша кубарем покатилась по земле, но тут же вскочила на ноги и бросилась бежать. Ярдах в двадцати от огневой линии вирусоносители лакомились кровью Полковника. Услышав звучный удар Алишиного приземления, они вздрогнули, оскалились и принюхались.

Свежая кровь!

Девочка пряталась среди теней у подножия Стены. Стрела Холлиса пригвоздила рюкзачок к ее спине. Рана кровоточила так, что он намок и блестел в свете прожекторов. Алиша взвалила девочку на плечи, словно куль с мукой, и побежала. Ненужная веревка осталась лежать на земле: вдвоем им не подняться, единственный шанс – пройти через ворота. Охранники встали как вкопанные. Ночью ворота открывать нельзя. Никому, даже Алише!

Тут на погрузочный участок перед воротами влетел Питер. Услышав крики, он несся от Тетушкиного крыльца во весь опор. Буквально на пару шагов его опередил примчавшийся из казармы Калеб. Что творится по ту сторону ворот, Питер узнал со слов Холлиса.

– Там Лиш!

– Что?

– Там Лиш! – еще громче заорал Холлис. – Лиш за воротами!

Первым до колеса добрался Калеб – именно поэтому ответственность за случившееся впоследствии возложили на него, а не на Питера. Алиша добежала до ворот, которые приоткрылись ровно настолько, чтобы она смогла протиснуться вместе с девочкой. Сумей Питер с Калебом в тот момент закрыть ворота, вероятно, не произошло бы ничего страшного. Только Калеб освободил тормозное устройство, и противовесы скользнули вниз по цепям, с каждым дюймов набирая скорость. Теперь ворота открывались под действием силы тяжести! Питер налег на колесо. Сверху и из-за спины раздались крики, со Стены полетели стрелы, на лестницах загудели шаги. На помощь Питеру пришли Бен Чоу, Иен Патал и Дейл Левин. Колесо стало медленно, до ужаса медленно вращаться в противоположную сторону.

Поздно! Из трех вирусоносителей за ворота проник лишь один, но этого оказалось более чем достаточно.

Он направился прямиком в Инкубатор.

* * *

Холлис добежал до Инкубатора первым, и на его глазах вирусоноситель прыгнул на крышу, без малейших усилий перемахнул через конек, камнем упал во двор и распахнул дверь. Жалобно зазвенело разбитое окно.

В Большую комнату Холлис попал одновременно с Маусами, но из противоположного коридора. Маусами была без оружия, Холлис – с арбалетом. Холлис ожидал услышать плач, визг и крики мечущихся в панике детей, но его встретила полная тишина. Дети проснулись и лежали неподвижно, широко раскрыв глаза от ужаса. Некоторые успели спрятаться под кроватями. Едва Холлис переступил порог, одна из трех Д – Джун, или Джейн, или Джулиет, – мышкой шмыгнула под койку. В разбитое окно лился свет прожекторов, а ставни напоминали уныло висящий флаг и трепетали от сильного удара.

Вирусоноситель склонился над кроваткой Доры.

– Эй, ты! – закричала Маусами и замахала руками над головой. – Посмотри на меня!

Где Ли? Где Учительница? Пикировщик повернулся на крик Маусами, наклонил голову и прищурился. Словно из самой глубины его горла вырвался влажный булькающий клекот.

– Теперь на меня взгляни, урод! – по примеру Маусами заорал Холлис. – Вот, вот он я!

Вирусоноситель повернулся к Холлису. На длинной жилистой шее блестело какое-то украшение, но Холлис не стал его разглядывать: позиция для выстрела была просто идеальная. Из коридора появилась Ли. Она спала в другой комнате и ничего не слышала. Увидев у кроватки дочери чудовище, она закричала, но в тот самый момент Холлис выстрелил.

Выстрел получился отменный – Холлис почувствовал это, едва выпустив стрелу. Пять ярдов до мощной груди вирусоносителя стрела пролетела за считаные секунды, но ужасная догадка осенила Холлиса еще быстрее. Блестящий ключ на кожаном шнурке, скорбная благодарность в глазах. Едва стрела, милосердная, неумолимая, безжалостная, вонзилась между ребрами пикировщика, с губ Холлиса сорвался крик:

– Арло!

Холлис только что убил родного брата.

* * *

Впервые Приблудшую Сара увидела в тревожном сне, который, к счастью, моментально стерся из памяти. В том сне она, совсем маленькая девочка, готовила лепешки на кухне, одновременно напоминавшей инкубаторскую и кухню в «резиденции Фишеров». Сара стояла на табуретке и месила тесто в широкой деревянной миске. Шел снег, но падал не с неба – неба во сне не было вообще – а появлялся перед ее глазами ниоткуда. «Откуда этот снег и почему он идет на кухне?» – удивилась Сара, но потом выбросила его из головы: забот и так хватало! Наступил день выпуска, за ней вот-вот придет Учительница, но, если не приготовить лепешки, в большом взрослом мире она останется голодной. Учительница так и объяснила: в большом взрослом мире едят только лепешки.

За кухонным столом сидел Гейб Кертис, перед ним стояла пустая тарелка. «Готовы лепешки? – спросил он у Сары, а потом обратился к сидящей рядом девочке: – Обожаю лепешки!» «Что это за девочка?» – с тревогой подумала Сара, попыталась рассмотреть ее, но не смогла. Стоило повернуться в ее сторону, девочка исчезала. Мало-помалу, но до нее дошел удивительный факт: она очутилась в другом месте – в комнате, куда Учительница приводит восьмилеток. У дверей комнаты ждали родители. «Тебе пора! – объ-явил ей Гейб. – Беги, беги без оглядки!» «Но ведь папа с мамой умерли!» – вслух удивилась Сара, а когда взглянула снова, лица родителей напоминали размытые пятна, словно она смотрела на них через толщу воды, а шеи будто сломались. Раздался стук в дверь, которую она не видела, и чей-то голос окликнул ее: «Вы все умерли!»

Сара проснулась. Надо же, задремала в кресле у остывшей печи! А стук в дверь и зовущий голос не приснились… Где Майкл? Сколько сейчас времени?

– Открой, Сара, открой!

Это Калеб Джонс! Сара распахнула дверь в тот момент, когда он собирался постучать еще раз.

– Срочно нужна медсестра! – выпалил он. – У нас раненая!

Сна как не бывало – Сара тут же схватила медицинский саквояж.

– Кого ранили?

– Ее, ее принесла Лиш!

– Лиш? Так это Лиш ранена?

– Нет. – Калеб покачал головой и попытался восстановить дыхание. – Нет, ранена не она, а девочка.

– Какая девочка?

– Приблудшая! – с круглыми от изумления глазами объявил паренек.

Когда добрались до Больницы, ночное небо уже посветлело. В приемной, как ни странно, никого не оказалось. После рассказа Калеба Сара ожидала увидеть толпу. Она быстро поднялась по ступенькам, вошла в палату и на самой крайней койке увидела раненую.

Девочка лежала лицом вверх, из плеча торчала стрела, которая, как гвоздем, прикрепила к ее спине какую-то темную сумку. Над девочкой стояла Алиша в забрызганном кровью свитере.

– Сара, сделай что-нибудь! – жалобно попросила она.

Сара осторожно подложила руку под шею раненой, чтобы проверить ее дыхательные пути. Глаза девочка не открывала, ее дыхание было частым и поверхностным, а кожа – прохладной и липкой. Сара коснулась ее сонной артерии и нащупала пульс – сердце колотилось, как у испуганной птички.

– Она в шоковом состоянии. Помогите мне ее перевернуть!

Алиша взяла раненую за плечи, Калеб – за ноги; раз, два, на счет три они приподняли ее и уложили на бок. Сара взяла ножницы и, присев на краешек кровати, отрезала перепачканный кровью рюкзак, поддела горловину футболки и легко разорвала тонкую ткань, обнажив хрупкое тело девочки-подростка. Кожа молочно-белая, грудь едва обозначилась… Стрела угодила в левое плечо чуть ниже ключицы, ее зазубренный конец торчал из звездообразной раны над лопаткой.

– Стрелу нужно извлечь, мне понадобятся ножницы посерьезнее.

Калеб кивнул и пулей вылетел из палаты, у шторки столкнувшись с Су Рамирес. Волосы растрепаны, лицо в грязи – ну и видок у Первого капитана! У койки, где лежала раненая, Су резко остановилась.

– Святые небеса, она же совсем ребенок!

– Где Другая Сэнди? – возмущенно спросила Сара, только Су ее вопросов не слышала.

– Откуда, откуда она взялась? – в замешательстве вопрошала она.

– Су, одна я не справлюсь! Где Сэнди?

Су подняла голову, не без труда сосредоточив внимание на Саре.

– Сэнди? Кажется… кажется, она в Инкубаторе.

С улицы послышались шаги и громкие голоса. Через минуту приемная наполнилась зеваками.

– Су, выведи их отсюда! – попросила Сара, затем повернулась к шторке и крикнула: – Всем выйти из приемной! Немедленно!

Су кивнула и бросилась вон из палаты.

Сара снова проверила пульс девочки и заметила на ее коже какие-то бледные, едва различимые пятна, как в зимнем небе перед снегопадом. Сколько ей лет? Четырнадцать? Четырнадцатилетняя девочка разгуливала по полям среди ночи?

– Ты ее принесла?

Алиша кивнула.

– Она что-нибудь сказала? Она была одна?

– Не знаю… – Взгляд Алиши словно ускользал. – Да, кажется, она была одна.

– Кровь твоя или ее?

Алиша с удивлением взглянула на свитер, словно кровь заметила только сейчас.

– По-моему, ее.

Из приемной снова донесся шум и крик Калеба: «Уже несу!» Он влетел в палату с тяжелыми кусачками в руках и вручил их Саре.

Грязные, все в смазке, но подойдут. Сара плеснула самогон на головку кусачек, протерла руки, как следует высушила тряпкой, затем срезала наконечник стрелы и щедро полила рану самогоном. Велев Калебу очистить руки так же, как она, Сара взяла моток шерсти, отрезала половину и сложила наподобие компресса.

– Сапог, когда я вытащу стрелу, прижмешь компресс к ране, и чем плотнее, тем лучше. Со стороны лопатки хочу наложить швы, может, кровотечение замедлится.

Калеб неуверенно кивнул. Сара понимала: у мальчишки голова идет кругом, но если честно, то же самое можно было сказать и про них с Алишей. Выживет девочка или умрет через пару часов, зависело от количества потерянной крови и внутренних повреждений.

Раненую перевернули на спину. Калеб и Алиша крепко прижали ее к койке, а Сара потянула древко, чувствуя, как оно проходит сквозь поврежденные сухожилия и насквозь пробитую кость. Мешкать и осторожничать было нельзя. Сильный рывок – стрела оказалась у нее в руках. Из раны хлынула кровь.

– Чума вампирья, это она!

Обернувшись, Сара увидела в дверях Питера. Что значит «это она»? Неужели он знает, кто эта девочка? Нет, такое полностью исключено.

– Питер, поверни ее на бок. Помоги им!

Сара взяла иголку и моток ниток, устроилась у девочки за спиной и стала зашивать рану. Кровь ручьем текла из раны, заливала матрас, капала на пол.

– Сара, что мне делать? – Компресс в руках Калеба насквозь пропитался кровью.

– То же самое – прижимай поплотнее. – Сара туго затянула стежок. – Мне света не хватает. Кто-нибудь, принесите фонарь!

Три стежка, четыре, пять… Сара аккуратно соединяла края раны, хотя понимала, что старается напрасно. Стрела повредила подключичную артерию, поэтому кровотечение такое сильное. Девочка умрет через несколько минут. «Четырнадцатилетняя… – подумала Сара. – Откуда же ты взялась?»

– По-моему, кровь останавливается, – проговорил Калеб.

Сара сделала последний стежок и завязывала нитку.

– Не может быть! Ты лучше компресс поплотнее прижимай.

– Нет, правда, посмотри сама!

Девочку снова положили на спину, и Сара убрала промокший компресс. Калеб не преувеличивал: кровотечение замедлилось. Рана уменьшилась, порозовела, края сморщились. Лицо девочки поражало безмятежным спокойствием, точно она спала. Сара прижала пальцы к ее шее – пульс был четким и ритмичным. Что произошло?!

– Питер, посвети сюда!

Питер поднес фонарь к лицу девочки, и Сара осторожно подняла ее правое веко. От света зрачок сжался, открыв радужку цвета влажной почвы, испещренную чуть заметными полосками. Но что-то Сару удивило, что-то было не так, как у всех.

– Теперь чуть ниже!

Питер опустил фонарь к самому глазу, и Сара не увидела, а почувствовала. Почувствовала, нечто страшнее смерти: будто земля под ногами разверзлась и она проваливается во мрак. Вечное падение в непроглядный мрак, вот что страшнее смерти!

– Сара, в чем дело?

Девушка вскочила и попятилась к двери. Сердце неслось бешеным галопом, руки дрожали, как листья на ветру. Все удивленно смотрели на нее – Сара попыталась объяснить, в чем дело, но не смогла произнести ни слова. Она ведь ничего не видела, а лишь почувствовала… В голове крутилось неумолимое слово – одиночество. Оно уготовано и ей самой, и остальным, и даже родителям, души которых обречены на вечное падение во мрак.

Тем временем в палате стало людно: рядом с Су Рамирес теперь стоял Санджей, а за их спинами маячили два Охранника. Все буравили Сару вопросительными взглядами и ждали объяснений.

Санджей выступил вперед.

– Она выживет?

– Не знаю, – с глубоким вздохом прошептала она. – Рана тяжелая. Девочка потеряла много крови.

Санджей снова взглянул на девочку, явно решая, что о ней думать и как объяснить ее невероятное появление, потом повернулся к Калебу, который стоял у койки с окровавленным компрессом в руках. Обстановка в палате моментально накалилась: к пареньку приблизились Охранники, в любую минуту готовые вытащить ножи.

– Пошли с нами, Калеб!

Джимми Молино и Бен Чоу хватили паренька за руки, а тот, совершенно сбитый с толку, даже не думал сопротивляться.

– Санджей, что вы делаете? – вскричала Алиша. – Су, в чем дело, черт подери?

– Калеб арестован, – ответил Санджей.

– Арестован? – взвизгнул паренек. – За что?

– Калеб открыл ворота, хотя правила ему известны не хуже, чем любому из нас. Джимми, выведи его отсюда!

Джимми с Беном потащили упирающегося паренька к шторке.

– Лиш! – крикнул Калеб.

Алиша тут же загородила троице дорогу.

– Су, скажи им, – начала она. – Виновата я, это я перебралась через Стену. Хотите кого-нибудь арестовать, арестуйте меня!

Су молча стояла рядом с Санджеем.

– В чем дело, Су?!

– Лиш, я не могу ничего сделать, – покачала головой Первый капитан.

– Что значит не можешь?

– Решение принимает не она, – пояснил Санджей. – Погибла Учительница. Калеб арестован по обвинению в убийстве.

27

К полудню о событиях минувшей ночи узнала вся Колония. По крайней мере, некое представление о случившемся получил каждый. У Стены появилась Приблудшая, Калеб открыл ворота и впустил вирусоносителя. Приблудшую, девочку лет четырнадцати, подстрелил кто-то из Охранников, и теперь она умирает в Больнице от кровопотери. Полковник погиб, судя по всему, совершил самоубийство, хотя как он перебрался через Стену, оставалось загадкой. Арло тоже погиб: его убил в Инкубаторе собственный брат-близнец.

Самой трагичной казалась гибель Учительницы. Ее труп не сразу заметили под окном Большой комнаты, у пустых кроваток. Судя по зажатому в руках ножу, она услышала, как вирусоноситель спрыгнул с крыши, и попыталась дать ему бой.

Разумеется, Учительниц было много, но настоящая всегда лишь одна – та, что занимала эту должность много лет. Погибшая Учительница была из Дарреллов. Эйприл Даррелл. Именно она смеялась над вопросами Питера об океанах. В ту пору она была чуть старше, чем он сейчас, – не ослепительная красавица, но миловидная, хрупкая и нежная, как весенний цветок. Питеру она казалась кем-то вроде старшей сестры, которую не выпускали в большой мир из-за слабого здоровья. Именно она в день восьмилетия Сары задавала ей вопросы, которые, подобно ступенькам, привели девочку с вершины прекрасной башни иллюзий в темное подземелье правды. Именно она передала Сару в объятия матери, где девочка рыдала от разочарования.

Работа Учительницы считалась тяжелой и неблагодарной. Занимавшие эту должность постоянно жили с Маленькими, а из взрослых общались лишь с беременными и роженицами, у которых на уме только их малыши. Рассказывая детям правду, Учительницы разбивали мечты и заставляли страдать, а простить такое даже годы спустя очень непросто. Помимо Первой ночи, когда Учительницы ненадолго выбирались в Солнечный центр, территорию Инкубатора они почти не покидали. В тех редких случаях казалось, что их окружает темная аура. Питер искренне жалел Эйприл Даррелл, но взглянуть ей в глаза не мог.

На рассвете Семейный совет провел экстренное заседание и ввел на территории Колонии чрезвычайное положение. Младшим охранникам поручили обойти дома и оповестить колонистов. До выяснения обстоятельств происшествия покидать территорию Колонии строго запрещалось, причем запрет распространялся и на аварийные бригады, и на пастухов со стадами – ворота закрывались абсолютно для всех. Калеба заперли в карцер. Гибель Полковника, Арло и Учительницы поселила в душах колонистов страх и смятение, поэтому Семейный совет отложил вынесение приговора, тем более что следовало решить другую проблему – как быть с девочкой. Сразу после заседания Санджей повел членов Совета ее осматривать. Рана на плече оказалась серьезной – девочка до сих пор не пришла в сознание. Симптомов вируса Сара не обнаружила. Откуда же взялась эта Приблудшая? Почему вирусоносители ее не тронули? Как она выжила во мраке? Санджей приказал всем, кто с ней контактировал, тщательно вымыться и сжечь одежду. Одежду и рюкзак девочки тоже сожгли, а в Больнице ввели строжайший карантин – до выяснения обстоятельств посещать Приблудшую разрешалось только Саре.

Дознание проводили в старом классе Инкубатора. Питер сразу его вспомнил: сюда Эйприл Даррелл привела его в день выпуска. О дознании – так назвал процедуру Санджей – Питер слышал впервые и подумал, что это лишь заумное слово для поиска виновника. Приказом Санджея Питеру, Алише, Холлису и Су запрещалось разговаривать, пока их по очереди не допросят. Они вчетвером сидели в маленькой комнатке за детскими партами под присмотром Иена Патала, племянника Санджея. В Инкубаторе царила непривычная тишина: на время дезинфекции Большой комнаты Маленьких перевели на второй этаж. Кто знает, что они подумали о вчерашней ночи и что им сказала Сэнди Чоу, временно исполнявшая обязанности Учительницы. Вероятно, объяснила, мол, это был страшный сон. Малыши-то, скорее всего, поверили, а вот дети постарше… Возможно, некоторых теперь досрочно выпустят из Инкубатора.

Первой вызвали Су. Она скрылась за дверью класса, а вскоре вышла с помрачневшим лицом и бросилась вон из Инкубатора. Затем настала очередь Холлиса. Из-за парты он выбирался нехотя, словно у него не осталось сил, как будто вместе с братом погибла часть его самого. Иен придерживал дверь и неприязненно смотрел на Питера с Алишей. У порога Холлис обернулся и прервал молчание, царившее в комнатке почти целый час.

– Главное, чтобы все это было не напрасно!

Питер с Алишей стали ждать своей очереди. Из-за двери класса слышались голоса. Питер хотел расспросить Иена, который наверняка был в курсе происходящего, но, перехватив неприязненный взгляд, понял: судьбу искушать не стоит. Иен, ровесник Тео, в один год с ним шагнул во взрослую жизнь, но уже успел стать отцом – в Инкубаторе жила его маленькая дочь Кира. Вот чем объяснялся неприязненный взгляд: в Иене говорил не приятель Тео, а встревоженный отец.

Холлис вышел из класса, кивнул Питеру и зашагал к выходу. Питер начал подниматься, но его остановил Иен.

– Нет, Джексон, следующая Лиш. Ты за ней.

Джексон? Прежде по фамилии его никто не называл, тем более Охранники. Почему от Иена это слышать особенно странно и неприятно?

– Все в порядке! – вздохнула Лиш, устало поднимаясь из-за парты. Никогда в жизни Питер не видел ее такой растерянной. – Скорее бы с этим разделаться!

Едва девушка скрылась за дверью, Иен демонстративно уставился на стену, мол, не вижу тебя, Питер, и видеть не желаю.

– Иен, Лиш не виновата. Никто не виноват.

Патал сделал каменное лицо, но промолчал.

– На моем месте ты поступил бы так же.

– Слушай, прибереги оправдания для Санджея! Мне вообще запрещено с тобой разговаривать.

К возвращению Лиш Питер едва не уснул. «Я тебя разыщу», – одним взглядом сказала она.

Не успев переступить порог класса, Питер почувствовал: решение уже принято и его оправдания ничего не изменят. Су от дознания отстранили, и члены Совета остались впятером. За длинным столом сидели Старик Чоу, Джимми Молино, в центре, на председательском месте, Санджей, а по другую сторону от него – Уолтер Фишер и Дана, двоюродная сестра Питера, которая теперь представляла семью Джексонов. Нечетное число участников наглядно демонстрировало: Су удалили, дабы избежать возникновения неразрешимой ситуации. Перед столом поставили стул, на котором успели посидеть Су, Холлис и Алиша. Члены совета молчали, и воздух в классе едва ли не звенел от напряжения. Лишь Старик Чоу встретился с Питером взглядом, остальные, даже Дана, спрятали глаза. Уолтера Фишера дознание не волновало: судя по грязной одежде, небрежной позе и запаху самогона, он вообще не понимал, где находится.

– Садись, Питер, – проговорил Санджей.

– Если позволите, лучше постою.

Мелочь, а приятно: Председателю Совета возразить посмел, моральное преимущество получил! Однако Санджея это нисколько не задело.

– Итак, приступим, – сказал он и, прежде чем продолжить, откашлялся. – Отдельные моменты еще предстоит прояснить, но из показаний Калеба следует, что ворота он открыл самостоятельно, без твоего участия. Ты придерживаешься той же версии?

– Придерживаюсь версии?

– Да, Питер, – с неприкрытым раздражением вздохнул Санджей. – Меня интересует твоя версия случившегося. Поделись своим мнением о минувшей ночи.

– Нет у меня никакого мнения! Что вам сказал Сапог?

– Санджей, позволь мне! – поднял руку Старик Чоу.

Санджей нахмурился, но возражать не стал.

Старик Чоу подался вперед, мол, все внимание на меня. Доброе морщинистое лицо и влажные глаза внушали доверие – разве такой человек способен на обман? Он много лет занимал должность Председателя Совета и по сей день обладал значительным влиянием, но почти им не пользовался. После Страшной ночи, когда погибла его первая жена, он передал полномочия Деметрию Джексону, женился на молодой девушке и с головой ушел в пчеловодство.

– Питер, никто не сомневается, что Калеб действовал из лучших побуждений, но разговор сейчас не о них. Кто открыл ворота, ты или Калеб?

– Что вы с ним сделаете?

– Решение еще не принято. Пожалуйста, ответь на мой вопрос.

Питер попробовал заглянуть в глаза Дане, но она упорно разглядывала стол.

– Окажись я у ворот первым, обязательно бы открыл.

Санджей в гневе вскочил со стула.

– Слышите? Говорил же я вам?!

Старик Чоу не обратил на его выпад ни малейшего внимания – его глаза так и буравили Питера.

– Получается, ответ отрицательный? Тебе хотелось, но ты не открыл? Подумай как следует!

Питеру казалось, Старик Чоу его защищает. Но ведь сказав правду, он переложит вину на Калеба, который попросту его опередил.

– В твоей преданности друзьям мы не сомневаемся, – продолжал Старик Чоу. – Только во главе угла должна стоять забота о всеобщей безопасности, поэтому спрашиваю снова: ты помогал Калебу открывать ворота? Или, наоборот, постарался их закрыть, как только увидел, что происходит?

Питер чувствовал, что стоит на краю бездны и права на ошибку не имеет.

– Нет, – покачал головой он.

– Что значит «нет»?

Питер сделал глубокий вдох и выпалил:

– Я не открывал ворота!

– Спасибо, Питер! – Старик Чоу с облегчением откинулся на спинку стула и обвел взглядом членов Совета. – Ну, если больше ни у кого…

– Подождите! – вмешался Санджей.

Теперь воздух по-настоящему звенел от напряжения, даже Уолтер очнулся от похмельного транса. «Ну, вот мы и подошли к главному», – подумал Питер.

– Ни для кого не секрет, что вы с Алишей друзья, – начал Санджей. – Она ведь ничего от тебя не скрывает, верно?

– Думаю, да, – осторожно ответил Питер.

– Алиша не упоминала, что знает эту девочку? Может, она и раньше ее встречала?

У Питера засосало под ложечкой.

– Почему вы об этом спрашиваете?

Санджей оглядел членов Совета и снова сосредоточил внимание на Питере.

– Слишком много совпадений. Вы с Алишей и Калебом последними вернулись со станции. Истории о гибели Зандера и о гибели Тео звучат… Согласись, они звучат странновато.

Бурлящий гнев Питера вырвался на волю.

– Думаете, мы все это подстроили? В молле погиб мой брат. Нам троим повезло вернуться живыми!

В классе снова повисла звенящая тишина. Даже Дана смотрела на Питера с откровенным подозрением.

– Во избежание недоразумений уточню: ты утверждаешь, что сам Приблудшую раньше не встречал? – поинтересовался Санджей.

«Так дело не в Алише, а во мне!» – догадался Питер, а вслух сказал:

– Понятия не имею, кто она.

Долго, бесконечно долго Санджей буравил Питера взглядом, а потом кивнул.

– Спасибо за откровенность, Питер! Можешь идти.

Ничего себе… Так быстро!

– Это все?

Санджей уже изучал лежащие на столе документы. Услышав вопрос, он поднял голову и нахмурился. «Ты еще здесь?» – говорил его изумленный взгляд.

– Да, пока ты свободен.

– Вы… вы ничего мне не сделаете?

Санджей пожал плечами, он уже явно думал о чем-то другом.

– Что мы должны сделать?

Как ни странно, Питер почувствовал разочарование. Перед дознанием их с Холлисом и Алишей связывала общая тревога: решение Семейного совета непосредственно касалось всех троих. Теперь эта связь нарушилась.

– Если события развивались так, как ты говоришь, тебя винить не в чем. Вина целиком и полностью лежит на Калебе. Су справедливо заметила, и Джимми полностью с ней согласен: нужно учитывать семь бессонных ночей, который ты провел на Вахте милосердия. Отдохни еще пару дней, потом вернешься на Стену, а там посмотрим.

– А с остальными что?

– Пожалуй, держать это в секрете бессмысленно, – после небольшой паузы сказал Санджей. – Все равно скоро узнаешь. Итак, Су Рамирес подала прошение об отставке с поста Первого капитана, которое Совет с большим сожалением принял. Во время атаки вирусоносителей Су на Стене не оказалось, следовательно, часть вины лежит и на ней. Первым капитаном назначен Джимми Молино. Холлису предоставлен отпуск – он вернется на Стену, когда сочтет нужным.

– А Лиш?

– Алиша уволена из Охраны и прикреплена к Аварийной бригаде.

Из всех новостей эта казалась самой невероятной. Алиша – Шуруповерт? Такое просто в голове не укладывалось!

– Вы шутите?

Санджей поднял густые брови.

– Нет, Питер, уверяю тебя, не шучу.

Питер взглянул на Дану. «Ты в курсе?» – беззвучно спросил он. «Да», – ответили ее глаза.

– Если вопросов больше нет… – многозначительно начал Санджей.

Питер шагнул к двери, но на пороге его остановила тревожная мысль.

– А как же энергостанция?

– Что именно тебя интересует? – устало вздохнул Санджей.

– Туда следует кого-нибудь туда послать! Арло же погиб…

Члены Совета испуганно переглянулись. Питер сперва решил, что в последнюю минуту чем-то себя выдал, но потом догадался: они просто-напросто забыли об энергостанции.

– Так на рассвете туда никого не отправили?

Санджей повернулся к Джимми, но тот, явно застигнутый врасплох, лишь плечами пожал.

– Сейчас уже поздно, – тихо сказал Молино. – Засветло туда не добраться. Подождем до завтра: другого выхода нет.

– Черт подери, Джимми…

– Вылетело из головы, признаю! Сразу столько всего навалилось… Финн с Реем – парни не промах, могут и сами справиться.

Санджей сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, но Питер чувствовал: он в ярости.

– Спасибо, Питер, мы обязательно это обсудим.

Говорить больше было не о чем, и Питер вышел. Иен так и стоял у стены, скрестив на груди руки.

– Ты в курсе, что Лиш уволили?

– Да, в курсе. – Иен пожал плечами, притворного равнодушия как не бывало. – Понимаю, Лиш твоя подруга, но своим поступком увольнение она заслужила.

– А спасенная девочка не в счет?

Глаза Иена полыхнули откровенной злобой.

– Чума вампирья, Питер, у меня ребенок! Думаешь, меня волнует какая-то Приблудшая?

Питер промолчал. Что тут скажешь? Иен имел полное основание злиться.

– Ты прав, – наконец сказал он. – Зря я об этом спросил.

– Слушай, мы все жутко расстроены, – смягчился Иен. – Я вот даже вспылил, прости! Ты ни в чем не виноват…

«Виноват, – подумал Питер, – еще как виноват!»

* * *

На рассвете Майкла осенило: частота 1432 мегагерца, ну конечно! Официально частота считалась свободной, потому что на самом деле использовалась военными. Сигнал цифровой, появляется каждые девяносто минут, источник неподалеку… Да, разумеется, этот сигнал ищет сеть!

Всю ночь сигнал усиливался. Другими словами, его источник приближался и теперь был практически за Стеной Колонии.

Декодировать сигнал – половина дела, причем половина легкая. А вот как разобраться с согласованием: отправить в ответ правильный сигнал, чтобы передатчик, где бы и чем бы он ни был, подключился к сети? Если это получится, останется лишь загрузить данные. Какой же ответ нужно дать? Какой цифровой ответ подразумевается вопросом, который задают каждые девяносто минут?

Как же выразился Элтон, перед тем как лечь спать? «Кто-то нас зовет…»

Тут Майкла и осенило. Рухляди в Щитовой хватало, и на полках валялись как минимум один армейский переносной радиолокатор и старые литиевые батарейки, еще способные удерживать заряд. На пару минут их хватит, но большего Майклу и не требовалось. Работал он быстро и периодически поглядывал на часы, дожидаясь очередного сигнала. С улицы доносились крики, только Майкл внимания не обращал: ну кричат, и что с того? Он подсоединит радиолокатор к компьютеру, поймает сигнал, зафиксирует идентификатор, а потом обработает через пульт управления.

Элтон храпел на продавленной кровати в глубине Щитовой. Чума вампирья, если старик в ближайшее время не вымоется… Майкл даже не знал, что сделает! Щитовая провоняла грязными носками!

Сборку-настройку-проверку Майкл завершил лишь к полудню. Сколько часов он проработал, не понимая головы? После встречи с Маусами и ее родственниками спать резко расхотелось, и он вернулся в Щитовую. Получается, десять часов кряду. От долгого сидения ныла поясница и страшно хотелось отлить.

Майкл вышел на улицу и тут же зажмурился: яркое солнце слепило привыкшие к полумраку Щитовой глаза.

– Майкл!

По тропе, размахивая руками, бежал Джейкоб, сын Гейба Кертиса. Майкл набрал в легкие побольше воздуха: разговор с Джейкобом всегда требовал особой подготовки. А ведь бедняга ни в чем не виноват, даже бегает с трудом – ноги по земле волочит! Перед тем как заболел, Гейб порой приводил Джейкоба в Щитовую и просил Майкла найти сыну занятие. Майкл старался, очень старался, но мальчишка почти ничего не понимал – добрая половина дня уходила на объяснение простейших вещей.

У Щитовой Джейкоб остановился, прижал руки к коленям и стал жадно ловить воздух ртом. Несмотря на физическую мощь, двигался он по-детски неуклюже – казалось, части тела совершенно нескоординированы.

– Майкл… – Он подавился воздухом. – Майкл…

– Спокойно, Джейкоб, не торопись!

Парень замахал ладонью перед лицом, точно надеялся направить в легкие побольше воздуха. Майкл не мог понять, испуган Джейкоб, расстроен или просто взволнован.

– Мне нужна… Сара, – прохрипел Джейкоб.

– Ее здесь нет. Ты к нам домой заглядывал?

– Да, там ее тоже нет! – Джейкоб поднял голову и вытаращил глаза. – Майкл, я ее видел!

– А сам говоришь, что не застал Сару.

– Нет, не Сару, а другую! Я видел ее, когда спал!

Порой Джейкоб нес полную околесицу, но в таком состоянии Майкл его еще не встречал. На бледном лице парня читалась самая настоящая паника.

– Джейкоб, с твоим папой ничего не случилось? Как он себя чувствует?

Парень нахмурил взмокший от пота лоб.

– Не-е, папа умер, – без всякого выражения объявил он, точно речь шла не о его отце, а о погоде.

– Гейб… умер?

– Ага, умер и с кровати не встанет.

Майкл совершенно растерялся и с огромным облегчением увидел спешащую по тропке Мар.

– Джейкоб, где ты был? – строго спросила она. – Сколько можно повторять: не смей уходить без спроса!

Джейкоб отшатнулся от матери, судорожно размахивая руками.

– Мне нужно найти Сару!

– Джейкоб!

Возглас Мар подействовал наподобие удара молнии: парень застыл на месте, хотя лицо по-прежнему излучало безотчетный ужас. Джейкоб жадно глотал воздух ртом. Мар приблизилась к нему осторожно, словно к крупному неуправляемому животному.

– Джейкоб, посмотри на меня!

– Мама…

– Успокойся, милый, тише, довольно разговоров! Посмотри на меня! – Мар прижала ладони к щекам сына и впилась в него взглядом.

– Мама, я ее видел!

– Конечно, видел! Во сне! Вспомни, сынок, я отвела тебя домой, уложила в кроватку, и ты заснул.

– Так я спал?

– Да, милый, ты спал и видел сон. – Джейкоб задышал ровнее: прикосновения и слова Мар действовали успокаивающе. – А сейчас иди домой, подожди меня там. Сару больше не ищи, договорились?

– Но мама…

– Никаких «но», Джейкоб. Сделай как я прошу!

Джейкоб неохотно кивнул.

– Вот умница! – Мар отняла ладони от щек сына и отступила на шаг. – Иди домой и никуда не сворачивай!

Джейкоб украдкой взглянул на Майкла и убежал.

– По-другому с ним нельзя. Порой вообще неуправляемым становится! – вздохнула Мар и устало пожала плечами.

– Слышал, Гейб умер, – выжал из себя Майкл. – Примите мои соболезнования!

Похоже, слез у Мар не осталось: давно все выплакала.

– Спасибо, Майкл. Джейкоб искал Сару, потому что она была с Гейбом до самого конца. Она нам очень помогла, всем троим… – Мар запнулась, ее лицо исказила гримаса боли, но она моментально взяла себя в руки. – Пожалуйста, передай сестре: мы с Джейкобом постоянно ее вспоминаем. Я ведь даже не поблагодарила ее как следует… Скажешь ей, ладно?

– Так Сара же где-то здесь… Вы в Больницу заглядывали?

– Разумеется, туда Джейкоб первым делом побежал! Она там.

– Не понимаю, если Сара в Больнице, как же вы с ней не встретились?

Мар взглянула на него с откровенным изумлением.

– Из-за карантина, конечно же!

– Из-за какого еще карантина?

Лицо Мар вытянулось.

– Майкл, ты что, с луны свалился?

28

В этот раз Алиша направилась не к Питеру; он сам ее отыскал, потому что точно знал, куда она пойдет.

Алиша сидела в тени дома Полковника – прижалась к поленнице и подтянула колени к груди. Услышав шаги Питера, она подняла голову и вытерла глаза.

– Вот чума… – бормотала она.

Питер устроился рядом.

– Все в порядке, Лиш!

– Ничего не в порядке! Скажешь кому-нибудь, что видел меня в таком состоянии, – зарежу, понял?

Воцарилась тишина. День выдался пасмурный, из-за низких туч солнечный свет казался пепельно-дымчатым, в воздухе стоял резкий запах гари: за Стеной мусорщики из Аварийной бригады жгли тела.

– Слушай, я все думаю, почему мы звали его Полковником? – наконец спросил Питер.

– Потому что это его имя, другого нет и не было.

– Зачем он вышел навстречу вирусоносителям? На самоубийцу вроде бы не похож…

Алиша не ответила. О своих отношениях с Полковником она говорила редко и в подробности не вдавалась. Это было единственным, что она скрывала от Питера, тем не менее секрет этот постоянно давал о себе знать. Алиша не считала Полковника отцом, и никакой теплоты между ними не ощущалось; наоборот, всякий раз, когда упоминали имя Полковника или он сам появлялся на мостках, от Алиши веяло холодом. Нет, в открытую она недовольство не проявляла, и никто, кроме Питера, ничего не замечал. Отец, не отец, но Полковник и Алиша были семьей, и плакала девушка именно по нему.

– Представляешь, меня уволили! – посетовала Алиша.

– Санджей одумается: не дурак ведь, а решение дурацкое, он скоро сам это поймет!

Увы, Алиша не слушала.

– Нет, Санджей прав! Не следовало мне перебираться через Стену! Как увидела там девочку, обо всем на свете позабыла… Ладно, теперь уже неважно. Ты ж видел, какая там рана… – Алиша сокрушенно покачала головой.

Девочка… Питер так ничего о ней и не узнал. Кто она? Как выжила? Как спаслась от вирусоносителей? Другие такие есть?

– Ты все сделала правильно, и Калеб тоже.

– Знаешь, что Санджей хочет его изгнать? Ради всего святого, изгнать Сапога!

Изгнать… Это же самое страшное!

– Не может быть!

– Еще как может! Я уверена, именно это сейчас обсуждает Совет!

– Другие члены никогда такое не одобрят!

– С каких пор Санджей считается с чьим-то мнением? Ты же был в том классе! Все напуганы… Им нужен виновный в смерти Учительницы. А тут Калеб, сирота, очень удобная кандидатура…

Питер сделал глубокий вдох и затаил дыхание.

– Я знаю Санджея. Он, конечно, самодур, но на такое не способен. К тому же Калеба все любят!

– Арло тоже все любили, и твоего брата тоже… Это еще не гарантирует, что все не закончится плохо!

– Ты говоришь, как Тео!

– Ну и что… – Алиша смотрела прямо перед собой и щурилась на свет. – Калеб вчера меня спас. Санджей будет иметь дело со мной, если попытается его изгнать!

– Лиш… – Питер сделал паузу. – Осторожнее! Думай, что говоришь!

– Уже подумала! Калеба никто не выгонит.

– Я на твоей стороне.

– Осторожнее, Питер! Думай, что говоришь!

Над Колонией повисла гнетущая тишина: люди еще не оправились от событий минувшей ночи. «Это тишина до или после бури? – гадал Питер. – Или тишина перед вынесением приговора?» Алиша не ошибалась: воздух буквально звенел от страха.

– Кстати, о девочке, – начал он. – Давно хотел тебе кое-что рассказать…

* * *

Карцер устроили на востоке Колонии, в бывшей общественной уборной трейлерного парка. Питер с Алишей петляли по лабиринту старых трейлеров, но, услышав возмущенный ропот, прибавили шагу и вскоре увидели с десяток колонистов, которые напирали на Дейла Левина, охраняющего карцер.

– Что за ерунда здесь творится? – шепнул Питер.

– Протесты начались, – мрачно ответила Алиша.

Вообще-то Дейл Левин был не из мелких и щуплых, но, сдерживая натиск десятерых, напоминал загнанного в угол зверя. Он неважно слышал и слегка наклонял голову, поворачиваясь к говорящему здоровым ухом, поэтому, как правило, выглядел рассеянным. Однако сейчас рассеянным Левин не казался.

– Извини, Сэм, – произнес Дейл, – но мне известно не больше твоего.

Обращался он к Сэму Чоу, племяннику Старика Чоу, человеку тихому и скромному, с которым за всю жизнь Питер не перемолвился и парой слов. У них с Другой Сэнди было пятеро детей, трое еще инкубаторского возраста. Когда подошли ближе, Питер понял: у карцера собрались родители. Как и у Иена Патала, у Патрика и Эмили Филлипс, у Ходда и Лизы Гринберг, у Грейс Молино, Белль Рамирес и Ханны Фишер Патал росли дети.

– Этот парень открыл ворота!

– А я тут при чем? Нужны подробности – обратись к своему дяде.

– Эй ты, Калеб Джонс, слышишь меня? – закричал Сэм в высокие окна карцера. – Мы все знаем, что ты наделал!

– Хватит, Сэм, оставь парнишку в покое!

Вперед выступил Мило Даррелл, Шуруповерт, как и его брат Финн, такой же крепко сбитый и молчаливый. Высокий, сутулый, с окладистой бородой и нечесаными, падающими на глаза кудрями, рядом с женой Пенни он казался великаном.

– Дейл, у тебя ведь тоже ребенок, как ты можешь здесь стоять?

Дочку Дейла звали Джун. «Да, – вспомнил Питер, – Джун Левин, одна из трех Д».

– По-твоему, я об этом забыл? – огрызнулся побледневший Дейл. Его авторитет в глазах толпы стремительно таял. – Я не просто так здесь стою, а по приказу Совета. Туда претензии и направляй!

– Его нужно изгнать! – закричала женщина, стоявшая в самом центре толпы. Белль Рамирес, жена Рея, мать маленькой Джейн, могла разрыдаться в любую минуту: у нее даже руки тряслись. Сэм обнял жену за плечи.

– Видишь, Дейл, видишь, что наделал этот парень?

Сквозь толпу протиснулась Алиша и решительно подошла к Дейлу, который беспомощно смотрел на расстроенную Белль.

– Дай мне арбалет!

– Не могу, Лиш, Джимми не велел!

– А мне плевать! Давай арбалет! – Не дожидаясь ответа, Алиша вырвала арбалет и повернулась к толпе. Поза подчеркнуто неугрожающая, но Алиша есть Алиша, ее присутствие собравшиеся игнорировать не могли.

– Послушайте, я понимаю: вы расстроены и имеете на это полное право. Но Калеб Джонс – такой же колонист, как и любой из нас!

– Тебе легко говорить! – крикнул Мило, стоявший рядом с Сэмом и Белль. Толпа одобрительно загудела. Алиша смерила его спокойным взглядом.

– Ты прав, Мило. Я не погибла только благодаря Сапогу. Поэтому, если собираешься его обидеть, подумай как следует.

– Или что? – ухмыльнулся Сэм. – Всех нас одной стрелой из арбалета подкосить собралась?

– Нет, только тебя. А Мило зарежу! – пошутила Алиша.

По толпе пролетел нервный смешок, который, впрочем, быстро затих. Мило машинально сделал шаг назад, а Питер так же машинально сжал нож. Повисла тишина: все ждали, что случится дальше.

– Ты блефуешь! – заявил Мило, буравя Алишу настороженным взглядом.

– Неужели? Плохо ты меня знаешь!

– Совет все равно его выдворит, вот увидишь!

– Возможно, но решать не нам. Сейчас ты понапрасну расстраиваешь людей, я этого не допущу!

Собравшиеся притихли. Питер чувствовал: запала хватило ненадолго. Теперь злились лишь Сэм с Мило, остальные же откровенно боялись.

– Она права, Сэм, – буркнул Мило. – Пошли отсюда!

Сэм по-прежнему буравил Алишу гневным взглядом. Она ведь до сих пор не вернула арбалет Дейлу, а Питер до сих пор не убрал руку с ножа. Толпа понемногу редела.

– Сэм, пожалуйста, иди домой! – взмолился Дейл, к которому лишь сейчас вернулся дар речи.

Мило хотел взять Сэма за локоть, но тот резко отдернул руку. Прикосновение Мило словно вывело его из транса – таким взбудораженным он казался.

– Ладно, ладно, пошли!

Только когда они исчезли в лабиринте трейлеров, Питер вздохнул с облегчением. Все это время он боялся издать лишний звук: напряжение было слишком велико. Еще вчера он ни за что бы не поверил, что страх превратит в разъяренную толпу людей, которые живут обычной жизнью, выполняют обычную работу и растят детей. А кто мог подумать, что Сэм Чоу, казалось бы, вообще неспособный ни на кого злиться, так разойдется?!

– Дейл, в чем дело, черт подери? – спросила Алиша. – Когда все началось?

– Как только сюда привели Калеба. – Теперь, когда толпа наконец рассеялась, Дейл перестал делать каменное лицо и напоминал человека, который, упав с большой высоты, отделался легким испугом. «Едва не произошло непоправимое!» – читалось в его круглых от шока глазах. – Чума вампирья, я думал, они возьмут карцер штурмом! Пока не появились вы, тут такое говорили!

Из карцера донесся голос Калеба:

– Лиш, это ты?

– Держись, Сапог, держись! – крикнула Алиша, а Дейлу сказала: – Приведи еще кого-нибудь из Охраны. Не представляю, о чем думал Джимми, но здесь нужны как минимум трое. Пока ходишь, мы с Питером посторожим Калеба.

– Лиш, я не могу тебя здесь оставить. Санджей мне голову оторвет! Ты же больше не Охранник.

– Я – нет, зато Питер до сих пор в Охране. Кстати, с каких пор ты выполняешь приказы Санджея?

– С сегодняшнего утра. – Дейл озадаченно взглянул на Питера и Алишу. – По словам Джимми, Санджей ввел это, как его… Чрезвычайное положение!

– Да, мы в курсе, но это еще не дает Санджею право командовать Охраной!

– Объясните это Джимми, ладно? Ведь он считает иначе, и Гейлин тоже.

– Гейлин? При чем тут Гейлин?

– Как, вы еще не слышали? – Дейл поочередно посмотрел в глаза Питеру и Алише. – Хотя, наверно, неудивительно… Гейлин теперь Второй капитан.

– Гейлин Страусс?

– Я сам отреагировал примерно так же, – пожал плечами Дейл. – Джимми собрал нас и объявил: твое место занимает Гейлин, а место Тео – Иен.

– А место Джимми? Если он стал Первым капитаном, кто сменит его на посту Второго?

– Бен Чоу.

Назначение Бена с Иеном вопросов не вызывало: оба давно метили во Вторые капитаны. А вот Гейлин Страусс…

– Дай мне ключ! – скомандовала Алиша. – Приведи еще двух Охранников, только капитанов не надо. Если сможешь, разыщи Су и передай то, что я сказала про Санджея.

– Не представляю, как…

– И не надо! – перебила девушка. – Не трать время, ступай!

Алиша с Питером открыли дверь и вошли в карцер, очень напоминающий серую бетонную коробку. Вдоль стены рядком выстроились полуразобранные кабинки, из которых давно вынесли все, что снималось; напротив тянулись трубы, а над ними висело длинное растрескавшееся зеркало.

Калеб сидел на полу у окна. Еду ему не оставили, только кувшин с водой и пустое ведро. Лиш прислонила арбалет к стене и опустилась на корточки.

– Они… разошлись? – запинаясь от страха, спросил Калеб. Судя по опухшим глазам, он плакал.

Алиша кивнула.

– Лиш, я в полном дерьме! Санджей меня выгонит.

– Этого не случится, слово даю!

Калеб вытер сопли. Всего день в карцере, а выглядел настоящим заморышем: лицо и руки грязные, под ногтями черным-черно.

– Что ты можешь сделать?

– Не твоя забота! – Алиша сняла с пояса нож. – Умеешь с ним обращаться?

– Вот чума! Зачем мне нож?

– На всякий случай. Умеешь или как?

– Строгать умею, и то не очень хорошо.

Алиша вручила нож Калебу.

– На, спрячь.

– Лиш, может, не надо? – с опаской спросил Питер.

– Без оружия его не оставлю! – ответила она и снова взглянула на Калеба. – Держись, Сапог, и будь готов к побегу. Появится малейший шанс – хватай его обеими руками, пулей лети к бреши между стенами и спрячься. Я тебя разыщу.

– Почему именно туда?

С улицы послышались голоса.

– Долго объяснять! Ну, договорились?

В карцер вошел Дейл, следом – Санни Гринберг, Младший охранник. Санни едва исполнилось шестнадцать, на Стену ее взяли только в начале лета.

– Алиша, вам нужно исчезнуть, – заявил Дейл. – Я серьезно!

– Успокойся, уже исчезаем. – Алиша поднялась, а когда заметила в дверях Санни, ее глаза полыхнули гневом. – Ты что, кроме Младшего охранника никого не смог найти?!

– Остальные на Стене.

Двенадцать часов назад Алиша без труда собрала бы целый отряд, а сейчас даже Младшему охраннику приходилось радоваться!

– А Су ты видел?

– Понятия не имею, где она! Вероятно, тоже на Стене. – Взгляд Дейла метнулся к Питеру. – Ребята, вам пора!

Санни, которая до сих пор не проронила ни слова, наконец переступила порог.

– Дейл, что ты делаешь? – спросила она. – Сам же сказал: Джимми назначил другого Капитана! Почему ты ее приказы выполняешь?

– Лиш мне просто помогала.

– Дейл, она уже не Капитан. Ее вообще из Охраны уволили! – напомнила Санни и, глянув на Алишу, смущенно пожала плечами. – Не обижайся, Лиш!

– Я и не обижаюсь! – Алиша показала на арбалет в руках девушки. – Стрелять-то умеешь?

– Я была лучшим снайпером на потоке, – с притворной скромностью отозвалась девушка.

– Надеюсь, это правда, ведь тебя, похоже, повысили! – Алиша повернулась к Калебу. – Ты как, продержишься?

Парень кивнул.

– Не забудь о том, что я сказала. Ты не один, мы с Питером здесь, поблизости! – Алиша взглянула на Дейла и Санни, словно говоря: «Головой мне за него отвечаете!» – и повела Питера на улицу.

29

Для Санджея Патала, Председателя Семейного совета, все началось много лет назад, во сне.

Нет, девочка ему никогда не снилась, в этом Санджей не сомневался, ну, или почти не сомневался. Девочка ниоткуда – за пару часов случайное выражение превратилось в имя, и теперь Приблудшую так звали все, даже Старик Чоу, – свалилась как снег на голову. Из мрака неожиданно материализовался не призрак, а человеческое дитя. «Ерунда!» – хотелось крикнуть Санджею, только с фактами не поспоришь. Санджей лихорадочно рылся в тайниках памяти, но странная девочка там не мелькала: ни в сознательной части, ни в тайной, которой управляли сны.

С раннего детства Санджей испытывал странное ощущение: в его душе будто жила еще одна душа, еще один человек с собственным именем и голосом. «Стань моим! – пел голос. – Ты принадлежишь мне, я – тебе. Вместе мы сильнее, чем по отдельности!»

Мальчишкой Санджей увидел сон о Старом мире и услышал певучий голос. По большому счету тот сон, как и другие, состоял из звуков, образов и ощущений. Итак, на кухне сидела толстуха, глотала дым и запихивала еду в разверстый рот. При этом она успевала болтать по телефону – любопытной вещице, в один конец которой слушали, в другой – говорили.

«Телефон!» – как-то догадался Санджей и понял, что это не сон, а видение о Старом мире. Певучий голос назвал свое имя: «Я Бэбкок. Я Бэбкок. Мы Бэбкок. Бэбкок. Бэбкок. Бэбкок».

В ту пору Санджей считал Бэбкока другом понарошку, частью очередной игры, которая, впрочем, никогда не заканчивалась. Бэбкок не оставлял его ни на минуту – ни в Большой комнате, ни во дворе, ни во время еды, ни ночью в кроватке. Сон с Бэбкоком мало чем отличался от тех, в которых снились обычные детские глупости: купание, игры, белки с орехами в лапках. Порой снились белки, порой – толстуха на кухне, и ни смысла, ни логики мальчик не чувствовал.

Однажды Маленькие сидели кругом в Большой комнате, и Учительница сказала: «Давайте поговорим о дружбе!» Они только что пообедали, и Санджея клонило в сон. Другие дети смеялись и дурачились, а вот Санджей всегда слушался. Учительница захлопала в ладоши и, когда воцарилась тишина, повернулась к Санджею. «Раз ты такой хороший, я подарю свое внимание именно тебе!» – говорило ее доброе лицо.

– Маленький Санджей, скажи нам, кто твои друзья?

– Бэбкок! – совершенно бездумно ответил мальчик: слово вылетело само собой.

«Я же выдал секрет!» – ужаснулся он своей ошибке. Имя таяло, растворялось в воздухе: огласка ему совсем не нравилась. Учительница нахмурилась и повторила незнакомое имя: «Бэбкок? Верно я расслышала?» Так Санджей понял: о Бэбкоке известно далеко не каждому. Это же секрет! Раз секрет, то произносить его бездумно, из желания угодить, – непростительная ошибка, даже больше – осквернение тайны. Чем чаще он говорит о тайне, тем менее таинственной она становится. «Маленький Санджей, кто такой Бэбкок?» Услышав странное имя, дети даже болтать перестали. Напряженную тишину нарушил чей-то смешок – вероятно, Демо Джексона, которого Санджей ненавидел уже тогда, – потом еще и еще. Смех весенним ручейком растекался по кругу. Да, начал все именно Демо Джексон! Санджей тоже был из Первой семьи, но обаятельный, улыбчивый Демо вел себя так, словно существовала высшая категория – Первых из Первых, лучших из лучших – и он единственный ей принадлежал.

Больше всего обидел смех младшего братишки. Раджу следовало проявить уважение – Санджей как-никак на два года старше! – и прикусить язык, а не хохотать! Радж сидел слева от Санджея и, не чувствуя возмущения брата, по-собачьи преданно взглянул на Демо, сидящего напротив: смотри, мол, смотри, я тоже смеюсь над Санджеем! Учительница снова захлопала в ладоши, а Санджей понял: если немедленно что-то не придумать, насмешкам не будет конца. И за обедом, и во дворе, едва отвернется Учительница, и в Большой комнате после отбоя подхалимы Демо станут его изводить: «Бэбкок, Бэбкок! У Санджея друг Бэбкок!», словно это не имя, а ругательство! Сориентировался он моментально. «Простите, Учительница, я имел в виду Демо, – Санджей заставил себя улыбнуться мальчику с копной темных, как у всех Джексонов, волос, белоснежными зубами и беспокойными глазами. – Демо Джексон – мой самый лучший друг!»

Странно вспоминать тот случай по прошествии стольких лет. Демо Джексон сгинул, Уиллем и Радж тоже. Половина Маленьких, сидевших тогда в кругу, умерли или погибли. Большинство стали жертвами Страшной ночи, остальные добрели до могилы иными путями. Казалось, неумолимое время поедает их одного за другим. Жизнь изменилась до неузнаваемости, а Бэбкок остался. Порой он был голосом, который звучал внутри Санджея и поддерживал в трудные минуты, порой чувством, особым отношением к жизни. Но после инцидента в Инкубаторе Санджей никогда о нем не заговаривал.

Со временем и сны, и голос, и ощущения изменились. Теперь главным Санджей считал не толстуху на кухне, хотя она периодически снилась (кстати, о снах: как он в ту ночь забрел к Майклу в Щитовую?), не Старое время, не прошлое, а будущее и свое место в новом, изменившемся мире. Санджей не сомневался: грядут большие перемены, только какие именно? Демо в кои веки оказался прав, и Джо Фишер тоже – дни Колонии сочтены, рано или поздно прожекторы погаснут. Армия уничтожена и за ними не вернется. Кое-кто еще на это уповал, но только не Санджей Патал. Нет, к Армии перемены не имели ни малейшего отношения.

Про винтовки Санджей, разумеется, знал. Хотя секретом они считались чисто условно, поделился им не Радж. На его доверие Санджей не уповал, но в очередной раз убедился: Демо Джексон брату гораздо ближе, чем он. Впрочем, Радж поделился с женой Мими, которая физически не могла хранить секрет дольше пяти минут. Конечно, она же из Рамиресов, а у них всех язык как помело! Мими проболталась Глории, а та однажды за завтраком – Санджею: сперва невзначай обмолвилась, потом выдала всю историю, предварив ее виноватым «Вероятно, тебе не следует об этом знать, но…». Случилось это вскоре после исчезновения Демо Джексона, который выскользнул за ворота, не взяв с собой и ножа.

«Там двенадцать ящиков! – заговорщицки шептала Глория, сделав серьезное, как у примерной ученицы, лицо. – Они на станции, за стеной спрятаны. Открываешь люк, а там туннель с оружием. Винтовки новенькие, армейские, их Демо с Раджем в бункере нашли! Это важно? – спрашивала Глория. – Я правильно сделала, что тебе рассказала?» Только Санджея не проведешь: он сразу почувствовал фальшь в голосе жены, а когда заглянул ей в глаза, подозрения переросли в уверенность. Глория прекрасно понимала значимость этой новости. «Да, да, очень важно, – закивал Санджей. – Спасибо, что поделилась! Но больше никому не говори, хорошо?»

Санджей ничуть не сомневался: Мими с Глорией – не единственные хранительницы этого секрета. Тем же утром он навестил невестку и недвусмысленно велел держать язык за зубами. Но ведь шило в мешке не утаишь, и раз тайник устроили на энергостанции, то в тайну наверняка посвятили Зандера. Старик Чоу, скорее всего, тоже был в курсе: Демо вечно с ним шушукался, а вот Су, Джимми и Дана, дочь Уиллема, – вряд ли: Санджей осторожно прощупал почву и ничего подозрительного не почувствовал. Но другие, например Тео Джексон, кому успели рассказать они? Кому заговорщицки, как Глория тем утром, шепнули: «Хочу кое-чем с тобой поделиться»? Иными словами, вопрос был не в том, раскроется ли секрет, а в том, когда и при каких обстоятельствах это случится, кто с кем дружит и кто кому доверяет.

Поэтому Санджей и решил забрать Маусами из Охраны, подальше от Тео Джексона.

В дочери Санджей души не чаял, хотя даже сейчас порой мечтал о сыне, ведь тогда у него было бы все, о чем мечтают люди. Увы, Глория больше не могла иметь детей: несколько выкидышей и ложных тревог, и месячные исчезли. Она и Маусами едва выносила: то и дело начиналось кровотечение, а роды превратились в двухдневную пытку. Санджею, который все это время сидел в приемной Больницы и слушал жалобные стоны жены, казалось: человеку такое не выдержать.

Но Глория выдержала. Пруденс Джексон вынесла дочь Санджею, который сидел, закрыв лицо руками. Долгие часы ожидания и страшные крики жены лишили его способности рассуждать здраво. «Ребенок умер, Глория – тоже, я теперь один, совсем один!» – думал Санджей. Когда Пруденс вручила ему запеленатый сверток, он решил было, что держит на руках свое мертвое дитя. «Это девочка! – объявила Пруденс. – Здоровая девочка!» Но даже тогда Санджей не мог сопоставить эти слова с крошечным свертком. «Санджей, у тебя родилась дочь!» – сказала Пруденс. Убрав верхнюю пеленку, Санджей увидел нежное личико малышки, ее крошечный ротик, ежик темных волос и огромные глаза. Тут он понял, что за чувство пронзило его сердце первый и единственный раз в жизни – огромная всепоглощающая любовь.

Санджей едва ее не потерял! По горькой иронии Маусами закрутила роман с Тео Джексоном, молодой копией Демо. Маусами и Глория старательно это скрывали, только очевидное не скроешь. Санджей уже приготовился услышать, что дочь берет в мужья Тео, и, когда Глория сообщила новость, испытал невероятное облегчение. Его зятем станет Гейлин Страусс! Вообще-то он предпочел бы кого-нибудь порешительнее, вроде Холлиса Уилсона или Бена Чоу. Зато Гейлин был не Тео Джексоном, с Джексонами в родстве не состоял вообще, а Маусами любил без памяти – не заметить это мог только слепой. Санджей примирился даже с тем, что любовь Гейлина была основана на слабости и безнадежном отчаянии.

* * *

Все эти мысли будоражили сознание Санджея, когда он стоял в больничной палате у койки девочки, той самой Девочки ниоткуда. Казалось, в невероятной, таинственной Приблудшей переплелись все нити жизни Санджея: и Маусами, и Бэбкок, и Глория, и винтовки…

Девочка спала. Вроде бы спала… Сару в приемной сторожил Джимми, а Бен с Гейлином караулили у двери. Неизвестно почему, но Санджей захотел осмотреть девочку без свидетелей. Рану она получила тяжелейшую. По рассказу Сары Санджей решил, что Приблудшая не выживет, но вот она лежит перед ним: глаза закрыты, на лице ни следа боли или страданий, грудь мерно поднимается и опускается. «Да она крепче, чем кажется!» – подумал Санджей. Стрела Охранника прошила ей плечо насквозь – от такой раны умер бы и взрослый, не то что девочка ее возраста! Кстати, сколько ей лет: шестнадцать или только тринадцать? Сара ее вымыла и переодела в чистую хлопковую сорочку-распашонку. От частой стирки ткань посерела и истончилась до полупрозрачности. Правый рукав Сара натянула на руку девочки, а левый висел пустой. Создавалось жуткое впечатление, что рука в нем тоже есть, но невидимая. Из-под распашонки выпирала толстая повязка: плотный слой шерсти охватывал грудь девочки и через плечо тянулся к ключице. Женственной ее фигурку никто бы не назвал: грудь и бедра по-мальчишески узкие, а не прикрытые ветхой сорочкой ноги – тонкие, как у жеребенка, с острыми коленками. Поразительно: на коленках нет ни царапин, ни шрамов. Неужели она ни разу не падала с качелей и не дралась с приятелями?

Санджей внимательно оглядел Приблудшую снизу вверх – лодыжки, колени, руки, лицо – потом еще раз, сверху вниз. Какой странный оттенок кожи: ни белой, ни бледной Санджей бы ее не назвал. Кожа девочки источала приглушенное сияние, она казалась светлой не из-за отсутствия пигмента, а по другой причине. Руки и лицо чуть заметно загорели, а на носу и щеках высыпали веснушки. В недрах памяти Санджея всколыхнулась отеческая нежность: когда-то давно у Маусами были точно такие же.

Одежду и рюкзак Приблудшей сожгли, но сперва члены Семейного совета, надев защитные перчатки, перебрали его залитое кровью содержимое. Санджей не представлял, что именно ищет, тем не менее находки его удивили. Сам рюкзак был из зеленого брезента, возможно, военный, хотя точно не определишь. Отдельные предметы казались вполне уместными для юной Приблудшей – перочинный нож, открывалка для консервов, моток прочной веревки, но большинство – престранными, совершенно непонятного назначения. К примеру, удивительно гладкий, без единого острого угла камень, побелевшая от солнца и времени кость, цепочка с пустым медальоном и книга с необъяснимым названием «Чарльз Диккенс. Рождественская песнь». Стрела прошила книгу насквозь, страницы пропитались кровью девочки и набухли. Старик Чоу вспомнил, что Рождеством в Старое время именовали какой-то праздник вроде Первой ночи.

Дать объяснения могла лишь сама девочка, эта Девочка ниоткуда, окруженная коконом тишины. Что значило ее появление, понимал каждый: за пределами Колонии остались живые, которые отпустили в рискованное путешествие беззащитную девочку, и она сумела сюда добраться. При иных обстоятельствах колонисты бы радовались, ликовали, праздновали, а сейчас все хранили напряженное молчание. Никто не сказал что-нибудь вроде «Выходит, мы не одни! Значит, где-то есть люди!»

«Это из-за Учительницы, – догадался Санджей. – И из-за ее гибели и из-за правды, которую она рассказывала в день выпуска». Вспоминая тот день, многие смеялись и превращали свои страдания в шутку. «Я все глаза выплакал, такую бучу поднял!» – восклицали они, словно говорили не о самих себе, маленьких, испуганных, невинных, а о посторонних, над кем и посмеяться не грех. Хотя страшная правда впрямь меняла отношение к собственному детству: едва человек понимал, что миром правит смерть, наивный ребенок, которым он некогда был, вызывал лишь отторжение. Боль на личике Маусами в день ее выпуска потрясла Санджея до глубины души. Кое-кому вообще не удается с ней справиться – такие нередко становятся самоубийцами, – но у большинства хватает сил взять себя в руки и жить дальше: к их числу принадлежали и Санджей, и Глория, и Маусами.

И тут эта девочка… Все обстоятельства ее появления противоречили давно установленным фактам. Беззащитный ребенок материализовался из ночного мрака… Невероятно! Невозможно, словно снегопад посреди лета. Санджей читал это в глазах Старика Чоу и Уолтера Фишера, Су Рамирес и Джимми Молино – всех вокруг. Такая нелепость! Порой надежда причиняет боль – именно так получилось с Девочкой ниоткуда.

Санджей откашлялся – сколько он так стои́т, глядя на нее? – и потребовал:

– Проснись!

Ответа не последовало, но Санджею показалось, что в скрытых за полуопущенными веками глазах мелькнуло понимание.

– Если слышишь меня, проснись, проснись немедленно! – громче проговорил он.

За спиной послышался шорох: в палату вошла Сара, следом за ней – Джимми.

– Пожалуйста, Санджей, дайте ей отдохнуть.

– Эта девушка – пленница, и мне нужна информация.

– Она не пленная, а моя пациентка!

– Пациентка… – снова взглянув на девочку, пробормотал Санджей. – На умирающую она не похожа!

– Не знаю, умирает она или нет, но то, что девочка до сих пор жива, – настоящее чудо, ведь она потеряла столько крови! Теперь, пожалуйста, уходите! Как мне поддерживать чистоту, если вы все здесь толпитесь?!

Сара устала, взмокшие от пота волосы растрепались, глаза затуманились. Ночь была тяжелым испытанием для всех, а наступивший день обещал стать еще тяжелее. Тем не менее голос девушки звучал жестко и требовательно: здесь, в Больнице, распоряжалась она.

– Сообщишь мне, если она проснется?

– Да, мы же договорились!

Санджей повернулся к застывшему у шторки Джимми.

– Ладно, пошли!

Молино даже не пошевелился. Он не отрываясь смотрел на девочку, точнее сказать, глазел.

– Джимми!

Молино с трудом отвел взгляд.

– Что?

– Я сказал, пошли отсюда!

Джимми смущенно покачал головой.

– Простите, Санджей! Кажется, я на секунду отключился.

– Тебе нужно выспаться! – посоветовала Сара. – И вам, Санджей, тоже.

Мужчины вышли на крыльцо, где на жаре плавились Бен и Гейлин. Чуть раньше у Больницы толпились желающие взглянуть на Приблудшую, но Охранники убедили их разойтись. Уже перевалило за полдень, и улицы опустели. Мимо прошагали члены Аварийной бригады в тяжелых сапогах и масках: с ведрами в руках они спешили в Инкубатор, чтобы еще раз обеззаразить Большую комнату.

– Трудно объяснить, но ее глаза… – начал Джимми. – Вы видели глаза девочки?

– Они были закрыты, – вздрогнув, напомнил Санджей.

Молино пристально смотрел на крыльцо, словно что-то потерял и не мог найти.

– Сейчас мне тоже так кажется, но почему в палате я чувствовал, что она на меня смотрит?

Санджей промолчал: ну что тут ответишь? Тем не менее слова Джимми задели за живое: когда наблюдал за девочкой, ему тоже показалось, что на него смотрят.

– Вы знаете, о чем он? – спросил он Бена с Гейлином.

– Понятия не имею, – пожал плечами Бен. – Эй, Джимми, а вдруг девчонка на тебя запала?

Молино передернуло. На вспотевшем лице читалась паника.

– Хорош шутить! Раз такой умный, зайди туда и убедись! Говорю тебе, ощущения странные!

Бен посмотрел на Гейлина, но тот лишь плечами пожал.

– Вот чума, Джимми, я же пошутил! Чего ты завелся?

– Ничего смешного нет! Гейлин, а ты что ухмыляешься?

– Я? Я вообще молчу!

– Довольно ссориться! – остановил их потерявший терпение Санджей. – В палату никто не войдет. Джимми, надеюсь, это ясно?

– Как скажете… – нехотя кивнул Молино.

– Я серьезно! Запрет распространяется на всех! – Санджей многозначительно посмотрел Джимми в глаза. С Су Рамирес его не сравнишь, с Алишей тоже… «Наверное, потому я и назначил его Первым капитаном!» – подумал Санджей.

– Что делать с Сапогом? – спросил Джимми. – Мы что, на самом деле его выгоним?

«Мальчишка… Только его мне сейчас не хватало!» – беззвучно вздохнул Санджей. В первые часы после ночного происшествия Калеб Джонс принес немало пользы: колонистам требовался виновник. Сейчас же изгнание представлялось бессмысленной жестокостью, о которой потом все пожалеют. А вот мальчишка оказался не из робкого десятка. Когда зачитывали обвинения, он держался стойко и без малейших колебаний взял вину на себя. Недаром говорят: внешность обманчива, и такое поведение Калеба немало удивило Санджея.

– Охраняйте мальчишку как следует! – приказал он.

– А как насчет Сэма Чоу?

– При чем тут Сэм?

– Ну… – замялся Джимми. – Сэм, Мило и остальные хотят, чтобы Сапога изгнали.

– Где ты это слышал?

– Слышал не я, а Гейлин.

– Ну, мне Кип рассказал, – уточнил Гейлин. – Он навещал родителей и ухватил обрывок разговора.

Младший охранник Кип Даррелл был сыном Мило.

– О чем?

Гейлин неуверенно пожал плечами.

– Сэм заявил, что, если Сапога не изгонит Семейный совет, он сам этим займется.

«Только самоуправства сейчас не хватало! – с досадой подумал Санджей. – Хотя, наверное, ничего удивительного». А вообще странно, конечно, что с катушек сорвался мягкий и безобидный Сэм Чоу. Как и многие Чоу, Сэм работал в теплицах, растил горох, салат и морковь, словно своих детей. Вероятно, из-за детей он и расстроился. Другая Сэнди буквально не вылезала из Инкубатора, а в Колонии не уставали «обмывать» отпрысков Сэма.

– Бен, Сэм – твой двоюродный брат. Ты ничего не слышал?

– Когда? Я же с утра на посту!

Санджей велел удвоить охрану карцера и зашагал по тропинке. «Тишина-то какая! – удивился он. – Даже птицы не поют». Мысли понемногу вернулись к девочке и странному ощущению, которое она вызывала. Почему-то милое детское личико казалось приманкой – Саджей клюнул на нее, вспомнив, как маленькая Маусами цеплялась за перила инкубаторской кроватки, вставала и подставляла щеку для поцелуя – а за ширмой опущенных век чувствовался внимательный взгляд. В общем, Джимми не преувеличивал: в глазах девочки было что-то жуткое.

– Санджей! – Крик Джимми вырвал его из плена мыслей. Молино подался вперед, на губах застыла невысказанная фраза.

– В чем дело? – спросил Санджей, чувствуя неприятный холодок страха. – Что такое?

Джимми открыл рот, но слова не шли.

– Ничего, – сокрушенно покачал головой он и отвел глаза. – Сара права, мне нужно выспаться.

30

Много лет спустя события, сопутствовавшие появлению девочки, вспоминались Питеру в виде танца: партнеры сходятся – расходятся – вращаются каждый вокруг своей оси – притягиваются друг к другу неизвестной, неотвратимой, как гравитация, силой.

Накануне ночью, когда Питер заглянул в Больницу и увидел девочку, он испытал шок. Не ужас, не изумление – кровь лилась рекой, Сара лихорадочно зашивала рану, Калеб прижимал компресс, – а самый настоящий шок. Раненую он узнал с полувзгляда – это она спрятала его под каруселью, провела темным туннелем на крышу, поцеловала в щеку и захлопнула дверь.

Поцелуй… Пока нес Вахту милосердия и ждал Тео, Питер снова и снова вспоминал этот поцелуй и пытался разгадать его значение: поцелуй был не похож ни на подаренный Сарой в Первую ночь, ни на дружеский, ни даже на невинный детский. Впрочем, что-то детское в нем имелось: девочка умирала от смущения, торопилась, а потом стремглав убежала в коридор, захлопнув дверь перед его носом. Иными словами, подобрать подходящее объяснение Питер не сумел и, лишь попав в Больницу, догадался: поцелуй означал обещание. Один поцелуй – все, что потребовалось бессловесной девочке, чтобы пообещать: «Я найду тебя».

Оставив Калеба в карцере, Питер с Алишей спрятались под кустом можжевельника в двух шагах от Инкубатора и смотрели, как с больничного крыльца спускается Санджей, а минутой позже – Джимми Молино. С Джимми творилось что-то странное: он двигался как лунатик, не понимающий, куда и с какой целью идет. Таким образом, на крыльце остались лишь Гейлин и Бен Чоу.

– Ничего не получится! – сокрушенно покачала головой Алиша. – Они в жизни нас не пропустят.

– Пошли! – шепнул Питер и узким, огибающим теплицы проулком повел ее к черному ходу. Окна с той стороны заложили кирпичами, но штабель пустых ящиков скрывал наклонную металлическую дверь, за которой начинался желоб, круто спускавшийся в больничный подвал. Когда Питер был маленьким, Пруденс Джексон, нередко работавшая по вечерам одна, разрешала скатываться с него, как с горки.

Питер распахнул дверь:

– Залезай, Лиш!

Судя по грохоту, девушка не раз стукнулась о борта желоба, но вскоре снизу зазвучал ее голос: «Порядок!» Питер влез в желоб, закрыл за собой дверь и оказался в кромешной тьме. В детстве именно тьма доставляла наибольшее удовольствие: при свете катание по желобу потеряло бы всю прелесть.

Р-раз – Питер с грохотом понесся вниз и через несколько секунд попал в хорошо знакомую комнату, заставленную ящиками. Справа от желоба стояла морозильная камера с бесконечными рядами банок, в центре – широкий стол, а на нем весы, коробки с инструментами и огарки свечей. Алиша ждала у лестницы, которая вела наверх, в приемную, и смотрела на льющееся оттуда солнце. Ступеньки обрывались у выходящего на крыльцо окна. Как же прокрасться мимо него незамеченными? Питер взбежал по ступенькам, на предпоследней замер и глянул на окно. Он находился слишком низко и увидеть ничего не смог. Голоса Охранников звучали глухо: к счастью, Бен с Гейлином стояли спиной к окну. Питер махнул рукой Алише, мол, все спокойно, быстро пересек приемную и шмыгнул в палату.

Девочка проснулась и сидела на койке. Питер заметил, что ее переодели в чистую сорочку, сквозь которую просвечивала белая повязка. Сара устроилась на краешке койки, держала девочку за руку, но смотрела в другую сторону.

Перехватив взгляд Питера, девочка вырвала руку и испуганно прижалась к изголовью кровати. Сара мгновенно вскочила и обернулась.

– Господи, Питер! – хрипло прошептала она. Каждая клеточка ее тела излучала напряжение. – Как ты сюда попал?

– Через подвал, – ответила подоспевшая Алиша.

Девочка сжалась в комочек – подтянула колени к груди и крепко обхватила их руками, прячась за складками длинной сорочки как за ширмой.

– Глазам своим не верю! – шепнула Алиша. – Пару часов назад на ее плече живого места не было.

Сара громко вздохнула и, расслабившись, обессиленно упала на соседнюю койку.

– На самом деле моя пациентка в полном порядке. Рана затянулась.

– Не может быть!

– Не может, но это так, – покачала головой Сара. – Только девочка, похоже, не желает, чтобы об этом узнали: только кто-нибудь заглянет, она тут же притворяется спящей. Тут Санджей с Джимми заходили, так она даже глаз не открыла. Может, хоть с вами поговорит – я из нее ни слова не вытянула.

Питеру казалось, что Сара с Алишей в другой комнате: их разговор он едва слышал. Медленно, как в трансе, он приблизился к койке. Девочка опасливо смотрела на него поверх колен, пряча глаза за длинными спутанными прядями. Больше всего она напоминала загнанного в угол зверька. Питер сел на краешек кровати.

– Питер, – окликнула Сара. – Что… что ты делаешь?

– Ты ведь следом за мной пришла, верно?

«Да, – чуть заметно кивнула девочка, – следом за тобой».

– Она спасла меня, – объяснил Питер, перехватив вопросительный взгляд Сары, – защитила в молле, когда вирусоносители напали. – Он повернулся к Приблудшей. – Так ведь? Ты защитила меня? Ты их прогнала?

«Да, прогнала».

– Так ты ее знаешь? – удивилась Сара.

Питер замялся, вспоминая, как именно все случилось.

– Мы прятались под каруселью. Пикировщики забрали Тео и охотились за мной. Я думал, все, конец, и тут она… легла на меня.

– Легла… на тебя?

– Ну да, – кивнул Питер. – На спину, как щитом прикрыла. Понимаю, звучит странно, но получилось именно так. Когда вирусоносители ушли, она коридором провела меня к лестнице, по которой я поднялся на крышу, где меня увидели Калеб и Лиш.

Сара потрясенно молчала.

– Говорю же, странно все это.

– Почему ты никому не рассказал?

– Не знаю, – покачал головой Питер: вразумительных оправданий не нашлось. – Сперва думал, что мне почудилось, поэтому и молчал, а потом с каждым днем заговорить об этом было все труднее и труднее.

– А если до Санджея дойдет?

Девочка уперлась подбородком в колени и изучала Питера, ощупывала проницательным взглядом. Судорожными движениями она по-прежнему напоминала зверька, но за несколько минут страха в ней заметно поубавилось.

– Не дойдет, – покачал головой Питер.

Тут с порога послышался взволнованный голос:

– Боже милостивый, так это правда!

У шторки стоял Майкл.

– Штепсель, как ты сюда просочился? – зашипела Алиша. – Да еще и разорался тут!

– Так же, как и вы с Питером. Я следил за вами в том проулке! – Не сводя глаз с девочки, Майкл опасливо приблизился к койке. В правом кулаке он что-то прятал. – Кто она?

– Приблудшая, – ответила Сара. – Больше мы пока ничего не знаем.

Судя по непроницаемому выражению лица, Майкл погрузился в себя. Он о чем-то размышлял, что-то просчитывал, а потом вдруг вспомнил про предмет, который сжимал в ладони.

– Вот чума, Элтон прав!

– Майкл, о чем ты?

– О сигнале, точнее, о призраке сигнала. Подождите! – Он жестом велел им молчать. – Нет, просто в голове не укладывается! Вот, сейчас сами услышите! – с торжествующей улыбкой пообещал он.

Маленький приборчик загудел.

– Штепсель, что за штуковину ты сюда притащил? – спросила Алиша.

Майкл раскрыл ладонь: переносной радиолокатор!

– Поэтому я и пришел! – кивнул Майкл. – Эта девочка, Приблудшая, зовет нас, сигнал посылает.

По словам Майкла, передатчик наверняка находился на теле девочки. Где же еще, раз ее рюкзак и одежду уже сожгли? Описать форму и размер он не брался, знал только: передатчик достаточно большой, чтобы вместить источник питания.

Сара опустилась на краешек койки и объяснила девочке, что хочет сделать, попросив сидеть смирно. Затем осторожно провела рукой по ее телу: от стоп к коленкам, от бедер к груди, от кистей к плечам. Осмотрев шею девочки, Сара встала у изголовья и запустила пальцы в ее спутанные волосы. Девочка не сопротивлялась, по Сариной просьбе поднимала руку или ногу и с любопытством оглядывала палату. Казалось, она не до конца понимает смысл происходящего.

– Если передатчик впрямь на теле, то хорошо спрятан, – оторвавшись от волос девочки, заявила Сара. – Майкл, ты уверен, что я ищу не напрасно?

– Уверен. Значит, он где-то внутри.

– Внутри?

– Да, но неглубоко, вероятно, прямо под кожей. Поищи шрам!

– Хорошо, но вы с Питером отвернетесь. Лиш, иди сюда, поможешь!

Воспользовавшись моментом, Питер выглянул за шторку. За окном по-прежнему маячили силуэты Бена с Гейлином. К счастью, Охранники смотрели в противоположную сторону. Сколько у них времени? Когда Приблудшую навестит Санджей, Старик Чоу или Джимми?

– Можете повернуться.

Девочка сидела на краю кровати, низко опустив голову.

– Майкл не ошибся: искали мы недолго! – Сара приподняла волосы девочки и продемонстрировала шрам – небольшую белую полоску между шейными позвонками. Шрам был непростой, с характерной выпуклостью, свидетельствовавшей о присутствии инородного тела.

– Вот, даже края прощупываются! – Сара обвела выпуклость пальцем. – Если передатчик действительно такого размера, извлеку без проблем.

– Больно не будет? – спросил Питер.

– Будет, – кивнула Сара, – но лишь пару секунд. По сравнению с тем, что она вытерпела за ночь, это пустяки, все равно что большую занозу удалить!

– У тебя под кожей маленькое радио, – сказал Питер девочке. – Сара хочет его удалить, можно?

В темных глазах девочки мелькнул испуг, тем не менее она кивнула.

– Главное, сиди спокойно! – попросил Питер.

Сара достала из шкафчика кювету, скальпель и бутыль самогона, смочила кусок ткани и обработала шею девочки. Затем встала у изголовья и, левой рукой придерживая ее волосы, взяла скальпель.

– Будет немного жечь! – предупредила она и провела скальпелем по шраму. Если девочка и почувствовала боль, то виду не подала. Из надреза вытекла капелька крови, скатилась по позвоночнику и исчезла под сорочкой. Сара обработала рану самогоном и попросила девочку повернуть голову к кювете.

– Кто-нибудь, дайте мне пинцет, только к зубцам не прикасайтесь!

Просьбу выполнила Алиша. Держа под пинцетом проспиртованную ткань, Сара осторожно раздвинула края кожи. Питер так внимательно следил за ее манипуляциями, что, когда зубцы пинцета подцепили мини-передатчик, почувствовал его у себя в руках. Р-раз – Сара вытащила на ткань темный предмет и протянула Майклу.

– Ты вот это искал?

На окровавленной ткани лежал блестящий металлический диск, отороченный проволочными усиками с закругленными концами. Питеру он больше всего напоминал раздавленного паука.

– Это радио? – недоверчиво спросила Алиша.

– Точно не знаю, – наморщив лоб, признался Майкл.

– Не знаешь? Не знаешь, благодаря чему гудела твоя машинка?

Майкл вытер «паучка» чистой тряпкой и поднес к свету.

– Ну, это определенно передатчик, по проволочным усикам вижу.

– Как же он оказался у нее под кожей? – удивилась Алиша. – Кто его подсадил?

– Об этом лучше спросить ее саму! – Майкл продемонстрировал передатчик девочке, и в глазах той отразилось искреннее изумление. О присутствии инородного тела в своей шее она и не подозревала.

– Думаешь, военные подсадили? – спросил Питер.

– Возможно, – кивнул Майкл. – Сигналы он передавал на армейской частоте.

– Но по виду точно не определишь?

– Питер, я понятия не имею, что именно он передает! Может, алфавит, может, счет от одного до ста.

– Зачем ему считать до ста? – нахмурилась Алиша.

Майкл пропустил ее слова мимо ушей.

– Пока большего сообщить не могу. Если интересуют подробности, передатчик нужно вскрыть.

– Так вскрывай! – велел Питер.

31

Из Больницы Санджей Патал отправился на поиски Старика Чоу. Им было что обсудить и о чем поговорить. Перво-наперво о Мило, который создал непредвиденные проблемы, затем о Калебе и, наконец, о девочке.

Девочка… Что таилось за ее полуопущенными веками?

Неожиданно навалилась усталость, с каждым шагом Санджей чувствовал ее все сильнее. Впрочем, разве это неожиданность после страшной ночи и ужасного утра, стольких проблем, забот и тревог? Колонисты нередко шутили, мол, Семейный совет – та еще Сфера деятельности, не чета Охране, Земледелию или Ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций. Тео Джексон, тот вообще окрестил его «Сантехкомитетом», и глупая шутка прижилась. Мало кто осознавал, какая ответственность возлагается на его членов. Ее груз приходилось нести двадцать четыре часа в сутки, без малейших передышек. Санджею недавно исполнилось сорок пять – не мальчик, конечно! – но, шагая по гравиевой дорожке, он казался себе куда старше.

В это время Старик Чоу работал на пасеке – пчелам-то закрытые ворота не помеха! Совсем не хотелось брести туда под палящим полуденным солнцем, встречать по дороге колонистов и вести с ними беседы. Усталость навалилась еще сильнее и плотной серой дымкой затуманила сознание. Отдохнуть… Нужно срочно отдохнуть! Старик Чоу подождет. Ноги сами понесли Санджея через тенистую поляну к дому. Как в трансе, он переступил порог, по скрипучим ступенькам поднялся на второй этаж и рухнул на кровать. В доме царила абсолютная тишина: Глория куда-то отлучилась. Санджей устал, смертельно устал. Когда в последний раз он позволял себе вздремнуть после обеда?

Не успев ответить на этот вопрос, Санджей заснул.

Когда проснулся, в ушах стучала кровь, а во рту было кисло. Точнее, он не проснулся, а опрометью вылетел из сна, оставив в нем все мысли. В голове царила восхитительная пустота. Вот так вздремнул! Даже двигаться не хотелось – Санджей лежал и упивался новым чувством. С первого этажа доносился голос Глории и чей-то еще – низкий, мужской. Наверное, это Джимми, или Гейлин, или Иен… Двигаться Санджею упорно не хотелось, и через некоторое время голоса стихли. Как здорово просто лежать на кровати! Здорово и странно, ведь ему давно следовало подняться – судя по красноватому свету за окном, сгущались сумерки – и перерешать множество проблем. Джимми наверняка спросит, кого утром послать на энергостанцию (зачем вообще нужно кого-то посылать, Санджей уже не помнил) и что делать с мальчишкой, которого прозвали Сапогом, хотя он любил кроссовки. Столько разных проблем! Но чем дольше Санджей лежал без движения, тем менее насущными они казались, будто не имели к нему никакого отношения.

– Санджей!

В дверях стояла Глория. Почему-то ее присутствие он ощутил не столько зрительно, сколько на слух, бестелесным голосом, зовущим из тьмы.

– Почему ты лежишь на кровати?

«Не знаю, – подумал он. – Удивительно, но я не знаю, почему лежу на этой кровати!»

– Уже поздно, Санджей. Тебя ищут.

– Я… вздремнул.

– Вздремнул?

– Да, Глория, лег вздремнуть.

Вероятно, жена переступила порог, потому что в поле зрения Санджея появилось ее круглое лицо. Лицо без тела… Совсем как луна в ночном небе!

– Что ты сделал с одеялом?

– В смысле? А что я с ним сделал?

– Даже объяснить не могу… Сам посмотри!

Казалось, придется напрячься, приложить огромное, неимоверное усилие, а напрягаться совершенно не хотелось. Тем не менее Санджей сумел приподнять голову над сырой от пота подушкой и взглянуть на себя. Судя по всему, во сне он скрутил одеяло жгутом, который до сих пор прижимал к животу.

– Санджей, что с тобой? Почему ты так разговариваешь?

Круглое лицо по-прежнему находилось в его поле зрения, но сосредоточиться на нем Санджей не мог.

– Все в порядке, я просто устал.

– Но сейчас-то ты выспался, отдохнул!

– Нет, я бы еще поспал.

– Джимми заходил. Спрашивал, как поступить с энергостанцией.

С какой еще энергостанцией?

– Что сказать, если он снова зайдет?

Тут Санджей вспомнил: утром на станцию следовало послать человека, чтобы решить возникшие там проблемы.

– Гейлин…

– При чем тут Гейлин?

Санджей едва слышал вопрос. Глаза закрывались, круглое лицо Глории таяло, превращаясь в другое, юное, бледное… Лицо девочки… Что таилось за ее полуопущенными веками?

– Санджей, при чем тут Гейлин?

– По-моему, это самое разумное решение, – проговорил чей-то голос. Одна часть сознания Санджея еще находилась в комнате, а другая уже погрузилась в сон. – Пусть Джимми пошлет на станцию Гейлина.

32

Наступила ночь, а от Майкла новостей не было. Выбравшись из Больницы через черный ход, троица разделилась: Майкл отправился в Щитовую, а Питер с Алишей затаились в трейлерном парке, на случай, если вернутся Мило с Сэмом. Сара осталась с девочкой. Пока они могли только ждать.

Трейлер, в котором спрятались Питер с Алишей, стоял в третьем ряду от карцера – Охранники у входа их не заметят, зато им все прекрасно видно. По официальной версии, трейлеры оставили строители, которые возводили стены и устанавливали прожекторы, но в самих вагончиках никогда не жили. Обшивку давно содрали ради проводов, сантехнику и бытовые приборы вынесли и распределили между колонистами. В каждом трейлере имелся спальный отсек: за раздвижными дверями – узкая полка с матрасом и спальные места вдоль стен; напротив отсека – встроенный столик и скамьи с лопнувшей виниловой обивкой, из которой торчал высохший, крошившийся при малейшем прикосновении поролон.

Алиша захватила с собой карты, и время коротали за игрой в сто одно. Между партиями девушка ерзала и смотрела в окно на карцер. Дейла и Санни сменили Гар Филлипс с Холлисом Уилсоном, который, судя по всему, выходные решил не брать. Ближе к вечеру Кип Даррелл принес Охранникам ужин, но больше никто не появлялся.

Питер снова сдал карты. Алиша отвернулась от окна, взглянула в свои и нахмурилась.

– Чума вампирья, что за дрянь ты мне сдал?

Оба разложили карты по мастям, и Алиша выложила бубнового валета. Питер ответил в масть, затем зашел с восьмерки пик, которую Лиш перевела. Пик у него больше не осталось, и пришлось брать карты из колоды.

– Может, хватит? – раздраженно спросил он, когда Алиша в очередной раз повернулась к окну. – Жутко на нервы действует!

Она промолчала. Питеру катастрофически не везло: пики попались только на пятой карте. В результате на руках оказалось чуть ли не полколоды! Питер сходил с двойки, которую Алиша перевела двойкой червей, затем поочередно выложила четыре карты, причем последней – даму пик. Пришлось снова брать карты из колоды. Питер чувствовал: Алиша собрала чуть ли не все пики, но поделать ничего не мог – его прижали к стенке. Он сыграл шестеркой, Алиша ответила в масть, затем перевела его девятку бубновой и избавилась от последней карты.

– Ты постоянно так играешь! – вздохнула девушка, сгребая карты. – Первый ход слабейшей мастью делаешь!

Питер внимательно разглядывал свою сдачу, будто партия не закончилась.

– Правда? Не замечал…

– Постоянно.

До Первого вечернего колокола оставались считаные секунды. «В кои веки не на Стене его слушаю!» – подумал Питер.

– Что сделаешь, если Сэм вернется? – спросил он.

– Если честно, не знаю. Наверное, постараюсь его переубедить.

– А если не сумеешь?

– Ну, тогда перейду от слов к делу, – пожала плечами Алиша.

Тут начал бить колокол.

– Ты не обязан в этом участвовать, – напомнила она.

«Ты тоже», – хотел сказать Питер, но вовремя сдержался, потому что это было не так.

– Думаю, за ночь ничего не случится, – сказала девушка. – После вчерашних событий все по домам разбежались. Лучше проверь Сару, а заодно и Штепселя – вдруг он что-нибудь разнюхал?

– По-твоему, кто она?

– Просто испуганный ребенок, – пожала плечами Алиша. – Только это не объясняет ни вживленную в шею штуковину, ни то, что ее не тронули вирусоносители. Вполне возможно, ответы мы так и не получим. Хотя посмотрим, что нароет Майкл.

– Ты мне веришь? Ну, тому, что я про молл рассказывал?

– Конечно, верю! – нахмурилась Алиша. – С какой стати мне не верить?

– С той, что все это ненормально!

– Если ты говоришь, что так случилось, значит, так действительно случилось. Никогда прежде в твоих словах не сомневалась и теперь не стану. – Она заглянула Питеру в глаза. – Только ведь ты спрашивал не об этом!

– Что ты видишь, когда на нее смотришь? – после небольшой паузы поинтересовался Питер.

– Не знаю… А что я должна видеть?

Начал бить Второй колокол.

Судя по пристальному взгляду, Алиша по-прежнему ждала ответ. Увы, Питер не мог облечь свои мысли в слова, по крайней мере так, как ему хотелось.

За окном полумрак сменился ярким светом: зажглись прожекторы. Питер поднялся и размял затекшие ноги.

– Неужели ты бы в Сэма выстрелила? – спросил он.

Свет прожекторов падал на Алишу сзади, и лицо оставалось в тени.

– Трудно сказать. Скорее всего, да. Потом наверняка бы об этом пожалела.

На полу лежал рюкзак Алиши – провизия и спальный мешок, рядом – арбалет.

– Ну, давай, иди! – Она кивнула на дверь.

– Ты одна справишься?

– Питер, а когда я не справлялась? – со смехом переспросила Алиша.

* * *

Майкл Фишер решал другие проблемы. Самой страшной из них казался царивший в Щитовой запах.

Потные подмышки, сальные волосы и грязные носки в сумме давали нечто сырно-луково-прогорклое. Жуткая вонь мешала сосредоточиться.

– Чума вампирья, Элтон, шел бы ты отсюда! От тебя несет!

Слепец, как обычно, сидел у пульта справа от Майкла – вцепился в поручни старого инвалидного кресла и чуть наклонил голову. После того как зажгли прожекторы – раз индикаторные полосы исправно зеленели, значит, станция, что бы там ни творилось, по-прежнему работала, – Майкл снова занялся передатчиком. Он уже разобрал «паучка»: миниатюрные детали теперь расплывались под увеличительным стеклом на кронштейне, которое Майкл вынес с поста Аварийной бригады. Вдруг явится Санджей и спросит про аккумуляторы? Если что, можно быстренько сунуть «паучка» в ящик стола…

Вопреки опасениям Майкла единственным «официальным» посетителем стал Джимми. Молино явился поздно вечером, какой-то отрешенный, с нездоровым румянцем на щеках. Неужели заболел? Джимми спросил про аккумуляторы так робко, словно напрочь про них забыл и теперь стеснялся спрашивать. Из-за жуткого запаха или по какой-то другой причине дальше чем на ярд от двери он не отошел и явно не заметил ни вскрытый разъем на панели управления – цветные проводки и блестящую схему увидел бы даже слепой Элтон, – ни паяльник, ни лупу на кронштейне.

– Элтон, я серьезно, если в сон клонит, хотя бы у пульта не сиди!

Элтон вздрогнул, автоматически вцепился в подлокотники и повернул к Майклу неподвижное слепое лицо.

– Прости, прости… – Он потер кулаками заспанные глаза. – Ты уже припаял схему?

– Сейчас займусь. Элтон, сколько можно повторять, ты же здесь не один! Тебе давно вымыться пора!

Слепой не ответил. В принципе Майкл и себя не назвал бы эталоном аккуратности, а Элтон всегда был таким – немытым, потным, «летящим». Элтон медленно потянулся к пульту, нащупал наушники, только почему-то не взял.

– Ты… как себя чувствуешь? – спросил Майкл.

– А?

– Просто вид у тебя… не слишком здоровый.

– Прожекторы горят?

– Уже целый час. Похоже, ты без задних ног спал!

Элтон облизал запекшиеся губы. Чума вампирья, что у него между зубами застряло?

– Да, пойду, наверное, прилягу… – Шаркая по грязному полу, Элтон побрел в подсобку. Через пару минут заскрипели пружины: он лег на грязный матрас.

«Хорошо хоть не спит прямо у пульта!» – подумал Майкл и вернулся к работе. Он не ошибся насчет «паучка» в шее Приблудшей: передатчик соединялся со схемой памяти. Разве схемы бывают такими крохотными? Где порты? Зачем нужны два золотых штифтика, один из которых соединялся с передатчиком, другой – с закругленными усиками? Значит, либо усики служили антенной, а контролировала передатчик схема памяти, либо сенсорами являлись сами усики, а схема лишь фиксировала получаемые ими данные. Первый вариант казался маловероятным, но, чтобы убедиться, данные следовало считать, а для этого – припаять схему к плате памяти мэйнфрейма.

Рисковал Майкл отчаянно, ведь он фактически припаивал неизвестную схему к пульту управления. Система могла ее не распознать, а могла рухнуть и погасить прожекторы. Разумнее всего было дождаться утра, но Майкл не просто загорелся, а впился в проблему, как голодная белка в орех, и физически не выдержал бы ни минуты ожидания.

Перво-наперво Майкл собирался обесточить мэйнфрейм, другими словами, отключить контроллеры и подавать ток напрямую от аккумуляторов. Злоупотреблять этим не следовало: малейшие колебания силы тока могли отключить рубильник. То есть после отключения мэйнфрейма мешкать будет нельзя.

Майкл вздохнул поглубже и вызвал главное меню.

«Отключить систему?»

«Да», – кликнул Майкл.

Едва жесткий диск начал останавливаться, Майкл метнулся к рубильникам. Ни один не шевельнулся.

За работу! Майкл быстро отделил материнку, поместил под увеличительное стекло, взял в одну руку паяльник, в другую – кусок припоя. Секундное соприкосновение – над припоем заклубился дымок, и на открытый канал материнки упала капля.

Дело сделано!

Майкл подцепил схему пинцетом, аккуратно – только бы рука не дрогнула! – обмакнул оголенные контакты в раскаленную каплю, сосчитал до десяти, дожидаясь, пока припой застынет, и лишь тогда вздохнул с облегчением. Не теряя времени, он вернул материнку на место и запустил мэйнфрейм. Компьютер загружался добрую минуту, и, слушая щелчки жесткого диска, Майкл Фишер молился неведомому богу: «Пожалуйста, ну пожалуйста!» От страха он даже глаза закрыл.

Когда открыл, загрузка завершилась и в правом нижнем углу монитора всплыло сообщение: «Подключен новый накопитель». Один клик по иконке – появилось окно, из которого следовало, что директорий на накопителе две, А и Б. Первая оказалась маленькой, лишь на два килобайта, а вот вторая…

Вторая была огромной и содержала два идентичных файла – оригинал и резервную копию. Размер поразил Майкла до глубины души: в таких файлах можно разместить всю информацию на свете! Тот, кто изготовил этот чип и подсадил девочке, явно принадлежал другому, совершенно незнакомому Майклу миру. Не разбудить ли Элтона? Интересно, что он скажет? Нет, не стоит, вон как заливисто храпит!

Майкл даже по иконке кликать боялся, но потом прикрыл глаза рукой и, подсматривая сквозь растопыренные пальцы, открыл файл.

33

На счастье Питера, у Больницы оставили только одного Охранника.

– Привет, Дейл! – крикнул Питер, решительно приблизившись к крыльцу.

Левин раздраженно вздохнул и повернулся к Питеру здоровым ухом. Арбалет он держал на плече, значит, силу применять не собирался.

– Ты прекрасно знаешь: впустить я тебя не могу.

Питер глянул в окно приемной: на столе горел фонарь.

– Сара там?

– Нет, недавно перекусить пошла.

Питер молчал, но всем видом показывал, что уходить не собирается. На лице Дейла отразилась нерешительность. Питер чувствовал, что тактика выжидания непременно сработает, – и не просчитался: обреченно вздохнув, Левин отступил от двери.

– Чума вампирья… Ты, главное, не задерживайся!

Питер вошел в палату. Девочка лежала спиной к шторке, подтянув колени к груди. На шорох шагов она не отреагировала, и Питер решил: заснула. Он сел на краешек койки и подпер рукой подбородок. На шее девочки белела тонкая полоска: рана зажила почти полностью, а ведь Сара удалила передатчик всего несколько часов назад!

Словно в ответ на мысли Питера, девочка повернулась к нему лицом. В свете фонаря ее глаза казались огромными и влажными.

– Привет! – неожиданно хрипло сказал Питер. – Как себя чувствуешь?

Надо же, калачиком свернулась, зажала между коленями тонкие запястья… «Как будто совсем крошечной хочет стать, исчезнуть из виду», – подумал Питер, а вслух сказал:

– Вот, пришел поблагодарить за то, что спасла меня от вирусоносителей… Спасибо!

«Не за что», – пожала плечами девочка.

Ну и разговор! Самым странным в нем было то, что странным он не казался. Питер даже голоса девочки не слышал, но острой потребности в этом не ощущал. Она прекрасно обходилась без слов, что не создавало ни малейших проблем, даже, наоборот, успокаивало.

– Ты, похоже, не из болтливых, – пошутил Питер, – но, может, хоть имя свое для начала скажешь?

«С какой радости?» – ответили темные глаза девочки. Ни слова, ни жеста она не добавила.

– Ладно, как хочешь, – кивнул Питер. – Тогда я просто посижу здесь.

Так и получилось: Питер молча сидел в полумраке палаты. Девочка будто не замечала его присутствия. Мало-помалу с ее лица сошло напряжение, а потом она и вовсе закрыла глаза.

На Питера вдруг нахлынула усталость, а вместе с ней – воспоминания. Много лет назад он прибежал в Больницу и увидел маму у кровати больного: она смотрела на спящего так же, как он сейчас на девочку, и задремала сама. Питер уже не помнил ни с кем именно сидела мама, ни отложился ли в памяти один вечер или воедино слились сразу несколько. Тем вечером на столике горела свеча, в неровном свете которой Питер разглядел: в кровати лежит ребенок, совсем маленький. Больше в палатке не было ни души, и мальчик подошел к маме. Та вздрогнула и повернулась к нему. Мама молодая, здоровая… Господи, как же он рад снова ее видеть!

«Тео, позаботься о брате…»

– Мама, это я, Питер!

«Он не такой сильный, как ты».

Разбудили Питера громкие голоса и скрип открывающейся двери. В палату торопливо вошла Сара с фонарем в руках.

– В чем дело? Что случилось?

Питер зажмурился от неожиданно яркого света и не сразу сообразил, где находится. Он проспал лишь минуту, а казалось, куда дольше. Воспоминания и наполненный ими сон уже отлетели.

– Я просто… Даже не знаю… – Господи, почему он оправдывается?! – Немного задремал.

Тем временем Сара подкатила столик к койке и поставила на него фонарь. Девочка села, прижав спину к изголовью, и, в отличие от Питера, казалась бодрой и сосредоточенной.

– Как ты уговорил Дейла тебя впустить?

– Ну, Дейл – парень что надо!

Сара достала из саквояжа лепешку, большой кусок сыра и яблоко.

– Есть хочешь?

Еду девочка уничтожала молниеносно, сперва лепешку, потом сыр и в последнюю очередь яблоко – подозрительно понюхала его, но тут же сгрызла. Под конец она вытерла рот тыльной стороной ладони, размазав сладкий сок по щекам.

– Ну вот, похоже, ты поправилась, – вздохнула Сара. – Здоровый аппетит налицо. Я посмотрю рану на плече, ладно?

Сара спустила сорочку с левого плеча девочки и аккуратно срезала повязку. Там, где стрела вспорола кожу, порвала мышцы и раздробила кость, осталась лишь небольшая розовая отметина. «Судя по цвету, кожа свежая и упругая, как у младенца!» – невольно восхитился Питер.

– Вот бы все мои больные так быстро выздоравливали! – воскликнула Сара. – Швы отставлять бессмысленно. Повернись в другую сторону, я их сниму.

Девочка послушалась. Сара взяла пинцет и стала аккуратно удалять швы, бросая нитки в кювету.

– Об этом кому-нибудь известно? – спросил Питер.

– О темпах ее выздоровления? Вроде бы нет.

– Так после нас с Алишей и Майклом сюда никто не заглядывал?

– Только Джимми. – Сара выдернула последнюю нитку и натянула сорочку на плечо юной Приблудшей. – Ну, теперь ты в норме!

– Джимми Молино? Что он хотел?

– Понятия не имею. Его наверняка Санджей послал. – Сара присела на краешек койки и взглянула на Питера. – Получилось как-то странно: его шаги я не услышала, просто подняла голову и бац! – увидела у шторки Джимми. От смотрел, будто… будто…

– Будто что?

– Даже не знаю, как поточнее описать его взгляд! Я объяснила, что девочка молчит, и Молино ретировался. Случилось это несколько часов назад.

Почему-то Питеру стало страшно. Какой взгляд был у Джимми? Что он видел?

Тем временем Сара снова взяла пинцет.

– Теперь твоя очередь!

«Какая еще очередь?!» – едва не возмутился Питер, но вовремя вспомнил про рану на локте. Аккуратная повязка давно превратилась в грязную тряпку. «Порез уже наверняка зажил», – подумал Питер. Он забыл про него, напрочь забыл!

Питер сел на свободную койку, Сара устроилась рядом и, едва сняла повязку, запахло прелым.

– Ты вообще рану не промывал? – возмутилась Сара.

– Нет… Извини, совсем из головы вылетело.

Сара взяла пинцет и наклонилась к ране. Питер чувствовал: глаза девочки следят за ним, не отрываясь.

– Есть новости от Майкла? – спросил он, но едва Сара дернула за первый стежок, не выдержал: – Ой, больно!

– Не ерзай! – прикрикнула Сара, повернула его руку немного иначе и снова взялась за работу. На Питера она даже не взглянула. – На обратном пути я заходила в Щитовую: они колдовали над «паучком» вместе с Элтоном.

– С Элтоном? По-твоему, это разумно?

– Не волнуйся, ему можно доверять! – Сара с тревогой посмотрела на Питера. – Надо же, мы вдруг рассуждаем о том, кому стоит доверять, кому нет… Ну вот! – Она хлопнула его по плечу. – Теперь пошевели рукой, только осторожно.

Питер сжал кулак, потом несколько раз согнул руку в локте.

– Как новенькая!

Сара вымыла инструменты, вытерла руки и повернулась к Питеру.

– Если честно, порой ты очень меня беспокоишь.

Питер вдруг понял, что сих пор стоит, вытянув руку.

– Я в порядке, – буркнул он и опасливо прижал руку к себе.

Сара вскинула брови, но промолчала. Памятной ночью после веселья, песен Арло и самогона Питер чуть ли не физически ощутил одиночество, а когда девушка прильнула к его губам, – острое чувство вины. Нет, Сара ему нравилась, и свой интерес она выражала весьма недвусмысленно. Алиша не ошиблась, сказав, что Сара подходит ему идеально, только сердцу ведь не прикажешь! Он просто не способен любить так сильно и безоглядно, как Сара.

– Пока ты здесь, я проведаю Калеба, – сказала девушка. – Надеюсь, ему поесть принесли!

– А о нем ты ничего не слышала?

– Я же тут весь день просидела! Наверное, тебе больше известно! – Питер молчал, и Сара пожала плечами. – Мнения разделись. После прошлой ночи многие злятся на Калеба. Нужно какое-то время подождать.

– Пусть Санджей как следует подумает, прежде чем трогать Сапога! Лиш не даст его в обиду!

Сара точно окаменела, подняла саквояж с пола и, не глядя на Питера, повесила на плечо.

– Что я такого сказал?

– Ничего, – покачала головой девушка. – Не обращай внимания! Слова и поступки Лиш меня не касаются… – Сара пулей вылетела из палаты, и шторка заколыхалась ей вслед.

«Вот так дела!» – подумал Питер. Да, разумеется, Сара и Алиша – небо и земля, хотя дружить их никто не обязывал. Неужели Сара винит Алишу в гибели Учительницы, которую очень любила? Как же он раньше не догадался?!

Питер перехватил взгляд девочки. «Что случилось?» – вопросительно подняв брови, спросила она.

– Сара расстроена, – объяснил Питер. – Сильно беспокоится за Калеба.

«Надо же, как странно! – снова подумал он. – Она молчит, а я слышу ее слова! Увидит кто-нибудь, как мы разговариваем, подумает, что я свихнулся!»

Тут девочка сделала нечто совершенно неожиданное – подошла к раковине, накачала воды в кювету, поднесла к койке, на которой сидел Питер, и поставила на пол. Затем она взяла со столика тряпку, смочила и… начала легонько водить по шву на его локте.

Дыхание девочки холодило влажную кожу. Она расправила тряпку, чтобы смочить место побольше. Теперь ее движения стали увереннее: осторожные прикосновения превратились в поглаживания. Девочка оттирала грязь и запекшуюся корку. Вообще-то ничего особенного, только каждое ее прикосновение вызывало целый поток чувств и воспоминаний. Ощущения сосредоточились вокруг смачивающей кожу тряпки, как мотыльки вокруг огня. На долю секунды Питер стал маленьким мальчиком, который разбил локоть и прибежал в Больницу за помощью.

«Она по тебе скучает!»

Питер едва не подпрыгнул. Девочка крепко держала его за локоть и не говорила ни слова. Нет, слова звучали в его сознании. Юная Приблудшая молчала, их лица разделяли какие-то дюймы.

– Что ты…

«Она по тебе скучает она по тебе скучает она по тебе скучает».

Питер отпрянул как ужаленный. Сердце неслось бешеным галопом, перед глазами расплывались круги. Питер налетел на стеклянный шкафчик, содержимое которого со звоном и грохотом рассыпалось по полу. В палату кто-то ворвался, но кто именно, Питер разобрал, лишь когда зрение сфокусировалось. Дейл Левин!

– Что здесь творится, черт подери?

Питер нервно сглотнул и попытался ответить. На лице стоящего у шторки Дейла недвусмысленно читалось, что сцена в палате выше его понимания. Он посмотрел на девочку, которая сидела на койке с мокрой тряпкой в руках, затем взглянул на Питера.

– Она проснулась? Я думал, она умирает!

– Ты… Никому не рассказывай! – прохрипел Питер.

– Чума вампирья, а Джимми в курсе?

– Я серьезно, Дейл, держи язык за зубами! – велел Питер и почувствовал, что если немедленно отсюда не уберется, то сойдет с ума. Он бросился прочь из палаты, едва не сбив Джимми с ног, и кубарем скатился по ступенькам в озаренный прожекторами двор. В сознании безостановочно звучало «…она по тебе скучает она по тебе скучает…», а глаза застилали слезы.

34

Для Маусами Патал ночь началась в Инкубаторе.

Одна-одинешенька Маус сидела в Большой комнате и училась вязать. Кроватки вынесли, детей уложили на втором этаже, разбитое окно заколотили, стены и пол обработали самогоном. Запах теперь неделю не выветрится! От резкой вони у Маус слезы на глаза наворачивались. Нет, ей не место в Инкубаторе!

Бедняга Арло! Бедняга Холлис, брата собственного убил… А ведь Холлису повезло: промахнись он… Маус и думать не хотела, что тогда бы случилось. Тем более Арло уже не был настоящим Арло. Совсем как Тео, если он еще не погиб… Ведь вирус пожирает душу, оставляя лишь телесную оболочку, и превращает любимого в чудище.

Маусами сидела в старом кресле-качалке, найденном в кладовой, рядом на низеньком столике стоял фонарь, света которого для вязания вполне хватало. Под руководством Ли она освоила лицевые и изнаночные петли. Вроде бы элементарно, но чуть ли не в первом ряду Маус ошиблась и теперь петли получались кривыми. Да еще большой палец мешал… У Ли спицы так и щелкали: раз-раз, и готово, а у Маус большой палец левой руки постоянно оказывался не на месте. Надо же, девушка, способная за секунду зарядить арбалет, а за пять секунд сделать пять выстрелов из лука, на бегу швырнуть нож прямо в сердце противника, не справлялась с вязанием пинеток! Пару раз она роняла клубок, который откатывался в противоположный конец комнаты. Пока Маус догоняла его и сматывала пряжу, очередность петель вылетала из головы, и приходилось начинать сначала.

Ничего удивительного, ведь мысли девушки были далеки от вязания. Маус никак не могла примириться с гибелью Тео. О ребенке она хотела рассказать ему в поездке, точнее, первым же вечером на станции. Комнат там превеликое множество, стены толстые, двери закрываются плотно, другими словами, вариантов для уединения хоть отбавляй. Если быть честной с самой собой, именно ради той сцены, ради одного разговора с Тео она сломала себе жизнь.

Зачем она только вышла за Гейлина? Получилось не просто глупо, а даже жестоко, ведь Гейлин – парень неплохой и не виноват, что она его не любит, а теперь даже терпит с трудом. Это блеф, самый настоящий блеф, с целью встряхнуть Тео и вывести из непонятной депрессии. После того как она сказала: «Может, мне выйти за Гейлина Страусса?», а Тео ответил: «Как хочешь, для меня главное – твое счастье», блеф превратился в план действий. Маусами решила действовать, решила доказать Тео, что он не прав по отношению и к ней, и к себе, и к жизни в целом. Что же оставалось, если слова не помогали? Только действовать. Маус с головой погрузилась в выполнение плана и для начала вышла замуж за Гейлина Страусса. Вышла за Гейлина, чтобы насолить Тео Джексону…

Первое лето и осень Маус пыталась стать хорошей женой. Если очень постараться, может, в сердце возникнут правильные чувства? У нее почти получилось, ведь для счастья Гейлину хватало одного ее присутствия. Они оба служили в Охране, поэтому виделись нечасто и обычный для семейных пар режим не соблюдали. На счастье Маусами, Гейлина вечно ставили в дневную смену, ведь стрелял он отвратительно, а в полумраке почти ничего не видел. Когда Гейлин, прищурившись, смотрел на нее, Маусами порой гадала, ее ли он любит. Вдруг перед его взором стоит другая девушка, предмет его фантазий?

Вскоре Маусами нашла способ свести общение с Гейлином к минимуму. К минимуму, но не к нулю, ведь у брака есть интимная сторона. «Скажи, Гейлин с тобой нежен? – допытывалась мать. – Он добр и ласков? Его волнуют твои ощущения?» Гейлин сходил с ума от счастья, какая уж тут нежность… «Поверить не могу, что ты принадлежишь мне!» – хором твердили его сияющее лицо и нескладное тело. А Маусами никогда ему не принадлежала: когда потный, отчаянно пыхтящий Гейлин исполнял супружеский долг, ее мысли улетали далеко-далеко. Чем старательнее Гейлин изображал мужа, тем меньше Маусами хотелось быть его женой, а вскоре – как ужасно и несправедливо! – он стал ей противен. Когда выпал первый снег, Маус поймала себя на том, что мечтает избавиться от мужа. Гейлин почувствовал неладное и начал стараться еще сильнее, а Маусами его терпеть не могла.

Как же он не догадался, что ребенок не его? Неужели считать не умеет?

Хотя, конечно, она же соврала о сроке! Гейлин увидел, как жену стошнило у компостной кучи, и Маус пришлось признаться, что срок три месяца, хотя на деле было всего два. Трехмесячный срок делал Гейлина отцом ребенка, двухмесячный такую вероятность исключал. В том месяце секс потребовался Гейлину лишь однажды, но Маус сказала «нет», сославшись… Господи, на что же она сослалась? Для самой Маусами вопросов «когда?» и «от кого?» не существовало. Случилось все на энергостанции, куда она отправилась с Тео, Алишей и Дейлом Левиным. Они полночи играли в сто одно, потом Дейл с Алишей ушли спать. Впервые со дня свадьбы Маус осталась наедине с Тео. Она заплакала – слезы лились рекой, – и Тео обнял ее, желая утешить. Отстраняться Маус и не думала. Дальше были извинения, клятвы в вечной любви, а потом… Через полминуты они уже не могли бороться со страстью.

Впоследствии Тео с Маус почти не виделись. Наутро маленький отряд вернулся в Колонию, а жизнь – в нормальное русло. Хотя, нет, нормальной Маус свою жизнь не считала. У нее появился секрет, который согревал, успокаивал и давал надежду. Перемену заметил даже Гейлин и выдал что-то вроде: «Хорошо, что у тебя настроение исправилось. Обожаю, когда ты улыбаешься!» Невразумительный ответ Маусами объяснялся искренним желанием сообщить правду – пусть и Гейлин радуется! Что случится дальше, Маус не знала: для нее существовало лишь «сегодня» и «сейчас».

Когда месячные не пришли в первый раз, Маусами едва обратила внимание: ее цикл никогда не отличался стабильностью. Все мысли крутились вокруг очередной поездки на станцию, где они с Тео Джексоном снова останутся наедине. Разумеется, Маус видела его на мостках и на вечерних сборах, только разве на Стене уединишься? Во время ночной вахты не то что обнять и поцеловать, парой слов перемолвиться едва получалось! Маус пришлось ждать. Но даже томительное ожидание и медленно ползущие дни – дату отъезда уже вывесили в списке поручений – делали ее счастливой и заставляли сердце замирать от любви.

Потом месячные не пришли снова, и Гейлин засек ее у компостной кучи.

Беременность. Как же она не почувствовала? Как не предвидела такую возможность? Тео Джексону ребенок не нужен. Вероятно, при определенных обстоятельствах ей удалось бы его переубедить, но не при таких.

На смену шоку пришло озарение. Ребенок, у нее будет ребенок! Ее дитя, дитя Тео, их общее дитя. В отличие от любви, ребенок не чувство, не абстракция, а живое существо с разумом и характером. Любовь приходит и уходит, а ребенку все равно, он никуда не денется. Само его существование означало веру в будущее, в завтрашний день – именно там предстоит ползать, бегать, жить ребенку. Ребенок – надежда, которую человек дает миру, а мир – человеку.

Именно об этом Маусами собиралась говорить с Тео на станции, точнее, в крошечной кладовой, которая стала их гнездышком. Воображение рисовало Маус сотни вариантов сцены – и плохих, и хороших. В самом ужасном она замирала от страха и отмалчивалась, в ужасном номер два она так же замирала от страха, но объявляла Тео: ребенок от Гейлина. Девушка искренне надеялась, что в глазах Тео вспыхнет давно погасший огонек. «Ребенок, – скажет он, – наш малыш! Что нам делать?» «То же, что и все люди», – ответит она. Тео снова сожмет ее в объятиях, где так уютно и спокойно, и она почувствует: жизнь обязательно наладится. В Колонию, то есть к Гейлину, они вернутся вместе.

Теперь ничего этого не случится: плохие и хорошие варианты так и останутся вариантами.

Из холла послышались шаги. Походка тяжелая, «ходульная», до боли знакомая. «Ну когда же он отстанет? – с отчаянием подумала Маус, но тут же одернула себя: – Гейлин не виноват, Гейлин ни в чем не виноват!»

– Маус, что ты здесь делаешь? Я весь Инкубатор обыскал! – глядя на нее сверху вниз, выпалил Гейлин. Маусами пожала плечами, с преувеличенным интересом разглядывая свое ужасное вязание. – Не стоит здесь сидеть.

– Гейлин, комнату обеззаразили.

– Я имел в виду, не стоит сидеть здесь одной.

Маус не ответила. Что она делает в Инкубаторе? Только вчера ведь задыхалась здесь и думала, как бы не сойти с ума. С чего она взяла, что сможет научиться вязать?!

– Все в порядке, Гейл, со мной все в порядке!

Господи, зачем она его мучает? Из чувства вины? Нет, вряд ли. Скорее из злости. Из злости на слабость Гейлина, на его слепую любовь, которой она совершенно не заслужила, на то, что сразу после родов придется заглянуть ему в глаза и сказать правду, ведь по иронии судьбы ребенок будет как две капли воды похож на Тео Джексона.

Гейлин откашлялся.

– Я пришел сказать, что завтра утром уезжаю.

Маус отложила спицы и взглянула на мужа. Гейл щурился, пытаясь рассмотреть ее в полумраке, отчего его лицо казалось совсем мальчишеским.

– Что значит уезжаешь?

– Джимми отправляет на станцию резервный отряд. Арло погиб, и мы не знаем, что там происходит.

– Черт подери, Гейлин, почему посылают тебя?

– Думаешь, я не справлюсь?

– Гейл, я этого не говорила! – раздосадованно вздохнула Маус. – Просто удивилась, что посылают тебя. Ты ведь и на станции ни разу не был.

– Ну, кого-то же нужно отправить, и, вероятно, Джимми считает лучшим кандидатом меня.

Маус постаралась изобразить заботливую жену.

– Пожалуйста, будь начеку! Бдительность, бдительность и еще раз бдительность!

– Такое ощущение, что ты говоришь серьезно!

Маусами даже с ответом не нашлась.

– Конечно серьезно, Гейлин! – устало проговорила она.

– Даже если не серьезно, мне все равно приятно!

«Надо сказать ему правду, – подумала Маусами. – Взять и сказать!»

– Ладно, езжай! – Она снова взялась за вязание. – Я буду ждать тебя.

– Ты и впрямь считаешь меня дураком? – Гейлин пристально взглянул на жену. Его правая рука как будто непроизвольно дернулась к ножу.

– Я… этого не говорила.

– Вот и хорошо, потому что я не дурак.

Воцарилась тишина. Правая рука Гейлина поползла к поясу и застыла у рукояти ножа.

– Гейлин, – шепнула Маус, – что ты делаешь?

Вопрос словно вырывал Гейлина из транса.

– То есть? – ошарашенно спросил он.

– Ты так смотришь, а рукой… Что с твоей правой рукой?

Гейлин взглянул на руку и чуть слышно хмыкнул.

– Не знаю, – честно признался он и наморщил лоб. – Вот до чего ты меня довела!

– Разве тебе на мостки не пора? Тебя уже наверняка хватились!

Гейлин смотрел не на нее, а словно внутрь себя.

– Пожалуй, пойду… – буркнул он, но не сделал ни шагу и руку от ножа не убрал.

– Давай через неделю увидимся, – кивнула Маус.

– О чем это ты?

– Ну, сам же говорил: тебя на станцию отправляют.

– Да, да… – Судя по выражению лица, Гейлин вспомнил, в чем дело. – Да, я завтра уезжаю.

– Пожалуйста, береги себя! Я серьезно… Будь начеку!

– Да, постараюсь!

Шаги Гейлина заскрипели по полу, а потом стихли: дверь Большой комнаты захлопнулась. Лишь тогда Маусами поняла, что вытащила спицу из вязания и сжимает ее в руке. Знакомая с детства комната вдруг показалась огромной и зловеще пустой: ни кроваток, ни Маленьких.

По спине пробежала ледяная змейка страха: вот-вот случится что-то ужасное.

Часть VI

Ночь звезд и ножей

Проворней тени, мимолетней сна,

Короче молнии во мраке черном,

Когда она осветит твердь и землю,

И раньше, чем успеешь молвить «Гляньте!»,

Пожрется челюстями темноты;

Так быстро исчезает все, что ярко.

У. Шекспир, «Сон в летнюю ночь», акт I, явление 1

(Перевод М. Лозинского)

35

С тех пор как приехал последний автобус, ровно девяносто два года, восемь месяцев и двадцать шесть дней Первая колония жила следующим образом:

В свете прожекторов.

Под властью Единого закона.

Согласно традициям.

Согласно инстинктам.

Сегодняшним днем.

Узким кругом: Первые семьи, Приблудшие, потомки тех и других.

Под защитой Охраны.

Под властью Семейного совета.

Без прошлого.

Без внешнего мира.

Без звезд.

* * *

Для Тетушки Ночь звезд и ножей началась так же, как многие предыдущие: она сидела на крохотной душной кухоньке и писала в дневнике. После обеда она сняла с веревки новую порцию высохших страниц – они всегда напоминали ей кусочки застывшего солнца – и остаток дня доводила их до ума: обрезала края, осторожно снимала обложку из ягнячьей кожи и подшивала новые листы. Работа отнимала много времени, требовала аккуратности и внимания, зато результат доставлял ни с чем не сравнимое удовольствие. Когда Тетушка отложила нитку с иголкой, зажглись прожекторы.

Почему все уверены, что дневник у нее один? Если не изменяла память, этот блокнот был двадцать седьмым по счету. Казалось, стоит выдвинуть ящик стола или открыть буфет – наткнешься на очередной «том» дневника. Наверное, причина заключалась в том, что она не ставила их на полке корешок к корешку, а рассовывала куда попало. Зато каждая находка радовала, как встреча со старым другом.

Истории в блокнотах повторялись: Тетушка описывала Старый мир. Порой новые эпизоды сами всплывали из недр памяти. Например, как она смотрела телевизор: перед мысленным взором появлялся мерцающий голубой экран, а в ушах звучал недовольный голос отца: «Ида, выключи чертов ящик! От него у тебя мозги набекрень!» А порой воспоминания оживлял солнечный свет, льющийся сквозь листву, или запах ветра. Тетушка закрывала глаза и видела фонтан в парке – его брызги казались хрустальными! – или подругу Шариз, которая жила за углом. Вот они вместе сидят на крыльце, и Шариз показывает выпавший зуб с окровавленными корешками. «Зубной феи точно нет, но кто мне доллар принес?» Вот мама в своем любимом бледно-зеленом платье складывает на кухне выстиранное белье – как славно пахнут чистые полотенца!

Любой новый эпизод означал целую ночь за дневником. Ведь воспоминания – как лабиринт: откроешь дверь, а за ней вторая, за второй – третья…

«Сегодня напишу о другом, – подумала Тетушка, когда окунула перо в чернила и разгладила чистую страницу. – Не о прошлом, а о Питере, о мальчике, в душе которого сияют звезды. Может, он и сам придет!»

Тетушкины мысли не всегда подчинялись сознанию, наверное, потому, что их накопилось слишком много за такую долгую жизнь. Тетушка напоминала себе живой дневник, только вместо страниц в нем были годы.

Как-то вечером к ней заглянула Пруденс Джексон. Несчастная, рак поглотил ее, не позволив дожить до старости! Пруденс сжимала в руках коробку. Она страшно исхудала, ослабла и едва не качалась на ветру. Сколько обреченных повидала на своем веку Тетушка! Увы, помочь им никто не в силах, разве только выслушать и исполнить последнюю просьбу. Именно так она и поступила – взяла коробку и спрятала в надежном месте. Через месяц Пруденс Джексон умерла.

«Не торопи его, пусть сам додумается!» – сказала в тот вечер Пруденс, и Тетушка отметила: «Золотые слова». Торопиться вообще не стоит: всему свое время, жизнь – как поезд, на который нужно успеть. Поезда бывают разными: иногда попадаешь в мягкий вагон с улыбчивыми попутчиками и заботливым проводником; он компостирует твой билет и хлопает по плечу со словами: «Ах, какая умница-красавица, прелесть, а не девочка! Молодец, на настоящем поезде едешь!» И сиденье… чудо, какое удобное – устраиваешься на нем и, потягивая шипучку, смотришь в окно, где в волшебной тишине проплывают поля, высокие городские дома, озаренные ярким сентябрьским солнцем, дворы с развевающимся на веревке бельем, переезд со шлагбаумом, у которого ждет мальчик на велосипеде, леса и зеленый луг, где пасется корова.

Стоп, она ведь хотела писать не о поезде, а о Питере! (Куда же они ехали на том поезде? Куда они с папой направлялись? Вроде бы на юг, в гости к бабушке, тетям и дядям. Папа еще про какие-то южные штаты говорил!) Да, да, она пишет о Питере, о Питере и поездах. Ведь порой жизнь поворачивается изнанкой, а ее уклад катится в тартарары. Как же тут удержаться, как на ногах устоять? Привычная жизнь обрывается, и поезд – без мягких сидений, какое там, даже без окон! – уносит тебя в неизвестность, точнее, на оцепленную солдатами платформу, над которой кружат вертолеты. На память о родителях осталась лишь фотография, ее положила тебе в карман мама, когда обнимала тебя на прощанье. Мамочка… Ты никогда ее больше не увидишь.

В дверь постучали, но Тетушка расслышала лишь хлопок, означавший, что гость вошел в дом. К этому моменту она почти перестала «лить глупые старушечьи слезы». Слово же себе дала: никаких больше слез! Прошлое не изменишь – зачем впустую рыдать? Тем не менее она рыдала даже теперь, девяносто два года спустя, представляя, как мама прячет фотографию в карман дочуркиного платья. Мама знала: когда Ида найдет снимок, их с отцом уже не будет в живых.

– Тетушка!

Тетушка думала: это Питер наконец пришел спросить о девочке, но голос был явно не его. Гостя она не узнала: с таким зрением много не разберешь. Лицо длинное, узкое, словно дверью прищемили…

– Я Джимми, Джимми Молино!

Джимми Молино? Странно, разве он еще не погиб?

Когда гость устроился в кресле напротив, Тетушка разыскала нужные очки и убедилась: действительно, Джимми. Такой нос бывает только у Молино!

– Так зачем ты пришел? Из-за Приблудшей?

– Ты о ней знаешь?

– А как же! Сегодня утром заглядывал Младший охранник и сообщил, что в Колонии новая Приблудшая.

«Что же ему угодно? Откуда в Джимми Молино столько грусти и безысходности?» – гадала Тетушка. Вообще-то она любила гостей, но молчание затягивалось, и мрачный тип, которого она вспомнила с колоссальным трудом, начал раздражать. Нечего сидеть с убитым лицом! Ему что, идти больше некуда?!

– Сам не знаю, зачем пришел. Кажется, хотел что-то сказать. – Молино вздохнул и потер щеку. – Меня на Стене ждут…

– Неужели?

– Да! Там ведь полагается быть Первому капитану? На Стене? – Джимми смотрел не на Тетушку, а на свои руки, потом покачал головой с таким видом, словно на Стену ему совершенно не хотелось. – Удивительно, правда? Я Первый капитан!

Тетушка молчала. Проблемы этого типа ее не касались. Порой то, что испорчено словами, другим словом или даже делом не поправишь. Казалось, беда у Молино именно такая.

– Можно чаю?

– Если хочешь, заварю.

– Да, если не трудно.

Трудно, милый, трудно, но от тебя, похоже, не избавиться! Тетушка поставила чайник на огонь. Джимми Молино продолжал молчать и разглядывать свои руки. Вода закипела, Тетушка наполнила чаем две чашки, одну из которых поставила перед гостем.

– Осторожно, горячий!

Молино пригубил чай. Видимо, он не собирался начинать разговор. «Ну, мне-то все равно», – думала Тетушка. Время от времени колонисты приходили поделиться личными проблемами, вероятно считая, раз старуха живет одна, то никому не расскажет. Особенно часто женщины жаловались на своих мужей, но случалось и наоборот. Вдруг у этого Молино с женой проблемы?

– Знаешь, что говорят про твой чай? – Джимми хмуро смотрел в чашку, словно надеялся разглядеть в ней ответ.

– И что же?

– Именно благодаря нему ты так долго живешь.

Медленно текли минуты, тишина становилась все невыносимее. Наконец Молино допил чай, скривился от травяной горечи и поставил чашку на стол.

– Спасибо, Тетушка! – Молино тяжело поднялся. – Пожалуй, пойду. Спасибо за чай и приятную беседу!

– Всегда пожалуйста!

Уже взявшись за дверную ручку, Молино застыл.

– Я Джимми, – объявил он. – Джимми Молино.

– Я знаю, кто ты. Зачем напоминаешь?

– Ну, на всякий случай. Вдруг кто спросит.

* * *

Хроника событий, начавшихся с появления Джимми у Тетушки, сохранилась в искаженном виде. Взять хотя бы название. В действительности Ночь звезд и ножей продолжалась два дня и три ночи. Однако для хроники это вполне естественно: при отчете о событиях исторической важности временные рамки сдвигают, а факты выстраивают в логической последовательности, которая на деле присутствует не всегда. Четкость и связанность порой дороже истины, вот и получается: «Год такой-то, месяц такой-то, Ночь звезд и ножей».

Объяснялась неточность тем, что события шестьдесят пятой ночи лета, за которыми последовали остальные, разворачивались сразу на нескольких участках, параллельно и совершенно независимо. Можно сказать, события охватили всю Колонию. Например, необъяснимое желание заглянуть в Лавку подняло Старика Чоу с постели, которую он делил с молодой женой Констанс. В другом конце Колонии нечто подобное почувствовал Уолтер Фишер, но он был слишком пьян, чтобы встать, одеться и зашнуровать ботинки, поэтому лишь сутки спустя добрался до Лавки и обнаружил то, что там лежало. Объединяло их то, что оба, как члены Семейного совета, видели Девочку ниоткуда. Тем не менее далеко не все видевшие ее собственными глазами испытали такое желание: ни у Даны Кертис, ни у Майкла Фишера оно не возникло. Девочка ниоткуда стала не источником, а проводником определенного чувства – чувства близости с потерянными душами, проникающего в самые уязвимые участки сознания колонистов, но опять-таки не всех: сознание Алиши Донадио осталось для него закрыто. Питер Джексон и Сара Фишер отреагировали на общение с девочкой иначе, чем остальные. Тем не менее нечто схожее в ощущениях колонистов присутствовало: каждый неожиданно встретился с ушедшим из жизни другом или любимым.

Первый капитан Джимми Молино притаился на поляне у своего дома – на Стене он до сих пор не появился, чем спровоцировал суматоху, в результате которой исполняющим обязанности Первого капитана выбрали Иена, племянника Санджея, – и решал, стоит ли пойти в Щитовую, перебить обслугу и отключить прожекторы. Желание совершить ужасный необратимый поступок нарастало в нем целый день, но окончательно сформировалось, лишь когда он сидел за чаем у Тетушки. Зачем и почему задумал злодейство, Джимми объяснить не мог. Странное желание поднялось из недр души, хотя принадлежало будто бы не ему.

В доме мирно спали жена Карен и дочери Элис и Эйвери. Порой Джимми ловил себя на том, что не любит Карен, как должно мужу (он давно и безнадежно любил Су Рамирес), зато ни секунды не сомневался в ее любви, которая воплотилась в двух девочках. Девятилетняя Эйвери и одиннадцатилетняя Элис получились вылитая Карен: нежные личики сердечком, грустные, вечно на мокром месте, глаза. В их присутствии Джимми чувствовал свежее дыхание будущего, а дурные мысли, накатывающие черной волной, тут же отступали.

Однако чем дольше он прятался среди теней, тем меньше связи чувствовал между желанием погасить прожекторы и спящей семьей. А еще, как ни странно, чувствовал, что теряет способность видеть. Когда Джимми подобрался к Стене, в его голове сформировался четкий план. Умиротворенный и расслабленный, как после теплой ванны, он поднимался на Девятую огневую платформу, окрещенную Форпостом Бобыля, потому что она располагалась над брешью, сквозь которую проходила силовая магистраль, и с соседних платформ не просматривалась. Попавший туда Охранник обрекался на полное одиночество. Молино не сомневался: опальную Су Рамирес сегодня поставили именно на Девятую платформу.

* * *

Безотчетный страх терзал Су Рамирес всю ночь – на первый взгляд без особых причин. Однако вскоре неопределенные чувства отступили под натиском унижения и разочарования. Как-никак, с поста Первого капитана сместили! Оправившись от шока, Су поняла: возможно, это даже к лучшему. Обязанности начали тяготить, и она сама подумывала об отставке. Только ведь уйти самой – одно, а увольнение – совсем другое дело. После дознания она вернулась домой и прорыдала на кухне два часа подряд. Ей уже сорок три, в перспективе – ничего, кроме ночных вахт на Стене и редких ужинов с Кортом, человеком неплохим, но ужасно скучным. Когда у них в последний раз получился интересный разговор? Су не мыслила себя без Охраны!

Корт, как всегда, пропадал в конюшнях. «Жаль! – подумала Су. – Хотя разницы, наверное, нет». Муж стоял бы с растерянным видом, не в состоянии элементарно погладить по голове. Три (целых три!) беременности Су закончились рождением мертвых младенцев, а он и тогда не знал, что сказать и как утешить. Чума вампирья, давно же это было!

Как ни прискорбно, винить в увольнении следовало только себя. Чертовы книги! Су наткнулась на них в Лавке, когда перебирала ящики, где Уолтер хранил никому не нужные вещи. Да, все из-за чертовых книг! Ведь, едва раскрыв первую, Су погрузилась в чтение, как в омут. Что говорить, она села читать прямо в Лавке, по-девчоночьи поджав ноги! («Тальбот Карвер! Мистер Тальбот Карвер собственной персоной! – воскликнула Шарлен Лефлер и спустилась по лестнице, шурша юбками длинного бального платья. Девушка с неподдельной тревогой разглядывала высокого статного красавца в пыльных бриджах, обтягивающих мускулистые бедра. – Почему вы явились сейчас, когда моего отца нет дома?») Книгу под названием «Королева бала», выпущенную нью-йоркским издательством «Романтик-пресс» в 2014 году, написала некая Джордана Миксон. На задней стороне обложки была ее фотография: улыбающаяся женщина с длинными черными волосами возлежала на кружевных подушках. Странное одеяние толком не закрывало ни руки, ни грудь, зато на голове красовалась напоминающая диск шляпка, совсем маленькая и непрактичная, такая и от дождя не защитит.

Уолтер Фишер подошел к контейнеру, когда Су уже дочитывала вторую главу. Его грубый голос так внезапно ворвался в романтическую идиллию «Королевы бала», что Су едва не подпрыгнула. «Что-то стоящее? – поинтересовался он, вопросительно изогнув брови. – Вижу, вам понравилось! В знак особого расположения за осьмушку Доли весь ящик уступлю, забирайте!» Су следовало поторговаться: Уолт Фишер – любитель драть втридорога, но решение уже созрело. «По рукам!» – ответила Су и понесла ящик домой. «Любовь лейтенанта», «Дочь юга», «Невеста поневоле», «Я стала леди» – Су в жизни не читала ничего подобного. Старый мир для нее ассоциировался с техникой: автомобилями, моторами, телевизорами, кухонными плитами и другими устройствами неизвестного назначения, которые она видела в Баннинге. Людей в том мире она тоже представляла – иначе кто создал все эти механизмы? – но на втором плане, вероятно, потому, что они погибли, а техника осталась. А вот в книгах из Лавки описывался мир, удивительно напоминающий Колонию. Их герои скакали на лошадях, топили дома дровами, ужинали при свечах. Это сходство изумило Су до глубины души и породило в ней страсть к любовным историям со счастливым концом. К тому же пожелтевшие страницы буквально дышали сексом, не таким, как у них с Кортом, а обжигающе страстным. Порой Су хотелось пролистать страницы, чтобы скорее добраться до очередной сцены, но она сдерживалась из желания растянуть удовольствие.

Зачем она только взяла книгу на дежурство! Надо же, именно в ту ночь появилась девочка… На Стене Су читать не собиралась, честное слово, не собиралась. Книгу она положила в сумку еще утром – вдруг свободная минутка выпадет? – и к вечеру думать о ней забыла. Возможно, не совсем забыла, но добросовестно выполняла служебные обязанности, пока волей случая не оказалась на Оружейном складе. Там в тишине и покое она не устояла перед соблазном и открыла «Королеву бала». Су во второй раз смаковала пролог романа (буквально проглотив книги, она решила их перечитать) – страстная Шарлен спускалась по лестнице навстречу надменному красавцу Тальботу, которого любила и ненавидела, ведь по иронии судьбы он был заклятым врагом ее отца, и наслаждалась еще больше, чем тогда в Лавке, потому что знала: вопреки всем невзгодам Шарлен и Тальбот найдут свое счастье. Су обожала любовные романы именно за счастливый финал!

Двадцать четыре часа спустя Су мучилась угрызениями совести. «Королева бала» по-прежнему лежала в сумке. Почему, ну почему она не оставила глупую книгу дома? Теперь вот из-за любовного романа высокого поста лишилась! На лестнице послышались шаги. Су обернулась и увидела Джимми Молино. Ну конечно, решил позлорадствовать, или посочувствовать, или совместить первое со вторым. «Не стоит ему злорадствовать! – с горечью подумала Су. – Сам к Первому колоколу опоздал!»

– Джимми! – позвала она. – Где тебя носило?

* * *

Той ночью Первую колонию заполонили сны. Подобно странствующим духам, они облетели дома, казармы, Инкубатор и Больницу, навестив каждого из спящих.

У отдельных колонистов, например у Санджея Патала, был секретный сон, преследующий их на протяжении всей жизни. Порой они думали о нем, порой забывали. Секретный сон напоминал подземную реку, которая периодически поднимается и размывает берега яви, заставляя человека думать, что он одновременно существует в двух мирах. Кому-то снилась толстуха, глотающая дым на кухне, кому-то – в частности, Полковнику – одинокая девочка среди мрака. Иногда секретные сны превращались в кошмары – к счастью, Санджей не помнил самую ужасную часть сна, где появлялся нож, – иногда казались явнее яви, реальней реальности, безжалостно терзая рассудок спящего.

Откуда приходят сны? Из чего состоят? Что в них проявляется – работа подсознания, тайная реальность или параллельный мир, видимый только ночью? Почему сны так похожи на воспоминания, причем порой не собственные, а чужие? И почему в ту ночь они снились всем жителям Первой колонии?

В Инкубаторе маленькой Джейн Рамирес, одной из трех Д, дочери Белль и Рея Рамирес, того самого Рея, который, к своему вящему ужасу, остался на энергостанции один и, спасовав перед ужасными мыслями, не поддающимися ни объяснению, ни обузданию, в ту самую минуту обугливался на заборе энергостанции, снился медведь. Джейн недавно исполнилось четыре. Из книжек и рассказов Учительницы она знала, что медведи – крупные, но мирные звери с бурым мехом и умными добрыми глазами. Медведь из ее сна тоже казался умным и добрым, по крайней мере сначала. Живых медведей девочка не видела, зато видела живого вирусоносителя – Арло Уилсона. Той ночью малышка захотела пить и решила попросить у Учительницы воды. Не успела она подняться с кроватки, стоящей в самом дальнем от двери ряду, как окно с грохотом разбилось и в Большую комнату ворвался вирусоноситель. Он чуть ли не на Джейн приземлился! Девочка подумала, что это человек, потому что он выглядел и двигался, как человек, только почему-то не оделся и сиял. Особенно ярко сияли рот и грустные глаза, в которых малышке почудилось что-то медвежье. «Дядя, почему вы сияете?» – собиралась спросить Джейн, но тут за спиной раздался крик, и на них с сияющим дядей бросилась Учительница. Она вихрем пролетела мимо Джейн, подняв над головой руку с ножом. Вообще-то нож хранился в чехольчике, который Учительница прятала среди пышных юбок, но сейчас, судя по решительному виду, собиралась обрушить его на дядину голову. Что случилось дальше, малышка не видела, потому что скатилась на пол и поползла под кровать, зато услышала стон, потом треск, потом стук, будто упал тяжелый предмет. «Эй, ты, посмотри на меня!» – закричала какая-то тетя. «Взгляни на меня, урод!» – вторил ей высокий дядя. Вскоре Большую комнату огласили истошные вопли, визг, плач. Взрослые носились как оглашенные. Рыдающая тетя вытащила Джейн из-под кровати и вместе с другими Маленькими повела по лестнице на второй этаж. Лишь потом девочка сообразила: рыдающая тетя – ее мама.

Никто так и не объяснил, что случилось в ту ночь, а Джейн не рассказала об увиденном никому, даже подружкам. Учительница не появлялась, и кое-кто из детей – Фанни Чоу, Бо-Бо Гринберг и Барт Фишер – шептались о том, что она умерла. Только Джейн не верила. Умереть – значит лечь и заснуть на веки вечные, а Учительница, в невообразимом прыжке налетевшая на сияющего дядю, на сонную совершенно не походила. Напротив, в тот момент она воплощала невероятную силу, энергию, грацию, которые даже сутки спустя не давали Джейн покоя. В уютном мирке девочки царствовали порядок и мир. Разумеется, драки, ссоры и обиды в нем тоже присутствовали. Порой Учительница сердилась несколько дней подряд, н, в целом Джейн окружали доброта и понимание. Эти чувства с материнской щедростью источала Учительница, она, как солнце, дарила тепло и радость. Однако теперь, через сутки после непонятного происшествия, малышке Джейн показалось, что она раскрыла главный секрет той, которая так бескорыстно заботилась о ней и других Маленьких.

Лишь теперь Джейн поняла, что стала свидетелем проявления сказочной любви. Именно любовь оторвала Учительницу от земли и понесла в объятия дяди-медведя. Сиять умеют лишь принцы, значит, принц-медведь пришел забрать Учительницу в свой лесной замок. Там она сейчас и живет, а всех Маленьких перевели на второй этаж ждать ее возвращения. Учительница вернется к ним не просто Учительницей, а лесной королевой. Другие взрослые это сразу поймут, позволят Маленьким спуститься в Большую комнату и устроят в честь королевы праздник.

Вот такие сказки рассказывала себе на ночь Джейн. Рядом с ней на кроватках спали еще пятнадцать Маленьких, и каждому снился сон. Поначалу сон Джейн напоминал события предыдущей ночи: она прыгала на кровати в Большой комнате, когда появился медведь. Но на сей раз он не влетел в окно, а чинно открыл дверь, которая вдруг оказалась далеко-далеко. Медведь выглядел иначе, чем накануне: большой, лохматый, как в книжках с картинками, и ходил не по-человечьи, а по-медвежьи. Не спеша, вперевалочку, он добрел до кроватки Джейн, сел, а потом встал на задние лапы. Круглый живот, покрытый шелковистой шерстью, большая голова, влажные глаза, сильные лапы с темными подушечками – сердечко восхищенной Джейн пустилось галопом. Сказочный медведь – чудо, подарок, который она долго ждала и наконец получила! Медведь постоял-постоял, посмотрел-посмотрел, а потом молвил бархатным медвежьим голосом: «Здравствуй, Маленькая Джейн! Я Мистер Медведь. Я пришел тебя съесть!»

Как смешно! У Джейн защекотало в животе, и она поняла, что вот-вот захохочет. Почему-то медведь не обратил внимания на ее веселье и выжидающе молчал. Девочка присмотрелась к медведю повнимательнее и подметила совершенно не сказочные детали: в подушечках лап скрывались длинные когти, в темных глазах горела не доброта и мудрость, а затаенная злоба. А зубы, какие у него зубы… Где другие дети? Почему она одна в Большой спальне? Нет, не одна: у кроватки стояла Учительница, такая же, как всегда, только лицо нечеткое, словно завешенное марлей. «Джейн, ты нас задерживаешь! – строго объявила она. – Других детей Мистер Медведь уже съел, а ты все на кровати прыгаешь! Будь умницей, стой спокойно, и он тебя съест». «Не-хо-чу!» – в такт прыжкам ответила Джейн. Слова Учительницы прозвучали не угрожающе, а глупо, но все равно… «Не-хо-чу!» – повторила девочка и запрыгала с удвоенной силой. «Теперь видите? – Учительница повернулась к застывшему у кроватки медведю и в изнеможении воздела руки. – Видите, что я терпела день-деньской? Удивительно, что рассудок не потеряла! Ладно, Джейн, как хочешь! Мое дело – предупредить!»

Тут сон превратился в настоящий кошмар. Учительница схватила Джейн за руки и повалила на кровать. Лишь тогда девочка заметила, что у Учительницы на шее дыра, из которой торчат мерзкие блестящие лоскутки и веревки. От шеи будто… да, будто кусок откусили. Значит, Учительница говорила правду: Мистер Медведь действительно съел всех Маленьких! На ее глазах Мистер Медведь превратился в голого сияющего дядю. «Не хочу! – кричала Джейн. – Не хочу!» Увы, сияющий дядя оказался куда сильнее. Девочка с ужасом смотрела, как в его зубастой пасти исчезает ее ступня, потом лодыжка, потом бедро…

* * *

В снах колонистов как в зеркале отражались их повседневные дела и заботы. Глории Патал снился огромный пчелиный рой, облепивший ее тело. Частью сознания она понимала: сон символичен и ползающие по телу пчелы – ее тревоги. Мелкие, например, пойдет ли дождь, обиделась ли Мими, вдова Раджа и ее единственная подруга, за то, что она на днях к ней не заглянула; и крупные – тревоги за Санджея, Маусами, за свою поясницу, кашель, порой будивший по утрам, – вдруг это предвестник чего-то серьезного? К тревогам примешивалась тоска о младенцах, которых она не смогла выносить, леденящий ужас, сжимавший сердце при ударах Вечернего колокола, и менее конкретный страх перед будущим: шансов выжить ни у нее, ни у других колонистов не было. Ведь как ни гони мрачные мысли, как ни старайся держаться («Держись!» – именно так сказала Глория дочери, когда та, прорыдав всю ночь о Тео Джексоне, наутро объявила, что выходит за Гейлина), страшную действительность не изменишь: однажды прожекторы погаснут. Значит, по-настоящему тревожиться стоит за день, когда поймешь: все тревоги минувших лет сводились к одному – стремлению перестать тревожиться.

Пчелы во сне были именно тревогами – крупные и мелкие, они ползали по рукам, ногам, груди, залезали в глаза, нос и уши. «Налетел» рой неспроста, а из-за проблем, которые Глория решала в последние минуты бодрствования, – тщетно будила Санджея и отбивалась от Джимми, Иена и остальных желающих узнать, как поступить с Калебом. Усталая и измученная, Глория, вопреки своим привычкам, заснула прямо за кухонным столом. Голова запрокинулась, рот безвольно открылся, и она негромко захрапела. Звуки во сне были настоящими – храп превратился в жужжание пчел. Только как огромный рой попал на кухню и накрыл Глорию, словно огромное пульсирующее одеяло? Разумеется, пчелам свойственно летать роем, но почему Глория не защищалась? Во сне она чувствовала покалывание крошечных ножек и трепет крылышек, понимая: малейшее движение, даже вдох, разозлит пчел и они пустят в ход смертоносные жала. Как же она мучилась, боясь шевельнуться! Тут на лестнице послышались шаги, Санджей заглянул на кухню, но не сказал ни слова. Хлопнула входная дверь: он ушел. С губ Глории слетел беззвучный крик, который вырвал ее из объятий сна и уничтожил все его следы. Проснувшись, она не помнила не только о пчелах, но и об уходе Санджея.

На другом конце Колонии слепой по имени Элтон, любитель изощренных эротических фантазий, спал в облаке своих запахов и видел прекрасный сон. Сон про сеновал был любимым, потому что основывался на реальных событиях. Майкл не верил – понятно, с какой стати? – но давным-давно Элтон, в ту пору двадцатилетний, наслаждался близостью с незнакомкой, которая выбрала его из желания сохранить свои интимные утехи в тайне. Элтон не только не видел ее, но и не слышал голос – женщина с ним попросту не разговаривала, – поэтому не знал, кто она такая, и не мог никому рассказать. «Она замужем, – рассуждал Элтон. – Небось о ребенке мечтает, а с мужем не получается, ну, или разнообразия захотела». В самые горькие моменты он думал, что женщина делает это на спор. Как бы то ни было, Элтон радовался ее ночным визитам. Порой он просыпался от ласкового прикосновения – безмолвная любовница словно являлась из снов и дарила ощущения, впоследствии озарявшие одинокие ночи, – а порой женщина брала его за руку и вела, например, в конюшню. Так и появился сон про сеновал: женщина любила его среди ароматной свежескошенной травы, а где-то рядом ржали лошади. Вместо нежных слов Элтон слышал протяжные стоны, но и они вскоре обрывались шумным выходом. Длинные шелковистые волосы падали ему на лицо, а в следующую секунду любовница отстранялась и исчезала. Сон про сеновал снился в малейших подробностях – Элтон заново переживал каждое ощущение вплоть до момента, когда после ухода любовницы почувствовал влагу на щеках и понял, что плачет.

Но сегодня приснилось другое. Сегодня, прежде чем отстраниться, женщина шепнула ему на ухо: «Элтон, в Щитовой кто-то есть!»

* * *

Сара Фишер провела ночь в Больнице – ей спать не полагалось, зато девочке, похоже, снились сны. Сара устроилась на свободной кровати – поразительно, но усталость улетучилась! – и наблюдала, как трепещут длинные ресницы девочки. Та словно невидимый пейзаж рассматривала! Сара почти убедила Дейла помалкивать, пообещав, что утром сама сообщит новости Семейному совету. Мол, сейчас девочке требуется отдых. Словно в доказательство ее правоты девочка свернулась калачиком и заснула. Сара внимательно следила за ней и гадала: кто и зачем подсадил ребенку «паучка» и что выяснит Майкл.

Почему-то Саре казалось, что девочке снится снег.

В тот час бодрствовала не только Сара – не спящих хватало с лихвой. На Десятой огневой платформе Гейлин Страусс щурился на ярком свету прожекторов и в сотый раз за день повторял, что он не дурак. Увы, необходимость убеждать себя свидетельствовала об обратном. Да, он дурак, набитый дурак и сам это понимает! Он дурак, раз поверил, что сумеет добиться от Маусами взаимности; дурак, раз женился на ней, зная, что она сохнет по Тео Джексону, дурак, раз, услышав о ее беременности, – про срок Маус, естественно, соврала! – наплевал на гордость, вымучил улыбку и воскликнул: «Малыш? Вот так новость! Здорово!»

Разумеется, Гейлин знал, чей это ребенок! Спасибо Шуруповерту Финну Дарреллу, который его просветил! Той ночью Финну захотелось отлить, он выбрался из подсобки и услышал на складе стоны. Дверь была закрыта, впрочем, по словам Даррелла, ее и открывать не требовалось. Финн обожал «говорить горькую правду», а в ту ночь явно простоял под дверью куда дольше, чем рассказывал. «Неужели она всегда так стонет?» – качал головой он.

Чертов Финн Даррелл! Чертов Тео Джексон!

Какое-то время Гейлин тешил себя мыслью, что ребенок поможет им с Маус наладить отношения. Глупость, самая настоящая глупость! Ссоры стали еще чаще. Вернись Тео из последнего рейда на станцию, они наверняка уже выяснили бы отношения. Представить душераздирающую сцену не составляло труда. «Прости, Гейл! Зря я сразу тебе не сказал. Просто… так вышло…» Получилось бы мерзко, унизительно, зато сейчас самое неприятное было бы уже позади. Но Тео не вернулся, и Гейлин с Маусами по-прежнему жили во лжи. «Скоро начнем друг друга презирать, – думал Гейлин. – Если уже не презираем».

Помимо семейных проблем Гейлина беспокоила предстоящая поездка на энергостанцию – утра он ждал с содроганием. Приказ поступил от Иена, хотя Гейлину почудилось, что за этим стоит кто-то другой – Джимми или Санджей. В попутчики ему давали Младшего охранника, но только одного: сейчас и на Стене людей не хватало. «Запрись как следует и жди, – наставлял Иен. – Максимум через три дня пришлем ремонтников. Ты ведь справишься?» Гейлин тотчас сказал «да», и не без гордости: как-никак важное поручение доверили! Зато теперь корил себя за опрометчивость. В Баннинг он ездил лишь пару раз, и впечатления остались ужасные. Чего сто́ят пустые дома и машины, в которых жарятся мумии! Только настоящая проблема заключалась не в мумиях, а в леденящем страхе: мир вокруг Гейлина постепенно растворялся в дымке. Никто, даже Маус, не знал, с какой скоростью ухудшается его зрение. То есть родные и близкие понимали, что проблемы существуют, но не представляли, насколько они серьезны. Уже сейчас поле зрения сузилось менее чем до двух ярдов, а дальше начинался туман, пустота, дрожащие тени, цветовые пятна и расплывчатые силуэты. Гейлин перепробовал почти все имевшиеся в Лавке очки, но стало не легче, а тяжелее: появилась жуткая головная боль, в виски словно раскаленными ножами тыкали! Эксперименты с очками пришлось бросить. Слава богу, хоть слух выручал! Гейлин вовремя поворачивался в нужную сторону, но реагировал медленнее, чем другие, и со стороны казался… правильно, дураком. Нет, дураком Гейлин не был, он просто терял зрение.

Теперь его как Второго капитана Охраны отправляли на энергостанцию. Это не рейд, а самоубийство, если вспомнить, что случилось с Зандером и Арло. Гейлин искренне надеялся потолковать с Джимми и объяснить ситуацию, только Молино куда-то запропастился. В самом деле, где он? Помимо Су Рамирес ночную вахту несла Дана Кертис. Тео с Арло погибли, Алишу уволили, Дане из инструкторов пришлось снова переквалифицироваться в Охранники и занять место на Стене. Гейлин с Даной отлично ладили, а раз теперь она член Семейного совета, вероятно, сумеет повлиять на Джимми. Да, с Даной явно стоит поговорить об этом рейде! Су на Девятой платформе, Дана на Восьмой – если поспешить, он за пару минут обернется! Кстати, чьи это голоса? Звучат совсем близко, хотя, конечно, ночью каждый шорох на милю разносится! Первый голос – это Су Рамирес, а второй… Неужели Джимми? Нужно привести на Девятую платформу Дану, она точно найдет веские аргументы! Вдруг Су сама вызовется ехать на станцию, мол, конечно, никаких проблем, зачем посылать Гейлина?

«Всего пара минут!» – подумал Гейлин, взял арбалет и зашагал по мосткам.

* * *

Тем временем в старом трейлере ФАЧС Питер с Алишей резались в сто одно. При свете фонариков особо не поиграешь, да и азарт у обоих если поначалу и присутствовал, то давно испарился. Питер гадал, стоил ли рассказать Алише о голосе, который слышал в Больнице, но с каждой секундой все больше сомневался и все хуже представлял, как объяснить случившееся. В его сознании звучали слова… Мама по нему скучает… «Почудилось!» – подумал Питер и, когда Алиша нетерпеливо подняла карты, дескать, в каких облаках ты витаешь, покачал головой. «Ничего, – сказал он, – просто задумался, твой ход!»

В этот час, в половине второго ночи, если верить отчету Охраны, не спалось и Сэму Чоу. Он все бы сейчас отдал за нежное объятие Сэнди! Увы, она ночевала в Инкубаторе: вызвалась заменить Эйприл, пока не выбрали новую Учительницу. Сэм, отвыкший спать один, не мог сомкнуть глаз. Была у бессонницы и другая причина – смущение и неловкость. Надо же, как с Калебом получилось… Тогда, у карцера, Сэм искренне верил в свою правоту, но за следующие несколько часов – Чоу навестил детей в Инкубаторе, и они чувствовали себя не хуже, чем обычно, – заметно поостыл. В самом деле, Калеб – еще ребенок, едва пятнадцать исполнилось, его выдворение не принесет никакой пользы. Сэм сгорал от стыда перед Белль: он ведь фактически манипулировал обезумевшей от тревоги за мужа женщиной. Вообще-то Сэм недолюбливал Алишу, которая, как ему казалось, слишком задирала нос, но теперь радовался ее вмешательству. Идиот Мило с пол-оборота его завел – неизвестно, что случилось бы, если бы не Алиша! Днем они твердо решили выгнать мальчишку из Колонии, пусть даже вопреки воле Семейного совета, но ближе к вечеру Сэм еще раз переговорил с Мило Дарреллом, и, когда предложил обдумать все завтра на свежую голову, тот вздохнул с нескрываемым облегчением. «Да, да, конечно, – закивал Мило. – Ты прав, утром виднее будет».

Теперь, среди ночи, Сэм мучился угрызениями совести: «В жизни никому зла не желал, а тут буквально с катушек съехал! Так велико было желание наказать виновного, что едва не спустил шкуру с невинного ребенка, который, наверное, приказ не так понял…» Странно, но тогда Сэм даже не подумал о Приблудшей, а ведь все произошло именно из-за нее. Наблюдая, как лучи прожекторов играют на потолке спальни, Сэм гадал, откуда она взялась. Надо же, Приблудшая, спустя столько лет… И не просто Приблудшая, а ребенок! В возвращение Армии Сэм не верил – конечно, почти век прошел! – но появление девочки означало… Да, оно означало, что за пределами Колонии есть кто-то живой, вероятно, даже много живых. При мысли об этом Сэму становилось не по себе. Девочка ниоткуда решительно не укладывалась в голове. Вдруг эти живые возьмут и нагрянут в Колонию? Вдруг девочка – начало новой волны Приблудших, которые захотят поселиться под защитой прожекторов? Еды и топлива и без них едва хватает! Естественно, сразу после катастрофы колонисты не отказывали несчастным в приюте, но сейчас-то все иначе: установился определенный порядок, который абсолютно устраивал Сэма Чоу. Пессимистов, ворчунов и параноиков в Колонии хватало, взять хотя бы Мило, только Сэм к их числу не относился. Зачем отравлять жизнь мыслями о плохом? Разумеется, случиться может всякое, дело тут не в катастрофе: опасность существовала всегда. У него есть жена, дети, дом; голодными они не сидят, голыми не ходят – разве этого мало? Нет, проблема не в Калебе, а в той девочке. Утром он так и скажет Мило: с Девочкой ниоткуда нужно что-то делать.

* * *

Не спалось и Майклу Фишеру. Впрочем, он вообще считал сон пустой тратой времени и капризом тела. Задержавшиеся в памяти сновидения казались слегка видоизмененным вариантом яви: в них мелькали электроцепи, рубильники, реле и тысячи насущных проблем. В результате просыпался Майкл не отдохнувшим, а с ощущением, что драгоценные часы ушли коту под хвост.

Однако сегодня получилось иначе. Сегодня о сне и речи не шло! Содержимое чипа, потоком хлынувшее в мэйнфрейм, фактически меняло историю мира. Потрясенный до глубины души, Майкл отважился на рискованный шаг – поднять на мостки антенну, которую они с Элтоном несколько месяцев назад установили на трубу. Для начала он влез на крышу Щитовой и подсоединил к антенне моток неизолированного медного провода. В мотке шестьдесят футов, должно хватить. Еще два мотка – и он у Стены. Пожертвовать на эксперимент больше трех мотков медного провода Майкл не мог, поэтому дальше решил использовать высоковольтный изолированный и сдирать изоляцию вручную. А как незаметно для Охраны на Стену забраться? Майкл принес из Щитовой еще два мотка провода и притаился под опорной балкой. Что делать дальше? До ближайшей лестницы, ведущей на Девятую платформу, было ярдов двадцать, но незамеченным туда точно не подняться. Другая лестница вела на мостки посредине между Седьмой и Восьмой платформами. Она казалась куда привлекательнее, ведь тот участок мостков использовали лишь Младшие охранники, как кратчайший путь с Седьмой платформы на Десятую, но антенну туда не поставить: элементарно провода не хватит.

Таким образом, вырисовывался единственный вариант – вскарабкаться с мотком провода по дальней лестнице, по мосткам добежать до бреши в Стене, закрепить там один конец, второй сбросить на землю, потом спуститься вниз и соединить его с основным проводом. Все это время крайне желательно оставаться незамеченным.

Майкл опустился на колени, вытащил кусачки из старого брезентового рюкзака, который использовал как сумку для инструментов, и приступил к работе – начал разматывать провод и срезать изоляцию. При этом он жадно ловил каждый звук: шаги на мостках означали приближение Младшего охранника. Пока Майкл оголял и сматывал провод, Охранники пробегали дважды. При такой частоте следующий должен был появиться лишь через несколько минут. Майкл быстро сложил провод и кусачки в рюкзак, вдохнул поглубже и стал карабкаться по лестнице.

Майкл с детства боялся высоты, но в пылу подготовки рискованной операции совершенно этого не учел. На последней ступеньке шестидесятифутовая высота казалась шестисотфутовой, и он засомневался, по силам ли ему план. Сердце неслось бешеным галопом, ноги дрожали: на узеньких мостках, отгороженных от моря пустоты лишь проволочной сетью, потребуется недюжинная смелость. Когда Майкл влез, точнее, по-черепашьи вполз на мостки, глаза заливал пот вперемешку со слезами. Яркий свет прожекторов стирал привычные ориентиры – небо и землю, поэтому все вокруг казалось ближе, крупнее, выпуклее. Одно утешение – никто вроде бы его не заметил. Майкл боязливо повернул голову: слева, ярдах в ста от него, Восьмая платформа. Пустая! Куда подевался Охранник, Майкл не представлял, но счел это хорошим знаком. Если поспешит, никто не узнает, что он отлучался из Щитовой! Он медленно и осторожно зашагал по мосткам, с каждым ярдом чувствуя себя все увереннее: страх сменялся предвкушением удачи. Его план сработает, обязательно сработает! Восьмая платформа до сих пор пустовала: нерадивый Охранник наверняка получит нагоняй, а он, Майкл, – удобное окошко. Он опустился на колени и достал из рюкзака провод – отлитые из титанового сплава мостки усилят электромагнитное поле. «Я использую всю их длину и превращу в гигантскую антенну!» – торжествовал Майкл. Он ослабил винт, которым настил крепился к опоре, пристроил в зазор петлю из провода и плотно закрутил. Бах – моток провода ударился о землю. Ну, теперь дело за малым…

«Надо же, Эми, – думал Майкл. – Кто мог предположить, что Девочку ниоткуда зовут Эми?»

Майкл не знал, что Восьмая огневая платформа пустовала, потому что Дана Кертис, член Первой семьи и Семейного совета, которая несла там вахту, неподвижно лежала у подножия Стены. Джимми убил ее следом за Су Рамирес. Вообще-то Су он убивать не собирался, он лишь хотел сказать ей, но что именно? Прощай? Извини? Я всегда любил только тебя? Увы, в Ночь звезд и ножей одно непостижимым образом привело к другому, и в результате погибли все трое.

Гейлин Страусс приближался к Девятой платформе с противоположной стороны и увидел трагедию, словно через широкий конец телескопа: столкнулись размытые тени, и появилось яркое цветовое пятно. Дежурь на Десятой огневой кто-то зрячий, не страдающий острой глаукомой, прояснились бы жуткие подробности. Однако сложилось так, что, кроме непосредственных участников событий, подробностей не знал никто.

На Девятой огневой произошло следующее: Су Рамирес, мысли которой намертво прикипели к «Королеве бала», а именно к любовной сцене, описанной так сочно, что в памяти отпечаталось каждое слово («Когда разверзлись хляби небесные, карета неслась во весь опор. Тальбот сжал Шарлен в объятиях, впился поцелуем в ее вишневые уста и нащупал шелковистые округлости груди. Шарлен затрепетала от страсти…»), обернулась, увидела поднимающегося на платформу Джимми и, несмотря на раздражение, – Молино на дежурство опоздал, да еще из плена грез вырвал! – сразу поняла: что-то не так. «Он на себя не похож, – подумала Су. – Словно это и не Джимми!» Молино застыл, подслеповато щурясь на яркие огни прожекторов, словно хотел сделать объявление, но какое именно, забыл. Определенные предположения у Су имелись: порой она чувствовала, что Джимми считает ее не просто коллегой. При других обстоятельствах она бы с удовольствием выслушала его признание, но не сегодня, не сейчас, не на Девятой огневой платформе.

– Причина в ее глазах, – бормотал Джимми, словно обращаясь к самому себе. – Я думаю, причина в ее глазах!

Су шагнула к нему, только Молино отвернулся, словно смотреть на нее было невмоготу.

– В чьих глазах, Джимми?

Молино не ответил. Он молча теребил край свитера, словно мальчишка на первом свидании.

– Су, неужели ты ничего не чувствуешь?

– Ты о чем?

Молино часто-часто заморгал, и по щекам покатились слезы размером с горох.

– Черт подери, они такие грустные!

Су понимала: с Джимми творится неладное. Р-раз – он рывком снял свитер и швырнул на землю. Грудь покрылась капельками пота, которые сияли в свете прожекторов.

– Ненавижу свою одежду, ненавижу! – прорычал он.

Арбалет лежал на краю парапета. Су потянулась за ним, но слишком поздно: Молино схватил ее за шею и резко повернул. Что-то хрустнуло. Тело Су стало как будто чужим, вышло из-под контроля и больше не слушалось. Су вскрикнула, но с губ не слетело ни звука. Свет прожекторов рассыпался дождем серебристого конфетти. «Ах, Талбот! – простонала истомившаяся от сладостного ожидания Шарлен. Она не может ждать, не может и не желает. – Любимый, ну сколько еще мы будем играть в эти нелепые игры?!» Сквозь плотную серую пелену Су увидела, что на платформе появился кто-то еще, услышала шаги на мостках, звон летящей стрелы и хриплый крик. Словно куклу, Джимми приподнял ее над мостками. Неужели… неужели сейчас на землю сбросит? Су не считала свою жизнь очень счастливой, но другой у нее не было, и умирать совершенно не хотелось. Но вот она уже в воздухе и падает, падает, падает вниз.

Су ударилась о землю, но умерла не сразу. Время остановилось, а потом пошло в обратном направлении. Глаза слепил яркий свет прожекторов, во рту было кисло и солоно от крови. На краю парапета стоял обнаженный Джимми. Надо же, как сверкает его тело!

Вскоре Молино исчез. Последним, что услышала Су, стал голос Младшего охранника Кипа Даррелла. «Тревога! – кричал с мостков Кип. – Вирусоносители! Черт подери, они повсюду!»

Крик утонул в темноте: прожекторы погасли.

36

Экстренное собрание назначили на полдень. В воздухе пахло дождем. Все колонисты собрались в Солнечном центре, куда из Инкубатора принесли длинный стол, за которым сидели лишь двое, – Уолтер Фишер и Иен Патал. Уолтер, как всегда, явился немытым, небритым и нечесаным, в одежде, которую, судя по пятнам, носил чуть ли не с весны. «С таким Председателем Семейного совета, пусть даже временным, ничего хорошего нам не светит!» – мрачно подумал Питер.

Иен Патал выглядел куда лучше, хотя после ночных событий и он казался неуверенным и подавленным. Он даже собравшихся с трудом успокоил! Иен сидит рядом с Уолтером в качестве Первого капитана или как новый представитель семьи Патал? Впрочем, эта формальность ничего не меняла, ведь фактически Председателем теперь был не Уолтер, а именно Иен.

Питер стоял на краю площади вместе с Алишей и разглядывал толпу. Тетушки не было, что ничуть не удивляло: она не посещала собрания уже много лет. Помимо нее отсутствовали Майкл, который благополучно вернулся в Щитовую, и дежурившая в Больнице Сара. Неподалеку от стола стояла Глория. А где Санджей? Где Старик Чоу? Судя по тревожному ропоту, подобными вопросами задавались многие. Да, именно тревогу видел, слышал и чувствовал Питер. Паника еще не воцарилась. «Это только вопрос времени, – подумал он. – Как пережить следующую ночь?»

Отдельной группой стояли те, кто накануне потерял родных и близких. При одном взгляде на них у Питера сердце разрывалось. Вот Корт Рамирес, вот Рассел Кертис, муж Даны, с онемевшими от горя дочерьми Элли и Кэт; вот мертвенно-бледная Карен Молино с дочерьми Элис и Эйвери; вот Мило и Пенни Даррелл, потерявшие пятнадцатилетнего сына Кипа; вот Ходд и Лиза Гринберг, родители юной Санни; вот Эдди Филлипс, вот Трейси Страусс, за ночь превратившаяся в апатичную старуху. Констанс, молодая жена Старика Чоу, прижимала к себе маленькую дочь Дарлу, словно боялась потерять и ее. Горе связало скорбящих невидимой нитью и отделило от других. Подобно магниту, оно и притягивало и отталкивало. Именно к скорбящим обратился Иен, когда толпа наконец затихла и собрание объявили открытым.

Для начала Иен изложил факты, в большинстве уже известные Питеру.

– Прожекторы погасли вскоре после полуночи. Случилось это по невыясненной причине, но, вероятнее всего, из-за скачка напряжения, вследствие которого отключился главный рубильник. Первый инженер Майкл Фишер в тот момент занимался ремонтом вентилятора на батарее, а его помощник Элтон спал в подсобном помещении. Да, Майкл Фишер оставил пульт управления Щитовой без присмотра, но имел на то веские основания и, разумеется, не мог предвидеть скачок напряжения, да еще с такими последствиями. В общей сложности прожекторы не горели менее трех минут – пока Майкл Фишер, добежав до Щитовой, не перезапустил систему. За этот короткий промежуток на Стену проникла большая группа вирусоносителей, которая, согласно последним донесениям Охраны, незадолго до аварии собралась у огневой линии. К моменту, когда прожекторы зажглись снова, погибли три человека: Джимми Молино, Су Рамирес и Дана Джексон-Кертис. Впоследствии их телами занялась Аварийная бригада. Так закончилась первая волна атаки.

У Иена дрожал голос: сухо и бесстрастно излагать факты следующего этапа ему было явно невмоготу.

– После того как первая группа убралась восвояси, с юга подошла группа номер два, состоящая из трех пикировщиков, и начала штурмовать Стену у Шестой платформы, той самой, где шестнадцать дней назад Арло Уилсон уничтожил вирусоносительницу с белыми волосами. Трещину на стыке плит, которую пикировщики использовали в прошлый раз, давно замуровали, и в том месте «удобств» для восхождения не осталось. Однако, похоже, на них вирусоносители и не рассчитывали. После аварии и двойной атаки охранники стянули все силы к Шестой платформе, но даже под шквалом их стрел вирусоносители продолжали штурм. Тем временем к Девятой, оставленной без присмотра, платформе подобралась третья группа пикировщиков – возможно, часть группы два, возможно, самостоятельная. Вирусоносители залезли на мостки, и на платформе завязалась рукопашная. Заключительная волна атаки стоила жизни еще трем Охранникам – Гару Филлипсу, Эйдену Страуссу и Кипу Дарреллу, первым заметившему большую группу вирусоносителей на огневой линии. Четвертая, Санни Гринберг, покинула пост у карцера и поспешила к месту битвы, но пропала без вести и официально считается погибшей. Также пропал Старик Чоу, – с неподдельной тревогой сообщил Иен. – Констанс проснулась очень рано, но дома его не застала. С тех пор Старика Чоу не видели, поэтому напрашивается вывод, что среди ночи он поднялся на Стену и погиб, помогая отбиваться от вирусоносителей. Никого из пикировщиков уничтожить не удалось. Вот и все, что известно к этой минуте.

«Что-то изменилось», – подумал Питер, и наверняка не один он. Тактика в атаках вирусоносителей никогда прежде не просматривалась. Разумеется, в памяти всплывала Страшная ночь, но даже тогда действия пикировщиков не отличались организованностью. Когда погасли прожекторы, Питер с Алишей прибежали к Стене, чтобы сражаться вместе со всеми, но Иен направил их обоих охранять Инкубатор, который в суматохе оставили незащищенным. В результате за происходящим они следили издалека, отчего было в сто раз тревожнее. Питер понимал, что должен, просто обязан стоять на Стене и отбивать вражеские атаки…

Сквозь ропот толпы прорвался мужской голос.

– А со станцией что? – спросил Мило Даррелл, прижимавший к себе заплаканную жену Пенни.

– Насколько нам известно, там все в порядке, – ответил Иен. – По словам Майкла, электрический ток исправно поступает в аккумуляторы.

– Ты сам минуту назад говорил про скачок напряжения! Кому-то нужно отправиться туда с проверкой. Где Санджей, черт его дери?!

– Я как раз хотел объяснить… – Иен запнулся. – Санджей заболел. Обязанности Председателя временно исполняет Уолтер.

– Уолтер? Ты что, спятил?

Уолтер словно проснулся: сел прямо и прищурил отекшие глаза.

– Подожди минуту, мать твою…

– Уолтер – пьяница! – бесцеремонно перебил Мило. – Пьяница и обманщик. Об этом известно каждому. Так кто здесь по-настоящему командует? Ты, Иен? Мне кажется, никто! Я бы, например, открыл оружейный склад и выставил на Стену всех желающих защищать Колонию. А еще бы на станцию людей послал, причем сию минуту!

Толпа одобрительно загудела. Что творит Мило? Бунт затевает? Питер взглянул на Алишу, которая так и сверлила Даррелла глазами. Судя по позе, она была начеку и ни на секунду не теряла бдительности.

– Мне очень жаль Кипа, – тихо сказал Иен. – Но сейчас не время пороть горячку. Лучше довериться Охране: пусть они делают свое дело.

Мило уже закусил удила.

– Вы слышали Иена, – обратился он к собравшимся. – Пикировщики отлично организованы. Так почему бы и нам не организоваться? Если Охрана не может нас защитить, давайте защищаться сами!

– Чума вампирья, Мило, да остынь ты! Люди и так напуганы, – проворчал Сэм Чоу и выступил вперед. – Все началось с девчонки, которую впустил сюда Калеб. Сколько человек мы потеряли после ее прихода? Одиннадцать? Ничуть не сомневаюсь, эти твари появились из-за нее!

– Сэм, это еще неизвестно.

– Еще как известно! И мне, и остальным… Кашу заварили Калеб и девчонка. Раз заварили, пускай теперь расхлебывают.

– Девочка… Девочка… – зароптали в толпе. – Мило прав: все из-за девочки!

– И что мне с ней делать? – вздохнул Иен.

– Что тебе делать? – переспросил Сэм. – То, что уже давно следовало сделать, – выдворить обоих! – Чоу повернулся к собравшимся. – Слушайте, слушайте все! Охранники молчат, а я скажу. Луки и стрелы не защитят нас от такой напасти! Калеба и девчонку нужно выдворить, немедленно выдворить!

«Выдворить!» – повторил кто-то из собравшихся, а в следующую секунду толпа уже скандировала: «Вы-дво-рить! Вы-дво-рить! Вы-дво-рить!»

Страх, тревога и ненависть всех колонистов разом вырвались на свободу. Напрасно Иен размахивал руками и кричал: как рассчитывать на тишину и порядок, если беснующаяся толпа стала неуправляемой? Еще немного, и гнев перерастет в насилие…

Тут Питер понял: нужно срочно уводить девочку из Колонии. И Калеба тоже, ведь его судьба теперь неразрывно связана с Девочкой ниоткуда. Только куда им идти? Где укрыться? Он повернулся к Алише, но той уже и след простыл.

Вон она, пробирается сквозь толпу, запрыгивает на стол и поворачивается к собравшимся.

– А сейчас меня послушайте!

Колонисты притихли и теперь напоминали сжатую пружину. Питер почувствовал холодок страха. «Господи, Лиш, – думал он, – ну зачем тебе это?»

– Пикировщики нападают вовсе не из-за девочки, – бесстрашно объявила Алиша. – Они обозлились из-за меня!

– Катись к черту, Лиш! – заорал Сэм Чоу. – Можешь хоть раз в жизни не высовываться?!

– Виновата я, – продолжала Алиша. – Пикировщики мстят из-за меня. Это я подожгла их логово – библиотеку в Баннинге. Я разозлила их, спровоцировала, а потом привела сюда, пусть даже невольно. Хотите кого-то выдворить – выдворяйте меня. Я виновата в гибели ваших родных и близких.

Первым к столу бросился Мило Даррелл. До Алиши ли он хотел добраться, Иена или даже Уолтера – неизвестно, но его выпад стал искрой, из которой разгорелось дикое пламя насилия. Толпа ринулась вперед, все вопили и отталкивали друг друга. Стол мигом перевернули, Алишу повалили наземь, стали бить, пинать, царапать. Родители пытались увести детей из Солнечного центра, но сзади напирали желающие прорваться вперед. «Нужно выручать Алишу!» – думал Питер, но протиснуться к ней мешала страшная давка. Вот он споткнулся – наступил на кого-то! – и кувырком полетел на камни. Джейкоб Кертис, Питер споткнулся о Джейкоба Кертиса! Паренек упал на колени и, чтобы не затоптали насмерть, прикрыл голову руками. Питер перевалился через широкую спину Джейкоба – оба захрипели от боли, – вскочил и снова «поплыл» по бурному морю людей, расталкивая их направо и налево. Кто-то сильно ударил его по затылку – от боли потемнело в глазах, неужели целились? Едва зрение восстановилось, Питер обернулся и машинально дал сдачи – кулак врезался в чье-то бровастое бородатое лицо. Это же Ходд Гринберг, отец Санни! Чем ближе Питер «подплывал» к центру толпы, тем чаще за лесом рук и ног мелькала Алиша. Подобно Джейкобу Кертису, она сжалась в комочек и закрыла голову руками. Разумеется, Питер тут же вытащил нож: разве тут есть варианты?

Неизвестно, что случилось бы дальше, не подоспей со стороны ворот другая толпа – Бен Чоу, Гейлин Страусс, Дейл Левин, Вивиан Чоу, Холлис Уилсон и прочие. Угрожающе подняв арбалеты, они встали между столом и толпой. Бесновавшиеся секунду назад колонисты невольно попятились.

– Расходитесь по домам! – брызжа слюной, закричал побагровевший от гнева Иен. Кровь насквозь пропитала его волосы, текла по вискам и шее, пачкала свитер. Иен поднял арбалет, словно решая, в кого из смутьянов выстрелить. – Открытое заседание Семейного совета приостановлено. С этой минуты на территории Колонии вводится военное положение и комендантский час!

Воцарилась напряженная тишина. Алишу наконец оставили в покое. Питер опустился на корточки рядом с ней, но девушка повернулась к нему и шепнула: «Уходи!» Огромные карие глаза смотрели так серьезно, что Питер не посмел ослушаться – вскочил на ноги и растворился в толпе. Колонисты приводили себя в порядок: помогали друг другу встать, отряхивались от пыли. Глядя на них, Питер неожиданно почувствовал, что на зубах у него скрипит песок. Уолтер Фишер сидел у перевернутого стола, стиснув виски. Сэм и Мило как сквозь землю провалились.

Гейлин с Холлисом рывком подняли Алишу на ноги. Питер ясно видел, что она ранена, но не мог определить, насколько серьезно. Алиша казалась вялой и одновременно напряженной, словно с трудом сдерживала боль. На щеках и локтях темнели кровоподтеки, коса расплелась, свитер висел клочьями. Гейлин с Холлисом караулили ее, как преступницу. Питер догадался: обратив гнев толпы на себя, Алиша отвлекла внимание от девочки и выиграла им немного времени. Теперь, чтобы утихомирить колонистов, Иену Паталу придется упрятать ее в карцер. «Будь начеку!» – велели Алишины глаза.

– Алиша Донадио, – громко начал Иен, – ты арестована по обвинению в предательстве!

– Выставите эту сучку за ворота! – завопил кто-то.

– А ну, тихо! – Голос Иена дрожал и чуть не срывался на визг. – Думаете, я тут шутки шучу? Немедленно расходитесь по домам! Ворота остаются закрытыми до особого распоряжения Семейного совета. Нарушившие комендантский час будут арестованы, а вышедшие из дома с оружием – уничтожены. На поблажки не надейтесь!

Питер, точно оказавшись в совершенно незнакомом мире совершенно непонятных людей, беспомощно наблюдал, как Охранники уводят Алишу с площади.

37

Тревожную ночь и не менее тревожное утро Маусами Патал провела вместе с Маленькими в классе на втором этаже. О трагических событиях она узнала от Другой Сэнди: на рассвете ее муж Сэм заглянул в Инкубатор. В душе Маус созрело великое решение.

Сама идея появилась случайно, точно извне. Маус проснулась и почувствовала в себе разительные перемены. Цепочка мыслей привела к элементарному, очевиднейшему решению – иначе просто не получалось. Она ждет ребенка. Отец ребенка – Тео Джексон. Раз так, значит, Тео жив, он не может умереть!

Маусами разыщет его и расскажет о ребенке! Лучшее время для побега – перед Утренним колоколом, когда меняется Охрана: можно незаметно выскользнуть до вечера, спуститься с горы, а там видно будет. Лучшее место – у бреши, поближе к батарее, которая Охранникам почти не видна. Как только Сэнди и другие женщины лягут спать, надо отправиться в Лавку и собрать все необходимое: крепкую веревку, чтобы перебраться через Стену, еду, воду, арбалет, нож, удобные сапоги, сменную одежду и, конечно же, рюкзак.

Иен объявил комендантский час, значит, все сидят по домам. Она прокрадется к батарее и станет ждать рассвета.

По мере того как смутные мысли превращались в четкий план с формой и содержанием, Маусами осознала, что планирует самоубийство. Вообще-то она занимается этим уже давно: с тех пор как Питер, Алиша и Калеб вернулись со станции, она ведет себя по-идиотски – нарушает режим, хандрит сутками, пугая родных. Душевное расстройство во всей красе – нагляднее пример нарочно не придумаешь! В поисках объяснения ее отчаянного поступка люди наверняка вспомнят мелодраматичную сцену у Главных ворот, когда Алиша в последний момент исключила ее из отряда. «Как же мы не догадались, что у Маусами на уме? – станут вопрошать они. – Почему за ее поступками не разглядели мольбу о помощи?» Утром другая Сэнди увидит пустую койку и, выждав пару часов, доложит об отсутствии Маус. Спустя какое-то время отец начнет поиски, и кто-нибудь найдет веревку, висящую над брешью в стене, а по сути – лестницу, ведущую в никуда. Подобрать объяснение не составит труда: Маусами Патал Страусс, жена Гейлина Страусса, дочь Санджея и Глории Патал, Охранник и член Первой семьи, беременная и испуганная, свела счеты с жизнью.

На смену утру пришел день, а Маус все сидела в Инкубаторе, вязала пинетки – по-прежнему без особого успеха, – слушала болтовню другой Сэнди, играла с Маленькими, рассказывала им сказки, пела песни, хотя думала совершенно о другом. Она приняла решение, и жизнь теперь казалась ей отсрочкой неминуемого, выпущенной из лука стрелой, которая рано или поздно поразит цель. Она теперь не женщина, а призрак, одной ногой на том свете. Не заглянуть ли напоследок к родителям? Только что им сказать? Как попрощаться, не называя вещи своими именами? Гейлин… Нет, после вчерашнего она видеть его не желает! Он ведь не уехал на станцию, так сказала другая Сэнди, наверняка желая подбодрить. Мол, Гейлин вместе с Иеном и Холлисом арестовал Алишу. Интересно, кому первому сообщат трагическую новость: папе с мамой или Гейлину? Он расстроится? Заплачет? Или представит, как она спускается по стене, и вздохнет с облегчением? Маус почти провязала очередную петлю, но вдруг застыла. Неужели она сходит с ума? Да, наверное. Только сумасшедшая убедила бы себя, что Тео жив. Впрочем, какая разница?

Маус шепнула другой Сэнди, что ненадолго отлучится. Та лишь рассеянно махнула рукой: нужно было как-то утихомирить Маленьких, усадить их кругом и начать первый урок. Маусами скользнула в коридор и плотно закрыла за собой дверь. После шумного класса тишина показалась абсолютной – Маус даже застыла, не решаясь сделать ни шага. Здесь легко верилось, что мир такой, каким его представляют дети, – волшебная сказка, в которой нет места вирусоносителям. Наверное, для этого и существует Инкубатор, последняя тихая гавань, за которой начинается бурное море взрослой жизни. Маус побрела длинным коридором мимо пустых классов – сандалии так и барабанили по растрескавшемуся линолеуму – и спустилась на первый этаж. В Большой комнате глаза снова заслезились от едкого запаха самогона, но Маус села в кресло-качалку и взялась за вязание. Наверное, она проведет здесь остаток дня… Да, пожалуй! Она посидит в тишине и довяжет пинетки, чтобы взять их с собой.

38

Если бы Майкла Фишера попросили назвать самый ужасный день в жизни, он назвал бы не день, а ночь. Ночь, когда погасли прожекторы.

Едва Майкл сбросил провод с мостков, случилось страшное – мир погрузился во мрак. Захлебываясь всепоглощающей черной пустотой, он на секунду представил, что по нелепой случайности сам упал вслед за проводом и тьма означает смерть, но тут услышал голос Кипа Даррелла: «Тревога! Вирусоносители! Черт подери, они повсюду!» Майкл мигом сообразил: во-первых, он жив, а во-вторых, прожекторы погасли. Погасли!

Впоследствии Майклу с трудом верилось, что в кромешной тьме ему удалось добежать до лестницы и спуститься вниз. Он спрыгнул с предпоследней ступеньки, согнув колени, чтобы приземлиться помягче, и во весь опор помчался к Щитовой. Быстрее молнии Майкл свернул за угол, взлетел на крыльцо и распахнул дверь. «Элтон! – истошно орал он. – Элтон, проснись!» Майкл боялся, что система вышла из строя, но, подбежав к пульту управления, увидел на ЭЛТ-мониторе дрожащие зеленые полосы и застыл, не веря своим глазам. Через другую дверь в диспетчерскую ввалился заспанный Элтон.

Из-за чего же погасли прожекторы?

Майкл бросился к щитку и тут же понял, в чем дело: главный рубильник отключился! Стоило включить его, прожекторы снова загорелись.

На рассвете Майкл представил Иену Паталу отчет о случившемся. Вариант со скачком напряжения идеально соответствовал задаче-минимум: не допустить, чтобы Иен нагрянул в Щитовую с проверкой. Теоретически скачок напряжения, действительно, мог спровоцировать отключение рубильника, но в этом случае в системном журнале появилась бы соответствующая запись, а ее не было. Другим вариантом было короткое замыкание, но тогда повторное включение рубильника не решило бы проблему – система тут же вышла бы из строя. Утром Майкл обследовал каждый контакт, вычистил выпускные клапаны и зарядил конденсаторы. Все, абсолютно все оказалось исправным.

– Сюда кто-то заглядывал? Ты что-нибудь слышал? – спросил он Элтона, но тот лишь головой покачал.

– Нет, Майкл, я же спал в подсобке, а проснулся, услышав твои крики.

Продолжить работу над передатчиком удалось только во второй половине дня. Из-за суматохи с прожекторами Майкл почти забыл о припаянном к мэйнфрейму чипе, но его содержимое заново убедило в важности эксперимента. Майкл выбрался из Щитовой и пошел искать провод, минувшей ночью сброшенный с мостков. Вон он, на том же месте лежит! Майкл соединил его с медным проводом, который уходил к антенне, вернулся в Щитовую, проверил по журналу частоту и надел наушники.

Через два часа потный, раскрасневшийся от волнения Майкл разыскал в казарме Питера. Тот сидел на койке и крутил нож. В казарме не было ни души. Питер едва взглянул на приятеля. «Да что с ним? Что стряслось? – недоумевал Майкл. – Он будто хочет кого-то зарезать, но не может решить, кого именно! Кстати, почему в Колонии такая тишина? Где все? Я опять не в курсе!»

– В чем дело? – апатично спросил Питер, продолжая крутить нож. – Очень надеюсь, новости хорошие!

– Питер… – От волнения Майкл давился словами. – Питер, ты только послушай!

– Майкл, ты хоть представляешь, что творится в Колонии?! Что еще случилось?

– Эми! Ты должен услышать про Эми!

39

Майкл привел Питера в Щитовую и сел за пульт управления. «Паучок», который Сара извлекла из шеи девочки, лежал разобранным на куске мягкой кожи неподалеку от монитора.

– Сейчас покажу источник питания. Умопомрачительная штука! – Майкл взял пинцет и извлек из передатчика крошечную металлическую капсулу. – В жизни таких батареек не видел. Вероятно, ядерная, учитывая срок службы.

– Так они же опасны! – Питер вздрогнул.

– Очевидно, не для Эми. Батарейка очень долго была в ее теле!

– Что значит «долго»? – Питер недоуменно взглянул на приятеля, лицо которого буквально пылало от возбуждения. Лучше бы взял себя в руки и нормально на вопросы отвечал! – Год?

Майкл таинственно улыбнулся.

– Погоди, ты еще самого интересного не знаешь! – Он снова повернулся к разобранному «паучку» и стал объяснять: – Батарейку и передатчик ты уже видел, а остальное… Сперва я решил, что это схема памяти, но портам мэйнфрейма она не соответствует – слишком маленькая. Пришлось припаивать!

Несколько ударов по клавишам, и Майкл вызвал на экран свойства схемы.

– Итак, на схеме две директории, большая и маленькая. Сейчас увидишь содержимое маленькой.

На экране появилась длинная цепочка цифр и букв.

– Ничего не понимаю! – буркнул Питер.

– Это потому что здесь пробелы опущены, а часть данных перегруппирована. Наверное, тут какой-то сбой, я же припаивал схему к материнке и, боюсь, немного повредил. В общем, кое-что пропало, но из оставшегося можно почерпнуть много любопытного.

Майкл открыл второе окно, и Питер увидел те же цифры и буквы, но в преобразованном виде.

ЭМИ БФ

СУБ 13

ПР НОЙ НИИИЗМС ЮЗО

Ж 50 ФНТ

– Эми БФ, – вслух прочел Питер. – Эми?

– Да, так зовут нашу девочку, – кивнул Майкл. – Насчет БФ не уверен, но, думаю, это значит бесфамильная. Ко второй и третьей строчкам вернусь чуть позже, а вот последняя абсолютно ясна – женский пол, вес пятьдесят фунтов. Вес соответствует параметрам пяти-шестилетнего ребенка. Думаю, именно в таком возрасте ей подсадили передатчик.

Питеру условные сокращения ничего не говорили, но Майкл рассуждал так уверенно, что приходилось верить ему на слово.

– Получается, она носила тот «паучок» лет десять?

– Не совсем… – Майкл продолжал улыбаться. – Не торопись, ты же еще почти ничего не видел! Лучше я постепенно буду объяснять. Так, с первой директорией все. Информации в ней немного, и она далеко не самая интересная. Директория номер два – настоящий склад данных, в ней около шестнадцати терабайтов или шестнадцать триллионов байтов.

Майкл нажал на клавишу, и по экрану поплыли плотные колонки цифр.

– Здорово, правда? Сперва я думал, данные закодированы, но это не так. Здесь реальные числа, только единым массивом, как в первой директории. – Майкл остановил прокрутку колонок и ткнул пальцем в экран. – Ключом для меня стало вот это число, оно идет первым и повторяется до конца колонки.

– Девятьсот восемьдесят шесть? – всмотревшись в экран, спросил Питер.

– Почти правильно! Девяносто восемь целых шесть десятых, если быть до конца точным. Никаких ассоциаций не возникает?

– Нет, – покачал головой Питер.

– Девяносто восемь целых шесть десятых – нормальная температура тела по старой шкале Фаренгейта. Теперь смотрим на соседнюю колонку: семьдесят два, по всей вероятности, частота пульса. Затем давление, частота дыхательных движений, какие-то характеристики почек, мозговой деятельности – Сара разберется. Гораздо важнее то, что данные сгруппированы небольшими массивами. Вот, по первой цифре видно, где заканчивается один и начинается другой. Видимо, паучок служил чем-то вроде монитора состояния организма, поставлявшего информацию в мэйнфрейм. Похоже, Эми была чьей-то пациенткой.

– Пациенткой? Как в Больнице? – нахмурившись, переспросил Питер. – Так за пациентами не наблюдают!

– Это сейчас так не наблюдают! Дальше начинается самое интересное. В общей сложности на схеме пятьсот сорок пять тысяч четыреста шесть мини-массивов. Передатчик активизировался каждые девяносто минут. Остальное – элементарная арифметика. Умножаем шестнадцать циклов в день на триста шестьдесят пять дней в году.

Питер чувствовал, что вычерпывает море чайной ложкой.

– Извини, Майкл, но я не понимаю, о чем речь.

– Речь о том, что эта штуковина мерила температуру Эми каждые полтора часа на протяжении девяноста трех лет с лишним лет, – повернувшись к Питеру, объяснил Майкл. – Девяносто три года четыре месяца и двадцать один день, если уж совсем точно. Эми БФ сто лет!

* * *

Потрясенный невероятной новостью, Питер рухнул на стул, но понял, что сидит, лишь когда удалось сосредоточиться на лице Майкла.

– Это невозможно!

– Хорошо, невозможно, – пожал плечами Майкл. – Но другого объяснения просто нет. Помнишь сокращение НИИИЗМС из первой директории? Оно обозначает Научно-исследовательский институт инфекционных заболеваний Медицинской службы. Я с ним сталкивался, потому что на посту Аварийки полно литературы, изданной НИИИЗМС, – техническая документация, справочники по эпидемиологии и так далее. – Майкл повернулся к экрану и показал на первую строку. – Видишь длинную цепочку чисел? Это цифровая подпись мэйнфрейма.

– Какая-какая подпись?

– Можно считать ее адресом системы, к которой обращается этот передатчик. Кажется, бессмыслица, случайный набор цифр, но при внимательном рассмотрении всплывают интересные вещи. В «паучке» наверняка есть встроенная локационная система, подключенная к спутнику, – ничего особенного, обычная военная примочка. Короче, набор цифр на деле является географическими координатами – широтой и долготой. Тридцать семь градусов шесть минут северной широты и сто семь градусов сорок девять минут западной долготы. Обратимся к карте… – Майкл свернул окна, застучал по клавишам и открыл новое приложение. Питер не сразу сообразил, что перед ним карта Северной Америки. – Вводим координаты… – На карте появилась черная решетка, разбившая ее на квадратики. Эффектным жестом пианиста Майкл оторвал пальцы от клавиш, а потом нажал Enter. Питер увидел ярко-желтую точку. – Вуаля! Юго-запад Колорадо, город Теллурид.

Название не говорило Питеру ровным счетом ничего.

– И что с того?

– Колорадо, Питер, самое сердце ЦКЗ!

– Какого еще ЦКЗ?

– Не «какого», а «какой»! – раздраженно поправил Майкл. – Тебе нужно срочно повторить историю с географией! ЦКЗ – Центральная карантинная зона. Там началась эпидемия. Первые вирусоносители появились именно в Колорадо.

Голова у Питера гудела так, словно лошадь копытом ударила.

– Майкл, пожалуйста, не так быстро! Хочешь сказать, Эми оттуда?

– Думаю, да. Передатчик рассчитан на небольшое расстояние, значит, в момент, когда его подсаживали, Эми была неподалеку, буквально в паре миль от Теллурида. Куда важнее понять, зачем его подсадили.

– Чума вампирья, ты меня спрашиваешь?

Майкл выдержал паузу и внимательно всмотрелся в лицо Питера.

– Скажи-ка, ты когда-нибудь думал о том, кто такие вирусоносители? Не об их злодеяниях, а о том, кто они такие?

– Твари бездушные!

– Да, это общепринятая версия, – кивнул Майкл. – Но вдруг все сложнее? Девочка Эми явно не вирусоносительница, в противном случае мы все бы уже погибли. Но ты сам видел, с какой скоростью она поправляется, да и во мраке среди пикировщиков как-то выжила… А как ты объяснишь то, что она, почти столетняя, выглядит максимум на четырнадцать? Военные что-то с ней сделали. Что и как, не знаю, но сделали. Передатчик-то на военной частоте вещал! Вдруг ее инфицировали, а потом вернули в нормальное состояние? Вдруг… – Майкл снова вгляделся в лицо Питера. – Вдруг она – наше спасение?

– Ну, это ты загнул!

– Не уверен… – Майкл поднялся и взял со стеллажа блокнот. – Я тут просмотрел старый вахтенный журнал: захотелось выяснить, не принимали ли сигналы на той частоте. Так, подозрение возникло… И интуиция не подвела: восемьдесят лет назад в Колонии поймали сигнал радиомаяка, вещавшего на той частоте. Оказывается, это военная частота сигналов бедствия. Сообщение закодировали древней азбукой Морзе, но тут есть текст. – Майкл открыл журнал на заложенной странице и показал Питеру запись: «Если найдете ее, доставьте сюда». – Знаешь, в чем главный прикол? Тот радиомаяк до сих пор вещает! Поэтому я и тянул с разговором – решил поднять провод на Стену и поймать нормальный сигнал.

Питер оторвал глаза от журнала и встретился взглядом с Майклом.

– Что он делает?

– Вещает, передает те же самые слова: «Если найдете ее, доставьте сюда».

Питеру казалось, мозги превращаются в овечий сыр.

– Как же он может вещать?

– Там кто-то есть, Питер! Неужели ты до сих пор не понял?! – Майкл победоносно улыбнулся. – Девяносто три года назад был нулевой год, начало эпидемии. Так вот, девяносто три года назад, весной нулевого года в Теллуриде, штат Колорадо, кто-то подсадил передатчик с ядерной батарейкой в шею шестилетней девочки. Эми пришла к нам из Старого времени, а этот кто-то до сих пор сидит в карантинной зоне. На протяжении девяноста трех лет он не прекращал попыток ее вернуть.

40

Близилась полночь. Колония словно вымерла: из-за комендантского часа все, кроме Охранников, сидели по домам. На Стене, похоже, все было спокойно. После разговора с Майклом Питер постарался осмыслить ситуацию. Сам на ночную вахту он не заступил, и его не вызвали, хотя вряд ли кто-то догадался бы, что Питер сидит у Майкла в Щитовой или из трейлера ФАЧС следит за карцером. Из-за нехватки людей Иен поставил лишь одного Охранника, Гейлина Страусса. Впрочем, Питер глубоко сомневался, что Сэм, Мило и другие предпримут что-нибудь до рассвета. К тому времени он планировал уйти.

В отличие от карцера, Больницу караулили два Охранника, по одному у каждого входа. Дейл Левин нес вахту на Стене, поэтому попасть в здание Питер даже не мечтал. К счастью, Сарины перемещения никто не контролировал. Питер спрятался в кустах у стены Инкубатора и стал ее ждать. Он почти потерял терпение, когда дверь, наконец, открылась и Сара вышла на крыльцо. Девушка о чем-то договорилась с Охранником, Беном Чоу, и быстро зашагала по дорожке, очевидно направляясь домой перекусить. Питер шмыгнул следом, но приблизился и окликнул, лишь убедившись, что их никто не видит.

– Пойдем со мной! – шепнул он и повел девушку в Щитовую, где ждали Майкл с Элтоном. Майкл рассказал сестре то же самое, что несколько часов назад Питеру. Когда заговорил о радиомаяке и повторяющемся сообщении, Сара взяла у него вахтенный журнал и прочла запись.

– Допустим, – кивнула она.

– Что значит «допустим»? – нахмурился Майкл.

– Не думай, я тебе верю и в правоте твоей не сомневаюсь! Только к чему вся эта информация? Колорадо ведь в тысяче миль отсюда, верно?

– Примерно в трехстах, – уточнил Майкл.

– Как же туда добраться?

Майк сделал паузу и посмотрел не на сестру, а на Элтона. Тот явно почувствовал взгляд и кивнул.

– Настоящие проблемы начнутся, если мы туда не доберемся, – глухо проговорил Майкл и рассказал о том, что творится с аккумуляторами.

Лицо Питера казалось отрешенным и равнодушным, хотя на самом деле он чувствовал полную безысходность. Ну конечно, конечно, аккумуляторы разрушаются! К этому все шло. Он и сам предчувствовал: грядет что-то страшное. А эта Эми, Девочка ниоткуда, неспроста появилась в Колонии именно сейчас. Таких совпадений не бывает! Теперь оставалось лишь действовать по ситуации…

Все молчали, огорошенные ужасной новостью.

– Кто еще в курсе? – спросил Питер Майкла.

– Пока только мы. А еще… твой брат.

– Ты обсуждал это с Тео?

– Да, – кивнул Майкл, – и давно об этом жалею. Тео велел ничего тебе не рассказывать, поэтому до сегодняшнего дня я молчал.

«Разумеется, Тео знал!» – с досадой подумал Питер.

– Он не хотел пугать людей, – объяснил Майкл. – Мол, выхода все рано нет, а панику сеять необязательно.

– По-твоему, выход есть?

Майкл протер глаза кончиками пальцев. «Он устал, – подумал Питер. – Мы все устали. Конечно, вторые сутки без сна!»

– Питер, ты прекрасно понимаешь, что у меня на уме. Сигнал, вероятно, подается автоматически, но вдруг в Колорадо остались военные? При нынешнем раскладе бездействие равно самоубийству. К тому же если в молле Эми впрямь спасла тебя от пикировщиков, то, думаю, сможет всех нас защитить.

Питер повернулся к Саре. Новость она восприняла на удивление сдержанно – никаких криков, слез, эмоций. Впрочем, она же медсестра, профессия обязывает, это Питер знал не понаслышке.

– Сара, ты чего молчишь?

– Что?

– Ты наблюдала за Эми почти двое суток. Как, по-твоему, кто она?

– Проще сказать, кем эта девочка не является, – устало вздохнула Сара. – Все всяких сомнений, она не пикировщик, но и не обычный человек, учитывая то, как быстро затягиваются ее раны.

– Почему она не разговаривает? Есть какая-то причина?

– Я ничего конкретного не увидела. Если Майкл прав и ей действительно сто лет, она могла просто разучиться.

– К ней кто-нибудь заглядывал?

– Нет, со вчерашнего дня никто не приходил. Мне кажется… – Сара запнулась. – Кажется, люди ее боятся.

– Ты тоже?

– Питер, с какой стати мне ее бояться?

Он и сам не знал – непонятный вопрос вырвался автоматически.

– Мне пора возвращаться, пока Бен тревогу не поднял, – объявила Сара и коснулась плеча Майкла. – Постарайся отдохнуть! Элтон, и ты тоже. Вы оба ужасно выглядите. – В шаге от двери Сара снова повернулась к Питеру. – Слушай, ты это серьезно? Ну, о походе в Колорадо?

Ответ «Конечно, нет!» напрашивался сам собой. Тем не менее все только что сказанное убеждало в обратном. Питер почувствовал себя так же, как у библиотеки, когда Тео спросил: «Ты голосуешь за или против?»

– Если ты серьезно, то на твоем месте я не стала бы мешкать и побыстрее сбежала бы из Колонии! – выпалила Сара и выскользнула из Щитовой.

После ее ухода воцарилась полная тишина. Питер чувствовал, что Сара права, тем не менее пока не разобрался в ситуации с множеством составляющих: девочка Эми; голос, объявивший, что мама по нему скучает; разрушающиеся аккумуляторы, о которых знал Тео; радиосообщение, которое прилетело из прошлого, то есть пересекло не только пространство, но и время… Составляющих хватало, но в единое целое они пока не складывались: отсутствовало главное, связующее звено.

Питер понял, что смотрит на Элтона. С самого начала разговора слепой не проронил ни слова. Неужели уснул?

– Элтон!

– Да?

– Ты что молчишь?

– А мне нечего сказать. – Элтон поднял незрячие глаза. – Ты сам знаешь, с кем сейчас нужно поговорить. Вы, Джексоны, все такие – на лету схватываете.

Питер поднялся.

– Ты куда? – спросил Майкл.

– За ответом.

* * *

Санджею Паталу не спалось. Он лежал в постели, но не мог сомкнуть глаз.

Это все та Девочка ниоткуда! Она как-то проникла в его разум и заполонила мысли вместе с Бэбкоком и Легионом. «Каким еще Легионом? – удивился Санджей. – Почему я думаю о Легионе?» Он стал другим, непонятным, чужим самому себе. Хотелось… чего именно? Порядка. Спокойствия. Определенности. Пусть мир будет таким, каким кажется, а не чем-то совершенно иным. Что Джимми говорил о глазах девочки? Санджей точно помнил: в Больнице Приблудшая глаз не открывала. Зато теперь ее глаза были внутри Санджея, и он смотрел на происходящее сразу с двух ракурсов – со своего и чужого, внешнего и внутреннего. Перед внутренним взором появилась веревка. С какой стати он думает о веревке?

Санджей хотел найти Старика Чоу. Именно поэтому накануне вечером, пока Глория спала на кухне, он выскользнул из дома. Потребность разыскать Старика Чоу выманила из спальни, на первый этаж, во двор… Прожекторы! Едва Санджей переступил порог, они ослепили его, обожгли сетчатку, затопили сознание болью – не своей, а чужой. Отзвуки чужой боли разом стерли все мысли о Старике Чоу и Лавке. Сознание и воля отключились, и Санджей впал в транс. Что он делал, о чем и с кем говорил, вспоминалось обрывками, перепутанными не хуже, чем карты в колоде. Глория нашла его за домом: Санджей сидел в кустах и хныкал, как ребенок. «Что ты наделал, Санджей? Что ты наделал? Что ты наделал?» – скороговоркой повторяла она. Ответить Санджей не мог: в тот момент он ничего не помнил, но по бледному лицу и дрожащему голосу жены догадался: случилось непоправимое. Он совершил ужасный поступок, возможно, даже убийство. С помощью Глории Санджей вернулся в спальню и лишь на рассвете вспомнил, что натворил.

Он теряет рассудок!

Прошел день. Санджей понимал: избежать повторения вчерашней ночи и навести порядок в мыслях получится, лишь если он не будет спать, а еще лучше – будет двигаться. Никаких больше трансов! Нужно сопротивляться, сопротивляться из последних сил. На рассвете и позже, когда подкралась ночь, снизу слышались голоса. Глория… Иен… Бен Чоу… А где Джимми Молино? Но воля ослабла, и вокруг Санджея словно надулся гигантский пузырь: все мгновенно оказалось за пределами досягаемости. Время от времени перед глазами вставало испуганное лицо Глории, а в ушах звучал ее голос. «Санджей, сказать им про винтовки или лучше не стоит? Что делать, ума не приложу! Санджей, ответь мне, пожалуйста!» Но он не мог, потому что знал: одно-единственное слово – и пузырь лопнет.

Ушла… Глория ушла, и Маусами, и все остальные. Его Маусами. Сознание Санджея цеплялось за образ дочери, но не взрослой, а новорожденной – живого теплого комочка, который ему вручила Пруденс Джексон. Когда образ растаял, Санджей наконец закрыл глаза и во тьме услышал голос Бэбкока: «Санджей… Стань моим!»

Вот он снова на кухне из Старого мира. «Санджей, ты закрыл глаза, – шептала умирающая воля. – Ни в коем случае нельзя закрывать глаза!» Поздно! Санджей опять увидел секретный сон. Толстуха без умолку трещала по телефону и глотала дым, а он сжимал в руке нож. Большой, с тяжелой рукоятью, таким он запросто вырежет слова из дряблого горла толстухи. Она мигом хохотать перестанет!

«Приведи их ко мне, Санджей! – запел во тьме голос. – По одному приведи, тогда будешь жить так, и никак иначе».

Толстуха сидела за столом и смотрела на него заплывшими жиром глазками. «Нож-то че схватил? – спросила она, выпуская струйку сизого дыма. – Напугать меня вздумал?»

«Убей ее! Убей и освободись!»

Он бросился к толстухе, занес нож и… что-то случилось. Нож застыл в воздухе, холодно мерцая лезвием. Какая-то сила сковала Санджея и остановила руку. Толстуха хохотала. Он дергал нож, суетился, но, увы, ничего не получалось. Изо рта толстухи валил сизый дым. Она хохотала, хохотала, хохотала…

Санджей открыл глаза. Сердце неслось бешеным галопом, каждый нерв трепетал, как струна. Сердце, сердце!

– Санджей! – В спальню вошла Глория с фонарем в руках. – В чем дело, Санджей?

– Позови Джимми!

Глория склонилась над кроватью – ее перекошенное от страха лицо оказалось в каких-то дюймах от Санджея.

– Он погиб, Санджей! Неужели не помнишь? Джимми погиб.

Санджей откинул одеяло, вскочил с кровати и застыл посреди комнаты, раздираемый дикой силой. Окружающий мир полон всякой всячины. Вот кровать, вот комод, вот женщина по имени Глория, его жена… Чем он занимался? Куда хотел пойти? Зачем звал Джимми? Джимми погиб. Умер, так же, как Старик Чоу, Уолтер Фишер, Су Рамирес, Полковник, Тео Джексон, Глория, Маусами и даже он сам – все умерли. Санджей раскрыл страшную тайну, постиг горькую истину: окружающий мир вовсе не реальность. Это мир снов, тончайшая вуаль из света, звука и материи, за которой скрывается мир настоящий. Герои смертного сна – вот кто они, а снится сон Приблудшей, Девочке ниоткуда. Окружающий мир – это сон, и все они ей снятся.

– Глория! – прохрипел Санджей. – Помоги мне!

* * *

В Тетушкиной кухне по-прежнему горел фонарь, свет которого падал на землю разграфленными желтыми прямоугольниками. Питер постучал, затем вошел и аккуратно притворил за собой дверь.

Тетушка сидела за кухонным столом, но не писала в дневнике и не пила чай. Услышав шаги, она подняла голову, машинально потянулась за очками и водрузила на нос подходящие.

– Питер! Я так и думала, что ты заглянешь.

– Тетушка, откуда тебе про нее известно? – спросил Питер, усевшись напротив.

– Про кого именно?

– Ну, Тетушка, ты отлично понимаешь, про кого!

– Ты о Приблудшей? Наверное, слышала от кого-то. – Тетушка махнула рукой. – Вроде от Молино, как бишь, как его, Джимми? Да, он заглядывал.

– Я не о том… Ты еще два дня назад сказала: она идет. Дескать, я знаю, кто она такая.

– Я так сказала?

– Да, Тетушка. Именно так.

– Сейчас уже и не вспомню, – озадаченно проговорила старуха. – Два дня назад?

– Тетушка… – раздраженно выпалил Питер, но она примирительно подняла руку.

– Ладно, ладно, не кипятись! Дай немного подурачиться, я же сто лет себе такого не позволяла! – Тетушка буквально впилась взглядом в Питера. – Похоже, ты сам все понял… Прежде чем услышишь мое мнение, скажи: по-твоему, кто эта девочка? Кто она такая?

– Эми?

– Не знаю, как ее зовут, но, если хочешь, пусть будет Эми.

– Тетушка, я не представляю, кто она!

– Разумеется, не представляешь! – усмехнулась старуха, сделала большие глаза, а потом закашлялась. Питер вскочил, чтобы похлопать ее по спине, но она лишь отмахнулась. – Сиди-сиди! Ничего страшного, просто голос садится. – Тетушка прочистила горло. – Это тебе и нужно выяснить. Каждому человеку приходится что-то выяснять, решать какие-то задачи. Твоя задача – эта девочка.

– Майкл говорит, ей почти сто лет!

– Тогда смотри в оба! – кивнула старуха. – Не позволяй этой Эми командовать, хотя она, конечно, старше и опытнее.

Ничего он от нее не добьется! Разговаривать с Тетушкой вообще непросто, а сегодня особенно. Такой оживленной Питер ее не видел. Она ведь даже чай не предложила!

– Тетушка, в прошлый раз ты сказала кое-что еще, – гнул свое Питер. – Про надежду. Ну, что она есть всегда.

– Вполне возможно. Это очень в моем духе.

– Наша надежда – Эми?

– Трудно сказать. – Старуха поджала бледные губы. – Это не только от нее зависит.

– А от кого еще?

– От тебя! – заявила Тетушка и, не дав Питеру опомниться, продолжила: – Ну, не делай такое несчастное лицо! В тупик не заходит лишь тот, кто ничего не ищет! – Она отодвинула стул и с видимым трудом встала. – Пойдем, кое-что покажу. Вдруг натолкнет на верные мысли?

Тетушка привела его в спальню. Как и в других комнатах, здесь царили чистота и беспорядок, обладающий собственной, проверенной годами логикой. У стены стояла кровать под пологом; продавленный матрас, судя по всему, набит одной соломой. Рядом на деревянном стуле горел фонарь. Помимо кровати и стула в спальне был комод, заставленный случайными на первый взгляд предметами. Вот старая бутылка с непонятной надписью «Кока-кола», напечатанной наклонным шрифтом на поблекшем ярлыке, вот металлическая банка с булавками, вот челюсть какого-то зверька, вот округлые, сложенные пирамидкой камешки.

– Мои душевные лекарства! – объявила Тетушка.

Они стояли рядом в тесной комнатке, и Питер чувствовал себя великаном: Тетушкина макушка с белым облаком волос едва доставала ему до плеч.

– Так моя мама называла любимые безделушки. «Держи душевные лекарства под рукой», – частенько наставляла она. – Тетушка показала на комод. – Откуда взялись эти, уже не вспомню. Фотография, конечно же, другое дело. Ее я с собой на поезде привезла.

Фотография находилась в самом центре: ею Тетушка дорожила больше всех остальных «лекарств». Питер осторожно взял снимок и чуть наклонил к окну, чтобы поймать луч прожектора. Потускневшая исцарапанная рамка явно предназначалась для формата побольше. «Наверное, сначала никакой рамки не было», – подумал Питер, разглядывая пару на лестнице у кирпичного дома: мужчина обнимал за плечи стоящую рядом женщину. Очевидно, снимок делали зимой: оба были в толстых куртках, а тротуар перед домом запорошило снегом. Время и солнце давно превратили все цвета в блекло-коричневый, но Питер понял: мужчина и женщина темнокожие, как Тетушка. У обоих типично джексоновские волосы, причем у женщины почти такие же короткие, как у мужчины. Женщина улыбалась прямо в объектив, а мужчина смотрел на нее и, похоже, хохотал. «Будто кусочек смеха на фотографию поймали», – подумал Питер. Снимок дышал верой, надеждой, любовью, а еще тайной, которая чувствовалась в счастливой улыбке женщины и трогательном внимании мужчины. Питер вгляделся пристальнее: поза женщины и округлость ее живота объясняли, в чем дело. Фотограф запечатлел не двоих, а троих: женщина ждала ребенка.

– Монро и Анита, – представила Тетушка. – А это наш дом. Филадельфия, Уэст-Лавир, номер две тысячи сто двадцать один.

– А это ты? – спросил Питер, показав на живот женщины.

– Конечно, кто же еще?

Питер вернул фотографию на место. Жаль, что у него нет такой же – на память о родителях! Тео – другое дело, его лицо и голос Питер еще не забыл. Стоило вспомнить брата, как перед глазами вставал последний вечер на энергостанции. Усталый встревоженный Тео сел на краешек койки и осмотрел его лодыжку: «На вид получше. Опухоль спала, – сказал он и лукаво улыбнулся: – Верхом ехать сможешь?» Питер знал, что пройдет время, совсем немного, и воспоминания сотрутся, как краски на Тетушкиной фотографии. Сперва исчезнет голос Тео, затем померкнет образ, и в итоге останется одно имя.

– Так, она где-то здесь… – Тетушка, кряхтя, опустилась на колени и вытащила из-под кровати коробку. – Питер, помоги встать!

Питер взял ее за локоть и осторожно поднял на ноги, а затем наклонился за коробкой. Хм, обычная коробка из-под обуви с плотно закрывающейся крышкой…

– Ну, открывай! – велела Тетушка, сев на край кровати. Ее босые ноги едва касались пола, совсем как у Маленькой в Инкубаторе.

Питер послушался. То, что в коробке бумаги, он уже знал, но там оказались не просто бумаги, а карты, целая стопка карт.

Осторожно, даже опасливо, Питер взял лежавшую сверху. Сухая, как осенний лист, затертая чуть ли не до дыр, а сгибы хрупкие – одно неосторожное движение, и рассыплется. По верхнему краю шли слова: «Автомобильная ассоциация Америки, Южная Калифорния и Лос-Анджелес».

– Это папины карты, он их в экспедиции брал.

Питер бережно доставал одну карту за другой и перекладывал на комод. «Национальный парк Сан-Бернардино», «Лас-Вегас и пригороды», «Южная Невада», «Лонг-Бич», «Бухта Сан-Педро и порт Лос-Анджелес», «Пустыни Калифорнии», «Национальный заповедник Мохаве»… Последней, на самом дне коробки, лежала «Карта Центральной карантинной зоны», изданная по заказу Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям.

– Не понимаю, – покачал головой Питер. – Откуда они у тебя?

– Твоя мать принесла незадолго до смерти. – Тетушка по-прежнему сидела на кровати и, положив руки на колени, следила за Питером. – Она знала тебя как облупленного, пожалуй, лучше, чем ты сам себя знаешь. Сказала мне: «Отдашь, когда он будет готов».

«Она не представляет, что невольно задела больное место!» – подумал Питер, а вслух сказал:

– Ты, наверное, ошиблась. Мама имела в виду Тео. Коробка для него.

– Нет, Питер… – Тетушка покачала головой и улыбнулась очаровательной беззубой улыбкой. В свете прожекторов облачко седых волос сияло, словно нимб. – Коробка для тебя, Пруденс велела отдать ее тебе.

Много позднее Питер удивлялся собственным ощущениям. В тот вечер среди Тетушкиных «душевных лекарств» он чувствовал, что время открывается ему, словно книга, вспоминал последние часы матери, ее руки, хриплое дыхание и умоляющие слова: «Позаботься о своем брате, Тео! Он не такой сильный, как ты!» До сих пор казалось, она выразилась четко и ясно, но теперь Питер увидел ту сцену под другим углом, и мамины слова приобрели совершенно иной смысл и значение: «Позаботься о своем брате Тео!»

Размышления прервал громкий стук в дверь.

– Тетушка, ты кого-то ждешь?

– В такой час? – нахмурилась старуха.

Питер быстро засунул карты в коробку, задвинул ее под кровать и лишь у двери, увидев за сетчатым экраном Майкла, удивился: зачем такая конспирация? Майкл юркнул в прихожую и взглянул на старуху, которая стояла, неодобрительно скрестив руки на груди.

– Привет, Тетушка! – прохрипел он, запыхавшись от быстрого бега.

– И тебе привет, грубиян! Врываешься ко мне посреди ночи и приветы кидаешь! Нормально поздороваться не можешь?

– Извини! – Пристыженный Майкл залился краской. – Как поживаешь, Тетушка?

– Все в порядке, спасибо!

Майкл взглянул на Питера и, понизив голос, спросил:

– Можно тебя на два слова?

Едва Питер с Майклом вышли на крыльцо, из тени вынырнул Дейл Левин.

– Расскажи Питеру, что ты видел! – велел Майкл.

– Дейл, в чем дело?

– Слушай, – опасливо оглянувшись по сторонам, начал Левин, – не следует мне это говорить, и вообще на Стену пора возвращаться, но, если собираешься вытаскивать отсюда Калеба с Алишей, дождись рассвета. На воротах я помогу.

– Что стряслось? Говори же!

– Винтовки! – вместо Дейла выпалил Майкл. – Иен решил вооружить Охрану винтовками.

41

В Больнице старшая медсестра Сара Фишер наблюдала за девочкой. Эми… Ее зовут Эми. Эту невероятную столетнюю девочку зовут Эми. «Ты Эми? – спросила Сара. – Так тебя зовут?»

«Да, – ответили карие глаза, а губы дрогнули в улыбке. Как давно ее не называли по имени! – Я Эми».

Саре очень хотелось переодеть девочку во что-то получше сорочки: а то имя есть, а ни одежды, ни обуви нет. Эх, следовало подумать об этом до возвращения в Больницу! Эми была пониже, постройнее и узкобедрая, как мальчишка, но Сара тут же вспомнила про любимые брюки для верховой езды. На ней они сидели в обтяжку, а Эми пришлись бы в самый раз, если, конечно, ремень потуже затянуть. Нет, перво-наперво девочку нужно вымыть и постричь.

В словах Майкла Сара не сомневалась ни секунды. В Колонии любили повторять: «Майкл – это Майкл», имея в виду, что он слишком, чересчур умен. Майкл никогда не ошибался. Сара понимала: рано или поздно это случится – человек не может постоянно оказываться прав! – и вздрагивала при мысли о том, как младший брат переживет этот день. Ежесекундное стремление к правде и желание решить каждую проблему обернется против него. Саре вспоминались башни из кубиков, которые они строили в Инкубаторе, а потом выдергивали нижний кубик и смотрели, как башня рушится. Сколько кубиков ни поставь, рассыпались они на глазах! Вероятно, нечто подобное произойдет и с Майклом: ошибка сразит его наповал. В этот момент брату понадобится поддержка, совсем как утром, когда они увидели тела погибших родителей. Тогда Сара поддержать его не сумела…

Сара не лукавила, когда говорила Питеру, что не боится девочку. Нет, поначалу страх был, но по мере того, как часы дежурства перерастали в дни, он превращался в нечто иное. В присутствии этой непонятной девочки, этой Эми, которая умела разговаривать без слов, Сара чувствовала утешение и надежду. Девушке казалось, она не одинока, даже больше: люди мира не одиноки, скоро они все очнутся от страшного сна и заживут новой жизнью.

Близился рассвет. Очевидно, вчерашняя атака не повторилась, иначе Сара услышала бы крики. Умирающая ночь затаила дыхание, выжидая, что случится дальше. На полную откровенность осторожная Сара не решилась и ни Питеру, ни Майклу, ни кому другому не рассказала о том, что случилось за миг до отключения прожекторов. Эми лежала, свернувшись калачиком, но тут села так резко, словно ее током ударило. Сара только успела задремать, как проснулась от звука, который издавала девочка: глухой монотонный стон вырывался словно из самой груди. Сара бросилась к Эми. «В чем дело? Тебе больно? Поранилась?» – спрашивала она, но девочка не отвечала. Карие глаза стали огромными и, очевидно, не видели Сару. На улице что-то творилось – в палате стало темнее, со стороны Стены послышались крики и чьи-то торопливые шаги. Сара чувствовала, в Колонии происходит страшное, но не могла даже отвернуться, ведь это страшное как в зеркале отражалось в пустых глазах девочки и горестном, рвущемся из ее души стоне. Непонятное продолжалось несколько минут – по словам Майкла, две минуты пятьдесят шесть секунд, больше напоминающие вечность, – и закончилось так же внезапно, как началось. Эми затихла и свернулась калачиком на койке.

Сара сидела за столом в приемной и, вспоминая минувшую ночь, гадала, следовало ли рассказать все Питеру. На крыльце раздались голоса. Девушка выглянула в окно: Бен сидел у двери с арбалетом на коленях – она давно вынесла Охраннику стул, – а те, к кому он обращался, стояли ниже, их из приемной видно не было. «Что вы тут делаете? – недовольно спросил Бен. – Про комендантский час не слышали?» Едва Сара встала на цыпочки, чтобы рассмотреть ночных гостей, как Бен вскочил и угрожающе поднял арбалет.

* * *

От тени к тени, от дерева к дереву – Питер с Майклом прокрались по трейлерному парку и добежали до карцера.

Охранник исчез, оставив дверь приоткрытой.

Питер скользнул внутрь и у дальней стены увидел связанного по рукам и ногам человека – беднягу оглушили, связали и поставили в качестве наживки. Секундой позже слева от Питера возникла Алиша и опустила заряженный арбалет.

– Где тебя носило? – недовольно поинтересовалась она.

За Алишей стоял Калеб с ножом в руках.

– Долгая история. По дороге расскажу. – Питер показал на связанного Охранника, в котором узнал Гейлина Страусса. – Вижу, вы без меня начали! Что вы с ним сделали?

– Ничего такого, что он вспомнит, когда проснется.

– Иену известно про винтовки, – объявил Майкл.

– Я так и знала, – кивнула Алиша.

Питер объяснил, какой у него план. Сначала они заберут из Больницы Сару с Эми, затем возьмут в конюшне лошадей. Перед Первым утренним колоколом Дейл, несущий вахту на Стене, объявит ложную тревогу. Они воспользуются суматохой, выскользнут за ворота, засветло доберутся до энергостанции и там решат, что делать дальше.

– А я недооценивала Дейла, – покачала головой Алиша. – У него куда больше пороха, чем мне казалось. – Она взглянула на Майкла. – Тебя, Штепсель, тоже недооценивала. В жизни бы не поверила, что ты решишься вот так ворваться в карцер!

Все четверо выбрались на улицу. Занималась заря, и Питер понимал: у них в распоряжении лишь пара минут. Они быстро зашагали вдоль западной стены Инкубатора, чтобы хорошо видеть все здание, а самим оставаться незамеченными. Крыльцо оказалось пустым, парадная дверь – открытой. Из окон лился желтоватый свет фонаря. Тут они услышали крик.

Сара!

* * *

Первым в здание влетел Питер. В приемной не было ни души. Помимо перевернутого стула, следов погрома он не заметил. Из палаты донесся стон. Алиша с Калебом и Майклом только вошли в приемную, а Питер уже вихрем несся по коридору.

Эми сидела у дальней стены палаты и закрывала голову руками, точно заслоняясь от удара. Сара с разбитым в кровь лицом стояла на коленях. На полу валялись трупы.

Тут подоспели остальные, и перепуганный Майкл бросился к сестре.

– Сара!

Та попыталась ответить, но с помертвевших губ не слетело ни звука. Питер опустился на корточки рядом с Эми. Похоже, девочка не пострадала, но, стоило тронуть ее за плечо, отпрянула и замахала руками.

– Не бойся! Не бойся! – повторял Питер. – Все хорошо!

Только разве это хорошо? Что случилось в Больнице? Кто убил этих людей? Неужели они друг друга уничтожили?

– Это Бен Чоу, – объявила Алиша, склонившись над трупом. – Те двое – Сэм и Мило, а дальний – Джейкоб Кертис.

Бена зарезали, Мило с Сэмом ничком лежали в луже крови: обоим проломили затылки. Джейкоб лежал у койки Эми со стрелой в шее. Судя по всему, его застрелил Бен. На губах паренька до сих пор пузырилась кровь, в открытых глазах застыло удивление. В правой руке Джейкоб сжимал обрезок металлической трубы, облепленный красным с вкраплениями белого – кровью с кусочками мозга.

– Ни фига себе! – выпалил Калеб. – Всех перебили!

Больничная палата превратилась в кошмарное поле боя: на полу трупы и море крови, Джейкоб Кертис с трубой в руках… Эми по-прежнему жалась к стене. Майкл усадил Сару на койку.

– Сэм и Мило ворвались сюда. – Сара с трудом шевелила разбитыми губами – от каждого слова на зубах появлялась свежая кровь. – Мы с Беном хотели их остановить. Все было как-то… даже не знаю, как объяснить. Сэм избил меня. Потом в палату вошел кто-то еще.

– Джейкоб? – уточнил Питер. – Его тоже убили.

– Не знаю, я не знаю!

– Сейчас уже не важно, что именно здесь случилось, – сжав локоть Питера, проговорила Алиша. – Нам никто не поверит. Нужно уходить, причем немедленно!

Алиша мгновенно составила новый план. К воротам они близко не подойдут. Из Больницы Питер с Калебом отправятся в Лавку за веревкой и рюкзаками, заодно и для Эми что-нибудь захватят, а сама Алиша тем временем отведет остальных в условленное место, где они и встретятся.

У больничного крыльца маленький отряд разделился.

Дверь Лавки оказалась приоткрытой, замок висел на дужке – странно, но выяснять причину не позволяла ситуация. Питер с Калебом скользнули в темный, заставленный ящиками зал и, сделав пару шагов, увидели Старика Чоу и Уолтера Фишера. Шеи обоих стягивали веревки, привязанные к потолочным балкам, ноги болтались в нескольких дюймах от ящиков с книгами. Кожа посерела, языки вывалились… Очевидно, каждый накинул петлю на шею и шагнул в пустоту с ящиков, поставленных один на другой. Питер с Калебом точно к месту приросли, завороженные ужасным зрелищем.

– Ну и дела… – пролепетал Калеб.

Питер знал: Алиша права, уходить нужно немедленно. Вокруг творилось нечто жуткое. В Колонии свирепствовала беспощадная сила, способная захлестнуть их всех.

Молодые люди собрали все необходимое и выскользнули из Лавки. Лишь тут Питер вспомнил про карты.

– Иди к бреши! – велел он Калебу. – Я догоню.

– Нас уже наверняка ждут!

– Иди-иди, я вас разыщу.

Калеб умчался прочь, а Питер свернул на запад, к тетушкиному дому. На сей раз стучать он не стал, а сразу прошел в спальню. Тетушка спала, и на секунду Питер застыл в дверях, наблюдая, как она дышит. К счастью, карты так и лежали под кроватью. Питер быстро вытащил коробку и сунул в рюкзак.

– Питер!

Молодой человек замер. Тетушка не шевельнулась, даже глаз не открыла.

– Вот, отдохнуть прилегла.

– Тетушка…

– Для долгих прощаний сейчас не время! – заявила старуха. – Иди, настал твой черед!

* * *

Когда Питер добрался до бреши, небо на востоке начало розоветь. Его уже ждали. Алиша вылезла из туннеля под силовой магистралью и отряхнула одежду.

– Все готовы?

Со стороны Щитовой послышались шаги. Питер обернулся и вытащил нож. Из-за кустов вышла Маусами Патал с арбалетом на плече и рюкзаком за спиной.

– Я от Лавки вас выследила. Нам нужно спешить!

– Маус… – начала Алиша.

– Говори что хочешь, Лиш, я все равно с вами иду, – надменно объявила Маусами и повернулась к Питеру. – Ты веришь, что твой брат погиб?

Питер давно ждал этого вопроса.

– Нет, не верю.

– Вот и я тоже не верю! – Маус машинально погладила свой живот и покачала головой. Смысл жеста показался Питеру очевидным, словно он давно знал ее тайну. – Я не успела ему рассказать, но очень этого хочу.

Питер глянул на Алишу, которая наблюдала за ним и Маус с плохо скрытым раздражением.

– Маус идет с нами, – объявил он.

– Питер, это глупо! Вспомни, куда мы идем!

– Маусами теперь член моей семьи, так что тема закрыта.

На такое заявление контраргумента не нашлось.

– Ну и черт с вами, спорить все равно некогда! – буркнула Алиша, развернулась и первой направилась к туннелю, за ней гуськом Сара, Майкл, Калеб и Маусами. Замыкал маленькую колонну Питер.

Эми успела переодеться в джинсы, свитер и обуть сандалии. Вот она шагнула к люку следом за Маусами и, прежде чем скользнуть в туннель, умоляющим взглядом спросила Питера: «Куда мы идем?»

Колорадо… Центральная карантинная зона… Пока это были лишь названия, светящиеся точки на мониторе Майкла. Что за мир скрывался за ними, Питер даже вообразить не мог, а ведь Колонию и ее жителей следовало считать частью этого мира. Когда обсуждали поход в Колорадо, Питер представлял себе настоящую экспедицию: большой вооруженный отряд, подводы с продовольствием, как минимум одну разведгруппу, тщательно продуманный маршрут. Недаром же отец к своим экспедициям по полгода готовился! Увы, вышло совсем иначе: вместо резвых коней – собственные ноги, вместо детального плана – ворох старых карт. Они, жалкая горстка отверженных, выбирались из Колонии тайком, как преступники. Каковы их шансы добраться до Колорадо?

– Не знаю, – честно ответил Питер. – Но если не уйдем сейчас, то погибнем все.

Эми исчезла в туннеле, Питер потуже затянул ремни рюкзака, влез следом и, закрыв крышку люка, оказался в прохладной, пахнущей землей темноте. Туннель вырыли строители, чтобы сократить путь до силовой магистрали, но никто, кроме Полковника, не использовал этот проход почти сто лет. По словам Алиши, именно через туннель Полковник тайком выбирался из Колонии на охоту. Так раскрылась еще одна тайна.

Двадцать пять ярдов во мраке – и Питер попал в мескитовую рощицу.

Его уже ждали. Прожекторы погасли, небо серело в первых лучах утреннего солнца. Сразу за рощицей начинался горный массив, каменный монолит, безмолвный свидетель всего случившегося. Со стены доносились голоса Охранников – после Утреннего колокола на вахту заступала новая смена. «Дейл наверняка гадает, куда мы делись, – подумал Питер. – Если, конечно, уже не в курсе. Трупы-то быстро найдут!»

Алиша быстро захлопнула люк, закрыла на задвижку и присыпала листьями и сломанными ветками.

– Они бросятся в погоню! – шепнул Питер, сев рядом с ней на корточки. – Верхом… Нам не убежать!

– Знаю, – коротко ответила Алиша, судя по выражению лица, настроенная весьма решительно. – Мы должны первыми добраться до бункера с оружием. – Девушка поднялась и, кивнув остальным, повела отряд вниз по горному склону.

Часть VII

Темные земли

Однажды в полночь Вечность видел я –

Она Кольцом сверкала, блеск лия,

Бескрайний свет струя.

Под ней кружилось Время, словно тень:

Час, год и день

Движеньем сфер вращали весь наш мир

И все, что он вскормил.

Генри Воэн, «Мир»

(Перевод Д. В. Щедровицкого)

42

К подножию горы отряд спустился еще до полудня. Тропка, змеившаяся по восточному склону, конникам явно не подходила, а порой исчезала и она. Ярдах в ста над станцией часть горы точно ножом срезало – внизу лежала груда валунов. Путники приблизились к узкому каньону с вертикальными стенами, но дорогу к станции преградила отвесная скала. В поисках другого пути беглецы снова поднялись на гору, пряча лица от жаркого сухого ветра. Наконец нашлась еще одна тропка, по которой они и побежали со всех ног, не желая терять больше ни минуты.

К станции подошли не как обычно с юга, а с севера. За забором не было ни души.

– Что-нибудь слышишь? – спросила Алиша Питера.

– Нет, ни звука.

– Это потому что забор обесточен.

Ворота оказались открытыми, а за ними, под металлическим навесом конюшни, темнел небольшой холмик. Стоило беглецам приблизиться, часть холмика превратилась в жужжащее облако. Это же мул, облепленный мухами мул! Бедняга лежал на земле, потемневшей от собственной крови. Сара склонилась над трупом. Мула повалили на бок и перерезали горло. В зияющей ране ползали личинки, живот надулся от гнилостных газов.

– Труп пролежал на солнце как минимум пару дней, – объявила Сара, морщась от мерзкого запаха. Ей рассекли нижнюю губу, на передних зубах запеклась кровь, а под левым глазом багровел огромный синяк. – Без ножа тут не обошлось.

Питер повернулся к Калебу: круглые от ужаса глаза мальчишки впились в шею несчастного мула. Чтобы защититься от вони, Калеб чуть ли не до носа натянул ворот свитера.

– Это осел Зандера? На нем вы в поле ездили?

Калеб кивнул.

– Питер… – Алиша кивнула в сторону забора: там темнел второй холмик.

– Еще один мул?

– Нет…

Холмиком номер два был Рей Рамирес, точнее, его скелет и обуглившаяся плоть, которая до сих пор источала слабый запах горелого мяса. Рей стоял на коленях, просунув окоченевшие пальцы между проводов. Глядя на оскаленные зубы, можно было подумать, что Рамирес улыбается.

– Вот почему забор обесточен, – пробормотал Майкл. Мертвенно-бледный, он едва справлялся с тошнотой. – Его Рамирес закоротил, потому что в провода вцепился.

Люк оставили открытым. Беглецы спустились в диспетчерскую и по очереди обошли комнаты. Никаких повреждений – судя по мерцающим датчикам пульта управления, ток исправно поступал в аккумуляторы Колонии. Финн как сквозь землю провалился. Алиша провела их на склад и показала замаскированный полками аварийный люк. Лишь увидев ящики, Питер понял, как сильно боялся, что они исчезли. Алиша вытащила один и открыла.

– Вот так красотки! – восхищенно присвистнул Майкл. – Значит, ты не шутила! Они, похоже, новенькие!

– Там, откуда их привезли, еще краше есть! – Алиша взглянула на Питера. – Думаешь, мы сможем найти бункер по тем картам?

На металлической лестнице загудели шаги – на подземный этаж спустился Калеб.

– К станции кто-то приближается.

– Сколько их?

– Похоже, только один.

Алиша раздала винтовки, и беглецы мигом выбрались во двор.

Вдали показался одинокий всадник в облаке клубящейся пыли. Калеб передал Алише бинокль.

– Вот чума! – пробормотала девушка.

Через пару секунд в распахнутые ворота влетел Холлис Уилсон, спешился и стряхнул пыль с лица и рук.

– У нас мало времени! – выпалил он и жадно глотнул из фляги. – За мной скачут шестеро. Чтобы добраться до бункера засветло, нельзя терять ни минуты.

– Как ты догадался, что мы направляемся к бункеру? – спросил Питер.

– Забыл, что я ездил в экспедиции вместе с твоим отцом? – вытирая рот, отозвался Холлис.

* * *

Спустившись в диспетчерскую, беглецы спешно собирали самое необходимое: провизию, воду, оружие – все, что удастся унести. Питер достал карты, разложил на столе нужную карту, «Автомобильные дороги Южной Калифорнии и Лос-Анджелеса», и подозвал Холлиса.

– Тео говорил, верхом отсюда до бункера два дня пути.

Холлис склонился над картой и нахмурил лоб. «Надо же, Холлис бороду отпускает!» – с удивлением подумал Питер. На секунду ему показалось, что рядом стоит Арло.

– Мне помнится, что три, но мы же подводы тянули. Думаю, пешком и за пару дней доберемся. Мы здесь, на перевале Сан-Горгонио. – Холлис ткнул пальцем в карту. – С твоим отцом мы двигались по Шестьдесят второй трассе, вот она, к северу от Восточного шоссе и Десятой трассы. Кое-где дорога разбита, но пешком никаких проблем не возникнет. На ночлег мы останавливались здесь, в городке Джошуа-вэлли. По карте десять миль, но дорогой может получиться все двадцать. Демо укрепил старое пожарное депо и оставил там запасы продовольствия. В депо безопасно, есть работающий насос, так что сможем набрать воды, которая наверняка понадобится. От Джошуа-вэлли до бункера пятнадцать миль по шоссе Твентинайн-Палмс и еще десять через поля. Жуткий переход, но за день уложимся.

– Если бункер под землей, как же мы его отыщем?

– Я отыщу без проблем. Слушай, там такой бункер! Твой старик называл его «набором военных инструментов». И техника, и горючее! Завести мы ничего не смогли, но вдруг у Сапога со Штепселем получится?

– А как насчет пикировщиков?

– На том отрезке мы их почти не видели, но это еще ничего не значит. Просто там пустыня, а пустыни они не любят: слишком жарко, негде укрыться и некого съесть. Недаром Демо окрестил тот отрезок «золотой зоной»!

– А дальше на запад?

– Понятия не имею, – пожал плечами Холлис. – Дальше бункера я не бывал. Но если ты серьезно насчет Колорадо, то лучше держаться в стороне от Сороковой трассы и идти на север, к Пятнадцатой. В Келсо, на заброшенном железнодорожном депо, Демо устроил еще один склад. Местность там ужасная, не проедешь, но, по крайней мере, туда твой старик добирался.

Решили, что Алиша станет разведывать обстановку верхом, а остальные двинутся следом. Когда сборы закончились и отряд собрался под навесом конюшни, карауливший на крыше Калеб объявил, что путь свободен. Растерзанного мула Холлис с Майклом спрятали под забором.

– Погоня небось совсем близко, – сказал Холлис. – Они лишь на милю от меня отставали!

Питер взглянул на Алишу: не стоит ли разведать обстановку? Девушка решительно покачала головой.

– Это уже неважно, – твердо объявила она. – Отныне они сами по себе, мы сами по себе.

Калеб спустился с крыши и подбежал к остальным. Теперь отряд был в полном составе. Восемь беглецов… Питер неожиданно почувствовал, как устали друзья, – неудивительно, после бессонной ночи! Эми взяла рюкзак наравне со всеми и стояла неподалеку от Сары, храбро щурясь на солнце из-под козырька старой бейсболки с козырьком, которую нашли в подсобке. К яркому солнцу она явно не привыкла, но сейчас решить эту проблему никто не мог.

Питер вышел из-под навеса и взглянул на солнце: до наступления темноты оставалось семь часов. Семь часов на то, чтобы пройти пятнадцать миль по открытой долине. Обратного пути у них не будет! Алиша вскинула винтовку на плечо и вскочила на лошадь Холлиса, крепкую соловую кобылу. Калеб вручил ей бинокль.

– Все готовы?

– С формальной точки зрения еще не поздно сдаться, – заявил Майкл. Он стоял рядом с Сарой, неуклюже прижимая винтовку к груди. – Эй, я же пошутил! – воскликнул он, оглядев вытянувшиеся лица спутников.

– Кстати, Штепсель прав! – проговорила устроившаяся в седле Алиша. – Остаться здесь вовсе не зазорно. Желающих прошу поднять руку.

Никто не шевельнулся.

– Ясно, – кивнула Алиша. – Всем быть начеку!

* * *

«Я не создан для такого, – думал Гейлин. – Просто-напросто не создан! Дернул же черт в этой затее участвовать!»

Жара и яркое солнце доводили до изнеможения, непривыкший к верховой езде зад ныл. Голова раскалывалась – еще бы, мерзавка Алиша огрела как следует! Ни один человек в отряде его не слушал. «Пришпорим коней, ребята!» или «Едем медленнее, спешить некуда!» – что ни говори, толку чуть.

«Убейте их! – велела Глория Патал. Тихая, безобидная, она вечно от собственной тени шарахалась, но тут показалась Гейлину с совершенно неожиданной стороны. Провожая отряд у ворот, она буквально кипела от гнева. – Верните мне дочь, а остальных перебейте! – верещала она. – Кровь, хочу видеть их кровь!»

Все вокруг обвиняли девочку, Алишу, Калеба, Питера, Майкла и Джейкоба Кертиса. Только на что способен недоумок Джейкоб? «Бессмыслица! – думал Гейлин. – Полная бессмыслица!» Впрочем, здравый смысл в происходящем отсутствовал напрочь: колонисты у ворот кричали и размахивали руками, а каждый второй мечтал растерзать хоть кого-нибудь. Окажись там Санджей, он, вероятно, смог бы призвать людей к порядку, но Санджей был в Больнице и, по словам Иена, хныкал и лепетал, как трехлетний ребенок.

Разумеется, виновника, точнее виновницу, нашли быстро. Беснующаяся толпа приволокла к воротам Мар Кертис. Вообще-то на роль виновницы она годилась с натяжкой, но тут уж ничего не поделаешь. Зрелище получилось жуткое: несчастную женщину, которая пережила столько горя и, конечно, не могла сопротивляться, подняли на Стену и под гром аплодисментов столкнули вниз. На этом зверства не закончились, какое там – дикая толпа лишь вошла в раж. Звериный инстинкт – Отомстить! Наказать! Уничтожить! – разгорался с каждой секундой. «Элтон, Элтон был с ними в Щитовой!» – завопил Ходд Гринберг. С криками и улюлюканьем колонисты понеслись к Щитовой, затащили на Стену беспомощного слепца и столкнули вслед за Мар.

Гейлин чувствовал: высовываться ни в коем случае нельзя. Одно неосторожное слово – и кто-нибудь заорет: «Эй, Гейлин, а где твоя жена? Где Маусами? Она тоже в этом участвовала?! Давайте сбросим Гейлина!»

Наконец Иен отдал приказ: беглецов нужно вернуть и призвать к ответу. Особого смысла в погоне Гейлин не видел, но он единственный из Вторых капитанов остался в живых и понимал: Иен хочет создать иллюзию того, что Охрана по-прежнему сильна и способна навести порядок. Чтобы усмирить толпу, требовались конкретные действия, иначе рассвирепевшие люди друг друга со Стены побросают! Поэтому Иен отвел Гейлина в сторону и рассказал о винтовках. «За складской полкой спрятан люк, в нем двенадцать ящиков с винтовками, – объяснил Иен. – На Приблудшую мне плевать, с Маусами поступай, как считаешь нужным. Главное – винтовки. Привези сюда винтовки!»

В погоню отправили пятерых: Гейлин как старший ехал впереди, следом – Эмили Даррелл и Дейл Левин, а замыкали колонну Ходд Гринберг и Корт Рамирес. «Впервые командую отрядом за пределами Колонии, и кого мне дали в подчинение? – беззвучно сетовал Гейлин. – Идиота Дейла, шестнадцатилетнюю девчонку и еще двоих, которые даже в Охране не служат! Глупое, бесполезное, никчемное задание!» Гейлин вздохнул так тяжело, что Эмили Даррелл спросила, в чем дело. За исключением Дейла, она единственная во всей Охране вызвалась участвовать в погоне и первой предложила свою кандидатуру. «Небось что-то доказать хочет!» – решил Гейлин, а вслух сказал, мол, все в порядке, не бери в голову.

Они почти проехали Баннинг, и Гейлин в кои веки радовался, что не способен разглядеть детали «живописного» городского пейзажа. Впрочем, ему вполне хватало придорожных видов: осевшие в песок здания и жареные мумии – надо же, как на солнце подрумянились! – пугали до колик. И это без пикировщиков, которые наверняка ошивались неподалеку. «У вас один выстрел. Вирусоносители нападают сверху», – вдалбливают будущим Охранникам с восьмилетнего возраста. И никто из инструкторов не признается, что это чушь собачья. Нападет пикировщик на Гейлина Страусса – все, песенка спета. «Интересно, больно будет? – гадал Гейлин. – Да, наверное, очень!»

Как ни печально, произошедшие события означали конец брака с Маусами. «Почему я понял это лишь сейчас?!» – недоумевал Гейлин. Нет, понимал он и раньше, но упорно отказывался верить. Гейлин не сомневался, что любил Маус, любит и будет любить всегда. И ее, и ребенка, даром что чужого! Ребенок – это счастье, даже для человека, который вот-вот ослепнет. Гейлин искренне надеялся, что Маус с малышом в порядке. А еще, что при встрече – если им суждено встретиться – ему хватит мужества это сказать: «Надеюсь, вы оба в порядке».

К въезду на Восточное шоссе они приблизились двумя колоннами. С каждой секундой затылок Гейлина ныл все сильнее и вряд ли только из-за удара Алиши. Зрение стремительно ухудшалось, перед глазами плясали цветные крапинки. Господи, только тошноты не хватало!

Погруженный в раздумья, Гейлин незаметно для себя въехал на Восточное шоссе и остановился глотнуть воды из фляги. Судя по силе ветра, турбины совсем близко… Хотелось одного – добраться до станции, упасть на койку и закрыть глаза. Пляшущие цветные крапинки превратились в снегопад, который полностью заслонял обзор. Дело плохо, он ехать дальше не может, отряду нужен новый командир. Гейлин повернулся к скакавшему следом Дейлу:

– Слушай, я тут…

Левин исчез!

Гейлин огляделся по сторонам: никого. Ни всадников, ни лошадей – казалось, гигантская рука смела его отряд с лица земли. Во рту стало горько от желчи.

– Ребята! – опасливо позвал Гейлин.

Тут из-под эстакады послышался необычный, мягкий треск, словно рвали сырую бумагу или чистили сочный апельсин.

43

В Джошуа-вэлли беглецы добрались уже под вечер и, едва разыскали пожарное депо, солнце село. Приземистое квадратное здание с бетонной крышей и покосившимися дверями, подпертыми цементными блоками, притаилось на западной окраине города. Холлис повел их к черному ходу, где среди высоких сорняков стоял огромный бак с водой. Нагретая солнцем вода пахла землей и ржавчиной. Все вдоволь напились и смочили волосы. Питер в жизни не думал, что теплая вода может быть такой вкусной.

Пока остальные ждали в тени депо, Холлис с Калебом выломали доски, которыми была забита дверь черного хода. Один толчок – дверь, скрипя ржавыми пружинами, распахнулась и из депо пахнуло теплым, как человеческое дыхание, воздухом.

– Подождите! – подняв винтовку, велел Холлис и исчез за дверью. Его шаги гулким эхом разносились по пустому депо. Почему-то Питер совершенно не беспокоился: они обязательно здесь заночуют, после такой долгой дороги иначе и быть не может! – Все в порядке! – вернувшись, объявил Холлис. – Там жарковато, но вполне терпимо.

Один за другим путники вошли в просторное помещение с высокими потолками. «Гараж!» – догадался Питер. Выбитые окна заложили все теми же бетонными блоками, оставив наверху щелку для вентиляции. В воздухе пахло пылью и лошадьми, у стен лежали разнообразные строительные принадлежности: мешки с сухим цементом, пластмассовые емкости, облепленные чем-то серым, тачка, цепи и мотки веревки. Отсеки, где некогда стояли машины, приспособили под стойла, соорудив перегородки. Кое-где на крюках висела сбруя. Деревянная лестница вдоль дальней стены поднималась в никуда: второй этаж отсутствовал.

– Койки в подсобке, – объявил Холлис, нагнулся и наполнил лампу бледно-золотистой жидкостью из пластиковой канистры. Запах Питер узнал сразу: это не самогон, не спирт, а керосин. – Есть кухня и ванна – в общем, все удобства, только вода из бака, а на печке заглушка.

– А с дверью что? – спросила Алиша, после того как завела кобылу внутрь.

Холлис чиркнул спичкой, поправил фитиль и вручил лампу Маусами.

– Сапог, помоги! – велел он, вытащил два гаечных ключа и дал один Калебу. С потолочных балок над дверью свисали цепи с толстыми металлическими пластинами, укрепленными тяжелыми брусками дерева. Разыскав болты, они с Калебом прикрутили пластины к пазам в косяке и надежно забаррикадировали дверь изнутри.

– И что теперь? – спросил Питер.

– Не знаю, – пожал плечами Холлис. – Дождемся утра. Я первым подежурю, а ты веди остальных спать.

В подсобке стояли десять коек с продавленными матрасами и скрипучими пружинами. Небольшая дверь вела из нее на кухню, откуда можно было пройти в уборную, где над ржавыми раковинами висело треснутое зеркало, а напротив располагались четыре кабинки. Окна заложили бетонными блоками, один унитаз вытащили и прислонили к стене, как бесчувственного алкоголика. На его место поставили ведро, прикрытое стопкой старых журналов. «Ньюсуик», – прочел Питер название верхнего. Обложку украшала нечеткая фотография вирусоносителя. Фотография получилась неестественно плоской, будто снимали издали и в то же время крупным планом. Вирусоноситель застыл у ниши, где скрывалось устройство с надписью «Банкомат». Что такое банкомат, Питер не знал, но в молле устройства с такими надписями попадались на каждом шагу. За спиной у журнального вампира лежала одинокая женская туфля, а на переднем плане напечатали странные слова: «Новая реальность».

– Где папин склад? – спросил Питер Холлиса, когда они с Алишей вернулись в гараж.

Холлис поднял половицу – там устроили самый настоящий тайник. Питер опустился на колени и, убрав тяжелый брезент, увидел канистры с водой и горючим, а еще ящики, целые ряды ящиков, неотличимых от тех, что нашлись на энергостанции.

– Здесь винтовки, – показывал Холлис. – Там пистолеты. Мы перевезли лишь стрелковое оружие, а взрывные устройства не стали: Демо боялся, что они тут без присмотра сработают и депо в щепки разнесут. Короче, все, что взрывается, осталось в бункере.

Алиша достала из ящика черный пистолет, отвела затвор, прицелилась и нажала на спусковой крючок. Пустой патронник ответил сухим щелчком.

– Что за взрывчатка? – поинтересовалась она.

– В основном гранаты. Только самое интересное здесь. – Холлис поддел ящик носком сапога. – Помогите вытащить!

У тайника собрался весь отряд. Холлис с Алишей подняли ящик на пол гаража, а когда открыли, внутри оказалось не страшное оружие, а безобидные серые мешочки. Холлис взял один и протянул Питеру. Мешочек весил не больше двух фунтов, а сбоку белела этикетка с длинным мелко набранным текстом, по верху которого шли буквы ГУ.

– «ГУ» значит «готов к употреблению», – объяснил Холлис. – Это специальная армейская еда. В бункере таких мешочков тысячи! У тебя сейчас… давай посмотрим… – Он забрал мешочек у Питера и прищурился, чтобы разобрать мелкий текст. – Соевое рагу с подливой. Это я еще не пробовал!

Алиша тоже взяла мешочек и скептически его оглядывала.

– Холлис, эта еда «готова к употреблению» почти сто лет! Наверняка испортилась!

Здоровяк Холлис пожал плечами и раздал мешочки остальным.

– Кое-что впрямь испортилось, но, если упаковка не повреждена, можно есть без опаски. В основном вкусно, а вот с бефстроганов будьте осторожными. Демо называл его «кишечная пробка»!

Страшно есть неизвестно что, только голод не тетка… В итоге Питер съел не только соевое рагу, но и приторный студенистый пудинг, официально именовавшийся «манговым десертом». Эми села на краешек койки, держа в одной руке подозрительно желтые крекеры, в другой – сыр. Ела она как испуганный зверек: откусит кусочек, оглянется по сторонам, откусит еще раз. От приторного пудинга замутило, но усталость взяла свое, и, едва опустившись на койку, Питер понял, что засыпает. Последняя мысль была об Эми, испуганно озирающейся по сторонам: девочка словно ожидала чего-то страшного. Мысль выскальзывала, словно натертая жиром веревка, и вскоре Питер провалился в забытье.

Из мрака выплыло лицо Холлиса. Питер растерянно захлопал глазами, соображая, где находится. В подсобке стояла невыносимая духота. Волосы и свитер взмокли от пота. Питер не успел и рта раскрыть, как Холлис поднес палец к губам.

– Бери винтовку и за мной!

Холлис привел его в гараж. У бетонных блоков, которыми заложили транспортные ворота, стояла Сара. В правую створку ворот вмонтировали глазок – металлическую пластинку, которая легко отодвигалась в сторону.

– На, посмотри! – шепнула Сара, освободив наблюдательную позицию.

Питер прильнул к глазку. Ветерок принес запахи ночной пустыни. Ворота выходили на главную транспортную артерию города, Шестьдесят вторую трассу. Напротив депо высились обломки зданий, а за ними начинались бескрайние холмы.

На дороге сидел вирусоноситель.

Таких неподвижных вампиров Питер в жизни не видел, особенно ночью. Вирусоноситель сидел на корточках и не отрываясь смотрел на депо. На глазах Питера из мрака возникли еще двое и, подобно своему товарищу, застыли на подступах к зданию.

Целых три пикировшика!

– Что они делают? – шепотом спросил Питер.

– Караулят, – ответил Холлис. – Два шага вправо, три влево, но ближе пока не подбираются.

Питер отошел от глазка.

– Думаешь, им известно, что мы здесь?

– Стены тут толстые, но их носам не помеха. Лошадь они точно учуяли.

– Сара, разбуди Алишу! – велел Питер. – Постарайтесь не шуметь, остальные пусть спят. – Он снова прильнул к глазку и спросил Холлиса: – Сколько, говоришь, их там?

– Трое.

– Нет, уже шестеро! – объявил Питер и уступил место у глазка Холлису.

– Вот чума! – выругался тот.

– Где тут слабые места? Где они могут прорваться? – спросила подоспевшая Алиша. Она сняла винтовку с предохранителя и, стараясь не шуметь, отвела затвор.

Бам! Бам! – раздалось над головой.

– Они на крыше! – прошептал Холлис.

Из подсобки выбрался заспанный Майкл.

– В чем дело? – громко спросил он, протирая глаза. Алиша тотчас прижала палец к губам и многозначительно показала на потолок.

Крыша так и гудела. Питер чувствовал: вампиры ищут, нащупывают слабые места, о которых говорила Алиша.

Неужели дверь скребут? Или, судя по скрежету, грызут? А может, высадить пытаются? Так или иначе, проверяют на прочность, прежде чем начать штурм.

Питер еще крепче прижал винтовку к плечу, готовый выстрелить в любую секунду, и вдруг увидел Эми. Впоследствии он гадал, долго ли девочка стояла в уголке, безмолвно наблюдая за происходящим. Она решительно шагнула к забаррикадированной двери.

– Эми, отойди…

Девочка опустилась на колени, прижала ладони к двери и, наклонив голову, коснулась лбом металлического наличника. Бам! – вирусоносители снова ударили в дверь, но уже не так сильно. У Эми дрожали плечи.

– Что она делает?

– По-моему… плачет, – ответила Сара изумленным друзьям.

За дверью воцарилась тишина. Через какое-то время Эми встала с колен и обернулась. Карие глаза девочки смотрели куда-то вдаль и ни Питера, ни кого другого явно не видели.

– Не трогайте ее! – подняв руку, шепнул Питер.

С тем же отрешенным видом Эми побрела к двери, навстречу только что проснувшейся Маусами. Девочка прошла мимо, никак не отреагировав на ее присутствие. Вскоре из подсобки послышался скрип пружин: Эми улеглась на койку.

– Что случилось? Почему вы так на меня смотрите? – спросила Маус.

Питер снова прильнул к глазку. Интуиция не подкачала: на залитой лунным светом дороге не было никого.

– Пикировщики ушли! – сообщил он.

– Интересно, с какой стати? – недоумевала Алиша.

Питер не волновался: он знал, что опасность миновала.

– Хочешь, проверь сама! – предложил он.

Алиша повесила винтовку на плечо и посмотрела в глазок. Желая расширить поле обзора, она то наклоняла голову, то поворачивалась боком.

– Он прав! – наконец объявила Алиша и, прищурившись, глянула на Питера. – Они у нее как… ручные зверьки?

– Не-ет… – Питер покачал головой, но подходящее слово подобрал не сразу. – Скорее, как друзья.

– Да объясните же вы, в чем дело! – раздраженно попросила Маусами.

– Эх, если б я сам знал! – с досадой вздохнул Питер.

* * *

Дверь разблокировали, только когда утро окончательно вступило в свои права. От вирусоносителей остались лишь следы в придорожной пыли. Заснуть больше не удалось, но утомление как рукой сняло – каждой клеточкой тела Питер ощущал прилив энергии. Интересно, почему? Ну разумеется! Они пережили первую ночь в Темных землях!

Питер с Холлисом разложили на валуне карту и повторили намеченный маршрут.

– После Твентинайн-Палмс начинается пустыня, дороги там толком нет, – рассказывал Холлис. – Самое главное – разыскать бункер в горной цепи, вот она, на востоке. Там с южной стороны два пика, а чуть дальше – третий. К горам нужно подойти так, чтобы третий пик оказался между первыми двумя, потом свернуть на восток, тогда и попадем к бункеру.

– А если засветло туда не доберемся? – с опаской спросил Питер.

– В крайнем случае можно заночевать в Твентинайн-Палмс. Несколько зданий там сохранилось, хотя, если не изменяет память, это руины, здешнему депо не чета.

Питер взглянул на Эми. Сара дополнила ее наряд старой мужской рубашкой с длинным рукавом и темными очками, которые нашлись в депо. Бейсболку девочка почти не снимала, длинные темные волосы рассыпались по плечам.

– Думаешь, это она? – тихо спросил Холлис. – Ну, она прогнала пикировщиков?

Питер оторвал взгляд от Эми и повернулся к приятелю. Вспомнился журнал из уборной и слова, крупно напечатанные на обложке.

– Холлис, я не знаю, что и думать.

– Очень надеюсь, это ее рук дело! Говорю же, от Келсо до границы с Невадой голая пустыня, спрятаться негде. – Холлис вытащил нож и вытер лезвие свитером. – Перед самым побегом какой только болтовни я не наслушался! В Колонии болтали, мол, Девочка ниоткуда, последняя из Приблудших, – это знак.

– Знак чего?

– Конца, Питер. Конца существования Колонии, конца войны, конца человеческой расы, точнее, того, что от нее осталось… Сам я в такое не верю. Это же очередная ересь в стиле Сэма и Мило!

К молодым людям подошла Сара. За ночь опухоль на лице спала, а синяки поблекли и приобрели зеленовато-синюшный оттенок.

– Пусть Маус поедет сегодня верхом, ладно? – предложила она.

– Как она? – встревожился Питер.

– Небольшое обезвоживание, при беременности это опасно. В общем, пешком по жаре ей идти нельзя. Еще меня беспокоит Эми…

– А с ней что?

– Она от солнца страдает. Похоже, к такому пеклу бедняжка не привыкла! У нее уже есть сильный ожог. Очки, бейсболка и рубашка с длинным рукавом, конечно, помогут, только на жаре много на себя не наденешь! – Сара покачала головой и посмотрела на Холлиса. – Майкл говорил про какие-то машины…

* * *

Отряд снова пустился в путь.

К полудню горы сменила голая пустыня. Дорога присутствовала лишь условно – эдакая лента, чуть заметная на высохшей почве, – но позволяла двигаться к намеченной цели мимо валунов и чахлых деревьев. Казалось, солнце выжгло даже голубизну неба и задушило ветер в зародыше. Неподвижный воздух вибрировал и гудел, словно пчелиный рой. Как сориентироваться, если ориентиров почти нет, если бескрайняя пустыня делает любой из них обманчиво близким? «Заблудиться здесь проще простого, – думал Питер. – Потерять дорогу и брести неизвестно куда до самой ночи». За городом Мохаве-Джанкшен путники поднялись на невысокий холм и увидели длинную колонну заброшенных машин: очевидно, все ехали в одном направлении, двумя рядами. Шоссе превратилось в кладбище автомобилей: легковушки и грузовики увязли в зыбучем песке по самое шасси. Крыши и дверцы сорваны, салоны давно растаяли под палящим солнцем, а останки пассажиров развеялись по пустыне. Взгляд то и дело натыкался на предметы, имеющие непосредственное отношение к людям: вон валяются очки, вон раскрытый чемодан, вон пластмассовая кукла. Путники молча шли своей дорогой: разговаривать никому не хотелось. Питер насчитал свыше тысячи автомобилей, а потом «кладбище» кончилось и снова началась безликая пустыня.

Ближе к вечеру Холлис объявил, что пора свернуть на север. Питер уже не верил, что они доберутся до бункера: зной стал просто невыносим, да еще с востока подул суховей, швырявший в лицо пригоршни песка. Путники молчали целую вечность. Тяжелее всех приходилось Майклу: с каждым часом он хромал все сильнее. Когда Питер спросил, в чем дело, Майкл снял сапог и продемонстрировал огромный, налитый кровью волдырь.

Впереди замаячила юкковая рощица, и путники решили сделать привал.

– Далеко еще? – спросил Майкл. Он снова разулся, и Сара вскрыла волдырь скальпелем из аптечки, которую разыскала на энергостанции. Из надреза вытекла капелька крови.

– Отсюда миль десять, – ответил Холлис, стоявший на самом краю рощицы. – Видишь те горы? Они нам и нужны.

Калеб с Маусами заснули, опустив голову на рюкзаки. Сара перевязала ступню Майкла, и он, морщась от боли, натянул сапог. А вот Эми, судя по всему, в отдыхе не нуждалась. Она сидела поодаль, обняв тонкие лодыжки, и с тревогой смотрела на спутников. Темные очки она не снимала ни на секунду.

– Думаешь, успеем засветло? – тихо спросил Питер, встав рядом с Холлисом.

– Если успеем, то впритык.

– Давай немного передохнем, хоть полчаса!

– Хорошо, но не дольше.

Одна фляга опустела, и Питер сделал маленький глоток из второй, поклявшись без крайней нужды к воде не притрагиваться. Он прилег в тени с остальными и закрыл глаза. Казалось, не прошло и минуты, как раздался голос Алиши:

– Ты же сказал полчаса!

– Да, да, конечно, пора в путь! – поднявшись на локте, пролепетал Питер.

Часом позже из вибрирующего марева материализовался столб со щитом. Он стоял рядом с будкой караульного, за забором из толстой сетки-рабицы, отороченной колючей проволокой.

««ТВЕНТИНАЙН-ПАЛМС»

ВОЕННАЯ БАЗА И УЧЕБНЫЙ ЦЕНТР МОРСКОЙ ПЕХОТЫ

ОСТОРОЖНО, НЕРАЗОРВАВШИЕСЯ БОЕПРИПАСЫ!

С ДОРОГИ НЕ СЪЕЗЖАТЬ!»

– Неразорвавшиеся боеприпасы? – щурясь на ярком солнце, спросил Майкл. – Что это значит?

– Это значит, смотри под ноги, Штепсель! – ответила Алиша и, обращаясь ко всем, добавила: – Возможно, там бомбы, возможно, мины. Нужно двигаться гуськом, желательно след в след.

– А там что, дома? – спросила Маусами, заслонившись рукой от солнца.

«Домами» оказались автобусы – тридцать два облупившихся, некогда желтых автобуса, припаркованные двумя тесными рядами. Питер подошел к ближайшему, который стоял в хвосте колонны. Ветер стих, и мертвую тишину нарушал лишь шорох их шагов по дороге. «Средняя школа Мохаве», – было написано под опутанными толстой проволокой окнами. У автобуса намело целую дюну. Взобравшись на нее, Питер заглянул внутрь. Вездесущий песок превратил сиденья в пляжные скамейки, под крышей сидели птицы, стены были перепачканы их пометом.

– Смотрите, смотрите сюда! – крикнул Калеб.

Все обернулись. На земле лежал остов маленького самолета, но почему-то без крыльев.

– Это вертолет! – объявил Майкл.

Калеб вскарабкался на фюзеляж и, не дав Питеру опомниться, открыл люк в крыше и влез в кабину.

– Эй, Сапог, осторожнее! – велела Алиша.

– Здесь чисто! – отозвался Калеб, судя по шороху, обшаривая все, что попадется на глаза. – Так, парочка мумий, разве страшно? – хорохорился он, высунувшись из люка. Спустя несколько секунд он слез на землю и продемонстрировал трофеи. – Вот что висело на шеях мумий!

Серебряные диски тускло поблескивали на потемневших от времени цепочках. Питер ополоснул диски водой, насухо вытер и прочел надписи.

«Джозеф Д. Салливан, I+, 098879254, МП США, католик».

«Мануэль Р. Гомес IV—, 859720152, МП США, атеист».

– «МП» – это морская пехота, – объяснил Холлис. – Калеб, лучше верни эти штуковины на место.

– Ни за что! – Калеб вырвал диски с цепочками из рук Питера и прижал к груди. – Они мои! Я их нашел, так что все честно.

– Сапог, те парни были солдатами!

– И что с того? – неожиданно взорвался Калеб. – Они так за нами и не пришли! Солдаты должны были вернуться за нами, но не вернулись!

Возникла пауза: все молчали, обескураженные его выпадом.

– Так вот что это за место! – наконец проговорила Сара. – Я от Тетушки про него слышала. Ну, как детей на автобусах привезли в Колонию. Кажется, занимались этим именно солдаты!

Питер тоже слышал такие истории, но особого значения им не придавал. Хотя Сара не ошиблась: детей в Колонию привезли именно отсюда. Об этом свидетельствовали не столько автобусы и упавший вертолет с погибшим экипажем, сколько звенящая тишина. Здесь она была не просто отсутствием звука, а дышала безвременьем.

Размышления прервало недоброе предчувствие: что-то случилось.

– Где Эми?

Друзья обходили автобусы и громко звали ее по имени. Питер буквально обезумел от тревоги: он и не предполагал, что девочка может взять и уйти.

Майкл обнаружил ее в салоне погрузившегося в песок автобуса.

– Чем она занимается? – спросила Сара.

– Не знаю, по-моему, просто сидит, – ответил Майкл, заглянув в раскрытое окно.

Песок надуло в хвост салона, а передние сиденья остались чистыми. Эми устроилась сразу за водительским местом – сняла бейсболку и очки, а рюкзак поставила на колени.

– Эми, скоро стемнеет. Нам пора! – окликнул Питер, забравшись в салон.

Девочка даже не шевельнулась. Казалось, она чего-то ждет. Вот она обвела взглядом салон, прищурилась и словно лишь сейчас заметила, что автобус пуст и никуда не едет. Эми встала, надела рюкзак и через окно вылезла на песок.

* * *

Бункер оказался там, где говорил Холлис.

Беглецы подошли к горам в месте, где третий пик стоял между первыми двумя, повернули на восток и через четверть мили остановились.

– Мы у цели, – объявил Холлис.

Путники стояли у скалы. За их спинами заходящее солнце озаряло горизонт последними огненно-красными лучами.

– Я ничего не вижу, – призналась Алиша.

– Ты и не должна!

Холлис повесил винтовку на плечо и полез на скалу. Питер наблюдал за ним, заслонив глаза от красных лучей заката. Холлис поднялся ярдов на десять и исчез.

– Куда он делся? – спросил Майкл.

Тут скала зашевелилась: искусно замаскированные под камень двери разъехались. Изумленные путники увидели темную пещеру и улыбающегося Холлиса.

Осознать и оценить истинный размер огромного выдолбленного в горе склепа Питер смог далеко не сразу. Заставленные ящиками стеллажи казались бесконечными. «И ведь не низенькие, – думал Питер. – Выше человеческого роста!» Прямо у входа стоял погрузчик. Убедившись, что все в пещере, Холлис открыл вмонтированную в стену панель, щелкнул тумблером, и в пещере загорелся свет, который источали толстые провода, развешанные по потолку и стенам. Над головой загудели вентиляторы.

– Холлис, это же оптоволоконный кабель! – с детским восхищением воскликнул Майкл. – А где источник питания?

Холлис щелкнул вторым тумблером. Над входом замигал желтый маячок, и дверные створки со скрипом поползли из пазов навстречу друг другу, волоча по каменному полу длинные тени.

– На южном склоне есть солнечные батареи, – стараясь перекричать гул и скрип, ответил Холлис. – По ним Демо и нашел бункер. Просто мы не с той стороны подошли.

Дверные створки сомкнулись с громким «бам!», и эхо тотчас разнесло его по всей пещере. Путники вздохнули с облегчением: наконец-то они в безопасности!

– Заряд в батареях уже толком не держится, но на пару часов хватает. Еще здесь есть портативные генераторы, бензин, керосин, дизельное топливо… Кончится одно, перейдем на другое. Резерв колоссальный!

Питер медленно прошел в глубь пещеры. Здесь все явно возводили на века. Помещение напоминало библиотеку, только вместо книг на стеллажах стояли ящики, и не с рукописями, а со смертоносным оружием. Остатки арсенала прошлой войны сохранились для войны будущей.

У ближайшей полки стояли Алиша и Эми. Девочка теперь вела себя примерно и дальше чем на два ярда от отряда не отходила. Алиша натянула рукав свитера на ладонь и смахнула пыль с ящика.

– Что такое РПГ? – поинтересовался Питер.

– Понятия не имею! – ответила Алиша и улыбнулась Питеру. – Как бы то ни было, пару штук себе я возьму!

44

Отрывок из дневника Сары Фишер («Книга Сары»)

Из материалов Третьей международной конференции по Североамериканскому карантинному периоду, Центр культурологии и конфликтологии Университета Нового Южного Уэльса (Индо-австралийская республика), 16–21 апреля 1003 г. п.в.

День 4

Для начала представлюсь. Меня зовут Сара Фишер, я член Первой семьи. Эти строки пишу в армейском бункере, затерянном в горах неподалеку от городка Твентинайн-Палмс, штат Калифорния. Итак, я одна из восьмерых, решивших добраться с гор Сан-Хасинто в колорадский город Теллурид. Странно изливать душу незнакомым людям, которых сейчас, возможно, еще нет на свете, но Питер говорит, хронику нашего путешествия вести нужно. Дескать, в один прекрасный день люди захотят узнать, что с нами стало.

В бункере мы уже третий день. В целом здесь очень комфортно: есть электричество, водопровод и даже душ, который можно принимать, если устраивает холодная вода (меня устраивает). Не считая казармы, в бункере три основных зала: зал с оружием («склад»), зал с машинами («гараж») и третий, поменьше, где хранятся еда, одежда и лекарства (его мы никак не окрестили и зовем просто «третий зал»). В третьем зале я и обнаружила карандаши и чистые блокноты. По словам Холлиса, тут для небольшой армии оружия хватит, и я ничуть не сомневаюсь.

Майкл с Калебом чинят «хаммеры», это такие мощные автомобили. Питер считает, в двух «хаммерах» поместимся и мы ввосьмером, и канистры с горючим, но Майкл твердит, что запчастей хватит максимум на один. Алиша им помогает, но, по-моему, просто стоит рядом и подает нужные инструменты. Впрочем, пусть подает, не вечно же ей командовать!

Бункер со всем содержимым принадлежал армии, которой давно нет. Наверное, мне стоит это упомянуть. В путь мы пустились из-за девочки Эми; по словам Майкла, ей сто лет, хотя на вид не скажешь. Обычная девчонка, но у нее на затылке мы обнаружили крошечный передатчик, благодаря которому выяснилось, что она из Колорадо, точнее, из ЦКЗ. Подробно рассказывать не стану, потому что не представляю, с чего начать. Эми немая, но Майкл и без ее помощи узнал, что она не единственная, кто уцелел за пределами Колонии. Он слышал тех людей по радио! Поэтому мы и собрались в Колорадо.

У каждого из нас есть своя работа; я, например, помогаю Питеру с Холлисом разбирать ящики на стеллажах. Мы ждем, пока починят «хаммеры». Питер говорит, время нужно проводить с пользой – мол, вдруг мы сюда еще вернемся. С другой стороны, можно найти что-нибудь полезное для будущей поездки. Мне вот рация попалась, причем не одна, а несколько. Майкл обещал настроить парочку, если, конечно, попадутся батарейки, способные удерживать заряд. За складом есть небольшая ниша, которую мы назвали «кабинетом». Там стоят письменные столы с компьютерами (они, увы, не работают) и полки с папками, справочниками и толстыми инвентарными книгами, где перечислено все – от винтовок и гранатометов до рубашек, брюк и мыла (надеюсь, его мы скоро найдем). Напротив каждого пункта в списке – цифры и буквы, совпадающие с цифрами и буквами на стеллажах, но не всегда. Порой открываешь ящик, где должны лежать одеяла, а там лопаты или снова винтовки. Эми помогает нам разбирать ящики, но по-прежнему молчит. Сегодня я поняла, что она умеет читать, причем бегло, не хуже любого из нас. Не знаю почему, но меня это удивило.

День 6

Майкл с Калебом до сих пор колдуют над «хаммерами». Майкл говорит, что два автомобиля отремонтировать удастся, хотя полной уверенности нет. Мол, главная проблема в резиновых деталях: от времени они высохли и рассыпаются на глазах. С другой стороны, я никогда не видела Майкла таким довольным. Мы надеемся, что у него все получится. Сегодня я перебрала медикаменты – многие испортились и пришли в негодность, но кое-что еще можно использовать. К примеру, есть настоящие бинты, шины и даже манжетка для измерения давления. У Маус давление 120/80. Я решила измерять его каждый день (надеюсь, Маус станет напоминать) и попросила ее пить побольше воды. Маус согласилась, но сказала, что и так писает каждые пять минут.

Сегодня утром Холлис вывел нас в пустыню, учил стрелять из винтовки и бросать гранаты. Дескать, боеприпасов в пещере столько, что пользоваться ими должен уметь каждый. В общем, до обеда мы без остановки палили по скалам и швыряли гранаты в песок. У меня до сих пор в ушах звенит! Холлис предупредил, что к югу от гор полно мин и ходить туда нельзя. Думаю, он сказал это для Алиши, которая по утрам берет лошадь и, пока не жарко, выезжает на охоту. Из трофеев у нее пока лишь два кролика, их мы приготовили вчера на ужин. Питер нашел в казармах карты, и после ужина мы все, включая Эми, играли в сто одно. Эми играет лучше всех, хотя правила ей никто не объяснял. Наверное, она посмотрела на нас и разобрала, что к чему.

Нам попались настоящие кожаные сапоги! Теперь по паре есть у каждого, кроме Калеба, который не желает расставаться с кроссовками. Они ему велики, но Калеб якобы любит именно такие. Еще он считает их счастливыми, мол, кроссовки его от смерти оберегают. Может, на стеллажах есть ящик со счастливыми кроссовками?

День 7

С «хаммерами» у Майкла пока не получается. Неужели придется идти в Колорадо пешком?

Не считая сапог, самая лучшая находка – неоновые палочки. Это особые пластиковые трубки, согнешь такую, встряхнешь как следует, и она светится бледно-зеленым. Вчера вечером Калеб разломил одну, окурил лицо сияющим газом и закричал: «Смотрите, смотрите, я зеленый пикировщик!» Питер осадил его, мол, нисколько не смешно, но мне было смешно, и почти все смеялись. Я очень рада, что Калеб с нами!

Завтра собираюсь нагреть воду и по-настоящему вымыться. Заодно подстригу волосы Эми, ну, или хотя бы колтуны распутаю, а может, и искупаться уговорю.

День 9

Майкл объявил, что хочет попробовать завести «хаммер». На наших глазах они с Калебом подсоединили машину к генераторам, но, когда попытались завести, раздался грохот и повалил дым. Майкл сказал, что придется начинать сначала. Мол, проблема в горючем, но, по-моему, он сам не знает, в чем. Еще в казарме туалет засорился. Холлис ворчит, мол, армия США в состоянии приготовить еду, которая не портится веками, а сортир нормальный соорудить – слабо́.

Холлис попросил меня подстричь и его. Должна признать, вымытый и стриженый, он очень даже ничего. Может, уговорю его сбрить бороду? Хотя она ему как память о брате. Бедный Арло! Бедняга Холлис!

День 11

Сегодня погибла лошадь, и виновата в этом я. Днем мы привязали ее к колышку в тени у пещеры: там и кусты, и трава помягче. Потом я решила, что она застоялась, отвязала и повела по тропке. Она чего-то испугалась и как понесется прочь! Мы с Холлисом бросились следом, только разве ее догонишь. Через пару секунд лошадь была на минном поле – раздался взрыв, и она упала. Я хотела вытащить ее, но Холлис не позволил. «Не бросать же ее раненую!» – воскликнула я. Холлис покачал головой, принес винтовку и… сделал так, чтобы она не мучилась. Потом мы оба рыдали. Я спросила, как звали лошадь, а Холлис ответил: «Красавица».

Мы здесь лишь десятый день, а кажется, что намного дольше и мы никогда отсюда не уедем.

День 12

Ночью исчез труп лошади. Пикировщики не дремлют! На всякий случай Питер решил закрыть двери еще до заката. Я очень беспокоюсь о Маусами. Последнее время она неважно себя чувствует. Другие это вряд ли замечают, но я-то вижу! Тео почти наверняка погиб, мы все это понимаем, только вслух не говорим. Маус – девушка сильная, но с каждым днем ей все тяжелее и тяжелее. Мне самой не хотелось бы рожать в пещере!

День 13

Отличные новости! Завтра Майкл попробует завести «хаммер». Мы все желаем ему удачи! Конечно, нам давно пора в путь. В третьем зале я наткнулась на ящик, обозначенный как «Контейнер для останков». Внутри оказались мешки с костями – в них упаковывали погибших солдат. Ящик я закрыла и поставила на место. Надеюсь, меня не будут о нем расспрашивать!

День 16

Пару дней я не писала, потому что училась водить. Позавчера Майкл с Калебом завели первый «хаммер»! Получился настоящий праздник – мы все смеялись, хлопали в ладоши. Майкл сказал, что сядет за руль первым. «Хаммер» отчаянно заскрипел, но выехал из бункера задним ходом. Потом мы по очереди пробовали его водить. Майкл объяснял, что делать, но получалось не очень.

Сегодня утром завели второй «хаммер». Калеб предупредил, что остальные «оживить» не удастся. Но ведь больше двух нам и не нужно. Если один сломается в дороге, пересядем на второй. По словам Майкла, дизтоплива можно взять столько, что хватит как минимум до Лас-Вегаса.

Завтра утром собираемся на склад горючего.

День 17

«Хаммеры» готовы к отъезду, мы тоже! Целое утро гоняли машины от бункера на склад и обратно – наполняли топливные баки и дополнительные канистры.

Несмотря на усталость, настроение у всех приподнятое: настоящее путешествие начинается лишь сейчас. Один «хаммер» поведет Питер, другой я, а Холлис с Алишей займут место у стоек, на которые сегодня после обеда поставили пулеметы пятидесятого калибра. Майкл разыскал батарейки, способные удерживать заряд, так что, пока они не сядут, мы сможем общаться по рации. Питер говорит, нам следует ехать по захолустью, в обход Лас-Вегаса, а вот Холлис считает: если хотим попасть в Колорадо, нужно выбрать кратчайший путь, то есть межштатные трассы, потому что они самые лучшие и удобные. Алиша поддержала Холлиса, и Питер в итоге согласился. Короче, едем в Лас-Вегас. Интересно, какой он? Мы все сгораем от любопытства.

Сейчас мы – самая настоящая экспедиция! Старую одежду выбросили, и все до одного переоделись в военную форму, даже Калеб, хотя ему она велика (Маус спешно укорачивает ему брюки). После ужина Питер показал нам маршрут на карте и говорит: «Давайте выпьем за удачу! Холлис, ты как, согласен?» Холлис кивнул и принес бутылку виски, которую разыскал в кабинете. Вкусом виски напоминает самогон и действует так же – пара глотков, и все начали смеяться и петь песни. Было очень весело и в то же время грустно, потому что мы вспоминали Арло и его баллады под гитару. Когда Эми пригубила виски, Холлис пошутил: может, хоть так у нее язык развяжется, и она впервые за все время улыбнулась. По-моему, она лишь сейчас стала настоящим членом отряда.

Уже поздно, пора спать: завтра на рассвете мы выезжаем. Жду не дождусь начала путешествия, но, с другой стороны, чувствую, что буду скучать по бункеру. Никто не знает, вернемся ли мы когда-нибудь домой. Кажется, мы, сами того не подозревая, стали семьей. Ну вот, мои неведомые читатели, на сегодня все.

День 18

До Келсо мы добрались задолго до наступления темноты. Город мертвее кладбища – из живых существ лишь ящерицы и волосатые пауки размером с ладонь. Кроме депо, не уцелело ни одного здания. После бункера кажется, что мы чуть ли не под открытым небом и абсолютно не защищены, хотя и двери, и окна депо забаррикадированы. Здесь есть насос, но нет воды, и мы пользуемся той, что привезли. Если не станет прохладнее, воды надолго не хватит. Похоже, выспаться сегодня не удастся никому. Надеюсь, Питер прав и Эми умеет отгонять пикировщиков.

День 19

Вчера ночью на депо напала группа из трех вирусоносителей. Они прорвались через крышу, разодрав доски, как бумагу. Атаку мы отбили, двух пикировщиков уничтожили, а третий скрылся. У Холлиса огнестрельная рана: кто-то из наших пулей оцарапал. Алиша винит себя, но Холлис успокаивает, мол, он сам неудачно винтовку перезарядил. По-моему, он просто не хочет ее расстраивать. Пуля лишь слегка задела его предплечье, так что это, действительно, царапина, но в нынешней ситуации любая рана опасна. Холлис крепится, но я-то вижу, как ему больно.

Эти строки пишу ранним утром. Еще темно, но спать никто не ложится. Мы ждем рассвета, чтобы скорее пуститься в путь. Хорошо бы добраться до Лас-Вегаса засветло и найти место для ночевки. Впрочем, отныне на безопасность уповать не стоит – об этом мы все думаем, но вслух не говорим.

Удивительно, но ни паники, ни отчаяния я не чувствую. Конечно, умирать в Темных землях не хочется, но здесь, с этими людьми мне лучше, чем где бы то ни было. Когда есть надежда, даже бояться не зазорно! Не знаю, что нас ждет в Колорадо и доберемся ли мы туда, но, по-моему, это не принципиально. Мы столько лет надеялись на армию, а оказалось, что армия – это мы.

45

В город, озаренный лучами заката, отряд въехал с юга. За рулем первого «хаммера» сидел Питер, рядом – Калеб с разложенной на коленях картой, а у стойки пулеметчика стояла Алиша с биноклем в руках. Трассу давно засыпало грунтом, и его светло-кремовая корка успела растрескаться.

– Калеб, ты не в курсе, куда нас занесло?

Паренек повертел карту и так и эдак, потом поднял голову и крикнул Алише:

– Двести пятнадцатую видишь?

– Что еще за двести пятнадцатая?

– Трасса, такая же, как эта. Мы должны ее пересекать!

– Черт подери, я и не подозревала, что мы на трассе!

Питер остановил «хаммер» и поднял с пола рацию.

– Сара, что у тебя с горючим?

Раздался треск, а потом голос Сары:

– Осталось четверть бака, может, чуть больше.

– Дай мне Холлиса!

В зеркале заднего обзора Питер увидел, как Холлис, стараясь не опираться на перевязанную руку, отходит от пулеметной стойки и берет у Сары рацию.

– По-моему, мы потеряли дорогу, – начал Питер. – Да и заправиться и нам, и вам не мешает.

– Здесь поблизости есть аэропорт?

Питер взял у Калеба карту и стал разбираться.

– Если мы по-прежнему на Пятнадцатой трассе, аэропорт должен быть впереди, с восточной стороны, – сказал он Холлису, а потом крикнул Алише: – Видишь что-нибудь похожее на аэропорт?

– Я понятия не имею, на что похожи аэропорты!

– Вели ей искать топливные резервуары, – подсказал по рации Холлис. – Большого размера.

– Алиша, там должны быть топливные резервуары.

Лиш с посеревшим от пыли лицом спустилась в кабину. Девушка прополоскала рот водой из фляги и сплюнула в окно.

– Резервуары прямо по курсу, милях в двух отсюда.

– Уверена?

– Да. Сначала будет мост или, возможно, эстакада над Двести пятнадцатой трассой, а чуть дальше – аэропорт.

– Лиш видит аэропорт, он прямо по курсу.

– Ясно, будь начеку!

Питер завел мотор, и «хаммер» покатил дальше. Они попали в западное предместье Вегаса, заросшую жесткой травой пустошь. На западе к небу тянулись багрово-синие горы, похожие на изогнутые спины гигантских зверей. Вон он, центр, – целые группы зданий, окутанные теплым золотым светом. На таком расстоянии не определишь ни насколько они высокие, ни как далеко от шоссе расположены. Питер глянул на заднее сиденье: Эми сняла очки и, прищурившись, смотрела в окно. Стрижка Саре явно удалась: колтуны исчезли, спутанная грива девочки превратилась в аккуратную прическу.

От эстакады остались лишь бесформенные глыбы, а лежащее под ней шоссе напоминало колодец, плотно забитый машинами и крупными кусками бетона, – ни проехать, ни пройти! Единственным вариантом было сделать крюк. Питер свернул на восток, стараясь двигаться вдоль лежащего внизу шоссе. Через пару минут показалась вторая эстакада, с виду неповрежденная. Пересекать ее было рискованно, но время поджимало.

– Еду через эстакаду, – по рации передал Питер Саре. – Подожди, пока я не окажусь на другой стороне.

К счастью, обошлось без инцидентов. Поджидая «хаммер» Сары, Питер снова взял карту у Калеба. Если он разобрал правильно, они попали на южную оконечность Лас-Вегасского бульвара; аэропорт с топливными резервуарами лежал на востоке.

«Хаммеры» помчались дальше. Городской пейзаж стал куда богаче и за счет зданий, и за счет брошенных машин, которые много лет назад ехали на юг, прочь от Вегаса.

– Это военные грузовики! – воскликнул Калеб.

Минутой позже они увидели первый танк: перевернутый, с сорванными гусеницами, он лежал посреди дороги и напоминал беспомощную черепаху.

Алиша нырнула в кабину.

– Проезжай мимо! – велела она Питеру. – Медленно и аккуратно!

Питер отчаянно крутил руль, чтобы обогнуть перевернутый танк. Ясно, куда они попали – к переднему краю круговой обороны Вегаса, поэтому и петляли меж брошенных танков и другой военной техники. Чуть дальше виднелась бетонная стена, укрепленная колючей проволокой и мешками с песком.

– Куда сейчас? – спросила по рации Сара.

– Нужно объехать баррикады, – ответил Питер, отпустил кнопку режима передачи и обратился к Алише, которая смотрела в бинокль. – Лиш, куда теперь, на восток или на запад?

Девушка снова нырнула в кабину.

– На запад, вижу брешь в стене!

Нападение пикировщиков на депо в Келсо потрясло весь отряд, и вот опять сгущались сумерки. Последние дневные часы напоминали воронку, неумолимо затягивающую в сети ночи. Право на ошибку таяло с каждой минутой.

– Алиша говорит, на запад, – передал по рации Питер.

– Но ведь так дальше от аэропорта!

– Знаю! Дай мне Холлиса. – Питер дождался ответа приятеля и продолжил: – Давай используем остатки топлива для поисков места для ночлега. Впереди столько зданий, наверняка отыщем что-нибудь приемлемое. А завтра утром поедем в аэропорт, заправляться.

– Как скажешь, – отозвался Холлис. Голос приятеля звучал спокойно, однако Питер почувствовал в нем тревогу и взглянул на Алишу. Девушка согласно кинула.

– На запад! – скомандовал Питер.

* * *

Брешь в линии обороны тянулась ярдов на двадцать. На боку лежала обгоревшая автоцистерна – Питер сообразил, что водитель хотел вырваться из блокады.

Чем ближе к центру, тем больше зданий попадалось по дороге. Никто не разговаривал – тишину нарушал лишь гул двигателя и шорох сорняков, царапающих днище «хаммера». Судя по истошно скрипящему указателю, который чудом держался на проволочных тросах, они снова вернулись на Лас-Вегасский бульвар. Здесь здания были выше и внушительнее и словно до сих пор гордились своими полуразрушенными величественными фасадами. Одни обгорели, превратившись в пустые клетки из стальных балок, другие частично обвалились и теперь напоминали разрезанные вдоль соты с комнатами-ячейками и висячими садами проводов. Некоторые дома покрылись ковром дикого плюща, но большинство стояли голыми и щеголяли непонятными вывесками – «Мандалай-Бэй», «Луксор», «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Битый камень и всевозможный мусор сильно затрудняли движение, и Питер сбавил скорость до минимума. Судя по брошенным «хаммерам», танкам и мешкам с песком, здесь кипела битва. Из-за них как минимум дважды пришлось останавливаться и искать объездные пути.

– Нет, это настоящая блокада! – воскликнул потерявший терпение Питер. – Нам не прорваться. Калеб, найди другой маршрут.

Калеб направил его на запад к Тропикана-авеню, но ярдов через сто дорога исчезла под исполинской горой битого камня. Питер вернулся к перекрестку, поехал в северном направлении и на сей раз нарвался на вторую линию бетонных баррикад.

– Это не город, а лабиринт!

Питер решил испробовать последний вариант – свернул на восток. Но и там дорога оказалась непроходимой. Тени удлинялись, до наступления темноты оставалось не больше получаса. Зря они через центр поехали – попали в ловушку.

– Что будем делать, Сара? – спросил Питер, взяв с приборной панели рацию.

– Можно вернуться по своим же следам.

– Засветло из города не выбраться, да и где ночевать? Не на улице же! Тут все строения такие высокие!

В кабину спустилась Алиша.

– Неподалеку есть здание, на вид надежное, – зачастила она. – Ярдах в ста по дороге, мы его проезжали!

Питер передал новость по рации.

– Других вариантов нет, – проговорил он.

– Ладно, поехали, – согласился Холлис.

Питер развернулся и поехал обратно. Здание, о котором говорила Алиша, он оценил, лишь запрокинув голову: белая башня невероятной высоты тянулась сквозь наползающую тьму прямо к солнцу. С улицы оно выглядело крепким и надежным, но как обстоят дела с задним фасадом? Может, там стена обрушилась? От дороги башню отделяли каменный забор и колышущееся зеленое поле, вблизи оказавшееся заросшим бассейном. Питер не представлял, как к ней подобраться, но вот в заборе мелькнула брешь, и Алиша скомандовала: «Поворачивай!»

«Хаммер» удалось подогнать к самой башне и припарковаться у обвитого плющом портика. Через минуту подъехала Сара. Окна переднего фасада были заколочены, вход забаррикадирован мешками с песком. Выбравшись из машины, Питер задрожал от холода: температура стремительно падала.

Алиша открыла багажник и спешно раздавала рюкзаки и винтовки.

– Берите лишь то, что нужно для ночевки! – командовала она. – Ничего тяжелого, а воды побольше!

– А с «хаммерами» что?

– Сами по себе они никуда не уедут! – напомнила Алиша, взяла связку гранат и проверила, заряжена ли винтовка. – Сапог, когда мы сможем войти? С минуты на минуту стемнеет!

Калеб с Майклом спешно отдирали доски от ближайшего окна. Наконец фанера затрещала и отлетела от рамы, обнажив облепленное сажей стекло. Один удар ломиком, – и стекло разлетелось.

– Чума вампирья! – сморщился Калеб. – Чем так воняет?

– Непременно выясним! – пообещала Алиша. – Ну, все, двинулись!

Решили, что первыми влезут Питер и Алиша, последним – Холлис, чтобы защищать тылы. За окном параллельно переднему фасаду тянулся длинный темный коридор. Справа поблескивали металлические двери, которые закрыли, пропустив через ручки цепь.

– Калеб, дай ломик и молоток! – крикнул Питер пареньку, все еще стоявшему за окном.

Стоило поддеть ломиком – цепь разлетелась, освободив двери, за которыми скрывалось помещение величиной с поле. Оно было не разрушенным, а скорее запущенным. Если бы не едкий, явно органического происхождения, запах и толстый слой пыли, можно было бы подумать, что обитатели исчезли совсем недавно. В центре стояла большая каменная конструкция вроде фонтана, а в углу, на возвышении – затянутый паутиной рояль. Слева располагалась длинная стойка. Изящная лепнина делила выгнутый потолок на секторы, в каждом из них на фоне клубящихся туч изображались крылатые создания с пухлыми щеками и печальными глазами.

– Это, как бишь ее… церковь? – шепотом спросил Калеб.

Питер не ответил, потому что просто не знал. В лицах крылатых созданий было что-то тревожное, даже зловещее. Обернувшись, Питер увидел, что Эми стоит у рояля и, как все остальные, смотрит на потолок.

– Лучше подняться выше, – посоветовал подоспевший Холлис. Очевидно, крылатые создания смущали и его. – Давайте разыщем лестницу!

В глубь здания вел широкий, как галерея, коридор, по обе стороны которого располагались магазины: «Прада», «Тутто», «Ла Скарпа», «Тесорини» – ничего не говорящие названия звучали, как музыка. Под ногами хрустело стекло разбитых витрин, отдельные магазины разграбили, оставив торговые залы в хаосе, хотя другие не тронули – на полках по-прежнему красовались туфли на невероятно высоком каблуке и абсурдно маленькие сумки. Путники прошли мимо указателей «к спа-центру» и «к бассейну» со стрелками, направленными в сторону лифтов с блестящими дверцами или соседних коридоров. А лестница где?

Коридор привел во второй зал, размером не уступающий первому. В полумраке путникам казалось, что они на пороге огромной пещеры. Здесь запах был куда сильнее. Для обороны винтовка, для освещения неоновая палочка – Питер с друзьями прочесывали помещение. Вдоль стен располагались устройства с большими экранами, множеством кнопок, ручек и рычагов – ничего подобного не встречалось даже в молле! Перед каждым стояла табуретка, на которой, по всей вероятности, когда-то сидел оператор.

А вот и мумии!

Из полумрака выплыла первая, затем вторая, затем еще и еще. Они сидели за высокими столами в комичных позах, словно застигнутые за чем-то постыдным и предосудительным.

– Черт подери, куда мы попали?

Питер подошел к ближайшему столу, за которым сидели три мумии, а четвертая растянулась на полу, у перевернутой табуретки. Он наклонился к одной из сидящих и в свете неоновой палочки разглядел, что это женщина. Она уронила голову на стол и прижалась к нему щекой. Белые волосы беспорядочной копной рассыпались вокруг черепа, зато десны казались неправдоподобно розовыми. «Это же протезы! – догадался Питер. – Погибшая носила протезы!» Высохшую шею оплетали цепи из желтого металла, на пальцах сверкали массивные кольца с разноцветными камнями. На столе перед женщиной лежали две раскрытые карты, шестерка и валет. По две карты раскрыл и каждый из ее партнеров по игре, остаток колоды разделили на стопки. «Какая-то игра вроде сто одного», – подумал Питер. В центре стола горкой лежали кольца, браслеты и серьги, а также пистолет с горстью патронов.

– Не стоит здесь задерживаться! – шепнула Лиш.

Здесь скрывалась какая-то тайна, загадка, которую следовало разгадать…

– Питер, вот-вот стемнеет! Нужно найти лестницу!

Он с трудом оторвал взгляд от стола и кивнул.

Из зала друзья попали в атриум, увенчанный стеклянным куполом, сквозь который виднелось вечернее небо, и, спустившись по неподвижному эскалатору в очередной темный зал, справа увидели лифты и галерею магазинов.

– Мы что, кругами ходим? – спросил Майкл. – Мы здесь уже были!

– Питер… – мрачно начала Алиша.

– Знаю, знаю! – буркнул он, хотя сам пребывал в нерешительности: продолжить поиски лестницы или остаться на ночь здесь, на первом этаже. Питер посмотрел на отряд, внезапно показавшийся чересчур малочисленным. – Чума вампирья, только не сейчас!

– Вон она! – воскликнула Маусами, показав на ближайший магазин. «Сокровища пустыни» – гласила вывеска.

Питер ворвался в магазин и увидел Эми у прилавка, заставленного стеклянными шариками. Один такой шарик Эми держала в руках. Раз – девочка встряхнула шарик, и его содержимое заходило ходуном.

– Эми, что это?

Девочка подняла сияющее лицо, точно говоря: «Я нашла что-то чудесное!», и протянула Питеру шарик. Неожиданно тяжелый, он был полон жидкости; в ней скрывался город, на который падали сверкающие искры, очень похожие на снег. В центре мини-города стояла белая башня – копия той, что стала их убежищем.

У витрины столпился весь отряд.

– Что это? – поинтересовался Майкл.

– Думаю, какая-то модель, – ответил Питер, передал шарик Саре, а она – по очереди всем остальным. Лицо Эми по-прежнему сияло от счастья. – Зачем ты показываешь нам этот шарик? – спросил он девочку.

Вместо Эми ответила Алиша:

– Взгляни-ка сюда, Питер! – Она перевернула шарик.

На обратной стороне подставки красовалась надпись:

«ОТЕЛЬ И КАЗИНО «МИЛАГРО»

ЛАС-ВЕГАС».

По словам Майкла, мерзкий запах не имел никакого отношения к мумиям. Это «благоухали» сточные газы, которые состоят в основном из метана, поэтому отель и пах хуже, чем уборная. Под фундаментом, как в бродильном чане, скопилось целое море сточных вод.

– Не хотел бы я оказаться здесь, когда газ вырвется на свободу! – криво усмехнулся Майкл. – Это будет всем пукам пук, а отель сгорит, как свечечка!

На ночлег устроились на пятнадцатом этаже. Близкий к отчаянию Питер уже собирался окопаться на первом, ведь единственная обнаруженная ими лестница была плотно забита чемоданами, столами, стульями, матрасами – битыми, мятыми, искореженными, словно сброшенными с большой высоты. К счастью, Холлис придумал оригинальное решение – проникнуть в кабину лифта. Мол, если трос не поврежден, они без труда вскарабкаются на пару этажей и таким образом прорвутся за баррикады, а дальше поднимутся по лестнице.

Так и получилось. Пол шестнадцатого этажа усеяли стреляные гильзы, а дорогу снова преградили баррикады. Друзья вышли на пятнадцатом и попали в темный коридор. Алиша надломила неоновую палочку. Вдоль коридора тянулись двери, а надпись на стене гласила: «Люкс "Посольский"».

– Калеб, за работу! – скомандовал Питер, показав винтовкой на первую дверь.

На широкой кровати лежали две мумии – мужчина и женщина, – в банных халатах и тапочках, а на прикроватном столике стоял необычный набор: открытая бутылка виски, от которого осталось лишь бурое пятно на самом дне, и пластиковый шприц. Калеб высказал то, о чем думал каждый из путников: он, мол, в компании мумий ночевать не намерен, а мумий-самоубийц – тем более. Пустым оказался лишь шестой по счету номер. В нем было три комнаты: в двух стояли кровати, а третью, самую большую, украшало панорамное окно с видом на город. К нему Питер и подошел. Лас-Вегас купался в оранжевом зареве заката. Хотелось подняться повыше, в идеале на крышу, но и пятнадцатый этаж куда лучше первого.

– А что там? – спросила Маусами, показав на высокое, конической формы сооружение из рифленого металла. Оно стояло на четырехногой платформе и тянулось шпилем в небо.

– По-моему, это Эйфелева башня, – ответил Калеб. – Я видел ее в книжках.

– Разве Эйфелева башня не в Европе? – удивилась Маус.

– Да, в Париже, столице Франции, – подсказал Майкл, открывая рюкзак.

– Так что она здесь делает?

– Понятия не имею, – пожал плечами Майкл. – Может, ее перенесли?

Друзья вместе смотрели, как наступает ночь: сперва во мрак, как в ванну с водой, погрузились улицы, потом здания, потом горы. На небе появились звезды. Разговаривать не хотелось: каждый понимал, как отчаянно они рискуют. Сара усадила Холлиса на диван и сменила ему повязку. Действовала она быстро, но аккуратно, не тратя времени на разговоры, хотя именно по невысказанным словам Питер почувствовал: рана Холлиса ее очень беспокоит.

Подкрепившись армейской едой, они легли отдохнуть. Первыми нести вахту вызвались Сара и Алиша. Смертельно уставший Питер возражать не стал, лишь попросил позвать, когда настанет время меняться. Мол, заснуть он все равно не сможет.

Питер, действительно, не заснул. Он растянулся на полу спальни, подложил под голову рюкзак и стал смотреть в потолок. «"Милагро", – думал он, – это отель "Милагро"». Эми сидела в углу со стеклянным шариком в руках. Каждую пару минут она встряхивала его и смотрела, как на миниатюрный город падает снег. В такие моменты Питер гадал, как девочка относится к нему лично и к отряду в целом. Он ведь объяснил ей, куда они направляются и зачем. Впрочем, даже если Эми и знала, что творится в Колорадо и кто посылает радиосигнал, вида она не подавала.

Питер понял, что заснуть не удастся, и вернулся в большую комнату. Над руинами Лас-Вегаса взошел месяц. Алиша стояла у окна и смотрела на улицу, а Сара, устроившись за столиком с винтовкой на коленях, раскладывала пасьянс.

– Пока без происшествий? – спросил Питер.

– В противном случае, думаешь, я стала бы играть в карты?

Питер сел рядом и какое-то время молчал, глядя, как девушка раскладывает карты по стопкам.

– Откуда карты? – наконец спросил он, увидев на рубашке название «Милагро».

– Лиш в столе нашла.

– Тебе нужно отдохнуть, – осторожно сказал Питер. – Давай за тебя подежурю!

– Все в порядке, – ответила Сара, перетасовала карты и разложила заново. – Можешь идти спать.

Питер не ответил. Видимо, он сказал или сделал что-то не так, только что именно?

– А меня не сменишь? – оторвав взгляд от окна, спросила Алиша. – С удовольствием на пару минут прилягу. Сара, ты не против?

– Как хочешь, – пожала плечами та.

Когда Алиша ушла, Питер стал осматривать город через прицел ночного видения. Брошенные машины, горы мусора и битого камня, пустые дома… Казалось, перед ним фотография застывшего во времени мира, сделанная за пару часов до гибели его обитателей…

– Можешь не притворяться!

Питер обернулся: озаренная лунным светом Сара взирала на него с надменным спокойствием.

– В смысле, не притворяться?

– Питер, пожалуйста, только не сейчас! – отчеканила Сара. Судя по тону, она приняла важное решение. – Знаю, ты очень старался! – Девушка отвела взгляд и невесело засмеялась. – Чуть не сказала, что благодарна тебе, но это прозвучало бы по-идиотски, поэтому сдержусь. Если мы все погибнем по дороге в Колорадо, знай: я тебя не виню.

– Мы не погибнем, – пролепетал сбитый с толку Питер.

– Надеюсь, это правда… – Сара запнулась. – Знаешь, той ночью…

– Пожалуйста, прости меня! – Питер набрал в грудь побольше воздуха. – Я сглупил: надо было сразу тебе довериться.

– Не извиняйся! Говорю же, ты старался, очень старался, но вы… вы просто созданы друг для друга. Думаю, я всегда это чувствовала, но не могла смириться.

– Да о чем ты?! – спросил окончательно обескураженный Питер.

Сара не ответила: она молча смотрела на ночной город. Внезапно ее глаза расширились от ужаса. Девушка вскочила и встала рядом с Питером.

– Что там такое?

– Вон он, вон он, на крыше!

Питер прильнул к прицелу.

– Ничего не вижу.

– Он только что там был!

В комнату вошла Эми. «До сих пор шарик свой к груди прижимает!» – удивился Питер. Ни с того ни с сего девочка схватила его за руку и потащила прочь от окна.

– В чем дело, Эми?

Тут окно взорвалось градом сверкающих осколков. Питера швырнуло в другой конец комнаты – дыхание сбилось, в глазах потемнело. Лишь через какое-то время он сообразил, что с соседней крыши в номер ворвался пикировщик. Сара закричала – слов Питер не разобрал, но почувствовал парализовавший ее ужас. Питер с Эми упали у двери, а когда пришли в себя, вирусоноситель уже выпрыгнул в окно.

Сара исчезла.

В комнату влетели Алиша, Холлис и остальные. Холлис содрал с руки шину, схватил винтовку и подскочил к окну. Куда целиться? В кого стрелять?

– Проклятье! – раздосадованно пробормотал он.

Алиша рывком подняла Питера на ноги.

– Ты порезался? Эта тварь тебя поцарапала?

Питер молча покачал головой, чувствуя, как внутри все ходит ходуном.

– Что случилось? – заорал Майкл. – Где моя сестра?

– Ее забрал пикировщик, – ответил Питер, к которому вернулся дар речи.

Эми прижимала к груди чудом не разбившийся шарик. Майкл схватил ее за плечи и стал трясти.

– Где моя сестра? Где Сара?

– Майкл, прекрати! – закричал Питер. – Ты ее пугаешь!

Алиша швырнула Майкла на диван. Эми испуганно отшатнулась и выронила шарик.

– Штепсель, успокойся немедленно! – зашипела Алиша.

– Не смей меня так называть! – выпалил Майкл, чуть не рыдая от бессильной ярости.

Разругаться им помешал грозный оклик:

– А ну заткнитесь!

Все как по команде посмотрели на Холлиса, который с винтовкой стоял у раскрытого окна.

– Заткнитесь! – повторил Холлис и оглядел всех по очереди. – Майкл, я верну твою сестру. – Он открыл рюкзак и стал набивать карманы дополнительными обоймами. – Пикировщиков трое, я видел, куда они ее потащили.

– Холлис… – начал Питер.

– Я уже все решил, – ответил Холлис, заглядывая Питеру в глаза. – Ты, как никто другой, должен меня понимать.

– Я с тобой! – выступил вперед Майкл.

– И я! – выпалил Калеб, обвел взглядом друзей и куда неувереннее добавил: – То есть мы же все идем, верно?

Питер взглянул на Эми: девочка сидела на диване, прижав колени к груди.

– Лиш, дай пистолет!

– Зачем?

– Если мы идем спасать Сару, Эми понадобится оружие.

Алиша тут же вытащила пистолет. Питер вынул магазин – патронник пустовал, – затем снова вставил его в рукоять, отвел затвор и резко отпустил. Питер покрутил в руках готовый к выстрелу пистолет и протянул Эми.

– Шанс будет только один. Один выстрел сюда. – Он ткнул себя в грудину. – Умеешь стрелять?

Эми оторвала взгляд от пистолета и кивнула.

Сборы были в самом разгаре, когда Алиша отвела Питера в сторону.

– Тебе, конечно, виднее, – осторожно начала она, – но, по-моему, это ловушка.

– Да, знаю. – Питер взял винтовку и рюкзак. – Давно понял. Все эти тупики, баррикады… Пикировщики заманили нас в отель! Но Холлис прав: мне не следовало бросать Тео, и Сару я ни за что не брошу.

Они надломили неоновые палочки и вышли сперва в коридор, потом на лестничную клетку. Алиша прижалась к перилам, глядя вниз, поводила стволом винтовки из стороны в сторону и махнула рукой, давая понять, что путь свободен. Спускались медленно, от пролета к пролету: Алиша и Питер первыми, затем Майкл с Калебом и Эми, затем Холлис с Маусами. На третьем этаже они снова нырнули в коридор и быстро зашагали к лифтам.

Дверцы среднего лифта, по шахте которого они поднимались, были по-прежнему открыты. Внизу темнела кабина с распахнутым люком. Питер повесил винтовку на плечо, скользнул на трос, быстро перебирая ногами, спустился на крышу кабины и спрыгнул вниз. За лифтом простирался огромный, на целых два этажа, зал со стеклянным потолком, который почти полностью отражался в зеркальной стене напротив кабины. Питер вскинул винтовку и затаив дыхание сделал полшага вперед. Никого. Он свистнул, сообщая друзьям, что опасности нет, и они поочередно спустились на первый этаж: сначала передавали винтовки, потом соскальзывали по тросу сами. Последней в кабине оказалась Маус – за спиной она несла не один, а сразу два рюкзака.

– Второй рюкзак Сарин, – пояснила она. – Думаю, он ей понадобится!

Теперь слева было казино, справа – темный коридор с пустыми магазинами, а за ним – главный вход, у которого остались «хаммеры». Холлис видел, как пикировщики тащат Сару на другую сторону улицы, к башне. План-минимум состоял в том, чтобы выбраться на открытое пространство перед отелем, используя в качестве прикрытия «хаммеры». На крайний случай в машинах пулеметы есть… Как действовать дальше, Питер пока не знал.

А вот и место с безмолвным роялем! Как и несколько часов назад, тут царила тишина. В неярком свете неоновых палочек создавалось впечатление, что крылатые создания не нарисованы на потолке, а парят над головой. Когда Питер впервые попал в этот зал, они показались зловещими, но сейчас неприятное ощущение исчезло. Грустные глаза, пухлые щеки – на потолке нарисованы Маленькие!

Наконец они притаились у открытого окна, через которое проникли в здание отеля.

– Я разведаю, как там дела, – объявила Алиша, глотнув воды из фляги. – Если все в порядке, мы быстро сядем в машины и уедем. У отеля задерживаться не стоит. Майкл, ты поведешь второй «хаммер» вместо Сары, Холлис и Маусами займут места у пулеметных стоек, а ты, Калеб, пулей беги к любой из машин. Смотри Эми не потеряй! Пока рассаживаетесь, я вас всех прикрою.

– Понятно, а как же ты? – спросил Питер.

– Не волнуйся, добровольно я здесь не останусь! – Алиша вылезла в окно и бросилась к ближайшему «хаммеру».

Питер поднял винтовку. Темнота за окном казалась абсолютной: месяц заслоняла крыша портика. Судя по глухому звуку, Алиша бросилась на землю – правильно, за «хаммером» спряталась! Питер прижимал винтовку к плечу, отчаянно надеясь услышать свист, означающий, что путь свободен.

– Где она застряла? – шепнул Холлис.

Кромешная тьма воспринималась как живое существо, присутствие которого Питер ощущал физически. От волнения на лбу проступила испарина. Он прижал палец к спусковому крючку, готовый выстрелить в любую минуту.

Из мрака вырвалась тень.

– Бегите! – крикнула Алиша, торопливо влезая в окно. Лишь тут Питер понял, отчего мрак кажется живым. В нем пульсировали и роились бледно-зеленые огоньки, штормовой волной приближающиеся к отелю.

Пикировщики! Улица кишела пикировщиками!

Холлис открыл огонь, а Питер вскинул винтовку и сделал пару выстрелов, прежде чем Алиша схватила его за плечи и оттащила подальше от окна.

– Их слишком много, нужно сматывать удочки!

Они не достигли и середины зала, когда послышались глухие удары и треск – это крушили входную дверь. Еще секунда, и пикировщики ворвутся в отель. Калеб и Маусами уже добрались до казино. Алиша прикрывала их, поливая дверь выстрелами, – гильзы так и цокали по кафельному полу. В отблесках дульного пламени Питер разглядел, что Эми опустилась на корточки возле рояля и ощупывает пол, тщетно пытаясь что-то найти. Пистолет! Она потеряла пистолет! Увы, сейчас искать его было некогда. Питер взял ее за руку и поволок вслед за остальными.

«Мы погибнем! Мы все погибнем!» – твердил холодный рассудок.

В другом конце здания жалобно зазвенело стекло: вирусоносители обходили их с фланга. Скоро их окружат, и во мраке они заблудятся… Совсем как в молле. Только за окном ночь – солнце их не спасет. Питер нагнал Холлиса и в свете двух палочек увидел, как Майкл залезает в разбитое окно ресторана, а рядом уже стоят Калеб и Маусами.

– Сюда, быстрее сюда! – крикнул он Алише и затолкнул в окно Эми, заметив, что Майкл исчезает за второй по счету дверью в глубине зала. – Беги следом! – велел он девочке.

Подоспевшая Алиша помогла ему влезть в окно, не останавливаясь ни на секунду, достала из патронной сумки неоновую палочку и надломила. Оба во весь опор побежали к двери, которая до сих пор вибрировала: так сильно ее захлопнул Майкл.

За дверью начинался узкий коридор с низким, как в тоннеле, потолком. Канализацией пахло так, что голова кружилась. Впереди мелькали силуэты Холлиса и остальных: друзья махали им, звали, просили поторопиться. Бам! – входная дверь распахнулась, и в отель влетел первый пикировщик. Коридор озарило дульное пламя: Питер палил в сторону двери. Он сбил одного пикировщика, второго, третьего, но их становилось все больше и больше.

Вскоре Питер с ужасом понял, что жмет на спусковой крючок, а винтовка не стреляет – магазин опустел. Патроны кончились! Алиша потащила Питера по лестнице, которая убегала вниз на технический этаж отеля. За ней начинался еще один коридор. Питер налетел на стену и лишь чудом устоял на ногах. Этот коридор упирался в маятниковую дверь на кухню. Свет Алишиной палочки отражался о широкую столешницу разделочного стола из нержавейки, под потолком висели медные кастрюли и сковороды. От вони сточных вод перехватило дыхание. Питер бросил винтовку и взял самую большую сковороду. «Чума вампирья, какая тяжелая!» – беззвучно выругался он.

Тем временем кто-то проник за дверь. Питер развернулся, поднял сковороду, словно меч, – при иных обстоятельствах жест показался бы комичным – и заслонил собой Алишу. На разделочный стол приземлился вирусоноситель. Самка: на длинных кривых пальцах сверкали кольца, совсем как у той мумии за карточным столом. Она то поднимала, то опускала руки и водила плечами туда-сюда. Питер прикрылся сковородой, как щитом.

– Она на себя смотрит! – шепнула прижавшаяся к нему Алиша.

Чего ждет самка? Почему не нападает?

– Ее удивляет собственное отражение! – Алиша точно прочитала его мысли.

Из горла самки вырвалось не рычание, а протяжный стон, очень напоминающий собачий вой. Вероятно, она узнала лицо, отражающееся в начищенной до блеска сковороде, и погрузилась в глубокую грусть. Питер осторожно подвигал сковородой из стороны в сторону. Завороженная самка не отрывала взгляда от блестящего диска! Как долго продлится ее транс? Когда из-за двери повалят другие пикировщики? Пальцы Питера взмокли от пота, жуткий запах не давал вздохнуть.

«Отель сгорит, как свечечка…»

– Лиш, здесь есть выход?

– Ярдах в пяти от тебя дверь, – шепнула девушка, оглядевшись по сторонам.

– Запертая?

– Откуда мне знать?

– А замок там есть, черт подери? – Питер старался говорить тише и не шевелиться, чтобы самка не отвлекалась от блестящей сковороды. Но она, как назло, вздрогнула – на поджаром теле заиграли мускулы – и оскалилась, продемонстрировав сверкающие клыки. Даже выть перестала и угрожающе защелкала зубами.

– Нет, не вижу.

– Бросай гранату!

– Слишком мало места!

– Бросай! Здесь же полно газа, как же его… Брось гранату за стол и бегом к двери!

Алиша сняла гранату с пояса и выдернула чеку.

– Получай! – прошипела она.

Граната взмыла над головой самки, которая, как и надеялся Питер, отвернулась проследить за внезапным движением необычного предмета. Описав красивую параболу, граната с грохотом упала на стол за спиной пикировщицы и закрутилась волчком. Алиша первой добежала до двери и изо всех сил ее толкнула. Свежий воздух и простор: они попали на что-то вроде дебаркадера. Питер отсчитывал секунды: «Одна, две, три…» На четвертой в кухне с грохотом разорвалась граната, потом снова громыхнуло: вспыхнул газ.

Питер с Алишей кубарем покатились по бетонной площадке. Над их головами пролетела дверь, а за ней – волна пламени. Питер прижал лицо к земле и закрылся руками. Взрывы следовали один за другим: испарения сточных вод вспыхивали, огонь поднимался все выше и выше. Битый камень и стекло падали колючим дождем. Воздуха в легких не осталось – Питер вдохнул смесь дыма и пыли.

– Мешкать нельзя! – закричала Алиша, дергая его за руку. – Отель сейчас взорвется!

«Почему у меня руки влажные?» – удивился Питер, но разбираться не позволяла ситуация. Дебаркадер находился с южной стороны горящего отеля. Питер и Алиша перебежали через дорогу и укрылись за ржавым остовом перевернутой машины. Оба дышали с трудом и кашляли дымом. Питер взглянул на Лиш: лицо девушки почернело от копоти, на брюках темнело длинное блестящее пятно. Видимо, осколок порезал ей бедро.

– У тебя кровь, – объявил он.

– У тебя тоже, – ответила Алиша, показав на его голову.

Тем временем началась вторая серия взрывов. Над отелем взмыл гигантский огненный шар, озаривший район зловещим оранжевым светом. Горящие обломки дождем посыпались на улицу.

– Думаешь, остальные выбрались? – спросил Питер.

– Не знаю. – Алиша снова закашлялась, глотнула воды из фляги, прополоскала рот и сплюнула. – Сиди здесь! – Она выглянула из-за машины и сообщила: – Отсюда вижу дюжину пикировщиков. А там, на башне, целая стая. – Лиш махнула рукой в конец улицы. – Присмирели от яркого пламени, но это ненадолго.

«Ну вот, влипли! – горестно думал Питер. – Без света, без оружия между горящим отелем и стаей пикировщиков». Они с Алишей сидели плечом к плечу, облокотившись на корпус машины.

– Здорово ты со сковородкой придумал! – взглянув на него, похвалила Алиша. – Откуда знал, что самка клюнет?

– Я и не знал.

– Все равно, получилось классно! – восхищенно заметила Алиша. Она сморщилась от боли, но моментально взяла себя в руки. – Ну, побежали?

– Куда, к «хаммерам»?

– По-моему, это лучший вариант. Держись поближе к отелю, сейчас огонь – наше лучшее прикрытие.

Впрочем, Питер понимал, что огонь – защита ненадежная. Если пикировщики заметят, им не пробежать и десяти ярдов, да и как Алиша побежит с распоротым бедром? Из оружия у них остались только ножи и пять гранат на Алишином поясе. Но ведь друзья наверняка были неподалеку, поэтому попробовать стоило.

Девушка вытащила две гранаты и вручила Питеру.

– Помнишь наш уговор? – спросила она, имея в виду обещание убить ее, если возникнет опасность перерождения.

– Конечно, – быстро ответил Питер, а сам удивился: надо же, ни малейших сомнений не возникло. – И ты пообещай! Не желаю становиться одним из них.

Алиша кивнула и выдернула чеку гранаты.

– Пока мы здесь, кое в чем признаюсь… В общем, я рада, что это сделаешь именно ты.

– Про себя могу сказать то же самое.

Лиш вытерла глаза.

– Чума вампирья, Питер, ты уже дважды видел, как я реву! Не смей болтать, понял?

– Да, да, понял!

Глаза ослепила яркая вспышка. Неужели Алиша потеряла бдительность и выронила гранату? Неужели смерть – это симбиоз тишины и света? Послышался гул мотора, и Питер сообразил, в чем дело: навстречу ехала машина.

– Залезайте! – прогудел незнакомый голос. – Залезайте сюда!

Питер с Алишей застыли как вкопанные. Девушка озадаченно смотрела на гранату со снятой чекой.

– Черт подери, что мне с ней делать?

– Бросай!

Лиш швырнула гранату за машину, у которой они прятались. Питер едва успел повалить девушку наземь, как прогремел взрыв. Горящие фары приближались. Питер обнял Алишу за плечи, и они побежали, нет, заковыляли прочь. Из мрака возник грузовик с огромным плугом на капоте, прямоугольным крытым кузовом, проволочной сеткой на лобовом стекле и чем-то вроде пушки на крыше. За пушкой угадывалась человеческая фигура. Вдруг пушка ожила и выпустила залп жидкого пламени, пролетевший над головами Питера и Алиши.

Они бросились ничком на землю, и Питер почувствовал, как обожгло затылок.

– Лежать! – прогудел голос. «Да его же рупор на крыше кабины усиливает!» – догадался Питер. – Эй вы, пошевеливайтесь!

– Эй ты, давай пояснее! – закричала прижавшаяся к земле Алиша. – Что нам делать, лежать или бежать?

Грузовик остановился в каких-то ярдах от их голов. Питер помог Алише подняться. С крыши кабины спустился одетый в бронекостюм человек с тяжелой проволочной маской на лице. На поясе висела кожаная кобура с дробовиком. По борту кузова шла надпись «Управление исправительных заведений Невады».

– Залезайте в кузов, быстрее!

Голос был женский.

– Нас восемь! – закричал Питер. – Наши друзья остались в отеле!

Женщина либо не слышала его, либо не пожелала услышать. В толстом бронекостюме она двигалась на диво проворно и, легко подтолкнув Питера с Алишей к хвосту крытого кузова, распахнула дверцу.

– Лиш, залезай!

Калеб! Какое счастье, он не погиб, и остальные тоже!

Убедившись, что друзья целы, Питер с Алишей забрались в кузов. Дверца с лязгом захлопнулась, оставив их в кромешной тьме.

Грузовик резко тронулся и покатил неизвестно куда.

46

Мерзкая толстуха! Мерзкая толстуха сидит на мерзкой кухне, развалившись на стуле, словно мерзкая квашня. Как душно! Во рту горько от дыма, который она глотает. Нос забит тем же дымом и запахом бесформенного тела. Ее тело – сплошной пот и жирные складки, между которыми налипли крошки. Складки вздымаются, ходят ходуном, вонючие дымные слова камнями падают с толстухиных губ. «Проснись, Тео, проснись, – шепчет рассудок. – Тебе снится сон. Проснись!»

Увы, чем больше Тео старался, тем сильнее увязал в сетях сна. Рассудок превратился в колодец, и Тео погружался в его темную глубину.

«Ну, че смотришь? Че глаза вылупил, говнюк плюгавый?» – хохотала толстуха.

«Мало того что немой, так еще и пришибленный!»

Тео внезапно проснулся, из сетей сна попав в холодную реальность камеры. На лбу проступил вонючий пот – пот кошмара, который Тео уже не помнил. От сна осталось лишь мерзкое чувство, темным пятном растекавшееся по сознанию.

Он встал и, шаркая, подошел к дыре. Сейчас нужно прицелиться и слушать, как плещется моча. Он ждал этот звук, как ждут приезда старого друга. Он ждал того, что случится дальше. Ждал, что кто-нибудь скажет хоть слово, что объяснит, чего от него хотят и почему его не убили. Все эти беспросветно-мучительные дни он ждал боли: вот-вот в камеру ворвутся люди и сделают больно.

Некто в сапогах появлялся и исчезал – обшарпанные носы Тео разглядел в щели под дверью. Неизвестный приносил еду, забирал грязную посуду, но не говорил ни слова. Близкий к отчаянью, Тео снова и снова колотил в холодную бездушную дверь. «Что вам нужно от меня, что?» Все его мольбы разбивались о тишину.

Как долго его держат в камере, Тео не знал. В грязное оконце не посмотришь: оно слишком высоко. Днем в нем белела полоска неба, ночью сияли звезды. Последними в памяти отложились падающие с потолка вирусоносители – недаром же их пикировщиками называют! Потом все перевернулось. Тео смутно помнил, как удалялось бледное лицо Питера, как его звали по имени, как хрустела шея, когда пикировщики швыряли его в сторону крыши. Он помнил ласковый поцелуй солнца, объятия ветра и летящую вниз винтовку. Винтовка словно дразнила – падала медленно, выделывая безумные сальто.

А дальше – ничего. Дальше в памяти начиналось темное пятно, дыра с рваными краями, словно от выдранного зуба.

Сидя на нарах, Тео услышал шаги. Под дверью появилась щель, и в нее по полу протолкнули тарелку с водянистым супом. Изо дня в день кормили тем же. Иногда в супе плавал кусочек мяса или мозговая косточка. Сначала Тео решил не есть, дабы спровоцировать неизвестных тюремщиков на какие-то действия, но уже через день голод стал невыносим.

– Как самочувствие?

– Отвали! – с трудом ворочая языком, буркнул Тео.

Раздался сухой смешок, и сапоги заскрипели по каменному полу.

– Вот это я понимаю, настрой так настрой! Ай да Тео! – Молодой голос или старый, Тео понять не мог, но, услышав свое имя, почувствовал, как по спине бежит змейка страха. Лучше не реагировать…

– Надеюсь, тебе удобно?

– Откуда вам известно, кто я такой?

– Неужели не помнишь? Похоже, нет. Ты сам мне сказал. Ну, когда попал сюда. Мы с тобой славно поболтали!

Тео отчаянно напрягал память, но в ней было пусто и черным-черно. Может, и голоса на самом деле нет? Может, ему мерещатся и этот странный, называющий его по имени голос, и обутый в сапоги некто? В таком месте подобное рано или поздно случается. Рассудок творит то, что хочет.

– Не желаешь разговаривать? Ничего страшного.

– Делайте то, что решили! К чему медлить?

– Ну, мы уже сделали и делаем в этот самый момент. Оглянись по сторонам, Тео. Что ты видишь?

Тео машинально обвел взглядом камеру: нары, дыра в полу, грязное оконце. На стенах пестрели надписи, точнее, выцарапанные на камне каракули, которые он рассматривал часами. Не слова и не рисунки – сплошная бессмыслица, хотя над дырой на уровне глаз нацарапали целое предложение: «Здесь был Рубен».

– Кто такой Рубен?

– Рубен? Я не знаю никакого Рубена!

– Хорош прикидываться!

– Ах, Ру-бен! – За дверью снова захихикали. Тео правую руку отдал бы за то, чтобы как следует вмазать этому смешливому хлыщу. – Забудь его, Тео! С Ру-беном ничего не вышло. Сейчас Ру-бена можно назвать далеким прошлым! Ну, скажи, как ты спишь? – после небольшой паузы попросил обутый в сапоги.

– Что?

– Ты меня слышал. Как тебе толстуха?

У Тео дыхание перехватило.

– Что вы сказали?

– Ну же, Тео, не валяй дурака! Мы все через это прошли. Я говорю о толстухе, которая тебе снится.

Память взорвалась, как гнилое яблоко. Сны… Толстуха на кухне… Обутый в сапоги знает, что ему снится!

– Честно говоря, мне самому она никогда не нравилась. Целыми днями бла-бла-бла! А запах… Вонища!

Тео сглотнул, пытаясь навести порядок в мыслях. Стены камеры будто смыкались и давили на него. В полном отчаянии он стиснул голову руками и выжал из себя:

– Никакой толстухи я не знаю.

– Конечно-конечно! Прекрасно понимаю тебя, Тео. Мы все через это прошли, ты не одинок! Позволь спросить кое-что еще… – Голос превратился в заговорщицкий шепот. – Ты уже зарезал ее? Ну, тем большим ножом? Дошел до этой части?

Накатила тошнота, и воздух застрял в груди. Нож, нож, нож…

– Ясно, еще не зарезал. Не волнуйся, успеешь! Всему свое время. Уверяю, потом станет гораздо легче. Это, можно сказать, поворотный момент.

Тео поднял голову. Щель под дверью еще не закрыли, и в ней виднелся носок сапога, сношенного чуть ли не до белизны.

– Эй, ты меня слушаешь?

Тео пристально смотрел на сапог: у него возникла идея. Он беззвучно встал, прокрался к двери, аккуратно обогнув миску с супом, и сел на корточки.

– Понимаешь, о чем я? Об облегчении! О невероятном облегчении!

Молниеносный выпад – Тео бросился на сапог, словно кошка на мышь. Слишком поздно – рука схватила пустоту, а потом ее обожгла адская боль: на запястье наступило что-то тяжелое. Каблук сапога! Он мял, давил руку, втирал кости в пол. Тео прижался щекой к холодной стальной двери.

– Мать твою!

– Что, больно?

Перед глазами замелькали блестящие точки. Тео попробовал отдернуть руку, но ладонь, как бабочку, пригвоздили к полу. С другой стороны, боль означала нечто важное: и голос, и его обутый в сапоги обладатель – настоящие.

– Катись… Катись к черту!

Каблук снова надавил на запястье, и Тео взвизгнул от боли.

– Вот так-то лучше, Тео! К черту – это значит в ад? А где ты, по-твоему, находишься? Ад – твой новый адрес, дружище!

– Я… Я тебе не друг!

– Пока, вероятно, нет. Но это временно. Рано или поздно мы подружимся.

Каблук резко перестал мять запястье. «Какое счастье, когда боли нет!» – подумал измученный Тео, отдернул руку и скрючился у стены.

– Хочешь верь, хочешь нет, но я далеко не самое страшное! – заявил обутый в сапоги. – Сладких снов, Тео! – Щель под дверью с грохотом закрыли заслонкой.

Часть VIII

Гавань

Ты не пугайся: остров полон звуков –

И шелеста, и шепота, и пенья;

Они приятны, нет от них вреда.

Бывает, словно сотни инструментов

Звенят в моих ушах; а то бывает,

Что голоса я слышу, пробуждаясь,

И засыпаю вновь под это пенье.

У. Шекспир, «Буря», акт III, сцена 2

(Перевод М. Донского)

47

Сколько часов они ехали? На жестком металлическом полу кузова не уснешь. Майклу казалось, стоит закрыть глаза, как грузовик налетает на кочку или резко сворачивает, безбожно сотрясая внутренности.

Майкл поднял голову: за единственным окном крытого кузова – квадратиком армированного стекла в верхней части дверцы – занималась заря. Во рту пересохло, тело ныло, словно его целую ночь били молотком. Майкл прижался спиной к трясущейся стенке и протер глаза. Рядом в неудобных позах застыли друзья: кто сидел, кто лежал, обняв рюкзак. В отеле «Милагро» пострадали все, но Алиша – больше остальных. Девушка сидела у стены и смотрела вроде бы на Майкла, а на самом деле никуда. Лицо бледное, глаза пустые, измученные… Ночью Маусами, как могла, обработала и перевязала вспоротое бедро Алиши, но Майкл видел: рана серьезная. По-настоящему спала лишь Эми – свернулась на полу калачиком, подтянув колени к груди. Темные волосы веером рассыпались по щекам и колыхались в такт движению грузовика.

Тут Майкл вспомнил главное: Сару забрали пикировщики!

Услужливая память воскресила события минувшей ночи: он стремглав бежал на кухню – на дебаркадер – на улицу, а там… Пикировщики были повсюду, улица буквально кишела ими! Тут, откуда ни возьмись, появился мечущий струи пламени грузовик с огромным плугом. «Залезай! Залезай!» – крикнула ему сидевшая у огнемета женщина. Хорошо, что крикнула, ведь в ту минуту Майкла парализовало от страха. «Скорее, Майкл! – звал Холлис и все остальные, а он и шевельнуться не мог, словно забыл как. До грузовика оставалось ярдов десять, однако в состоянии ступора они равняются тысяче. Майкл заставил себя повернуться, но какой-то пикировщик пригвоздил его взглядом. Тварь чуть наклонила голову – у них так смешно получается! – и время превратилось в тягучий сироп. «Черт подери! Черт поддери! Черт подери!» – повторял голос в голове Майкла. Женщина выстрелила в пикировщика из огнемета, моментально окутав жидким пламенем. Он зашипел, как мясо на сковородке, Майкл даже хруст слышал! Потом Эми схватила его за руку – откуда у тощей девчонки столько сил? – и запихнула в кузов.

Настало утро. Майкла швырнуло вперед: грузовик сбавил скорость. Эми открыла глаза, села, опять-таки прижав колени к груди, и неподвижно уставилась на дверь.

Грузовик остановился. Калеб подскочил к окну и выглянул на улицу.

– Что видишь? – спросил сидевший на корточках Питер, волосы которого слиплись от запекшейся крови.

– Какое-то строение, но оно довольно далеко.

На крыше загудели шаги. Едва хлопнула водительская дверь, Холлис потянулся за винтовкой.

– Подожди! – остановил его Питер.

– Идут! – шепнул Калеб.

Дверца распахнулась, и в кузов хлынул ослепительно-яркий свет. Перед измученными дорогой друзьями стояли двое – молодая женщина с темными коротко стриженными волосами и мужчина постарше с широким лицом, сломанным носом и как минимум двухдневной щетиной. Оба по-прежнему были в бронекостюмах, отчего их головы казались непропорционально маленькими.

– Сдайте оружие!

– Кто вы такие? – гневно спросил Питер.

– Сдайте оружие! – Женщина многозначительно махнула обрезом. – Все, включая ножи.

Члены отряда сложили ножи и винтовки у двери. У Майкла осталась лишь отвертка – винтовку он потерял при побеге из отеля, ни разу из нее не выстрелив, – но он отдал и ее. Не умирать же из-за отвертки! Пока женщина собирала оружие, ее напарник держал весь отряд на мушке. За их спинами тянулись голые холмы, а еще дальше – длинное низкое здание.

– Куда вы нас везете? – спросил Питер.

Вместо ответа женщина поставила перед ними металлическое ведро.

– Писать сюда! – объявила она и захлопнула дверцу.

– Чума вампирья! – Питер ударил по стене кузова.

Их повезли дальше. Температура постепенно повышалась. Грузовик повернул на запад, в очередной раз сбавил скорость, долго трясся по кочкам, а потом стал забираться в гору. Воздух в кузове нагрелся до невыносимой температуры. Члены отряда допили воду, но ведром не воспользовались ни разу. Питер заколотил по стене, отделявшей кузов от кабины.

– Эй, мы тут жаримся!

Время шло. Никто не разговаривал, потому что каждый вдох давался с огромным трудом. Казалось, с ними сыграли злую шутку – спасли от вирусоносителей, чтобы уморить жарой в кузове. Майкл начал проваливаться в полусонное состояние. Жарко, жарко, жарко… В какой-то момент он почувствовал, что грузовик катит под гору, но его сознание уже не реагировало на это обстоятельство.

Постепенно до Майкла дошло, что грузовик остановился. К этому времени его полностью засосало прекрасное видение – чистая прохладная вода лилась дождем. Или это водопад? Да, под водопадом стояли Сара и Элтон, улыбавшийся своей фирменной придурковатой улыбкой, а еще Питер, Маусами, Алиша, сам Майкл с родителями… Все плескались под живительными струями. Зачем реальность, если видение так прекрасно?

– Боже милостивый! – внезапно раздался незнакомый голос.

Стоило вернуться в реальность и разлепить веки, по глазам ударил пронзительный белый свет. Сильно пахло навозом. Подняв голову, Майкл разглядел двоих: он видел их и раньше, только где и когда – не помнил. За ними стоял седовласый мужчина в чем-то вроде оранжевого спортивного костюма. Казалось, он парит над землей – так ярко его освещало солнце.

– Боже, боже! – повторял седовласый. – Их семеро! Глазам своим не верю! – Он повернулся к паре в бронекостюмах. – Ну, что стоите?! Носилки! Срочно!

Одетые в бронекостюмы унеслись прочь, и Майкла осенило: что-то очень неладно. Реальность переместилась в конец туннеля. Где находится, зачем и почему, он не понимал, но чувствовал, что понимание исчезло совсем недавно – эдакое ощущение дежавю наоборот, шутка, от которой совсем не смешно. Откуда во рту эта здоровенная сухая штуковина? Ах да, это же язык! Он давится собственным языком!

– Кто вы? – Голос Питера напоминал карканье полудохлой вороны.

– Меня зовут Ольсон Хэнд. – Обветренное лицо осветила улыбка, только Майкл видел не седовласого мужчину в оранжевом костюме, а Тео. В конце туннеля маячило лицо Тео. Секундой позже туннель рухнул, и Майкл утонул во тьме.

* * *

На поверхность сознания он всплывал медленно. Прорыв сквозь слои мрака казался быстрым и одновременно долгим: час напоминал день, день – год. Мало-помалу мрак разжижался светом, сознание перестраивалось и принимало четкую форму. Майкл открыл глаза и заморгал. Пока способность двигаться вернулась лишь к его влажным векам. Он слышал голоса, похожие на пение птиц в небесной выси, и думал: «Как холодно! Как замечательно, восхитительно холодно!»

С этой мыслью он заснул.

Через неопределенный промежуток времени Майкл проснулся и понял, что лежит на кровати, что кровать стоит в комнате и что он не один. Поднять голову не представлялось возможным: кости вдруг стали тяжелее камней. Майкл попал в лазарет с белыми стенами, белым потолком и белыми лампами, с разных сторон освещавшими белую простыню, под которой он, судя по всему, лежал голый. Воздух был прохладным и влажным. Сверху и сзади доносился мерный стук каких-то приборов и капанье воды на металлическую поверхность.

– Майкл, Майкл, ты меня слышишь?

У кровати сидела темноволосая женщина – по крайней мере, Майкл решил, что это женщина, – с короткой, как у мужчины, стрижкой, гладкой кожей и тонкими губами. Брюнетка смотрела на него с неподдельной тревогой и участием. Майкл определенно видел ее раньше, только где и когда? Изящную фигуру незнакомки скрывал просторный оранжевый костюм, также показавшийся Майклу смутно знакомым. За спиной женщины стояла ширма и загораживала ему обзор.

– Как ты себя чувствуешь?

Майкл попытался ответить, но слова застряли в горле. Брюнетка взяла с прикроватного столика пластиковый стаканчик и поднесла к его губам соломинку. Вода была свежая, прохладная, с ощутимым металлическим привкусом.

– Вот, пей помаленьку!

Майкл жадно приник к соломинке и пил, пил и пил. Надо же, какая вкусная вода! Когда стакан опустел, женщина поставила его обратно на столик.

– Температура спала. Уверена, тебе не терпится увидеть друзей.

– Где я? – с трудом ворочая языком, спросил Майкл.

– Может, тебе лучше друзья объяснят? – с улыбкой предложила брюнетка и исчезла за дверью, оставив его одного. Кто эта женщина? Что это за место? Казалось, он проспал несколько дней и сознание растворилось в потоке тревожных снов. Майкл попытался вспомнить некоторые. Ему снилась толстуха, глотавшая дым на кухне.

Размышления прервал шорох шагов. У изножья кровати стоял Питер и широко улыбался.

– Смотрите, кто проснулся! Как самочувствие?

– Что… случилось? – прохрипел Майкл.

Питер присел на краешек кровати, наполнил стаканчик и поднес соломинку к губам Майкла.

– Да, ты, вероятно, не помнишь! Тепловой удар – ты прямо в кузове сознание потерял. – Питер кивнул на стоящую в стороне брюнетку, которая молча за ними наблюдала. – С Билли ты уже знаком. Жаль, меня не было рядом, когда ты проснулся! Мы все посменно у тебя дежурили. – Питер наклонился чуть ниже. – Майкл, ты не представляешь, что это за место! Сказка, иначе и не скажешь!

«Это место… – подумал Майкл. – Где я? Куда попал?» – Он покосился на безмятежно улыбающуюся брюнетку, и обрывки воспоминаний срослись в единое целое. Это же мучительница из грузовика!

Майкл вздрогнул и выбил стаканчик их рук Питера.

– Чума вампирья, Майкл! – завопил облившийся водой Питер. – В чем дело?

– Она хотела нас убить!

– Ну, это ты загнул! – Питер взглянул на брюнетку и ухмыльнулся, словно у них была какая-то общая тайна. – Неужели не помнишь: Билли нас спасла!

Радужное настроение Питера вызывало недоумение и тревогу. Майкл чувствовал, что совершенно не владеет ситуацией. Наверное, он сильно болен или даже умер.

– А как Лиш? Как ее нога?

– Не беспокойся! – беззаботно отмахнулся Питер. – Лиш поправляется, остальные тоже в норме. Мы только твоего выздоровления и ждали! – Он снова наклонился к Майклу. – Это место называется Гавань. Когда-то здесь была тюрьма. Сейчас мы с тобой в лазарете.

– Тюрьма – это большой карцер?

– Ну, вроде того, только как тюрьму Гавань давно не используют. У них тут все организовано в таком масштабе! Еще бы, почти триста Приблудших! Хотя какие они сейчас Приблудшие… А теперь самое важное. Слушай внимательно, Майкл! Здесь нет пикировщиков!

«Что он такое несет?!» – подумал Майкл, а вслух спросил:

– Как это возможно?

Питер пожал плечами, словно из-за такого вопроса не стоило ломать голову.

– Понятия не имею! Их просто нет. Вот окрепнешь, начнешь вставать и сам увидишь. А какое у них стадо! Даже коровы есть! – Питер блаженно улыбался. – Ну, что, сможешь сесть?

Майкл чувствовал, что не сможет, хотя бравурный голос Питера убеждал в обратном. Нужно попробовать! Майкл оперся на локти – палата заходила ходуном, а мозг словно заплескался в черепной коробке. Больно! Он бессильно упал на подушки.

– Э-эх, голова раскалывается!

– Не торопись! Билли говорит, после теплового удара головная боль вполне естественна. Ничего-ничего, теперь в два счета поправишься!

– У меня был тепловой удар?

– Ты, правда, не помнишь?

– Не-а. – Майкл дышал медленно и ровно, стараясь успокоиться. – Сколько я был без сознания?

– Три дня, если считать сегодняшний. – Питер взглянул на Билли. – Нет, получается четыре.

– Четыре дня?

– Ну да… Жаль, ты праздничный ужин пропустил! Но главное – ты выздоравливаешь. Все остальное – пустяки.

– Праздничный ужин?! – не вытерпел Майкл. – Питер, да что с тобой?! Мы застряли неизвестно где, потеряли винтовки и все снаряжение, эта м-м-м, особа хотела нас убить, а ты делаешь вид, что все нормально?!

Ответить Питеру помешал стук распахнувшейся двери и взрыв беззаботного смеха. За ширму влетела Алиша – она даже на костылях носилась как угорелая! – а следом незнакомый Майклу мужчина с пронзительно-синими глазами и мужественным, точно высеченным из камня, подбородком. Майкл поверить не мог: они что, играют в догонялки, словно Маленькие в Инкубаторе?

У кровати Алиша резко затормозила.

– Штепсель, ты очнулся!

– Вы только гляньте! – воскликнул синеглазый. – Наш Лазарь воскрес из мертвых! Как самочувствие, дружище?

Обескураженный Майкл не мог вымолвить ни слова. Кто такой Лазарь?

– Ты ему сказал? – спросила Алиша у Питера.

– Что? – Майкл озадаченно смотрел на друга.

– Твоя сестра здесь, с нами! – лучезарно улыбнулся Питер.

Глаза Майкла заволокло слезами.

– Не смешно!

– Майкл, я не шучу! Сара здесь и чувствует себя отлично.

* * *

– Я почти ничего не помню.

У кровати Майкла сидели шестеро: Сара, Питер, Холлис, брюнетка Билли и синеглазый мужчина, представившийся Джудом Криппом. Едва Майклу сообщили новость, Алиша отправилась за Сарой. Минутой позже Сара влетела в палату и, захлебываясь смехом и слезами, бросилась брату на шею. Майкл так и не оправился от потрясения и не знал, какой вопрос задать первым. Но перед ним стояла живая и невредимая Сара, и пока этого хватало с лихвой.

Холлис объяснил, как ее нашли. Через день после приезда в Гавань они с Билли отправились обратно в Вегас за «хаммерами». Отель «Милагро» превратился в дымящуюся гору каменных обломков и искореженных балок. Восточная часть здания полностью обвалилась, засыпав улицу строительным мусором, – вероятно, под ним покоились раздавленные «хаммеры». В воздухе клубились пыль и сажа, повсюду белел пепел. Пламя повредило и соседний отель, который все еще тлел. А вот здание к востоку от «Милагро», на крышу которого пикировщики унесли Сару, не пострадало. «Ресторан "Эйфелева башня"», – гласила вывеска. Холлис с Билли поднялись на последний этаж, в большой круглый зал с разбитыми окнами, – он располагался как раз напротив разрушенного «Милагро». Сара без сознания лежала под столиком. От прикосновения Холлиса она вроде бы очнулась, но сидела, как оглоушенная, и не понимала ни где находится, ни что с ней случилось. Лицо и руки были в царапинах, а правое запястье, судя по тому, как Сара прижимала его к груди, сломано. Холлис взял ее на руки и по темной лестнице вынес из ресторана. На полпути к Гавани девушка начала приходить в себя.

– Все именно так и было? – спросил сестру Майкл.

– Если Холлис говорит, то да. Честное слово, я помню, как раскладывала пасьянс и как очнулась в грузовике с Холлисом, а в промежутке пустота.

– И ты нормально себя чувствуешь?

Сара пожала плечами: никаких ран не было, только царапины и поврежденное – вывихнутое, а не сломанное – запястье, которое она туго перевязала по приезде в Гавань.

– Да, все в порядке. Как так получилось, объяснить не могу.

– Похоже, Лиш, ты мастер потеху устраивать! – повернувшись к Алише, воскликнул Джуд. – Хотел бы я увидеть лица пикировщиков, когда ты бросила гранату!

– Это все Майкл! Он объяснил, что метан взрывается. Ну, а сковородка – идея Питера.

– Я эту часть не до конца поняла, – хмуро заявила Билли. – Говорите, самка свое отражение увидела?

– Я знаю лишь то, что трюк сработал, – пояснил Питер.

– Наверное, пикировщикам не нравится твоя стряпня, – невинно заметил Холлис, и все захохотали.

Майкла удивляла не столько сама история, сколько поведение друзей: у них словно не было ни забот, ни хлопот.

– А вы, ребята, что в Вегасе делали? – осторожно спросил он, обращаясь к Джуду и Билли. – Нет, я страшно рад, что вы там оказались, но, согласитесь, совпадение любопытное.

– Мы периодически высылаем в город патрули, чтобы пополнять припасы, – ответил Джуд. – В момент взрыва мы были неподалеку: в подвале старого казино у нас укрепленное убежище. Услышав взрыв, мы помчались к «Милагро». – Джуд растянул губы в улыбке. – Жаль только, заметили вас поздновато.

Майкл обдумал услышанное.

– Не может быть, – проговорил он. – Я точно помню: отель взорвался после того, как мы выбрались на улицу, а вы там уже были.

– Нет, ты путаешь, – покачал головой Джуд.

– Спроси ее, она все видела! – Майкл повернулся к Билли, которая, как и раньше, смотрела на него с искренним беспокойством. – Я отлично помню: ты выстрелила в пикировщика из огнемета, потом Эми затащила меня в грузовик, и лишь после этого грянул взрыв.

Прежде чем Билли ответила, вмешался Холлис.

– Боюсь, Майкл, ты действительно путаешь. В грузовик тебя затащил я, а отель к тому времени уже пылал. Вот, здесь у тебя нестыковка!

– Но… – Майкл остановил взгляд на мужественном подбородке Джуда. – Говоришь, вы в убежище сидели?

– Да, именно.

– Неподалеку от «Милагро»?

– Ну да, в трех кварталах. – Джуд снисходительно улыбнулся. – Знаешь, дружище, вообще-то от добра добра не ищут!

Майкл зарделся, почувствовав себя в центре внимания. История Джуда была самой настоящей липой, это сомнений не вызывало. Кто среди ночи покинет укрепленное убежище и помчится к горящему зданию? Почему же Питер и остальные молчат? С трех сторон вокруг отеля улицы были засыпаны строительным мусором, значит, Джуд с Билли могли приехать лишь с востока. Майкл попытался вспомнить, с какой стороны здания они выбрались на дебаркадер: с южной, определенно с южной.

– Ну, я не знаю! – громко сказал он. – Наверное, впрямь путаю! Если честно, в голове у меня полный бардак!

– После длительных периодов бессознательного состояния такое бывает, – кивнула Билли. – Надеюсь, через пару дней все нормализуется.

– Билли права! – сказал Питер. – Давайте запасемся терпением и дадим Майклу отдохнуть. – Он повернулся к Холлису. – Ольсон обещал показать нам поля. С удовольствием посмотрю, как у них хозяйство организовано!

– Кто такой Ольсон? – спросил Майкл.

– Ольсон Хэнд здесь за главного. Ты с ним скоро встретишься. Холлис, ну что, пойдем?

Здоровяк Холлис растянул губы в улыбке.

– Конечно!

Все собрались уходить, а Майклу осталось лежать в одиночестве и ломать голову над странной ситуацией. В последний момент Сара метнулась к кровати и под пристальным взглядом Джуда, застывшего у ширмы, взяла брата за руку и поцеловала в лоб. Надо же, она ведь много лет так не делала!

– Я рада, что тебе лучше! – шепнула Сара. – Пожалуйста, думай лишь о своем выздоровлении, ладно? Мы очень этого ждем!

Майкл закрыл глаза и обратился в слух: шорох удаляющихся шагов, хлопок двери… На всякий случай он выждал еще минуту – все, теперь он точно один. Лишь тогда Майкл разжал ладонь и прочел записку, которую ему тайком вручила Сара.

«Ничего им не говори!»

48

Упомянутый Питером праздничный ужин состоялся накануне, то есть на третий вечер после прибытия в Гавань. Гостям предоставили шанс встретиться со всеми жителями сразу. Почему-то увиденное и услышанное вызвало подозрения.

Во-первых, Ольсон заявил, что в Гавани нет вирусоносителей. А ведь Лас-Вегас, лежащий на сто миль южнее, буквально кишел ими. От Джошуа-вэлли до Келсо члены отряда добирались по такой же местности, и пикировщики преследовали их без особых проблем. Как отметила Алиша, запах большого стада разносится ветром на многие мили, а Гавань окружает лишь металлический забор, не способный выдержать серьезную атаку. Ольсон сам говорил, что помимо огнеметов оружия у них нет. Дробовики превратились в бутафорию: патроны расстреляли десятилетия назад.

«Сами видите, мы живем мирно», – сказал тогда Ольсон.

Таких, как Ольсон Хэнд, – наделенных властью и при этом начисто лишенных мании величия, – Питер еще не встречал. Помимо Билли и Джуда, которые считались его помощниками, и водителя грузовика, того самого, что привез членов отряда из Вегаса, – Гас отвечал за всю технику – никакого руководства в Гавани не было. Командиром Ольсона никто не называл, его просто считали главным, и все. Тем не менее своими полномочиями Ольсон не кичился, разговаривал спокойным, порой даже извиняющимся тоном. Длинные, как у большинства мужчин, волосы – женщины и дети носили короткие стрижки – Ольсон убирал в хвост. Высокий, поджарый, сутулый, в неизменном оранжевом костюме, который болтался на его костлявых плечах как на вешалке, Хэнд, скорее, напоминал великодушного отца, чем ответственного за жизнь трехсот человек. Да еще эта его привычка при разговоре складывать ладони домиком!

Историю Гавани Ольсон рассказал гостям сразу же после их приезда. Случилось это в больнице, где за Майклом ухаживала дочь Ольсона Мира, тоненькая, как тростинка, девушка с полупрозрачным ежиком коротко стриженных волос. На подопечного Мира смотрела с немым обожанием. Членов отряда на носилках принесли в больницу, раздели и вымыли. Вещи сперва конфисковали, но пообещали вернуть все, кроме оружия. С характерной для себя мягкостью Ольсон объяснил: если гости решат продолжить путь – а он искренне надеялся, что они останутся, – то получат винтовки и ножи обратно, но на территории Гавани оружие носить запрещено.

Сам Ольсон пошутил, что у Гавани «темная» история. Мол, существует столько версий, что никому не известно, где правда, а где вымысел. Тем не менее во всех вариантах присутствуют и общие моменты. Например, первыми жителями Гавани считают беженцев из Лас-Вегаса, приехавших в последние дни войны. Намеренно ли они сюда попали, понадеявшись на крепость тюремных стен, или просто остановились по пути в другое место, никто уже не помнил. Пикировщиков в Гавани не было никогда: негостеприимная пустыня оказалась для них непреодолимым препятствием. Беженцы решили, что жалкое существование среди песков куда лучше вируса, и осели в Гавани. Тюремный комплекс состоял из двух отдельных заведений: непосредственно тюрьмы «Дезерт-Уэллс», где обосновались первые поселенцы, и Коррекционного лагеря, исправительно-трудовой колонии общего режима для малолетних преступников, где ныне жили их потомки. Источник, в честь которого назвали тюремный комплекс, обеспечивал водой для полива и помогал охлаждать некоторые здания, включая больницу. В самой тюрьме поселенцам удалось разыскать почти все необходимое для жизни, вплоть до оранжевых костюмов, которые многие носили до сих пор. Все недостающее добывали в городах к югу от Гавани. Нелегкая жизнь поселенцев порой превращалась в борьбу за существование, зато не надо было бояться вирусоносителей. Долгие годы поселенцы высылали отряды, надеясь найти уцелевших людей и привезти в Гавань. Поначалу спасательные рейды имели успех, но с тех пор прошло много лет, и стало ясно: искать больше некого.

– Именно поэтому ваше появление мы считаем чудом! – мягко улыбнулся Ольсон, и его глаза заволокло слезами. – Восемь уцелевших – это самое настоящее чудо!

Первую ночь друзья провели в больнице с Майклом, а наутро их перевели в шлакобетонные бараки на окраине Коррекционного лагеря, окна которых смотрели на пыльную площадь с пирамидой старых шин посредине и металлическими бочками по краям – в них сжигали горючие отходы. За площадью виднелись другие бараки, очевидно пустовавшие. Здесь беглецам предстояло жить три дня в полной изоляции: для всех приезжих действовал обязательный карантин. Об удобстве мечтать не приходилось: на семерых – два барака, в каждом стол, стулья и койки; пол под ногами скрипел от песка; жара, духота и грязь.

Следующим утром Холлис с Билли уехали искать «хаммеры». Машин на ходу в Гавани не хватало, и Ольсон заявил, мол, если «хаммеры» уцелели, стоит рискнуть и попытаться пригнать их в Гавань. Он не сказал, собирается ли присвоить машины или вернуть отряду, и Питер решил не уточнять. Пока они не оправились от мучительной поездки, а Майкл был без сознания, следовало держать язык за зубами. Ольсон расспросил его о Колонии и цели путешествия, поэтому избежать объяснений не удалось. Питер сообщил лишь, что они из Калифорнии и отправились искать уцелевших людей. О бункере умолчал, давая понять, что в родном поселении оружия хватает. Питер осознавал: со временем придется рассказать правду, ну, или как минимум часть правды, но это время еще не настало, а Ольсона уклончивое объяснение, похоже, вполне устроило.

Следующие несколько дней друзья лишь мельком видели обитателей Гавани. За бараками тянулись поля с длинным оросительным трубопроводом, подключенным к насосной станции, а еще дальше, в просторных загонах, держали огромное, численностью несколько сотен голов, стадо. Время от времени у забора клубилась пыль: мимо проезжал грузовик. Кроме нескольких человек на полях, вокруг не было ни души. Где остальные жители Гавани? Двери бараков не запирались, но на пыльной площади круглосуточно дежурили двое в оранжевых костюмах. Они и приносили еду – как правило, в компании Билли и Ольсона, которые рассказывали о состоянии Майкла. По словам Ольсона, Майкл погрузился в глубокий сон, нет, не в кому, хотя сознание к нему не возвращалось. Дескать, особо волноваться не следует, при тепловом ударе такое не редкость. Радовало то, что температура у Майкла наконец спала.

На третье утро Холлис и Билли привезли Сару. Что с ней произошло, девушка не помнила, и эта часть истории, которую впоследствии услышал Майкл, а также рассказ Холлиса о том, как ее нашли, были правдой. Друзья вздохнули с облегчением: Сара осталась целой и почти невредимой, хотя и привыкала к изменившимся обстоятельствам с огромным трудом. Однако и странное исчезновение, и чудесное возвращение девушки, мягко сказать, удивляли. Подобно отсутствию стен с прожекторами, они казались нелогичными.

К моменту возвращения Сары радость от встречи с живыми людьми сменилась тревогой и неловкостью. Помимо Ольсона, Билли, Джуда и двух сторожей в оранжевых костюмах – Хэпа и Леона – друзья видели только четверых Маленьких в лохмотьях, каждый вечер игравших с шинами на площади. Странно, но взрослые их не забирали – закончив игру, дети разбегались.

Если они не пленники, для чего охрана? А если пленники, к чему спектакль? Где жители Гавани? Почему Майкл без сознания? Как и обещал Ольсон, рюкзаки вернули, но явно после тщательного досмотра. Кое-что изъяли, например, скальпель из Сариной аптечки, а вот карты, которые предусмотрительный Калеб спрятал во внутренний карман, очевидно, пропустили. Сама тюрьма на карте Невады отсутствовала, зато на Девяносто пятой трассе к северу от Лас-Вегаса обнаружился город Дезерт-Уэллс. С востока к нему примыкала местность, где не было ни городов, ни дорог, обозначенная как «Испытательный полигон авиабазы Неллис». У западной границы этой местности, в нескольких милях от Дезерт-Уэллс, на карте алел квадратик, подписанный «Национальное ГХ ВАО Юкка-маунтин». Если Питер разобрал правильно, именно его горбатый хребет просматривался к северу от Гавани. Холлис съездил в Вегас с Билли и Гасом, после чего сообщил много интересного. К примеру, забор был куда крепче, чем казался: два ограждения из толстой листовой стали, увенчанные колючей проволокой, стояли ярдах в десяти друг от друга. Холлис видел лишь два входа: ворота за полями на юге выходили на огибавшую поселение дорогу, а еще одни, главные, вели на шоссе. У главных ворот располагались две дозорные вышки; использовали их или нет, Холлис не знал, но в караулке сидел охранник в оранжевом, который и пропустил грузовик на территорию Гавани.

Тюремный комплекс находился примерно в миле от убегающего на север шоссе. Сама тюрьма, уродливое здание из серого камня, притаилась у западной границы территории в окружении невысоких строений и металлических ангаров. Холлис запомнил: выехав за ворота, грузовик пересек рельсы, тянущиеся с севера на юг. На севере они, судя по всему, упирались в горы. «Странно, – покачал головой Холлис, – зачем прокладывать рельсы к горам?» Во время первой беседы Питер спросил, где жители Гавани берут горючее для машин, и Ольсон упомянул депо. Однако по дороге в Вегас грузовик не останавливался, и Холлис не мог сказать, есть там топливный склад или нет. Где-то же машины заправляют! Уже в ходе разговора Питер понял, что думает о побеге, для которого придется украсть машину и раздобыть горючее.

Из-за невыносимой жары, непонятной ситуации и тревоги за Майкла друзья почти не спали. Эми, например, вообще не смыкала глаз – ночи напролет сидела на койке и, судя по сосредоточенному выражению лица, пыталась с чем-то определиться.

На третий вечер за ними пришел Ольсон с Билли и Джудом. За предыдущие дни у Питера возникло ощущение, что Джуд не так прост, как кажется. В чем именно дело, Питер сказать не мог, но Джуд тревожил его и сбивал с толку. Ровные блестящие зубы невольно притягивали взгляд, а пронзительные синие глаза излучали силу. Стоило посмотреть на Джуда, складывалось впечатление, что смотришь в лицо буре. Казалось, над этим человеком время не властно. Питер пытался вспомнить: Ольсон хоть раз отдавал приказы непосредственно Джуду? Нет, он обращался только к Билли, Гасу, или мужчинам в оранжевых костюмах, которые периодически появлялись в бараках. Неужели Джуд представляет другую власть и Ольсону не подчиняется? Питер несколько раз замечал, как Джуд разговаривает с дежурящими на поле сторожами. А когда они с Ольсоном и Билли прошагали мимо детей, собравшихся поиграть с шинами, те разлетелись, как испуганные птички.

– Сегодня вы, наконец, поймете, куда попали! – едва переступив порог, объявил Ольсон. Он широко улыбался, но почему-то улыбка казалась фальшивой. Джуд тоже улыбался, демонстрируя великолепные зубы, и смотрел куда-то в глубь барака. Только Билли явно не прониклась радостью: ее лицо было по-прежнему непроницаемым и безучастным. – Пойдемте с нами! Ожидание закончилось. Всем не терпится вас увидеть!

Членов отряда повели через пыльную площадь с шинами. Алиша ковыляла на костылях рядом с Эми, не спуская с девочки глаз. Бараки за площадью стояли в шахматном порядке и, разделенные узкими переулками, напоминали лабиринт. В окнах горели масляные лампы, на веревках сохло белье – здесь явно жили люди. За лабиринтом бараков на фоне ночного неба вырисовывалась тюрьма. Без света прожекторов и ножа за поясом Питеру было очень неуютно. Сгустились сумерки, запахло дымом и жареным мясом, и вскоре послышался гул голосов, нарастающий с каждым шагом. Свернув за угол, друзья увидели огромную толпу. Жители Гавани собрались под навесом, прикрепленным к толстым стальным балкам. Расставленные вокруг него огневые бочки освещали присутствующих. К навесу вынесли длинные столы, у которых суетились люди в оранжевых костюмах.

Увидев гостей, собравшиеся словно окаменели. Гробовую тишину прорезал громкий вопль: «Вот они!» Через секунду его подхватили остальные: «Вот они! Вот путешественники!»

Толпа поглотила членов отряда. Началось всеобщее братание, и Питер ненадолго забыл о своих тревогах. Жители Гавани радовались так, словно действительно считали их появление чудом. Мужчины хлопали по плечам и жали руки. Одни женщины с гордостью показывали младенцев, другие заглядывали в глаза и убегали – то ли от смущения, то ли от страха, то ли просто от избытка чувств. Краем уха Питер слышал голос Ольсона, который просил сохранять спокойствие и не толкаться, только эти предосторожности казались лишними. «Мы так рады вас видеть! Как хорошо, что вы приехали!» – звучало отовсюду.

Братание продолжалось несколько минут, но успело утомить Питера бесконечными улыбками, рукопожатиями и повторяющимися фразами. Он не привык к новым людям, тем более в таком количестве, и сознание наотрез отказывалось воспринимать происходящее вокруг. В этих мужчинах и женщинах чувствовалось что-то детское: лохмотья, измученные заботами лица, а глаза невинные, почти покорные. Их сердечность сомнений не вызывала, однако казалась не искренней, а тщательно отрепетированной, дабы вызвать нужную реакцию, – обезоружить и усыпить бдительность. Именно так и получилось.

Снедаемый тревожными мыслями, Питер искал глазами друзей. Под бешеным напором толпы они разделились и теперь видели и слышали друг друга лишь мельком: вот мелькнули светлые волосы Сары, на которую наседала девушка с ребенком; вот откуда-то издалека донесся смех Калеба. Маусами окружила целая стайка восторженно квохчущих женщин, а одна из них украдкой коснулась ее живота.

А вот и Ольсон с дочерью Мирой.

– Ваша девочка, Эми, не может говорить? – недоуменно спросил он Питера.

Эми стояла в плотном кольце девчонок, которые показывали на нее пальцем и хихикали. Стоило Алише замахнуться костылем – жест получился в меру комичным, в меру угрожающим, – маленькие шалуньи бросились врассыпную. «Помоги!» – молили глаза Алиши, когда она перехватила взгляд Питера, хотя ее губы улыбались.

– Нет, не может. Эми немая, – ответил Питер Ольсону.

– Надо же, никогда прежде немых не встречал! – Ольсон взглянул на дочь, а потом снова сосредоточил внимание на Питере. – А в остальном она… нормальная?

– В каком смысле?

– Простите за прямоту, – после небольшой паузы ответил Ольсон, – но женщина, способная выносить ребенка, – большая ценность. Нас ведь осталось так мало! Одна из ваших женщин беременна. Люди захотят узнать и про остальных!

«Странный интерес!» – про себя удивился Питер, взглянул на Маусами и понял: многие из окруживших ее девушек тоже беременны.

– Да, понимаю, – вслух проговорил он.

– Так что остальные? Сара и эта рыженькая, Лиш?

Вопросы звучали совершенно нелепо, и застигнутый врасплох Питер не знал, как ответить. Ольсон буравил его нетерпеливым взглядом, давая понять: отмолчаться не получится.

– У них все в порядке.

Ответ Ольсона полностью устроил.

– Вот и славно! – Он расплылся в улыбке.

Питер снова подивился настойчивости Ольсона Хэнда: разве можно рассуждать о женщинах, словно о самках? Возникло ощущение, что Хэнд наговорил лишнего и невольно выдал какую-то тайну. Мира стояла рядом с отцом и смотрела на удаляющуюся толпу. «Она ведь ни слова не сказала!» – мысленно отметил Питер.

Тем временем все расселись за столами, и гул голосов стих – начался ужин. Из больших котлов накладывали жаркое, разбирали хлеб, разливали молоко. Люди негромко переговаривались с соседями, прикрикивали на детей, самых маленьких матери тут же баюкали и кормили грудью. Питер почувствовал, что видит не просто группу поселенцев, а настоящую семью. Впервые со дня побега из Колонии он затосковал по дому и упрекнул себя за излишнюю подозрительность: похоже, здесь действительно Гавань, тихая и безопасная.

Тем не менее что-то было не так. Кого-то или чего-то в толпе не хватало. Точнее описать свое ощущение Питер не мог, хотя оно нарастало с каждой секундой. К Эми с Алишей подошел Джуд, показал им, где сесть. Высокий, обутый в тяжелые кожаные сапоги – почти все остальные ходили босиком, – он возвышался над девушками, как башня. На глазах у Питера Джуд коснулся Алишиной руки, шепнул что-то ей на ухо, и она засмеялась.

Тревожные размышления Питера прервал Ольсон, положив руку на его плечо.

– Надеюсь, вы решите остаться с нами! Мы все надеемся. С каждым новым жителем Гавань становится сильнее.

– Я должен обсудить это с друзьями, – выдавил Питер.

– Конечно-конечно! – не убирая руки с его плеча, закивал Ольсон. – Я и не тороплю, спешить некуда.

49

Все оказалось просто: в Гавани не было мальчиков.

Ну, или почти не было. Алиша с Холлисом якобы встречали парочку, но, когда Питер расспросил поподробнее, признались, что полной уверенности нет. Из-за коротких стрижек, которые носили Маленькие, утверждать наверняка было сложно, а подростков никто вообще не видел.

На четвертый вечер, когда Майкл наконец пришел в себя, а Маус и Эми легли отдохнуть, остальные собрались в большем из бараков. Питер с Холлисом только вернулись с экскурсии по полям, которую устроил Ольсон. Поля их особо не интересовали – в первую очередь поездка предоставляла отличный шанс еще раз осмотреть границы Гавани. Друзья уже решили: едва Майкл поправится, они уедут, только ставить в известность Ольсона не стоило. Хотя Питер симпатизировал ему и не видел причин не доверять, слишком многое просто не вязалось. Праздничный ужин лишь укрепил Питера в зародившихся подозрениях. Когда все расселись, Ольсон произнес короткую приветственную речь, но чем дальше, тем больше пугало друзей натужное гостеприимство – жители Гавани словно разыгрывали тщательно отрепетированный спектакль. Наутро Питер не мог вспомнить никого из них: лица и голоса слились воедино. Никто из местных не спросил ни о Колонии, ни об экспедиции. Разве это естественно? Разве не интересно узнать, как живет другое поселение и что гости видели в пути? Неужели местным все равно, откуда они? Даже имен ведь не спросили!

Придется украсть грузовик – с этим согласились все. Далее возникал вопрос горючего. Можно было либо ехать на юг вдоль рельсов и искать топливный склад, либо на юг к аэропорту Лас-Вегаса, а потом на север по Пятнадцатой трассе. За ними наверняка вышлют погоню: без боя Ольсон грузовик не отдаст. Во избежание проблем можно двинуться на восток по территории полигона, только как ехать, если там нет ни городов, ни дорог? Очень не хотелось застрять в такой же местности, как вокруг Гавани.

Оставался последний вопрос – оружие. Алиша считала, на территории Гавани есть склад. Вопреки заверениям Ольсона, она с самого начала утверждала, что дробовики заряжены, и накануне вечером попыталась расспросить об этом Джуда. Он ведь не отходил от нее так же, как Ольсон от Питера, а утром взял пикап и повез показывать территорию. Питеру это не нравилось, но возможностью получить дополнительную информацию пренебрегать не стоило.

Однако, если склад и существовал, Джуд о нем не обмолвился. Даже если Ольсон не лгал, рисковать не стоило. А где хранилось оружие, конфискованное у членов отряда? В общей сложности у них изъяли три винтовки, девять ножей, как минимум шесть магазинов с патронами и несколько гранат.

– Может, склад в тюрьме? – предположил Калеб.

Об этом Питер уже думал. Тюрьма с ее толстыми, как у крепости, стенами казалась идеальным хранилищем для оружия, но никому из членов отряда пока не удалось приблизиться к ней настолько, чтобы оценить шансы проникновения. Видимо, Ольсон не солгал и об этом: зданием тюрьмы, похоже, не пользовались.

– Нужно дождаться темноты и разведать, – сказал Холлис. – Иначе так до конца и не выясним, с чем имеем дело.

– По-твоему, поездка Майклу по силам? – спросил у Сары Питер.

– Я даже не представляю, что с ним, – озабоченно ответила девушка. – Может, впрямь тепловой удар, только мне не верится.

Сомнения Сара высказывала и раньше. Тепловой удар, конечно, мог вызвать опасный для жизни отек головного мозга, что объясняло бы затянувшееся бессознательное состояние, однако сейчас, когда Майкл пришел в себя, признаков мозговой травмы не наблюдалось. Речь и координация движений в полном порядке, зрачки не расширены, на свет реагируют. Казалось, Майкл очнулся от затянувшегося сна.

– Он еще слаб, – продолжала Сара. – Отчасти это – результат обезвоживания, но в любом случае раньше чем через пару дней трогать Майкла не стоит.

– Я тут столько не выдержу! – Алиша со стоном упала на койку.

– В чем дело? – спросил Питер.

– В Джуде. Понимаю, злить местных нельзя, только надолго меня не хватит!

Что конкретно она имеет в виду, догадаться было нетрудно.

– Ты сможешь… сможешь его удержать? – с тревогой спросил Питер.

– Не беспокойся, о себе я позабочусь, но ему это не понравится. Есть еще кое-что… – Девушка запнулась. – Не знаю, стоит ли об этом говорить… Кто-нибудь из вас помнит Лизу Чоу?

Это имя Питер помнил хорошо: Лиза, племянница Старика Чоу, вместе с родителями и братом пропала во время Страшной ночи – вирусоносители ее то ли убили, то ли забрали с собой. В Колонии говорили: погибла. Саму девушку Питер не знал: она была постарше и в Инкубаторе казалась ему чуть ли не взрослой.

– А что с Лизой? – спросил Холлис.

– По-моему, я сегодня ее видела, – неуверенно проговорила Алиша.

– Это невозможно! – усмехнулась Сара.

– Знаю, что невозможно! В этом месте почти все невозможно… Только у Лизы на щеке был шрам: она упала или еще что-то… В общем, этот самый шрам я и видела.

Питер подался вперед. В Алишиной новости скрывалось нечто важное – ответ на его многочисленные вопросы, недостающая часть головоломки, которую он пока не мог сложить.

– Где ты ее видела?

– В бараках, у маслодельни. Кажется, она меня тоже заметила, только Джуд глаз с меня не спускал, поэтому подойти не получилось. Когда я снова посмотрела в ту сторону, Лиза уже исчезла.

«Теоретически это возможно, – рассуждал Питер. – Лиза сбежала от пикировщиков и попала сюда. Но как она, в ту пору почти ребенок, преодолела такое расстояние?»

– Ну не знаю, Лиш…

– Вот и я не знаю, а проверить нет возможности. Но женщина очень напоминает Лизу Чоу.

– Она беременна? – поинтересовалась Сара.

– Да, кажется, – после недолгих раздумий ответила Алиша.

– Здесь много беременных, – вмешался Холлис. – Маленькие – это здорово.

– Но где же мальчики? – не унималась Сара. – И раз столько беременных женщин, детей должно быть больше, правда?

– А разве их не много? – удивилась Лиш.

– Сперва я тоже так думала, но вчера вечером насчитала меньше двадцати, причем всех их уже встречала.

– Холлис, ты говорил, что сегодня на площади снова играют дети.

– Угу, – кивнул здоровяк.

– Сапог, проверь!

Калеб подкрался к двери и чуть-чуть приоткрыл.

– Спорим, там девочка с кривыми зубами и ее белокурая подружка? – проговорила Сара.

– Точно, – кивнул Калеб, – именно они.

– Вот и я о том же! – не унималась Сара. – Каждый вечер на площади одни и те же девочки. Местные хотят внушить нам, что детей больше, чем на самом деле.

– Да вы что! – воскликнула Алиша. – Ладно, отсутствие мальчиков действительно странно, согласна, но такие уловки… Не знаю, Сара, не знаю…

Сара воинственно расправила плечи.

– А сама утверждаешь, что видела девушку, которая погибла пятнадцать лет назад! Сколько ей сейчас, лет двадцать пять? С чего ты решила, что это Лиза Чоу?

– Говорю, же, по шраму определила. Да я любого Чоу за милю узна́ю!

– Иначе говоря, мы должны поверить тебе на слово?

– Хочешь, верь, хочешь, нет. Мне плевать! – огрызнулась Алиша. – Я видела то, что видела.

– Хватит! – рявкнул потерявший терпение Питер. – Что с вами? Разве так проблемы решают?

Девушки буравили друг друга свирепыми взглядами. Воздух в бараке звенел от напряжения. Первой не выдержала Алиша – тяжело вздохнула и плашмя бросилась на койку.

– Ладно, забыли! Мне просто ждать невмоготу, да и спать тут невозможно. Жара такая, что каждую ночь кошмары снятся.

Воцарилась тишина.

– Толстуха снится? – тихо спросил Холлис.

Алиша тут же села.

– Что ты сказал?

– Тебе снится толстуха на кухне из Старого мира, – мрачно проговорил Холлис.

– «Мало того что немой…» – с порога подсказал Калеб.

– «…так он еще и пришибленный!» – изумленно закончила Сара. – Мне она тоже снится.

Все как по команде повернулись к Питеру. «Господи, о чем они? Какая толстуха?» – подумал он.

– Ребята, я не в курсе, – покачал головой он.

– Всем кроме тебя снится один и тот же сон, – подытожила Сара.

– Да, похоже на то, – почесав подбородок, кивнул Холлис.

* * *

Майкл дремал, периодически всплывая на поверхность пустого сна, когда дверь тихонько заскрипела и в комнату вошла девушка. Она годилась Билли в дочери, но носила такую же ультракороткую стрижку и нелепый оранжевый костюм, а в руках держала поднос.

– Небось проголодался?

Девушка вошла в палату и поставила поднос Майклу на колени. Запах еды пронзил, как разряд тока, и Майкл тут же почувствовал зверский голод. Трапеза королевская: мясо в коричневой подливе, отварные овощи и – самое замечательное! – толстый ломоть хлеба с маслом. Рядом с тарелками лежали металлические столовые приборы, завернутые в грубую тряпку.

– Меня зовут Майкл.

Девушка кивнула и улыбнулась. Неужели здесь все улыбчивые?

– А я Мира! – ответила она и залилась краской. «Волосы у нее, как пух! – подумал Майкл. – Тонкие и почти белые». – Это я за тобой ухаживала!

«И что она хочет этим сказать?» – недоумевал Майкл. С тех пор, как он пришел в себя, со дна памяти всплыли обрывки воспоминаний: голоса, силуэты, двигающиеся вокруг кровати, влага на теле и в пересохшем рту.

– Вероятно, я должен тебя поблагодарить.

– Не стоит, мне нравится выхаживать больных! – Девушка заглянула ему в глаза. – Ты правда издалека?

– В смысле?

– Ну, «издалека» бывают разные. – Мира пожала узкими плечиками и кивнула на поднос. – Ты есть собираешься?

Майкл начал с чудесного мягкого хлеба, потом принялся за мясо и закончил овощами, недоваренными и горьковатыми, но вполне съедобными. Пока он ел, Мира устроилась на стульчике у кровати и не сводила с него глаз, словно каждый проглоченный им кусок доставлял ей удовольствие. Странные они, эти местные!

– Спасибо! – проговорил Майкл, когда на тарелке остался лишь жирный след от мяса с подливой. Сколько же ей лет? Шестнадцать? – Очень вкусно!

– Могу еще принести, только скажи!

– Спасибо, но я наелся, больше ни кусочка не влезет!

Мира забрала поднос. «Уходит», – подумал Майкл, но ошибся: девушка вплотную приблизилась к стоящей на возвышении кровати.

– Мне… мне нравится на тебя смотреть!

Майкл почувствовал, что заливается краской.

– Мира, тебя ведь зовут Мира?

Девушка кивнула, взяла Майкла за руку и переплела его пальцы со своими.

– И как ты произносишь мое имя, нравится!

– Знаешь, я… – Закончить помешал страстный поцелуй Миры. Какая она сладкая, какая нежная! Майкл почувствовал, что вот-вот снова потеряет сознание. Эта девушка целует его, а он целует ее!

– Папа говорит, я могу родить ребенка! – заявила Мира, согревая щеку Майкла своим дыханием. – Если рожу, мне позволят не ходить в кольцо! Папа говорит, ребеночка я могу сделать с кем угодно! Давай с тобой, Майкл! Пожалуйста!

Майкл пытался думать, пытался осмыслить происходящее: слова Миры, сладость ее губ и тот удивительный факт, что она влезла на кровать, оседлала его и грела своим дыханием. От избытка чувств он превратился в куклу, в безмолвного пособника. Мира хочет ребенка? Если родит, ей не придется носить кольцо?

– Мира!

На миг воцарился хаос: девушка соскочила с кровати, а в палате стало тесно от мужчин в оранжевых костюмах. Один из них схватил Миру за руку. Нет, это не мужчина, а Билли!

– Будем считать, я ничего не видела! – глядя на девушку, процедила она.

Благородный Майкл тотчас обрел дар речи.

– В том, что ты якобы видела, виноват я…

Билли осадила его ледяным взглядом, а стоящие за ее спиной мужчины захихикали.

– Даже не притворяйся, что идея была твоя! – прошипела Билли и повернулась к Мире. – Иди домой! Немедленно! – скомандовала она.

– Он мой, мой!

– Довольно, Мира! Ты сейчас же отправишься домой и станешь там ждать. Никому ни единого слова не скажешь! Я ясно выразилась?

– Его в кольцо не отправят! – закричала Мира. – Мне папа обещал!

– Если сейчас же не пойдешь домой, еще как отправят! Ну, бегом!

Последняя угроза явно сработала – Мира притихла и, даже не взглянув на Майкла, бросилась за ширму.

В душе Майкла бурлили эмоции, пережитые за последние минуты, – желание, смятение, неловкость, – а холодный рассудок твердил: ты дешево отделался, она больше не вернется!

– Дэнни, подгони сюда грузовик! Ты, Тип, останешься со мной.

– Что вы со мной сделаете? – испугался Майкл.

Билли вытащила из кармана крошечную металлическую баночку, взяла щепотку порошка, насыпала в стакан с водой и протянула Майклу.

– Пей до дна!

– Вот еще! И не подумаю!

– Тип, помоги! – раздраженно вздохнув, попросила Билли.

Рядом с кроватью вырос грозный мужчина в оранжевом.

– Доверься мне, – спокойнее проговорила Билли. – Вкус, конечно, не понравится, но самочувствие улучшится: никаких больше толстух!

«Толстуха… – подумал Майкл. – Толстуха на кухне из Старого мира!»

– Откуда ты…

– Пей! Я все по пути объясню.

Видимо, от нее не отделаешься – Майкл поднес стаканчик к губам и залпом осушил. Чума вампирья, вкус ужасный!

– Что это за дрянь?

– Тебе лучше не знать. – Билли забрала стаканчик. – Ну, что-нибудь чувствуешь?

Майкл действительно чувствовал. Казалось, внутри него поет длинная тугая стрела – энергия волнами исходила от каждой клеточки. Он хотел поделиться радостью, но тут началась икота, и тело сотряс дикий спазм.

– С непривычки такое бывает, – успокоила Билли. – Ты, главное, дыши.

Майкл снова икнул. Цвета стали невероятно яркими, словно новая кипучая энергия наполнила всю палату.

– Ему лучше помалкивать, – предупредил Тип.

– Как… здорово! – не без труда выдавил Майкл и сглотнул комок в горле, подавив новый приступ икоты.

В палату вернулся второй мужчина в оранжевом.

– Темнеет, – коротко объявил он. – Нужно спешить.

– Принесите ему одежду, – распорядилась Билли и снова сосредоточила внимание на Майкле. – Питер говорит, ты инженер. Мол, что угодно можешь наладить. Это правда?

Майклу вспомнилась Сарина записка: «Ничего им не говори!»

– Вроде того…

– Нет, дело серьезное: ты либо можешь, либо нет.

Майкл посмотрел по сторонам и напоролся на выжидающие взгляды мужчин в оранжевом. Похоже, от его ответа в самом деле зависело очень многое.

– Да, могу.

Билли одобрительно кивнула.

– Тогда одевайся и делай то, что мы скажем.

50

Маусами снились птицы. Проснувшись, она почувствовала под сердцем трепет, словно внутри нее бились крылья.

Ребенок, ребенок шевелился! Трепет – пауза – снова трепет. Ритмичная пульсация напоминала круги на воде. Казалось, малыш соскучился и стучит в окошко: «Привет, мама, привет!»

Маус погладила влажный от пота живот и тут же растворилась в умиротворении, которое ведомо лишь матерям. «Привет, маленький!» – тихонько прошептала она.

У нее родится мальчик! Маус знала это с самого начала, с того памятного утра, когда ее впервые вырвало на кучу компоста. А вот имя она еще не выбрала. Все говорят, потерять ребенка с именем в сто раз ужаснее. Однако истинная причина была в другом: Маус знала, что выкидыша не будет, – не думала, не надеялась, а именно знала. Вот когда мальчик родится, когда с криком покинет ее утробу, они с Тео вместе выберут имя.

В этом странном поселении, в Гавани, Маус постоянно чувствовала усталость и хотела только спать. Вдобавок чувство голода не отпускало. Разумеется, дело было в ребенке, из-за него она постоянно хотела есть. После бесконечных сухарей, фасолевого паштета и консервов из бункера – хорошо хоть столетней гадостью в вакуумной упаковке никто не отравился! – настоящая еда казалась чудом. Хлеб и сыр, говядина и молоко… А масло! От божественного сливочного вкуса у Маус кружилась голова. Она ела за троих, а потом облизывала пальцы. Только ради еды она могла бы остаться здесь навсегда!

Как и другие, неладное Маус почувствовала сразу. Накануне вечером молодые женщины – кто с большим животом, кто с маленьким ребенком, кто с большим животом и маленьким ребенком – буквально вцепились в нее. Она беременна? Как здорово! Когда должна родить? Это ее первенец? Другие девушки из отряда тоже беременны? Лица женщин сияли сестринской заботой, и Маус не задумалась над странными обстоятельствами, которые сейчас не давали покоя. Откуда они знали про ее беременность: ведь живот только-только появился? Почему не спросили, кто отец ребенка, и не упоминали отцов своих малышей?

Солнце село, и Маусами легла отдохнуть. Питер и остальные наверняка собрались в соседнем бараке и решают, что делать. Малыш снова зашевелился – бил ножкой и кувыркался у нее в животе. Маус закрыла глаза и растворилась в этом ощущении. Служба в Охране казалась чем-то далеким, эпизодом другой жизни. Да, с беременными такое случается: в твоем чреве растет живое существо, и к моменту его рождения ты сама становишься другим человеком… Неожиданно Маус почувствовала, что в бараке кто-то есть.

На соседней койке сидела Эми. Девочка чуть ли не в невидимку превращается – бр-р, аж оторопь берет! Маус повернулась к ней и прижала колени к груди, чувствуя, как малыш без устали бьет ножкой – топ-топ-топ.

– Эй, Эми! – окликнула девочку Маус и сладко зевнула. – Я тут немного задремала.

С Эми всегда так: говоришь банальные вещи, отвечаешь на свои вопросы, с самой собой беседуешь. А ее немигающий взгляд кого угодно из себя выведет: кажется, девочка мысли читает! Однако сегодня Эми смотрела не в глаза… Маус быстро сообразила, на что именно.

– А, поняла! Хочешь потрогать? – спросила она.

Эми нерешительно кивнула.

– Ну иди сюда и потрогай!

Эми подошла к Маус, та взяла ее руку и положила на свой округлившийся живот. Ладошка у девочки была теплой, чуть влажной, а пальчики нежными, никакого сравнения с мозолями Маусами! Хотя чего ждать, если всю сознательную жизнь из лука стреляешь?

– Подожди, он только что кувыркался!

Малыш зашевелился, словно услышав голос матери, и Эми испуганно отдернула руку.

– Чувствуешь? – спросила Маус. От радости и удивления глаза Эми стали совсем круглыми. – Не бойся, они спокойно не лежат, то и дело двигаются! – Малыш снова перевернулся и как следует пнул мать. – Ой, ну и сил у него!

Теперь улыбалась и Эми, а Маус думала: «До чего здорово! До чего замечательно после всего случившегося чувствовать, как в чреве шевелится ребенок! Новая жизнь, новый человечек, который вот-вот появится на свет!»

Тут она четко услышала два слова: «Он здесь».

Маус отпрянула и прижалась спиной к стене. Теперь Эми буквально буравила ее взглядом: карие глаза сверкали ярче прожекторов.

– Как… как ты так сделала? – пролепетала Маус. Ее колотило, словно при лихорадке.

«Он во сне. С Бэбкоком. С Легионом».

– Кто?

«Тео. Тео здесь».

51

Он – Бэбкок, он был, есть и будет. Он – один из Дюжины, первый и последний, брат Нуля, он – черное сердце ночи, он был Бэбкоком, прежде чем стать тем, кем стал. Прежде чем бесконечный, ненасытный, лютый голод стал его сущностью, его кровью, темным, заслонившим солнце крылом.

Он – Бэбкок, а Бэбкок – это Легион, бессчетные тысячи, звездами рассыпанные по ночному небу. Он – один из Дюжины, первый и последний, брат Нуля, он – это его дети, в жилах которых капля его крови, темной крови Дюжины. Они двигаются, как он, дышат, как он, думают, как он. Он царит в их опустошенном забвением сознании и нашептывает каждому: «Ты не умрешь. Ты – это я, а я – это ты. Ты выпьешь всю кровь мира и насытишь меня».

Он повелевает детьми, абсолютно и безраздельно. Они едят для него, спят для него, они – Легион, они – Бэбкок, значит, они были, есть и будут. Они спят и видят его черный сон.

Он помнил жизнь до Перерождения. Жизнь в крошечном домике на окраине города под названием Дезерт-Уэллс. Жизнь среди боли и тишины. Жизнь с той женщиной, его матерью, матерью Бэбкока. Помнил мельчайшие подробности: звуки, образы, ощущения. Помнил золотой квадрат солнечного света на ковре, вытертый участок крыльца как раз по размеру его кроссовок, помнил толстый слой колючей ржавчины на перилах. Помнил свои пальцы. Помнил насквозь пропахшую сигаретами кухню, на которой мать болтала по телефону и смотрела телевизор. Помнил героев ее любимых передач: их лица во весь экран, их лихорадочно блестящие глаза. Помнил молодых женщин с ярко-красными или малиново-розовыми, словно глазированными губами.

Помнил голос матери, постоянно терзавший его слух: «Сиди тихо, черт подери! Не видишь, телевизор смотрю! Шумишь так, что свихнуться недолго!»

А ведь он отчетливо помнил, что сидел тише мыши.

Он помнил ее руки, руки матери Бэбкока, помнил раскаленные искры боли, которые вспыхивали, когда она била его снова, снова и снова. Он помнил полет: его тело взмывало на облаке боли, а когда падало, начинались побои и прижигания. Ужасные прижигания! «Не реви! Будь мужчиной! Поной мне еще, заплачешь по-настоящему! Лучше не нарывайся, Джайлс Бэбкок…» Он помнил, как мать дышала дымом в лицо. Помнил красный кончик сигареты, больно кусающий его запястье, и хруст кожи – такие же звуки издают кукурузные хлопья, если залить их молоком. Помнил, как запах горелого мяса мешался со струями дыма, валившими из ее ноздрей. Помнил, как слова внутри него умерли: он сам так захотел, ведь иначе не смог бы терпеть боль и быть мужчиной, как хотелось матери.

Отчетливее всего он помнил ее голос, голос матери Бэбкока. Его любовь к матери напоминала комнату без дверей, наполненную шорохом и скрипом бесконечного бла-бла-бла ее разговоров. Шорох раздражал, разрывал на части, совсем как нож, который он вытащил из ящика утром, когда мать устроилась на кухне крошечного домика на окраине города под названием Дезерт-Уэллс и начала смеяться, глотать сизый дым и болтать по телефону. «Мало того что немой, так еще и пришибленный!»

Когда нож вонзился в ее горло, прорезал белую кожу и раздробил хрящи, он радовался, как же он радовался, как безумно радовался! Пока нож вонзался глубже, глубже, глубже в ее горло, вся глупая детская любовь испарилась и стало ясно, что мать представляет собой на самом деле – кровь, кожу и кости. Ее бесконечное бла-бла-бла, ее слова и разговоры наполнили его под завязку, а теперь он попробовал их на вкус – надо же, совсем как кровь, сладкие, живые!

Его закрыли в клетку. Он ведь уже не мальчик, он мужчина с головой на плечах и ножом в руке. «Бэбкок, за свое чудовищное преступление ты умрешь!» – объявили ему, а он не хотел умирать, не хотел, и все. Потом, словно по велению судьбы, в клетке появился тот тип Уолгаст, потом были доктора, боль и, наконец, Перерождение – он стал одним из Дюжины Бэбкок – Моррисон – Чавес – Баффс – Таррелл – Уинстон – Соса – Эколс – Лэмбрайт – Мартинес – Рейнхарт – Картер, одним из Дюжины, первым и последним, братом Нуля. С жертвами он расправлялся привычным способом – пил их слова, предсмертные стоны и крики, а потом смаковал, точно лакомые кусочки. Каждого десятого он выпивал до дна: именно так велела кровь. Эти стали его собственностью, его детьми, его подобострастной свитой, Легионом, тенями Бэбкока.

В Это Место он вернулся, как домой, с чувством выполненного долга. Насытившись кровью мира, он отдыхал и видел темные сны, но потом проснулся, снова почувствовал голод и услышал голос Нуля, которого звали Фаннинг: «Братья, мы умираем! На земле не осталось крови: нет ни людей, ни животных!» Бэбкок понял: настала пора собрать детей, чтобы они узнали его, Бэбкока, брата Нуля, и влились в огромное море, каплями которого являлись. Он раскинул сеть своей воли и сказал Легиону: «Приведите ко мне уцелевших людей. Не убивайте: они нужны живыми, нужны их сладкие, как кровь, слова. Приведите их ко мне, и они увидят сон, станут частью Легиона, частью Нас, теней Бэбкока!» Сперва пришел один, потом второй, потом еще и еще. Люди видели его сон, а когда проснулись, он объявил: «Подобно Легиону, теперь вы тоже мои. В Этом Месте вы принадлежите мне и, когда проголодаюсь, насытите меня своей кровью. Из-за пределов Этого места вы приведете других, и они тоже станут моими. Приведите, и я позволю вам жить единственной правильной жизнью». Тех, кто не пожелал покориться его воле и не взялся за нож в темном сне – именно так Бэбкок порабощал сознание жертв, – жестоко убивали, чтобы подавить сопротивление на корню.

Вскоре построили город, первый в мире Город Бэбкока. Но тут появилась Иная: не чета Нулю или членам Дюжины, а просто – Иная. Похожая на них, как сестра, но Иная. Неуловимая, как птица, она подтачивала его власть, однако стоило направить мысленный взор в ее сторону, как Иная исчезала. Легион, его дети, его подобострастная свита, тоже чувствовали ее зов. Огромная сила Иной отрывала детей от него, уводила прочь. Ее сила напоминала любовь, которую он чувствовал в прошлой жизни, наблюдая, как раскаленный кончик сигареты впивается в кожу.

«Кто я? – спрашивали Иную дети. – Кто я?» Из-за нее они вновь обретали память. Из-за нее хотели умереть. Бэбкок чувствовал: она близко, совсем близко.

Она будоражила окоченевшее сознание детей. Она разрывала плотную пелену ночного мрака. Бэбкок знал, ей по силам разрушить все, что он сотворил, уничтожить все, что он создал.

«Братья, братья, она приближается! Братья, она уже здесь!»

52

– Извини, Питер, – покачал головой Ольсон Хэнд. – Я не в состоянии уследить за всеми твоими друзьями.

Об исчезновении Майкла Питер узнал на закате. Сара отправилась в больницу навестить брата и обнаружила пустую кровать. Да что кровать, вся больница пустовала!

Члены отряда разделились: Сара, Холлис и Калеб стали прочесывать территорию, а Питер с Алишей – искать Ольсона.

Небольшой двухэтажный дом, который ныне занимал Ольсон, а прежде – начальник тюрьмы, находился на выжженном солнцем участке между зданием тюрьмы и Коррекционным лагерем. С Ольсоном Питер и Алиша столкнулись в дверях.

– Я поговорю с Билли, – пообещал Ольсон. – Может быть, она знает, где Майкл. – Ольсон казался встревоженным, словно гости застали его за решением сложной проблемы. Тем не менее он изобразил обнадеживающую улыбку. – С ним все в порядке. Пару часов назад Мира заглядывала к нему в больницу, он чувствовал себя гораздо лучше и хотел прогуляться. Я решил, что он с вами.

– Какие прогулки, он же едва на ногах стоит! – воскликнул Питер.

– Ну, значит, далеко не уйдет!

– Сара сказала, что больница пустует. Вы разве дежурных не оставляете?

– Как правило, нет. Если Майкл вздумал уйти, они наверняка не стали задерживаться. – Ольсон вдруг помрачнел и пристально взглянул на Питера. – Не волнуйтесь, он объявится. А вы лучше вернитесь в бараки и ждите его возвращения.

– Не понимаю…

– Совет я дал, надеюсь, ты ему последуешь, – перебил Ольсен. – Смотри, остальных друзей не растеряй!

– Пошли! – Молчавшая доселе Алиша толкнула Питера плечом: на костылях особо не пожестикулируешь.

– Но…

– Все в порядке, – заявила она и обратилась к Ольсону: – Я тоже уверена, что Майкл вот-вот объявится. В случае чего вы знаете, где нас искать.

Возвращаться решили через лабиринт бараков. В Гавани царила мрачная тишина, ее жители словно вымерли. Под навесом, где накануне состоялся праздничный ужин, не было ни души. Окна всех бараков оставались темными. По спине бежали мурашки: жаркий день сменяла прохлада ночи, но Питер понимал, что дело не только в температуре. За темными окнами явно скрывались любопытные глаза.

– Не оборачивайся! – шепнула Алиша. – Я чувствую то же самое. Идем!

К бараку они вернулись одновременно с Холлисом и остальными. Сара обезумела от тревоги.

Питер вкратце рассказал о беседе Ольсоном.

– Штепселя куда-то увезли, верно? – подвела итог Лиш. Друзья согласились, хотя куда именно увезли Майкла и с какой целью, не представляли. Ольсон лгал – это сомнений не вызывало. Удивляло другое: похоже, Ольсон хотел, чтобы его ложь чувствовалась. – Сапог, кто нас караулит?

Калеб притаился у двери.

– Обычная парочка. На площади ошиваются, на нас якобы не смотрят.

– Больше никого нет?

– Нет, даже Маленьких не видно. Тишина мертвая!

– Разбуди Маус! – велел Питер. – Ничего ей не говори, просто приведи их с Эми сюда и рюкзаки принеси.

– Что, смываемся? – Взгляд Калеба метнулся к Саре, потом обратно к Питеру. – А как же Штепсель?

– Без него с места не сдвинемся! Приведи Маус и Эми.

Калеб пулей вылетел за дверь, а Питер с Алишей переглянулись: в Гавани что-то назревало. Действовать придется быстро.

Через минуту Калеб вернулся.

– Их нет.

– Что значит «нет»?

Лицо паренька стало белее мела.

– В бараке пусто. Питер, там никого нет!

Чума вампирья, это все он виноват: так спешил разыскать Майкла, что оставил двух женщин на произвол судьбы. Эми оставил! Ну почему он такой недальновидный?

Алиша бросила костыли и сняла повязку. Под бинтами скрывался нож, спрятанный еще в день приезда. В общем, повязка была обманом зрения: рана почти зажила.

– Пора разыскать наши винтовки! – объявила Алиша.

* * *

Порошок Билли еще действовал. Майкл лежал в кузове пикапа под грязным брезентом, рядом гремели мотки кабеля. Билли велела не шуметь и не рыпаться, но бьющая через край энергия делала это практически невозможным. Конечно, она напоила человека бешеным снадобьем, а теперь требует тишины и спокойствия?! Эффект получился обратный самогону: все клеточки тела пели в унисон. Мысли словно пропустили через фильтр, отполировав каждую до сверкающей четкости.

«Никаких больше кошмаров, – обещала Билли. – Никаких пропахших дымом толстух с мерзкими скрипучими голосами!» Откуда ей известно про кошмары?

С тех пор как отъехали от черного хода больницы, они остановились лишь раз – на пару минут у пропускного пункта. Мужчина – его голос Майкл не узнал – спросил Билли, куда она направляется. Майкл с тревогой прислушивался к их разговору.

– На восточном поле вышла из строя линия электропередачи. Завтра Ольсон пришлет туда ремонтников, вот и попросил заранее отвезти кабель.

– Сегодня новолуние. За территорию выезжать нельзя.

«Новолуние, почему так важно новолуние?» – удивился Майкл.

– Послушайте, это распоряжение Ольсона. Спросите у него, если хотите.

– Вы же не успеете засветло вернуться!

– Ну, это уж моя забота! Так вы пропустите меня или нет?

Возникла напряженная пауза.

– Ладно, только постарайтесь вернуться засветло!

Через некоторое время пикап опять сбавил скорость. Майкл высунулся из-под брезента. Вечернее небо словно пылало, за пикапом клубилось большое облако пыли, горизонт заслоняла высокая горная цепь.

– Вылезай!

Билли стояла у двери в задней стенке кузова. Особого приглашения Майкл ждать не стал: уж очень хотелось размяться. Итак, его привезли к просторному металлическому ангару с выгнутой крышей, за которым виднелись ржавые топливные баки. Надо же, сколько рельсов! Казалось, железнодорожные пути убегают во всех мыслимых направлениях.

Отворилась неприметная дверь, и из ангара вышел мужчина, перепачканный машинным маслом настолько, что лицо казалось черным. Он оглядывал Майкла с ног до головы и торопливо вытирал что-то грязной ветошью. Поясная кобура, дробовик – Майкл сразу понял: перед ним водитель грузовика, который привез отряд из Лас-Вегаса.

– Это он?

Билли кивнула. Мужчина вплотную приблизился к Майклу – теперь их лица разделяли какие-то дюймы – и заглянул в глаза: сперва в правый, потом в левый. От него пахло скисшим молоком, на зубах темнел налет – Майкл с трудом сдержался, чтобы не отстраниться.

– Сколько ты ему дала?

– Достаточно, – коротко ответила Билли.

Еще один скептический взгляд, и мужчина сплюнул. Чума вампирья, у него слюна коричневая!

– Я Гас.

– А я Майкл.

– Я-то знаю, как тебя зовут, а вот ты знаешь, что это? – Гас протянул Майклу протертый ветошью предмет.

– Соленоид, работающий при напряжении двадцать четыре вольта. С топливного насоса, причем с большого.

– Да ну? И что с ним не так?

– Не знаю. – Майкл пожал плечами и вернул соленоид Гасу. – По-моему, все нормально.

– Он прав, – сказал Гас, хмуро взглянув на Билли.

– Я же тебе говорила!

– Билли утверждает, что ты разбираешься в электрике. Ну, в проводке, генераторах, контроллерах…

Осторожный Майкл снова пожал плечами: зачем раскрывать карты раньше времени? Интуиция подсказывала: этим двоим можно доверять. Не просто же так они его сюда привезли!

– Объясните или лучше покажите, в чем проблема.

Они перебрались через пути к ангару, в котором гудели переносные генераторы и лязгали инструменты, и вошли в ту же неприметную дверь. Внутри оказался просторный цех, освещенный прожекторами на высоких столбах. Мужчины в промасленных оранжевых костюмах суетились возле…

Майкл едва не окаменел от изумления.

Они суетились вокруг поезда, точнее, тепловоза! И это была не какая-нибудь ржавая развалюха, а, судя по внешнему виду, тепловоз на ходу. Весь корпус, даже кабину, обшили металлическими пластинами толщиной как минимум три четверти дюйма, оставив машинисту для обзора маленькую щелку. Двигатель защищал массивный стальной плуг. К тепловозу были прицеплены три товарных вагона.

– С пневматикой и механикой полный порядок, – объявил Гас. – С помощью портативных генераторов мы зарядили восьмивольтовые батареи. А с проводкой что-то не так: от батарей к насосу ток не поступает.

Кровь так и стучала в висках Майкла – он сделал глубокий вдох, веля себе успокоиться.

– Схема есть?

Гас подвел его к грубо сколоченному столу, на котором лежали большие листы хрупкой от времени бумаги с нанесенными синим схемами. Майкл просмотрел каждую и через пару минут объявил:

– Здесь черт ногу сломит! На то, чтобы понять, в чем проблема, уйдут недели.

– Недель у нас нет, – сказала Билли.

– Сколько вы работаете над тепловозом? – оторвавшись от схем, спросил Майкл.

– Ну, лет сорок, – отозвался Гас.

– А у меня сколько времени?

Билли с Гасом обменялись тревожными взглядами.

– Часа три, не больше, – ответила Билли.

53

– Тео!

Он снова на кухне из Старого мира. В открытом ящике поблескивает нож. Ишь, как его положили, словно младенца в колыбель!

– Ну же, Тео, давай! Бери нож и вскрой толстухе горло. Тут же полегчает, гарантирую!

Снова этот голос! Он звал по имени, проник в мысли и теперь преследовал его и во сне и наяву. Сознание раздвоилось: Тео одновременно был и на кухне, и в камере, где сидел уже много дней и боролся со сном.

– Откуда такие сложности, черт подери? Или я плохо объясняю?

Тео разлепил веки – кухня исчезла. Он сидел на нарах, в пропахшей дерьмом и мочой камере с тяжелой дверью. Какой сейчас день, месяц, год? Сколько он здесь торчит? Целую вечность?

– Эй, Тео, ты меня слушаешь?

Тео облизал губы и почувствовал металлический вкус крови. Неужели язык прикусил?

– Что тебе нужно?

За дверью тяжело вздохнули.

– Тео, ты меня удивляешь. Так долго еще никто не держался! Ты у нас рекордсмен!

Тео не ответил. А что говорить? На вопросы голос не отвечал никогда. Порой вообще казалось, что никакого голоса нет и у него галлюцинации.

– Вообще-то некоторые сопротивлялись, – продолжал голос. – Некоторым резать жирную стерву явно не по нутру! – За дверью мрачно усмехнулись. – Уж поверь мне, чего я только не видал!

«Надо же, какие мерзости творит с сознанием отсутствие сна, – думал Тео. – Приказываешь себе бодрствовать, заставляешь мозг работать день-деньской, отжимаешься, приседаешь, пока мышцы не начинают гореть, колотишь себя, до крови царапаешь, и вскоре границы между сном и явью исчезают. Два состояния смешиваются во что-то вроде боли, только хуже, ведь эта боль живет не в теле, а в сознании. Сознание превращается в боль, а с ним ты сам становишься болью».

– Помяни мое слово, Тео, умирать здесь – то еще удовольствие. Такое и врагу не пожелаешь!

Сознание снова превращалось в каплю, готовую раствориться в пучине сна, и Тео вонзил ногти в ладонь. «Не спать! Ни в коем случае не спать!» – одергивал себя он, потому что знал: сон куда ужаснее яви.

– Знаешь, Тео, рано или поздно все прогибаются.

– Почему ты зовешь меня по имени?

– Извини, Тео, что ты сказал?

Тео сглотнул и снова почувствовал вкус крови. Надо же, как мерзко во рту! Он зажал голову руками.

– Почему ты вечно зовешь меня по имени?

– Твое внимание привлечь стараюсь. Извини за прямоту, но последние несколько дней ты сам не свой!

Тео не ответил.

– Не нравится, что я зову тебя по имени? Не понимаю, почему, но ладно, как пожелаешь! Сменим тему. Что скажешь об Алише? По-моему, эта девушка – просто чудо!

Алиша? Странный голос спрашивает об Алише? Невозможно! Хотя тут-то и загвоздка! В мерзкой камере возможно все, и голос из-за двери говорит исключительно невозможные вещи.

– После твоих рассказов я думал, что западу на Маусами, – радостно продолжал голос. – Ну, помнишь, мы с тобой по душам поговорили? Вот, я почти не сомневался: мне понравится именно она. Только в этой рыженькой есть какая-то изюминка, от нее у меня аж кровь кипит.

– Не понимаю, о ком ты! Повторяю: эти имена мне ничего не говорят.

– Тео, ну ты и кобель! Хочешь сказать, что и с Алишей развлекался? А твоя Маус в положении, да?

Камера впрямь накренилась или ему только кажется?

– Что… что ты сказал?

– Ты не в курсе? Ну, прости… Странно, что она тебе не сообщила! Так вот, Тео, у Маусами, у твоей Маусами в печке поспевает булочка!

Нужно сосредоточиться! Нужно зафиксировать слова, дабы понять их значение. Увы, мозг превратился в скользкий камень и слова с него скатывались, как дождевые капли.

– Да уж, да уж, я и сам был в полном недоумении! – продолжал голос. – Но вернемся к Лиш… Поделись опытом, как она любит? Наверное, в постели ну чисто тигрица! Я не ошибся, да, Тео?

– Не знаю! Прекрати называть меня по имени!

За дверью снова вздохнули.

– Как хочешь! – после небольшой паузы отозвался голос. – Давай попробуем новое имя, согласен? Например, Бэбкок.

Сознание сжалось, и, если бы желудок не пустовал, Тео наверняка бы стошнило.

– Ну вот, хоть какой-то прогресс! Ты же слышал о Бэбкоке, да, Тео?

Вот кто таился на обратной стороне сна! Бэбкок, один из Дюжины.

– Кто… кто он?

– Да ладно, Тео, ты же умница! Разве сам не понимаешь? – Повисла тишина: за дверью явно ждали его ответа. – Бэбкок это… это же ты!

«Я Тео Джексон. Я Тео Джексон. Я Тео Джексон, – словно молитву, повторял про себя Тео. – Сын Деметрия и Пруденс Джексон, член Первой семьи. Я Тео Джексон».

– Бэбкок – это ты, Бэбкок – это я. Бэбкок – это каждый из нас, по крайней мере, в этих краях. Я, например, считаю его местным богом. Не таким, как боги Старого мира! Бэбкок – бог по-новому. Ну, Тео, повторяй за мной: Я Бэбкок!

«Я Тео Джексон. Я Тео Джексон. Я Тео Джексон. Я не стою на кухне и не держу в руках нож».

– Заткнись! – в отчаянии взмолился Тео. – В этом нет никакого смысла!

– Эх, Тео, опять ты за старое – смысл во всем ищешь! Хватит, брось, успокойся! В нашем дурацком мире почти век нет никакого смысла! Бэбкоку смысл не нужен: он есть, и все. Так же, как мы, его тени. Как Легион.

– Легион… – послушно прошептал Тео.

Голос тотчас смягчился, стал вкрадчивым «Хватит… Перестань себя мучить… Успокойся и засыпай…»

– Верно, Тео, Легион. Мы, тени Бэбкока. Ну, будь умницей, закрой глазки и перережь жирной сучке горло!

Он устал, он страшно устал. Тело таяло, как кусок мыла, расплывалось от непреодолимого желания закрыть глаза и заснуть. Тео хотел заплакать, но слез не осталось; хотел взмолиться, но не знал о чем; попытался представить лицо Маусами, но веки уже сомкнулись, и он медленно погружался в сон.

– Ну, все не так уж плохо! Повозиться, конечно, придется: пороха толстухе хватает, нужно отдать ей должное. У тебя получится, вот увидишь!

Теперь голос звучал откуда-то сверху, смешиваясь с заливающим кухню солнцем. Все на своих местах, все готово: жара, мерзкий запах, нож в открытом ящике, белая шея с жирными складками – скрипучий голос вырывается именно оттуда! В груди тесно, тишина разрывает горло. «Мало того что немой, так еще и пришибленный!» Тео тянется к ножу, достает его из ящика…

Тут во сне появился новый персонаж – маленькая девочка. Она сидела за столом, держа на коленях плюшевого зверька.

– Это Питер! – объявила она тоненьким детским голоском, даже не взглянув на Тео. – Он мой кролик.

– Это не Питер, я знаю Питера! – возразил Тео, но перед ним была не малышка, а высокая красавица с черными, обрамляющими лицо локонами. Сам Тео из кухни попал в библиотеку, в ужасный, пахнущий смертью зал, где на койках лежали малыши. Вирусоносители наступали, они уже по лестнице взбирались!

– Не делай этого! – попросила ставшая женщиной девочка. Кухонный стол, за которым она сидела, переместился в библиотеку. Через секунду молодая красавица превратилась в сморщенную беззубую старуху, а смоляные локоны – в седые патлы. – Не убивай ее, Тео!

– Нет! – Тео отпрянул, вырываясь из объятий сна. – Не буду.

– Мать твою, это что за игры?! – загрохотал голос. – Думаешь, у тебя осталось право выбора?

Тео промолчал: пусть лучше убьет.

– Ладно, дружище, будь по-твоему! – Из-за двери донесся вздох разочарования. – Тогда сообщу новости: ты у нас не единственный гость. Боюсь, следующий номер программы тебе не понравится. – Сапоги заскрипели по полу: их обладатель собрался уйти. – Эх, а я надежды на тебя возлагал! Впрочем, какая разница? Мы ведь все равно до них доберемся! И до Маус, и до Алиши, и до остальных. Так или иначе мы доберемся до всех!

54

«Сегодня новолуние! – размышлял Питер, когда они крались во тьме мимо бараков. – Новолуние, и на улице ни души».

Пробраться мимо сторожей оказалось несложно: Сара придумала прекрасный план. «Так даже Лиш не сможет!» – заявила она и направилась через пыльную площадь к огневой бочке, у которой стояли Хэп и Леон, следя за каждым ее шагом. Сара подошла к ним и встала так, чтобы загородить дверь барака. Завязался разговор, и вскоре невысокий тщедушный Хэп скрылся в неизвестном направлении. Сара провела рукой по волосам. Увидев условленный сигнал, Холлис с Питером беззвучно выбрались из барака. Под покровом тьмы они обогнули площадь и затаились в переулке. Через пару минут появилась Сара, а за ней спешил второй охранник; по его довольной физиономии нетрудно было догадаться, что ему посулила девушка. Пропустив Сару и Леона вперед, Холлис поднялся из-за пустой бочки с ножкой стула в руках.

– Эй, ты! – окликнул он Леона и огрел так, что тот упал как подкошенный.

Оглоушенного сторожа оттащили вглубь переулка. Под оранжевым костюмом Холлис нащупал привязанную к ноге кобуру, в которой лежал короткоствольный револьвер. Подоспел Калеб с мотком веревки. Сторожа связали по рукам и ногам, а рот заткнули кляпом.

– Револьвер заряжен? – спросил Питер.

Холлис откинул барабан.

– Три патрона, – объявил он, резким движением защелкнул барабан и передал револьвер Алише.

– Питер, бараки пустуют! – с тревогой заметила она.

Действительно, ни в одном окне свет не горел.

– Нужно спешить!

К тюрьме друзья подбирались с юга, по пустому полю. Холлис запомнил, что вход на севере, со стороны главных ворот, где было что-то вроде туннеля, который, изгибаясь, вел за высокую стену и отлично просматривался с дозорных вышек. Туннелем можно было воспользоваться, но Холлису хотелось найти менее рискованный способ проникновения. Грузовики и пикапы стояли в гараже, примыкающем к южной стене здания. Вполне вероятно, Ольсон держал стратегический арсенал в одном месте. Впрочем, с чего-то начать все равно следовало – почему бы и не с гаража?

Гараж оказался закрыт: подъемные ворота опустили и заблокировали, повесив тяжелый замок. Питер заглянул в окно, но ничего не увидел. За гаражом тянулся длинный бетонный въезд на платформу с навесом и еще воротами, ведущими в здание тюрьмы. Посреди въезда темнело пятно. Питер осторожно его коснулся – надо же, еще влажное! – и понюхал пальцы. В нос ударил запах машинного масла.

Ни ручек, ни другого отпирающего устройства на воротах не было. Друзья встали в ряд и нажали на гладкую створку, стараясь поднять ее вверх. Никакого сопротивления не чувствовалось, но чересчур тяжелая створка не поддавалась без удобного захвата. Калеб пулей метнулся к гаражу: зазвенело битое стекло, и через секунду паренек возник у ворот с монтировкой в руках.

Они снова выстроились в ряд и на сей раз сумели чуть приподнять створку. Калеб вставил монтировку в образовавшуюся щель – на платформе появилась широкая полоса света. Один за другим члены отряда проползли под воротами и, убрав монтировку, захлопнули их.

Друзья попали в сообщающийся с гаражом дебаркадер. На полу валялись мотки цепей и детали старых двигателей. Пахло сыростью и машинным маслом, где-то рядом капала вода. Очевидно, источник света скрывался в глубине дебаркадера. Стоило сделать несколько шагов вперед, и в полумраке проступили знакомые очертания.

«Хаммер»!

Калеб открыл задний борт.

– Винтовок нет, один пулемет остался! Еще три коробки с патронами, – объявил он.

– Где же винтовки? – задумчиво произнесла Алиша. – И кто перегнал сюда «хаммер»?

– Мы перегнали! – Из полумрака выступил Ольсон Хэнд, а за ним еще шестеро в оранжевых костюмах с винтовками наготове. Членов отряда взяли в кольцо.

Алиша выхватила револьвер и прицелилась в Ольсона.

– Велите им отойти!

– Делайте, как она говорит! – приказал Ольсон. – Опустите винтовки, сейчас же!

Люди в оранжевом послушались и один за другим опустили стволы. Алиша последовала их примеру, хотя за пояс револьвер не заткнула, а только прижала к бедру.

– Где они? – без обиняков спросил Питер. – У вас?

– Я думал, пропал лишь Майкл.

– Нет, еще Эми и Маус.

На лице Ольсона отразилось искреннее недоумение.

– Очень жаль! Этого я не хотел и даже не представляю, где они. А вот ваш друг Майкл у нас.

– Что значит «у нас»? – взорвалась Алиша. – В чем дело, черт подери? Почему нам всем снится тот же сон?

– Да, про толстуху, – кивнул Ольсон.

– Сукин сын, ты что с Майклом сделал? – Алиша снова подняла револьвер, на сей раз двумя руками, и прицелилась Ольсону в голову. Люди в оранжевом как по команде вскинули винтовки. Питер почувствовал, как сжимается желудок.

– Ничего страшного, – тихо ответил Ольсон, не сводя глаз с дула револьвера.

– Питер, скажи ему! – процедила Алиша. – Скажи, что я мозги ему прострелю, если он немедленно не объяснит, в чем дело!

Ольсон примирительно замахал руками.

– Опустите винтовки и успокойтесь! – велел он своим людям. – Они не знают главного. Они ничего не понимают!

Алиша взвела курок.

– Что мы не знаем, мать твою?

В неровном свете ламп Ольсон точно съежился и стал непохож на себя прежнего. Благообразная маска слетела, и Питер впервые увидел настоящего Ольсона – усталого, измученного заботами старика.

– О Бэбкоке, – коротко ответил он. – Вы ничего не знаете о Бэбкоке.

* * *

Чтобы разобраться в паутине проводов, адаптеров и соединителей, Майклу пришлось лечь на пол у пульта управления.

– Попробуй еще раз!

Гас замкнул рубильник, который коммутировал цепь, соединяя пульт с батареями. Под полом загудел главный генератор.

– Ну что?

– Погоди… – отозвался Гас, но тут же покачал головой. – Нет, выключатель снова сработал.

Где-то здесь произошло короткое замыкание! То ли из-за порошка, который подсыпала в воду Билли, то ли из-за многолетнего общения с Элтоном Майкл буквально чувствовал едва уловимый аромат горячего металла и расплавленного пластика. Поврежденный участок где-то здесь, в паутине проводов над его головой. Одной рукой Майкл водил тестером по пульту, другой осторожно дергал каждое соединение. Все было в порядке.

С мокрым от пота лицом Майкл вылез из-под пульта и сел на корточки.

– Майкл… – встревоженно начала стоявшая рядом Билли.

– Я помню, помню! – Майкл хлебнул воды из фляги, вытер пот рукавом и задумался. Целых два часа тестировал цепь, дергал за провода, определял, как каждый из них соединяется с пультом, – и все напрасно!

Что бы в такой ситуации сделал Элтон? В любом случае других вариантов не осталось… Майкл поднялся на ноги и узким коридором прошел из кабины в моторное отделение. Гас стоял у блока управления с фонариком-авторучкой во рту.

– Перезапусти реле! – велел Майкл.

– Уже пробовали, – выплюнув фонарик в раскрытую ладонь, ответил Гас. – Чуть батареи не посадили! Еще немного, и придется перезаряжать их через переносные генераторы, а это как минимум шесть часов.

– Нужно перезапустить реле!

Гас пожал плечами и, не глядя, потянулся к включателю.

– Ладно, не пойму, зачем, но реле перезапускаю.

Майкл вернулся к электрощиту.

– Мне нужна полная тишина! – крикнул он.

У меня получится, у Элтона же получалось! Майкл сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и закрыл глаза, стараясь отрешиться от всего происходящего. Потом он нажал кнопку выключателя.

В следующую секунду, нет, долю секунды Майкл услышал гул заряжающихся батарей и шелест тока в магистрали, который напоминал плеск текущей по трубе воды. Но потоку что-то мешало: труба оказалась слишком узкой. Вода плескалась о ее стенки, а потом побежала не в том направлении – закрутилась воронка: часть воды понеслась в одну сторону, часть – в другую. Противодействие было настолько сильным, что поток остановился, цепь разорвалась.

Майкл разомкнул веки и увидел, что Гас смотрит на него, разинув рот. Даже почерневших зубов не стыдится!

– Проблема в выключателе, – объявил Майкл, достал из поясной сумки отвертку и извлек выключатель из щита. – Он на пятнадцать ампер! Чума вампирья, такой выключатель только на кухонную плиту годится! Зачем вы его сюда поставили?! – Майкл посмотрел на распределительную коробку. – Так, что у нас на следующей линии? Это номер двадцать шесть.

Гас сверился с лежащей на столике схемой, взглянул на щит, потом снова на схему и объявил:

– Внутреннее освещение!

– Угу, а сюда переключатель на тридцать ампер поставили! – Майкл вытащил соседний выключатель, вставил на место первого, замкнул рубильник и стал ждать, что выключатель сработает. Этого не произошло, и он победоносно объявил: – Ну вот!

– Ну вот что? – нахмурился Гас.

– Кто-то поменял местами выключатели. Контрольная панель тут ни при чем. Перезагрузи реле, и я тебе покажу.

Майкл вернулся в кабину. Билли сидела во вращающемся кресле у лобового стекла. Помощники уехали на ее пикапе сразу после заката, пообещав ждать в условленном месте. Майкл опустился в соседнее кресло и повернул ключ, вставленный в пульт рядом с тумблером. Под полом загудели батареи, датчики засияли голубым. В щелку между защитными панелями виднелась распахнутая дверь ангара, а за ней – звездное небо. «Сейчас или никогда! – думал Майкл. – Либо ток дойдет до стартера, либо нет». Одна неполадка устранена, но кто знает, сколько их всего! Они с Калебом двенадцать дней возились с «хаммером», а здесь на все манипуляции было менее трех часов.

Гас ушел в конец локомотива прокачивать топливную систему, чтобы удалить остатки воздуха.

– Ну, давай! – крикнул ему Майкл.

Гас запустил стартер. Тепловоз загудел, словно наслаждаясь запахом горящего топлива, и содрогнулся: колеса ожили и оттолкнулись от тормозных колодок.

– Ну, и как им управлять? – спросил у Билли Майкл.

55

В итоге пришлось поверить Ольсону на слово: других вариантов не осталось.

Они разделили оружие и разбились на две группы. Решили, что Ольсон и его люди войдут в кольцо с первого этажа, а Питер с друзьями – со второго. Кольцом называли внутренний двор тюрьмы, увенчанный куполообразной крышей. Часть ее обвалилась, но несущие балки уцелели. К ним крепились мостки, висевшие ярдах в пятнадцати над полом, – когда-то давно надзиратели следили с них за заключенными. Мостки висели будто на спицах гигантского колеса, а над ними тянулась узкая воздушная шахта, по которой мог проползти человек.

План Ольсона состоял в следующем: его люди проверят мостки, а после этого члены отряда спустятся по лестничным пролетам в северном и южном концах двора. Так они попадут на зарешеченные балконы, которые тремя ярусами опоясывают двор. Именно на балконах соберутся жители Гавани, хотя человек десять встанут внизу следить за огненным кольцом.

Вирусоноситель Бэбкок проникает во двор через пролом в восточной части крыши. В огненном кольце оставят брешь, через которую пригонят четырех коров и двух выбранных в жертвы людей.

– Четыре коровы и два человека, – объяснил Ольсон. – Каждое новолуние мы отдаем ему четырех и двух, и за это Бэбкок не насылает на нас Легион. – Легионом Ольсон называл других вирусоносителей. – Они бледные тени Бэбкока, его отпрыски, его рабы.

– Так он их контролирует? – спросил Питер, не в силах поверить собственным ушам: уж слишком нереальным все казалось. Впрочем, едва он озвучил вопрос, скептицизм улетучился. Если Ольсон не лгал, очень многое приобретало смысл: и неправдоподобная история Гавани, и странное поведение ее жителей, хранивших страшную тайну, и даже повадки вирусоносителей. Он ведь давно подозревал, что пикировщики не так просты, как считают в Колонии.

– Нет, Бэбкок их не просто контролирует, он живет в них! – ответил Ольсон с такой горечью, словно страшное откровение много лет вертелось у него на языке. – Извините, я лгал вам, но иначе просто не мог. Первыми жителями Гавани стали не беженцы, а дети. Их привезли на поезде, но откуда, никто уже не помнит. Они должны были укрыться в туннеле под горой Юкка, только здесь их подкараулил Бэбкок. Тогда и начался этот сон. Говорят, это воспоминание о его прежней жизни, то есть жизни в ипостаси человека. Если видящий сон убивает толстуху, то превращается в раба Бэбкока и кольца.

– Значит, заблокированные улицы Вегаса и отель были ловушкой? – предположил Холлис.

– Да, – кивнул Ольсон. – Много лет мы высылаем в Лас-Вегас патрули, чтобы привезти в Гавань побольше людей. Некоторые плутают по лабиринтам улиц, некоторых, как тебя, Сара, бросают вирусоносители.

– До сих пор не помню, как все случилось… – Девушка покачала головой.

– Никто не помнит: слишком велико потрясение. – Ольсон умоляюще взглянул на Питера. – Постарайся понять, мы всегда так жили! Другого варианта просто нет. Большинство считает, что кольцо – невысокая цена за относительно спокойное существование.

– А по-моему, это мерзкая сделка с совестью! – вмешалась Алиша, лицо которой перекосилось от гнева. – Я услышала достаточно! Эти люди – предатели, сообщники, марионетки Бэбкока!

Ольсон помрачнел, но, когда ответил, голос звучал неестественно, даже пугающе спокойно.

– Называйте нас, как хотите! Думаете, я сам себя тысячи раз не клял? Мира не единственный мой ребенок. Мой сын, останься он в живых, был бы вам ровесником. Когда его выбрали жертвой, моя жена осмелилась протестовать. В итоге Джуд послал ее в кольцо вместе с сыном.

«Ольсон отдал Бэбкоку собственного сына!» – понял потрясенный до глубины души Питер.

– А при чем тут Джуд?

– Он такой и всегда был таким… – Ольсон пожал плечами и покачал головой. – Если бы мог, объяснил бы получше. Только сейчас это непринципиально. Что случилось, то случилось, по крайней мере, в этом я себя убеждаю. Наша группа готовилась к этому дню несколько лет. Мы хотим освободиться, хотим жить как люди, а не как рабы! Но если не убить Бэбкока, он нашлет на Гавань Легион. С этими винтовками у нас есть шанс.

– Кто сегодня в кольце?

– Не знаю. Джуд заранее не говорит.

– А где Маус и Эми?

– Я же сказал, что понятия не имею.

– Получается, жертвы – они, – сказал Алише Питер.

– Совсем не факт, – возразил Ольсон. – Тем более Маусами беременна – Джуд ее не выберет.

Питер не успокоился, напротив, слова Ольсона окончательно убедили его, что в кольце именно Маус и Эми.

– А другой вход в тюрьму есть?

Ольсон сел на корточки, начертил на пыльном полу гаража план тюрьмы и подробно рассказал про мостки и вентиляционную шахту.

– Сперва будет очень темно, – предупредил он, пока его люди распределяли найденные в «хаммере» винтовки и пистолеты. – Ориентируйтесь на шум толпы.

– Сколько ваших людей сейчас в тюрьме? – спросил Холлис, набивая карманы запасными обоймами. Калеб с Сарой присели перед открытым ящиком и заряжали винтовки.

– Нас семеро, и еще четверо на балконах.

– И все? – разочарованно протянул Питер. Шансы, далеко не блестящие с самого начала, теперь казались ничтожными. – А на стороне Джуда сколько?

– Я думал, ты меня понял! – Ольсон нахмурился. – На стороне Джуда все остальные. Бэбкок сильнее любого из своих детей, поэтому толпа поддержит его, а не нас. Такого, как он, убить очень нелегко.

– Кто-нибудь пытался?

– Да, однажды… – Ольсон запнулся. – Группа заговорщиков, вроде нашей. С тех пор много воды утекло.

Питер уже хотел спросить, чем все закончилось, но тут же догадался: молчание Ольсона было красноречивее слов.

– Почему вы сразу нам не рассказали?

Теперь на лице Ольсона читалась смиренная покорность: этого человека мучило нечто страшнее печали или горя – чувство вины.

– И как бы ты отреагировал?

Ответа у Питера не нашлось. Еще недавно он не поверил бы Ольсону. Он и сейчас не понимал, чему верит, чему нет, зато твердо знал другое: на роль жертвы выбрали Эми – он интуитивно это чувствовал. Питер вытащил магазин из пистолета, сдул невидимые пылинки и, вставив обратно, передернул затвор. Алиша поймала его взгляд и кивнула: все готово.

– Мы идем спасать друзей, – объявил Питер Ольсону. – Остальное – ваши проблемы.

– Не спеши с выводами, Питер! Как только попадем в кольцо, волей-неволей придется объединить цели. Бэбкок должен умереть. Если не убьем его, он вызовет Легион. Тогда никакой поезд не поможет!

* * *

Новолуние: Бэбкок почувствовал, как просыпается голод, и устремил мысли за пределы Этого Места, в которое вернулся, как домой.

«Время пришло!

Джуд, время пришло!»

Бэбкок летал. Бэбкок кругами летал над пустыней, заряженный своим неутолимым голодом.

«Приведи их ко мне! Сперва одного, потом другого. Приведи, и сможешь жить единственной правильной жизнью!»

Воздух был напоен кровью. Бэбкок жадно впитывал ее аромат и вкус. Сперва он отведает крови животных. Недаром их так называют: кровь у них живая и сладкая! А потом его Самый верный и надежный, его Джуд, который с первого дня видел сон лучше других и с братской щедростью подарил ему свою душу, приведет людей. Бэбкок выпьет их и насытится до следующего раза.

Один прыжок, и он на стене.

«Я здесь!

Я – Бэбкок.

Мы – Бэбкок!»

Под ахи и охи толпы Бэбкок опустился на двор. Вокруг горел огонь, за пределами пытающего кольца собрались люди, смотрели и убеждались. Навстречу ему уже гнали коров, в глупых глазах которых не было ни капли страха. Вот он взмыл на волне неутолимого голода и, обрушившись на них, разодрал сперва одну, потом другую, затем остальных. Вот она, кровь, теплая, сладкая, живая!

«Мы Бэбкок!»

Бэбкок услышал крик толпы в защищенных огненным кольцом клетках и голос его Самого верного и надежного, его Джуда, который стоял на мостках и дирижировал толпой.

– Приведите их ко мне! Сперва одного, потом другого. Приведите, и мы сможем жить…

– …Единственной правильной жизнью! – дружным хором подхватила толпа.

В бреши появились двое и, спотыкаясь, вошли в кольцо. Подгонявшие их тотчас отступили в сторону, и на месте бреши заполыхало пламя. Кольцо сомкнулось – жертв бросили на растерзание.

«Коль-цо! Коль-цо! Коль-цо!» – скандировала толпа.

Топот людей, бегущих в панике. Дрожь и пульсация воздуха.

«Коль-цо! Коль-цо! Коль-цо!»

Тут Бэбкок почувствовал ее. Она мелькнула ослепительной вспышкой – Иная, неуловимая, как птица, рвущая пелену ночного мрака, отмеченная прикосновением вечности, но не чета ему, Нулю или членам Дюжины.

Иная по имени Эми.

* * *

Из вентиляционной шахты Питер не видел, что творится в кольце, зато слышал абсолютно все: вопли толпы, испуганное мычание коров, тишину – собравшиеся затаили дыхание, предвкушая ужасный спектакль, – и наконец, ликующие крики с аплодисментами. Жар пламени волнами поднимался к шахте, а с ним – едкий дым горящего дизельного топлива. По узкой шахте приходилось ползти на четвереньках. Где-то внизу, в туннеле, соединявшем главный вдох с кольцом, собирались люди Ольсона. Определить, где именно они вылезут из шахты, не представлялось возможным, так же, как и связаться с людьми Ольсона на балконах. Придется действовать наугад.

В конце шахты сквозь металлическую решетку забрезжил свет. Питер прижался к ней лицом и взглянул вниз: дощатые мостки, а ярдах в двадцати под ними, в кольце пылающего топлива, – залитый кровью двор.

На балконе снова заскандировали: «Коль-цо! Коль-цо! Коль-цо!» Питер определил, что он и члены отряда над восточным концом двора. На лестницу придется бежать по мосткам у всех на виду. Питер оглянулся, дождавшись кивка Холлиса, снял решетку, сдвинул флажок предохранителя и отполз вперед, к отверстию.

«Эми, во дворе сущий ад, – подумал Питер. – Надеюсь, ты поможешь, иначе мы все погибнем!»

Он оттолкнулся от края шахты и полетел вниз. Он падал так долго, что успел удивиться: «Почему я до сих пор падаю?» Мостки оказались дальше, чем он предполагал, не в двух ярдах от шахты, а в четырех или даже в пяти. Питер с грохотом рухнул на железные мостки и покатился кубарем. Пистолет исчез: наверняка он выпустил его при падении. Неожиданно Питер заметил человека, сидящего в кольце: связанные запястья, безвольная поза, а вот рубашка… Рубашку с коротким рукавом Питер узнал сразу. Из глубин сознания всплыла сцена: костер за воротами энергостанции, на котором сожгли тело Зандера Филипса, он стоит в сторонке и смотрит на изящно вышитую надпись «Армандо»…

Тео!

В кольце сидел Тео!

Рядом с братом на коленях стоял по пояс голый мужчина, наклонившись к самой земле, так что лица видно не было. Двор усеивали кровавые ошметки: все, что осталось от коров – несчастные животные будто попали в эпицентр взрыва. Тюремный двор напоминал скотобойню. В самом центре, зарывшись лицом в багровую плоть, сидел вирусоноситель. Его тело подрагивало в такт глотательным движениям: он сосал кровь. Таких огромных пикировщиков Питер в жизни не видел и начал сомневаться: а вирусоноситель ли это?

– Дружище! Молодец, не опоздал на наш маленький спектакль!

Питер лежал на спине, беспомощный, как перевернутая черепаха. Над ним, прямо под отверстием вентиляционной шахты, стоял Джуд – его лицо выражало то ли злорадство, то ли садистское удовольствие, – и целился из дробовика ему в голову. Мостки загудели от торопливых шагов: со всех сторон бежали люди в оранжевых костюмах.

– Ну, давай! – коротко сказал Питер.

– Как благородно! – ухмыльнулся Джуд.

– Я не тебе, а Холлису!

Грянул выстрел – пуля из винтовки Холлиса попала Джуду чуть выше правого уха. В воздухе повисла розовая дымка. Бесконечно долгую секунду Джуд стоял как вкопанный, потом дробовик выпал из его рук и с грохотом упал на мостки. Джуд потянулся к заткнутому за пояс пистолету, но неожиданно замер. Из пронзительно синих глаз потекла кровь: Джуд плакал кровавыми слезами. Он плашмя рухнул на мостки, а на его лице навсегда застыло недоумение: «Неужели я мертв?»

* * *

Человека, следившего за насосом, по которому в кольцо поступало топливо, убила Маусами. Они с Эми пробрались во двор через главный туннель чуть раньше толпы и спрятались под лестницей, ведущей на балконы. Они долго сидели, прижавшись друг к другу, и ждали. Выбраться решили, лишь услышав, как в кольцо гонят скот.

На балконах аплодировали; пропитанный дымом воздух бурлил, в огненном кольце царил ужас. Вирусоноситель налетел на коров, и все в толпе завопили, затопали ногами, победоносно сжимали кулаки. Со стороны казалось, будто огромное живое существо бьется в безумном экстазе. Матери поднимали детей на плечи, чтобы те увидели действо. Коровы жалобно мычали, метались по двору, бросались к пламени, тут же пятились, зажатые в смертельные тиски, словно исполняли какой-то дикий танец.

Вот вирусоноситель поднял над головой молодого бычка и, с хрустом вырвав задние ноги несчастного животного, подкинул их в воздух. Они ударились о решетки балконов, орошая зрителей красным дождем. Отброшенный в сторону бычок перебирал передними ногами, пытаясь сдвинуть свое изуродованное тело. Вирусоноситель схватил за рога вторую корову и, сломав ей шею, впился в артерию над ключицей. С каждым глотком тело коровы сжималось и точно усыхало – вирусоноситель высасывал кровь. Дальше Маус смотреть не стала.

– Приведите их ко мне! – раздался зычный голос. – Сперва одного, потом другого! Приведите, и мы сможем жить…

– …единственно правильной жизнью! – закончила толпа.

Тут Маусами увидела Тео. В груди стало тесно от радости и ужаса. Оба чувства были настолько сильны, что мешали дышать. Закружилась голова, и Маус замутило. Двое в оранжевых костюмах вели Тео к бреши в огненном кольце. Его глаза были такими же пустыми, как у того бычка. Казалось, он не осознает того, что творится вокруг. Вот он поднял голову и апатично взглянул на собравшихся.

Маус попыталась окликнуть Тео, только разве толпу перекричишь? Она повернулась к Эми, надеясь, что та что-нибудь придумает, но девочки и след простыл.

«Коль-цо! Коль-цо! Коль-цо!» – скандировала толпа.

Двое охранников подтолкнули к кольцу второго человека. Он низко наклонил голову и едва переступал ногами: охранники держали его за локти и волокли волоком. Раз – они швырнули его во двор, а сами тотчас отступили. Толпа взорвалась криками и аплодисментами. Тео сделал несколько шагов вперед и оглядел собравшихся, словно рассчитывал на помощь. Второй человек поднялся на колени.

Это же Финн Даррелл!

Неожиданно обзор заслонила женщина. Маус ее уже встречала и запомнила лицо с длинным шрамом на щеке. Как и многие женщины Гавани, она ждала ребенка – из оранжевого комбинезона выпирал живот.

– Эй, я тебя знаю! – воскликнула женщина.

Маус попятилась, но женщина схватила ее за руку.

– Я тебя знаю! Я тебя знаю! – верещала она, не сводя глаз с Маусами.

– А ну пусти! – взвизгнула Маус, вырвала руку и бросилась прочь.

Женщина все тыкала в нее пальцем и как заведенная повторяла:

– Я ее знаю! Я ее знаю!

Маус о ней уже не думала: все мысли были о том, как спасти Тео. Через огненное кольцо не перебраться, а гигантский вирусоноситель уже высасывал кровь из последней коровы. Через пару секунд он увидит людей, увидит Тео, и остановить его не сможет никто.

На глаза попался насос. Огромный, блестящий от смазки, он длинным шлангом соединялся с двумя большими изъеденными ржавчиной топливными баками. В руках у стоявшего рядом механика был дробовик, а за поясом – длинный нож. Как и все остальные, он завороженно следил за жутким спектаклем, который разворачивался за трепещущей стеной пламени.

Маус почувствовала холодок сомнения – прежде людей она не убивала, – но в следующий миг подкралась к механику, выхватила нож и вонзила ему в поясницу. Его мышцы напряглись, как тетива лука, с губ сорвалось удивленное восклицание.

Все, умер!

Сквозь шум прорезался громкий голос: неужели это голос Питера?

– Тео, беги!

Сколько же в этом насосе кнопок, тумблеров, рычагов и рычажков! А Калеба с Майклом, как назло, рядом нет! Чисто интуитивно Маусами выбрала самый большой рычаг, длиной чуть ли не с ее руку, как следует ухватилась и потянула.

– Остановите ее! – заорали с балконов. – Остановите ту девушку!

Лишь когда бедро обжег выстрел – разве это боль? Так, пчелиный укус! – Маус поняла, что все получилось. Пламя слабело, огненное кольцо гасло. Жители Гавани закричали и разом попятились от решеток. За считаные секунды воцарился хаос. Тем временем вирусоноситель растерзал последнюю корову и выпрямился. Сияющие глаза, когти, зубы, гладкое лицо, длинная шея, забрызганная кровью грудь… Жилистое тело раздулось, как у клеща. Ростом он был футов десять, не меньше. Вирусоноситель заметил Финна, чуть склонил голову набок и сжался, как пружина, приготовившись к прыжку. Быстрый, как пуля, он не прыгнул, а полетел и максимум через секунду спикировал на беспомощного Финна. Маус плохо видела, что произошло дальше, чему очень радовалась, ведь случилось то же самое, что с коровами, но куда ужаснее: на сей раз вирусоноситель терзал человека. Кровь брызнула фонтаном, одна часть Финна полетела налево, другая направо.

Боль резко усилилась – бедро словно пронзила огненная стрела, и Маус сложилась пополам. «Тео! – беззвучно позвала она. – Тео, я здесь! Я тебя спасу! У нас будет ребенок. Тео, у нас скоро родится мальчик!» Нога подогнулась, и Маус рухнула на землю.

Тут кто-то выбежал во двор. Маус подняла голову и увидела Эми. Вокруг черных волос девочки клубился дым, по одежде змеилось пламя. Вирусоноситель переключил внимание на Тео, но Эми встала между ними, заслонив Тео собой. По сравнению с громадным, раздувшимся от крови пикировщиком она казалась маленькой и хрупкой, как ребенок.

В ту бесконечную секунду – вирусоноситель разглядывал выросшую перед ним фигурку – Маусами подумала: девочка хочет что-то сказать. Сейчас она откроет рот и заговорит.

* * *

Двадцатью ярдами выше Холлис с винтовкой в руках упал на мостки, следом – Алиша с гранатой. Девушка замахнулась, целясь в место, где стояли Эми и Бэбкок.

– Я не могу ее бросить!

На мостки упали Калеб и Сара. Питер поднял дробовик Ольсона и выстрелил в бегущего к ним мужчину в оранжевом. Тот сдавленно вскрикнул и полетел с мостков головой вниз. Холлис выстрелил в другого бегущего, который навзничь рухнул на мостки.

– Целься в вирусоносителя и бросай! – велел Питер Алише.

– Она слишком близко!

– Эми! – заорал Питер. – Беги от него, скорее!

Девочка не шевельнулась. Сколько ей удастся удерживать этого монстра? Куда подевался Ольсон? Огненное кольцо догорало, и жители Гавани оранжевой лавиной потекли вниз по лестницам. Тео на четвереньках вяло попятился от вирусоносителя – похоже, он смирился со своей участью, да и сил на сопротивление не осталось.

Калеб с Сарой добежали до лестницы и спустились на балконы, где началась самая настоящая свалка. Дети плакали, женщины испуганно кричали, но сквозь шум и гам пробился чей-то зычный голос:

– Бегите в туннель! Скорее бегите в туннель!

Неужели Ольсон объявился?

Тут во двор бросилась Маусами.

– Эй, посмотри на меня! – Она споткнулась и упала на колени, опершись на руку. Правая штанина насквозь пропиталась кровью. Маус пробовала подняться. – На меня, на меня посмотри! – размахивая руками, кричала она.

«Назад, Маус, назад!» – беззвучно взмолился Питер.

Поздно! Вирусоноситель стряхнул с себя транс. Он сжался в пружину и взмыл к потолку. С безжалостной неотвратимостью он ухватился за балку, закрутился вокруг нее, как ребенок вокруг ствола дерева – головокружительные трюки невольно завораживали, – и с оглушительным грохотом приземлился на мостки.

«Я Бэбкок!

Мы – Бэбкок!»

– Лиш… – начал Питер.

Щеку обжег горячий газ: у самого лица пролетела граната, и Питер понял, что сейчас случится.

Взрыв, грохот, облако раскаленного дыма… Питера швырнуло на Алишу, и они оба упали на рушащиеся мостки. Что-то заклинило, на миг показалось, что мостки выдержат – Питер с Алишей даже успели приземлиться на настил, – но заскрипел металл, посыпались болты и гайки, один конец мостков оторвался от потолочной балки и, словно боек молота, опустился на землю.

* * *

«Куда подевалась девчонка?» – недоумевал лежащий в грязном проулке Леон.

Во рту кляп, руки связаны за спиной, пошевелил ногами – они тоже оказались связаны. «Это все Холлис! – вспомнил Леон. – Тот здоровяк!» Холлис вырос из тьмы, махнул чем-то тяжелым и… Очнулся Леон в темном проулке, один-одинешенек.

Нос забился спекшейся кровью и соплями. Неужели мерзавец Холлис сломал нос? Только сломанного носа не хватало! Кажется, еще и пару зубов выбил, да из-за кляпа не проверишь.

Темно, хоть глаз выколи! Откуда-то воняло гнилым мусором. Люди вечно бросают его на улицах, вместо того чтобы нести на свалку. Сколько раз Джуд говорил: «Несите свой вонючий мусор на свалку! Мы же не свиньи, а живем в свинарнике!» Шутка, конечно, хотя и с подтекстом. У Джуда все шутки с подтекстом: он обожает, когда люди от страха ежатся. Какое-то время в Гавани впрямь держали свиней – свинина нравилась Бэбкоку не меньше говядины, – но одной зимой они вдруг передохли от какой-то заразы. Или, может, почувствовали, какая участь их ждет, и решили: «Черт подери, лучше спокойно сдохнуть в любимой луже!»

Леон знал: искать его не станут и подниматься надо собственными силами. В принципе, он представлял, как это сделать – нужно подтянуть колени к груди. От первой же попытки жутко заныли плечи, а лицо, то есть сломанный нос и разбитые губы, зарылось в грязь проулка. Леон даже взвизгнул от боли. Когда наконец получилось, он едва дышал и обливался потом, перед глазами все плыло, плечи ныли. Леон поднял голову, медленно встал на колени и лишь тогда понял свою ошибку. Как теперь встать на ноги? Можно, конечно, оттолкнуться носками и встать в прыжке, но ведь равновесие он не удержит и снова рухнет лицом в грязь. Надо было подползти к стене и, опираясь на нее, выпрямиться, а теперь он стоит на коленях, как беспомощный идиот!

Леон позвал на помощь, но желаемое «Эй!» превратилось в сдавленное «А-а-а!», и в горле запершило. Из-за нарушенного путами кровоснабжения немели ноги: от пальцев к голеням точно ползли невидимые муравьи.

Вдали что-то шевелилось.

Леон стоял на коленях лицом к проулку, за которым тянулась площадь, погрузившаяся во мрак с тех пор, как догорела огневая бочка. Он всмотрелся в темноту. Вдруг это Хэп его ищет? Видимость была нулевой. Может, глюки начались? Новолуние как-никак, а он один в темном проулке – разумеется, нервишки шалят!

Нет, что-то, действительно ему навстречу кто-то шел, даже земля под коленями вибрировала.

По небу чиркнула тень. Леон быстро поднял голову, но увидел лишь звезды, мерцающие в угольно-черном небе. Земля задрожала сильнее: казалось, под коленями бьются тысячи крыльев. Что за…

В проулок метнулся человек. Это же Хэп!

«А-а-а! – сквозь кляп выдавил Леон. – А-а-а!» Только Хэп не услышал – замер, перевел дыхание и умчался прочь.

Тут Леон увидел, от кого бежал Хэп. Сначала опорожнился мочевой пузырь, потом кишечник, но Леон ничего не чувствовал: все ощущения затмил безотчетный страх.

* * *

Бам! – конец мостков ударился о землю. Питер схватился за поручень и едва устоял на ногах. Мимо скользнул гранатомет с дымящимся дулом. Затем сверху упало что-то тяжелое: Холлис в обнимку с Алишей! Питер выпустил поручень, и вся троица – клубок рук, ног и оружия – покатилась вниз по накренившимся мосткам. Через миг Питер уже лежал навзничь и смотрел в потолок. Кровь так и бурлила от адреналина.

Где Бэбкок?

– Побежали! – Алиша рывком подняла его на ноги. Калеб и Сара стояли рядом, а чудом не потерявший винтовку Холлис ковылял в их сторону. – Пора отсюда выбираться!

– Куда он делся?

– Откуда я знаю? Спрыгнул с мостков и исчез.

Повсюду валялись ошметки растерзанных животных. В воздухе пахло кровью. Эми помогала Маус подняться. Одежда девочки до сих пор тлела, но Эми словно не замечала. На голове появились розовые проплешины – волосы выгорели целыми участками.

– Помоги Тео! – взмолилась Маусами, едва Питер над ней склонился.

– Маус, ты ранена!

– Ему, ему помоги! – шепнула Маусами, стиснув зубы от боли.

Питер бросился к стоящему на коленях брату. Лицо пустое, взгляд апатичный, одежда рваная, на руках струпья – что с ним сделали?

– Тео, посмотри на меня! – сжав его плечи, велел Питер. – Ты ранен? Идти сможешь?

В глазах Тео появился свет, и он стал чуть больше похож на себя прежнего.

– Боже милостивый! – шепнул Калеб. – Это же Финн!

Паренек показывал на окровавленные останки ярдах в трех от Тео. Сперва Питер решил, что это растерзанная корова, но сейчас разглядел торс, голову и руку, изогнутую под невообразимым углом. Это же почти половина человека! Вторая половина отсутствовала. Одного взгляда на лицо хватило, чтобы понять: это Финн Даррелл.

Сара с Алишей помогали встать Маус, а Питер сильнее сжал плечи брата.

– Тео, пожалуйста, попробуй подняться!

– Питер… это правда ты? – пролепетал Тео, облизав пересохшие губы.

Питер кивнул.

– Ты… за мной пришел?

– Калеб, помоги!

Питер рывком поднял брата на ноги и обнял за пояс, Калеб пристроился с другой стороны. Со двора они попали в темный туннель, в самую гущу толпы. Люди пробивались к выходу, напирали, толкались. У конца туннеля Ольсон размахивал руками и кричал во все горло: «Бегите, бегите к поезду!»

Из туннеля толпа ринулась к открытым воротам. В темноте образовался затор: каждому хотелось поскорее выбраться за территорию тюрьмы. Некоторые пытались перелезть через забор – цеплялись за колючую проволоку и карабкались. На глазах Питера мужчина соскользнул обратно и истошно завопил: правая нога запуталась в стальных колючках.

– Калеб, помоги Маус! – попросила Алиша.

Толпа бурлила вокруг них, словно море. Вот на его поверхности мелькнула Алишина голова, следом – Сарина. Почему-то девушки плыли против течения.

– Лиш, куда вы, Лиш? – крикнул Питер, но его заглушил монотонный звук, который рассекал ночной воздух и доносился не с одной стороны, а отовсюду сразу. «Майкл, – подумал Питер. – Это Майкл!»

Паникующая толпа швырнула их с Тео вперед и понесла, как щепки. Питер чудом не выпустил брата! За первыми воротами снова ждала толпа: слишком много людей набилось в пространство между двумя линиями ограждения. Кто-то толкнул в спину – не оборачиваясь, Питер по звукам понял: какой-то мужчина споткнулся и упал под ноги спешащих. Питер отчаянно работал локтями, использовал свое тело то как таран, то как плуг, пока они с Тео наконец не выбрались за вторые ворота.

Вон они, рельсы, прямо впереди! К счастью, Тео постепенно оживал и двигался почти самостоятельно. Во тьме и хаосе друзей Питер не видел. Он громко звал их по именам, но среди воплей бегущих ответа не слышал. Дорога поднималась на песчаную насыпь, и на подступах к вершине братья увидели на юге яркий свет. Сквозь гул голосов прорезался гудок, а потом из мрака материализовалось огромное серебристое чудо.

Поезд стремительно рассекал ночную мглу, мощный луч его головного фонаря освещал стоящих вдоль рельсов. Калеб и Маусами бежали ему навстречу. Держа Тео за плечи, Питер спустился с насыпи и услышал визг тормозов. Теперь жители Гавани штурмовали вагоны: забраться, влезть любой ценой! Вот поезд приблизился, в кабине машиниста открылся люк, из которого высунулся Майкл.

– Мы не можем остановиться!

– Что?

Майкл сложил ладони рупором:

– Полностью остановиться не можем!

Скорость поезда снизилась до минимума – теперь он почти полз. Калеб с Холлисом поднимали в вагон женщину. Майкл помогал Маус взойти в кабину, а Эми подталкивала ее сзади. Когда по лестнице влезла сама девочка, Питер с Тео побежали, стараясь не отстать. Тео взялся за поручень и стал подниматься. Убедившись, что брат в безопасности, Питер с наскока схватился за верхнюю ступеньку, подтянулся и затолкнул себя в кабину. За спиной свистели пули, звонко ударялись о листовую обшивку выгонов.

Питер захлопнул дверцу. Он попал в тесную кабину, освещенную сотней маленьких лампочек. За пультом управления сидел Майкл, справа от него – Билли. Эми устроилась на полу у кресла Майкла: колени подтянуты к груди, в огромных карих глазах ужас. Узкий коридор слева вел в конец локомотива.

– Черт подери, Питер, откуда Тео взялся? – повернувшись в кресле, спросил Майкл.

Обессилевший Тео растянулся на полу коридора. Маус сидела рядом, неуклюже вытянув окровавленную ногу. Судя по позе, рана сильно ее беспокоила.

– Здесь есть аптечка? – обращаясь к Билли и Майклу, спросил Питер. Билли протянула металлическую коробку. Питер достал бинт и сделал из него компресс. Маус оторвала промокшую штанину, обнажив кровоточащее пулевое ранение. Питер приложил компресс и попросил Маусами поплотнее прижимать к ране.

Тео приподнял голову; его глаза уже не казались пустыми и безжизненными.

– Ты мне снишься?

Питер покачал головой.

– Кто она? Кто эта девочка? Я думал… – Тео осекся, а Питера осенило: он выполнил мамину просьбу позаботиться о брате!

– Давай потом, ладно? Времени нам хватит.

– Как скажешь, – слабо улыбнулся Тео.

Питер вернулся в кабину и встал за креслами Майкла и Билли. В щели между защитными пластинами мелькали озаренные головным фонарем рельсы и пустыня.

– Бэбкок мертв? – спросила Билли.

Питер покачал головой.

– Так ты его не убил?

Питера передернуло от гнева.

– А где ваш Ольсон, черт подери?

Ответить Билли не дал Майкл.

– Кстати, где остальные? – поинтересовался он. – Где Сара?

В последний раз Питер видел их с Алишей у ворот.

– Наверное, в одном из вагонов.

Билли распахнула дверцу кабины и выглянула наружу.

– Надеюсь, все ваши в поезде, потому что погоня началась. Прибавь скорость, Майкл!

– А вдруг моя сестра не в поезде?! – закричал Майкл. – Сама говорила: мы никого не бросим!

Билли спорить не стала – левой рукой пригвоздила Майкла к креслу, а правой сдвинула рычажок на пульте управления. Питер почувствовал, что поезд ускоряется. На датчике скорости замелькали цифры: 30, 35, 40. Оттеснив Питера, Билли бросилась в коридор, откуда лестница в стене вела к потолочному люку. Билли проворно вскарабкалась по ней, повернула колесо и крикнула в конец локомотива: «Эй, Гас, давай наверх!»

Гас приволок холщовую сумку, до отказа набитую дробовиками. Один он протянул Билли, второй взял себе, потом повернул к Питеру измазанное машинным маслом лицо и вручил ему третий дробовик.

– Если полезешь с нами, лишний раз голову не поднимай! – грубовато проговорил он.

Сначала на крышу вылезла Билли, следом Гас. Стоило из люка высунуться Питеру, мощный порыв ветра хлестнул лицо и заставил пригнуться. Питер сделал глубокий вдох, стараясь подавить страх в зародыше, низко наклонил голову и выполз на крышу. Майкл передал ему оставленный внизу дробовик. Питер сжал оружие в руке и осторожно поднялся на колени. Ветер грозил опрокинуть, сдуть с покатой крыши локомотива на землю. Питер повернулся лицом к хвосту поезда, и ветер дул ему в спину. Гас с Билли ушли далеко вперед. Вот они перепрыгнули с первого вагона на второй и двинулись дальше в объятия бурлящего мрака.

В первые минуты вирусоносители напоминали пульсирующее зеленое зарево. Сквозь рев мотора и стук колес прорвался крик Билли, но порыв ветра тотчас унес ее слова прочь. Питер собрался с духом и прыгнул на первый вагон. Сознание раздвоилось. «Что я делаю на крыше движущегося поезда?» – недоумевала одна часть, но вторая воспринимала прыжки по вагонам как нечто естественное, как логическое продолжение этой ночи. Зеленое зарево приближалось, превратилось в клиновидную стаю скачущих точек, и Питер понял: это не десять и не двадцать вирусоносителей, а многотысячная армия.

Легион.

Легион Бэбкока.

Едва первый вирусоноситель попытался спикировать на поезд, Билли и Гас выстрелили. К этому времени Питер дополз до середины первого вагона. Поезд дернулся, ноги заскользили, дробовик вылетел из рук и пропал. Кто-то вскрикнул, а когда Питер поднял голову, место, на котором еще недавно стояли Гас и Билли, опустело.

Стоило Питеру обрести равновесие, сильный толчок тепловоза швырнул его вперед. Горизонт стерся, небо исчезло – Питер сползал по покатой крыше вагона. Когда почувствовал, что вот-вот сорвется, руки схватились за край защитной металлической пластины. Времени не было даже испугаться! В роящемся мраке Питер почувствовал: где-то рядом стена. Поезд несся по туннелю сквозь гору. Питер крепко держался за выступ и цеплялся ногами за борт вагона. Вдруг опора под ногами исчезла: дверца распахнулась, и чьи-то руки втащили его внутрь.

Это же Холлис и Калеб! Все трое клубком покатились по полу. В свете качающегося на крюке фонаря Питер разглядел лишь несколько темных, парализованных страхом фигур. За распахнутой дверцей со свистом проносились стены туннеля, в вагоне гулял ветер. Едва Питер поднялся на ноги, в полумраке проступил знакомый силуэт – Ольсон Хэнд.

Чуть не задохнувшись от гнева, Питер схватил Ольсона за шиворот, швырнул на стену вагона и прижал к горлу локоть.

– Где вы были, черт вас дери?! Вы же нас бросили!

– Извини, иначе не получалось! – пролепетал мертвенно-бледный Ольсон.

Внезапно Питера осенило: Ольсон послал их в кольцо в качестве наживки!

– Вы отлично представляли, каков расклад! Вы с самого начала знали, что Тео – мой брат!

Ольсон сглотнул, и зажатый локтем Питера кадык заходил ходуном.

– Да, Джуд считал, что за Тео потянутся другие. Поэтому мы и караулили вас в Лас-Вегасе.

Поезд снова тряхнуло: туннель остался позади. Все покатились по полу, и Ольсона вырвало из железных объятий Питера. Загремели выстрелы, и, раскрыв дверцу вагона, Питер увидел несущийся мимо «хаммер». Сара вцепилась в руль так, что костяшки побелели, а Алиша стояла у стойки пулеметчика и палила короткими очередями.

– Вылезайте! – кричала Лиш, отчаянно маша в сторону последнего вагона. – Они догоняют!

В вагоне поднялась паника – все кричали, толкались, отползали подальше от распахнутой двери. Ольсон схватил одного из мечущихся за плечи и подтолкнул к Питеру. Мира!

– Возьмите ее! – взмолился он. – Возьмите в локомотив! Даже если вагоны захватят, там будет безопасно.

Сара вела «хаммер» параллельно поезду, стараясь двигаться с той же скоростью и подъехать поближе.

– Прыгайте! – отчаянно махала руками Алиша.

– Подъезжайте вплотную! – высунувшись из вагона, прокричал Питер.

Сара подъехала еще ближе. Теперь их разделяло менее двух ярдов: «хаммер» двигался по наклонному железнодорожному полотну.

– Прыгай! – велела Мире Алиша. – Я тебя поймаю!

Увы, парализованная страхом девочка застыла у дверцы вагона.

– Не могу! – рыдала она.

Поезд в очередной раз тряхнуло, раздался громкий треск: локомотив пробивался через завалы на путях. Вдоль рельсов появилось металлическое ограждение, и «хаммер» свернул в сторону. В тот самый момент один из ехавших в вагоне метнулся к двери. Прежде чем Питер успел сказать хоть слово, мужчина бросился в неумолимо растущее пространство между поездом и машиной. Его швырнуло на крыло «хаммера», вытянутые руки схватились за крышу, и на миг показалось, что он удержится. Но вот правая нога соскользнула на землю, подняв клубы пыли, и с отчаянным воплем мужчина полетел вниз.

– Сара, старайся вести ровнее! – крикнул Питер.

«Хаммер» приближался еще дважды, и каждый раз Мира отказывалась прыгать.

– Ничего не получится, – покачал головой Питер. – Нужно лезть на крышу. Холлис, ты первый, мы с Ольсоном тебя подсадим.

– Нет, я слишком тяжелый! Первым полезет Сапог, потом ты, потом я подниму Миру.

Холлис присел, и Калеб забрался ему на плечи. «Хаммер» снова отъехал в сторону, Алиша короткими очередями палила в сторону туннеля. Холлис с Калебом на плечах встал у самой дверцы.

– Готов? Ну, давай!

Крепко держа правую ногу Калеба, Холлис высунулся за дверь. Левую ногу держал Питер. Вместе они протолкнули паренька наверх, за выступ двери.

Питер влез за крышу тем же способом и увидел Легион уже за туннелем: вирусоносители разделились на три группы, одна неслась прямо за поездом, две другие – справа и слева. Они словно галопировали – одновременно отталкивались сразу двумя руками и ногами. Алиша стреляла в авангард средней группы: вирусоносители падали, убитые, раненые или просто оглушенные. После серии выстрелов группа быстро собралась и снова пустилась в погоню. Две другие слились, как потоки воды, а потом снова разделились.

Питер лег рядом с Калебом, а когда Холлис подсадил Миру, потянулся вниз, взял перепуганную девочку за руки и затащил на крышу.

– Прыгайте вниз! – крикнула Лиш.

На крышу последнего вагона забрались три вирусоносителя. Алиша выстрелила несколько раз подряд, и они тотчас соскочили. Калеб уже перепрыгнул на крышу локомотива, и Питер повернулся к Мире. Девочка словно приросла к крыше – сидела, обхватив себя руками, будто лишь так могла защититься.

– Мира! – Питер попробовал оторвать ее от крыши. – Пожалуйста!

Девочка не шевелилась.

– Не могу! Не могу! Не могу! – твердила она.

Вдруг откуда-то снизу появилась когтистая лапа и схватила Миру за лодыжку.

– Папочка!

Мира исчезла. Питер был не в силах ей помочь, поэтому с разбегу запрыгнул на крышу локомотива и спустился в люк вслед за Калебом. Он попросил Майкла не взвинчивать скорость, распахнул дверцу кабины и посмотрел назад.

Вирусоносители облепили третий вагон, как голодные осы. В безумном порыве они огрызались, скалились и чуть не дрались за право первым попасть внутрь. Даже сквозь ветер Питер слышал крики перепуганных людей.

Где же «хаммер»? Вон он, подъезжает сбоку, бешено несясь по кочкам. Ольсон с Холлисом отчаянно цеплялись за крышу локомотива. Винтовка Холлиса молчала: он расстрелял все патроны. Пикировщики могли растерзать их в любую секунду.

– Ближе! Давайте ближе! – крикнул в раскрытую дверь Питер.

Сара дала полный газ и прижала «хаммер» к самому полотну. Первым до лестницы дополз Холлис, за ним Ольсон. Питер затащил обоих в кабину и скомандовал:

– Перебирайся к нам, Лиш!

– А как же Сара?

«Хаммер» не слушался – Сара отчаянно крутила руль, чтобы и к полотну поближе держаться, и столкновения избежать.

Дверь последнего вагона с треском сорвали с петель, и она, кувыркаясь, полетела в рассеивающийся мрак.

– Сару я вытащу! – пообещал Питер. – Ты, главное, за лестницу схватись!

Алиша оттолкнулась от крыши «хаммера» и распласталась над брешью между поездом и машиной. Только брешь оказалась слишком широкой, и Питер представил, как Алиша хватается за пустоту и летит под откос. К счастью, получилось иначе: Лиш вцепилась в лестницу и, перекладина за перекладиной, поднялась на самый верх. Наконец она уперла ноги в нижнюю перекладину и развернулась.

Сара одной рукой сжимала руль, а другой отчаянно пыталась вклинить винтовку между приборной панелью и педалью газа.

– Не держится!

– Брось ее! – скомандовала Лиш. – Распахни дверцу и возьми меня за руку!

– Так не получится! – Сара взвинтила скорость, «хаммер» полетел вперед, обгоняя поезд. Когда он выехал на рельсы, Сара распахнула дверцу и нажала на тормоза.

Стальной плуг локомотива срезал дверцу автомобиля, как кусок масла. Целую секунду, больше похожую на вечность, «хаммер» раскачивался на правых колесах и сползал вниз по насыпи, но потом выровнялся. Сара дала полный газ, покатила прочь, двигаясь под углом сорок пять градусов к рельсам, затем резко развернула «хаммер», и он снова поехал параллельно поезду.

Алиша вытянула правую руку.

– Скорее, Лиш, скорее! – заорал Питер.

Как Алише удалось вытащить Сару, он так до конца и не понял, а когда впоследствии спросил, девушка только плечами пожала. Она, мол, планов не строила, просто доверилась своей интуиции. Совсем скоро Питер перестанет удивляться, будет ждать от Алиши самых невероятных и исключительных поступков, но той ночью спасение Сары казалось настоящим чудом. Никто из друзей не знал ни что задумала притаившаяся в задней кабине Эми, ни что находится между локомотивом и первым вагоном. Даже Майкл не подозревал о том устройстве! Возможно, о нем знал Ольсон, поэтому и умолял Питера забрать Миру в локомотив и твердил, что там будет безопасно. По крайней мере, так рассуждал Питер впоследствии. Однако сам Ольсон об этом не заговаривал, а за недолгое время, которое ему осталось провести с членами отряда, расспросить его никто не решился.

Когда к «хаммеру» бросился первый вирусоноситель, Алиша выдернула Сару из удаляющейся машины и потянула к себе. Сара качнулась, как маятник, и ее ноги скользнули по земле. В тот момент Питер неожиданно перехватил ее взгляд и содрогнулся: так смотрят люди, понимающие, что обречены. Однако Алиша ухитрилась притянуть ее к себе, и Сара левой рукой нащупала лестницу. Девушки влезли по перекладинам и забрались в кабину.

Тогда все и случилось: локомотив, неожиданно освободившись от вагонов, с грохотом рванул вперед. Всех, кто был в кабине, подбросило в воздух. Питера швырнуло на заднюю стенку, и он подумал: «Эми, где Эми?» Раздался страшный треск и скрежет – вагоны сходили с рельсов и катились под откос. Их несчастные пассажиры… Да, они погибли – все до единого!

* * *

К полудню тепловоз остановился.

– Прибыли! – объявил Майкл, заглушив двигатель. На картах, которые показывала Билли, рельсы обрывались у городка Кальенте. – Здорово, что мы так далеко на поезде уехали.

– Как далеко? – уточнил Питер.

– Миль на двести пятьдесят от Гавани, – ответил Майкл и ткнул пальцем в обзорную щелку на лобовом стекле. – Видите горы? Там уже Юта.

Члены отряда выбрались из кабины. Они попали на железнодорожную станцию: вокруг тянулись рельсы, на которых ржавели локомотивы и самые разные вагоны: открытые, закрытые, цистерны, платформы. На границе с Ютой было не так сухо, дул свежий ветерок, зеленели тополя и трава, пели птицы, неподалеку журчала вода.

– Не понимаю, – прервала тишину Алиша. – Куда рассчитывали попасть Гас и Билли?

Питеру удалось поспать: едва стало ясно, что вирусоносители их больше не преследуют, он заснул на полу рядом с Тео и Маус, а проснулся уже на заре. Майкл бодрствовал всю ночь, хотя испытания последних нескольких дней сказывались и на нем. Ольсон, скорее всего, тоже не спал. Когда Питер рассказал об участи Миры, он не стал выяснять подробности и лишь коротко кивнул: «Спасибо, что сообщил».

– Куда угодно, – после небольшой паузы ответил Питер. Он не совсем понимал, что чувствует: минувшая ночь да и все четыре дня в Гавани напоминали горячечный бред. – Они хотели добраться… куда угодно.

Эми спокойно стояла рядом с Сарой, но вдруг развернулась и побрела к расстилающемуся за станцией лугу. Все завороженно смотрели, как она движется по зеленому морю травы.

– Думаешь, она понимает, что сделала? – спросила Алиша.

Это Эми подняла расцепной рычаг, который находился в глубине моторного отделения недалеко от камеры сгорания. По предположению Майкла рычаг подсоединили к баку керосина или дизельного топлива с каким-то воспламенителем – своеобразное предохранительное устройство на случай захвата вагонов. Стоит поднять рычаг, и грянет взрыв. «Если вдуматься, вполне логично», – кивнул Майкл.

Конечно, логично, только откуда о рычаге знала Эми и почему вдруг решила его поднять? Это и другие ее действия объяснению не поддавались. Тем не менее именно она в очередной раз спасла отряд.

Питер не мог оторвать от Эми глаз. Она словно плыла по морю высокой травы – широко развела руки и легонько касалась острых, как зеленые пики, верхушек. Много воды утекло со дня случившегося в Больнице Колонии, но сейчас, глядя, как девочка бредет по лугу, Питер заново вспомнил события той ночи. Что Эми говорила Бэбкоку, когда стояла перед ним? Казалось, девочка живет в двух мирах: один простые смертные видят, другой – нет, и именно со вторым, скрытым миром связана цель ее путешествия.

– Минувшей ночью погибло много людей, – напомнила Алиша.

Питер тяжело вздохнул и зябко поежился, несмотря на яркое солнце. Он по-прежнему наблюдал за Эми, но думал о Мире: как она испуганно прижалась к крыше вагона и как ее схватила когтистая лапа пикировщика. Как секунду спустя на крыше не осталось никого и как кричала несчастная девочка, падая навстречу гибели.

– Подозреваю, они умерли задолго до того, как отцепились вагоны, – проговорил Питер. – Точно знаю одно: здесь задерживаться не стоит. Давайте посмотрим, что у нас осталось.

Для простоты все снаряжение выложили перед тепловозом. Набралось немного: пять дробовиков, пара пистолетов с полупустыми магазинами, одна автоматическая винтовка, две запасные обоймы, двадцать пять патронов для дробовика, шесть ножей, восемь галлонов воды в кувшинах плюс вода в баке-накопителе тепловоза, брезент, три жестянки с серными спичками, керосиновая лампа, аптечка, Сарин дневник (когда уходили из барака, она вытащила его из рюкзака и спрятала под свитер) и ни крошки еды. Холлис заверил, что здесь наверняка водится дичь. Мол, патроны тратить не нужно, достаточно расставить ловушки. Возможно, в Кальенте удастся раздобыть что-нибудь съедобное.

Тео спал на полу моторного отделения. Он старательно собрал воедино обрывки воспоминаний и рассказал друзьям о своих злоключениях: о нападении вирусоносителей на баннингский молл, о бессчетных днях в камере, о сне с толстухой на кухне, о попытках не спать, об издевательствах мужчины в сапогах (Питер почти не сомневался, что это был Джуд). Рассказ стоил Тео последних сил, и он заснул так крепко, что Саре пришлось успокаивать Питера, мол, все в порядке, твой брат дышит. Рана Маусами оказалась серьезнее, чем утверждала сама девушка, хотя и не опасной для жизни. Пуля, точнее патрон дробовика, пробуравил в бедре жуткий багровый туннель, но, к счастью, не застрял. Накануне вечером Сара достала из аптечки все необходимое, зашила рану и продезинфицировала спиртом из бутылки, найденной под раковиной в крошечной уборной тепловоза. Боль была страшная, но Маус стоически ее перетерпела, стиснув зубы и руку Тео. Сара заверила: если держать шов в чистоте, через пару дней Маус сможет ходить.

Вопрос заключался в том, куда идти. Затронул его Холлис, застав Питера врасплох: он-то нисколько не сомневался, что нужно двигаться к намеченной ранее цели. Выяснить, что делается в Колорадо, сейчас казалось еще важнее, чем прежде, да и возвращаться в Колонию было уже поздно. Однако логика в словах Холлиса определенно присутствовала. Тео, Финна, молодую женщину, в которой Алиша узнала Лизу Чоу (теперь и Маус утверждала, что тоже видела Лизу), вирусоносители похитили из Колонии. Что бы ни творилось с пикировщиками – а с ними что-то явно происходило! – пленных они теперь оставляли живыми. Так не следует ли вернуться и предупредить колонистов? Да и сможет ли Маусами путешествовать пешком, даже если рана полностью заживет? Машин нет, боеприпасов в обрез, еду придется добывать по пути и тратить на это дополнительное время. Совсем скоро они попадут в горы, то есть в труднопроходимую местность. По силам ли беременной женщине добраться до Колорадо? Холлис ни на чем не настаивал, он лишь озвучивал вопросы, которые задавал себе. С другой стороны, они уже прошли большой путь. Бэбкок, кем бы он ни был, остался в Гавани, и его Легион тоже. То есть возвращение представляло определенный риск.

Семь членов отряда – Тео по-прежнему спал в моторном отделении – сидели на земле рядом с тепловозом и решали, что делать дальше. Впервые со дня побега из Колонии Питер почувствовал неуверенность друзей. Бункер и его сокровища – а как еще назвать найденное там разнообразное снаряжение? – внушили чувство безопасности, вероятно, ложное, но достаточное, чтобы продолжить путь. Сейчас не осталось ни машин, ни оружия, ни съестного. Поезд увез отряд на двести пятьдесят миль в сторону от намеченного маршрута, в совершенно дикие места. Неудивительно, что перспектива добраться до Колорадо стала почти нереальной! Последняя ночь в Гавани потрясла всех без исключения: кто предполагал, что уцелевшие люди окажутся не союзниками, а чуть ли не врагами или что на свете существует Бэбкок – опасный, невероятно сильный вирусоноситель, которому подчиняются остальные.

Алиша, вполне предсказуемо, высказалась за Колорадо, Маусами тоже (в основном для того, чтобы показать: она ни в чем не уступает Алише); Калеб заявил, что отправится туда, куда весь отряд, но при этом смотрел на Алишу: если бы дошло до голосования, он поддержал бы ее. Присоединился к Алише и Майкл, напомнив друзьям о разрушающихся аккумуляторах. Мол, без них Колония обречена, а радиосигнал из Колорадо – единственный шанс на спасение, особенно с учетом увиденного в Гавани.

Оставались Холлис и Сара. Холлис считал, что нужно вернуться, а вслух об этом не говорил лишь потому, что вслед за Питером считал: решение должно быть единогласным. Сара сидела рядом с ним в тени тепловоза, сложив ноги по-турецки, и смотрела на одинокую фигурку Эми, плывущую по зеленому морю луга. Питер вдруг понял, что очень давно не слышал Сарин голос.

– Теперь кое-что вспоминаю, – наконец проговорила Сара. – Ну, о том, как меня унес пикировщик… Не все, конечно, отрывками… – Она передернула плечами. – Холлис дело говорит, а ты, Маус, зря хорохоришься: в твоем состоянии путешествовать нельзя. Так что я полностью согласна с Майклом.

– То есть идем дальше?

Сара посмотрела на Холлиса, и тот кивнул.

– Да, идем дальше.

А что делать с Ольсоном? Питер ему не доверял, и, хотя вслух об этом не говорили, он был опасен, по крайней мере, как потенциальный самоубийца. С тех пор как тепловоз остановился, Ольсон неподвижно сидел и апатично вглядывался туда, откуда они приехали. Время от времени он зачерпывал горсть сухой земли и наблюдал, как она сыплется сквозь пальцы. Судя по всему, он взвешивал имеющиеся варианты и ни один до конца его не устраивал. Питер подозревал, какие именно варианты обдумывает Ольсон.

Пока собирали снаряжение, Холлис отвел Питера в сторону. Все дробовики и винтовки сложили под брезентом около горки боеприпасов. Ночевать решили в тепловозе – безопаснее места не придумаешь, – а на заре отправиться в путь.

– А его куда? – тихо спросил Холлис, незаметно кивнув в сторону Ольсона. – Не бросать же здесь!

Холлис сжимал в руках один из уцелевших пистолетов, Питер – другой.

– Наверное, он с нами пойдет.

– А если не захочет?

Питер на секунду задумался, а потом ответил:

– Сам решит, мы все равно не можем на него повлиять.

Под вечер Калеб с Майклом взяли шланг, найденный в туалете за задней кабиной, и решили откачать воду из накопительных баков. Калеб нагнулся осмотреть навесную панель площадью около десяти квадратных футов, прикрепленную к днищу тепловоза.

– Что это? – спросил он Майкла.

– Съемная панель, со вспомогательным отсеком сообщается.

– Там может быть что-нибудь нужное?

– Не знаю… – Майкл уже разматывал шланг. – Посмотри!

Калеб опустился на колени и повернул ручку.

– Заклинило!

У Питера, наблюдавшего за ними с небольшого расстояния, засосало под ложечкой. Внутри что-то сжалось. Начеку… Нужно быть начеку!

– Сапог…

Раз – панель отскочила, сбив Калеба с ног. Из шахты появилась темная фигура.

Джуд!

Все как по команде бросились за оружием, а Джуд, пошатываясь, шагнул им навстречу и поднял револьвер. Выстрел Холлиса снес ему почти половину лица, обнажив блестящую кость и багровую плоть, от левого глаза осталась лишь темная глазница. Полуживой, полумертвый, в тот бесконечно долгий момент Джуд казался чьей-то жуткой фантазией.

– У-у, сучье отродье! – прорычал он и выстрелил в тот самый момент, когда Калеб загородил ему дорогу и потянулся к его револьверу.

Калеб получил пулю в грудь. Питер с Холлисом одновременно нажали на пусковые крючки, и тело Джуда задергалось, словно в безумном танце.

Бедняга Калеб навзничь лежал на земле, прижав ладонь к месту, где вошла пуля. Грудь судорожно поднималась и опускалась.

– Калеб! – закричала Алиша, бросаясь к нему.

Сквозь тонкие пальцы паренька текла кровь, а из устремленных в пустое небо глаз – слезы.

– О, черт! – часто-часто моргая, пролепетал он.

– Сара, сделай что-нибудь!

Лицо паренька медленно превращалось в маску: наступала смерть.

– О-о! – простонал Калеб, а потом в его груди что-то оборвалось и он затих.

У всех, даже у Питера с Холлисом, на глаза навернулись слезы. Сара присела рядом с Алишей и коснулась ее локтя.

– Он умер, Лиш…

– Не смей так говорить! – Алиша яростно стряхнула ее руку и прижала к груди безвольное тело паренька. – Калеб, слышишь меня? Открой глаза! Немедленно открой глаза!

Питер опустился рядом с ней на колени.

– Я обещала ему! – шептала Алиша, прижимая к себе Калеба. – Я обещала…

– Знаю, Лиш, знаю, – кивал Питер, не представляя, что еще сказать. – Мы все знаем. Ну, отпусти его!

Питер осторожно разомкнул ее объятия и положил неподвижного Калеба на землю. Глаза закрыты, на ногах любимые желтые кроссовки, на левой развязался шнурок, – за считаные минуты живой энергичный парень превратился в бездыханное тело. Калеб умер. Воцарилась тишина, которую нарушало лишь птичье пение, шелест травы и хриплое дыхание Алиши.

Вдруг она сорвалась с места, схватила револьвер Джуда и бросилась к сидящему на земле Ольсону. В карих глазах девушки горел безумный огонь. Длинноствольный револьвер казался огромным и угрожающим. Алиша размахнулась и изо всех сил ударила Ольсона по лицу массивной рукоятью. Он упал, а она взвела курок и прицелилась ему в голову.

– Будь ты проклят!

– Лиш… – Питер шагнул к ней. – Он не убивал Калеба. Брось револьвер.

– Мы видели, как Джуд умер! Мы все это видели!

Из носа Ольсона текла тонкая струйка крови. Ни защититься, ни отползти в сторону он даже не пытался.

– Джуд был приближенным.

– Приближенным? Что это значит, черт подери? Хватить загадки загадывать, говори нормальным языком!

Ольсон слизнул кровь с губ и судорожно сглотнул.

– Сыном Бэбкока можно быть по-разному.

Алишины пальцы побелели, так крепко она сжимала рукоять. Питер чувствовал, что она вот-вот выстрелит, это неизбежно.

– Стреляй, если хочешь, – равнодушно проговорил Ольсон: собственная жизнь давно потеряла для него ценность. – Это значения не имеет. Бэбкок все равно придет, вот увидите!

Револьвер закачался, словно лодка на волнах Алишиного гнева.

– Калеб имел значение! Большее, чем вся твоя гребаная Гавань! У него даже родных не было. Его семьей была я! Слышишь, я! – Алиша не закричала, а взвыла, как раненый зверь, и спустила курок. Револьвер не выстрелил: боек опустился на пустой патронник. – Черт! Черт! Черт! – Она спускала курок снова и снова, но пустой патронник отвечал лишь сухими щелчками. Бесполезный револьвер упал на землю, а Алиша, всхлипывая, прижалась к груди Питера.

* * *

Утром обнаружили, что Ольсон исчез. Следы вели к дренажному туннелю, и Питер тотчас понял, куда именно направился Ольсон.

– Будем его искать? – спросила Сара. Друзья суетились у пустого тепловоза, собирая остатки снаряжения.

– По-моему, бессмысленно, – покачал головой Питер.

Калеба похоронили под высоким тополем, пометив дерево металлической пластинкой. Майкл отломал ее от кабины тепловоза, нацарапал отверткой надпись и винтами закрепил на стволе.

КАЛЕБ ДЖОНС

САПОГ

ОДИН ИЗ НАС

У могилы собрались все, кроме Эми, которая стояла чуть поодаль в высокой траве. Питер взглянул на Тео и Маусами. Маус опиралась на костыль, который Майкл смастерил из куска тонкой трубы. Сара осмотрела рану и объявила, что Маус сможет путешествовать, при условии, что будет беречь ногу. Тео проспал целые сутки и проснулся лишь недавно. Тем не менее Питер чувствовал: брат уже не тот, что прежде. В душе Тео что-то изменилось, сломалось, умерло. В той жуткой камере, в том жутком сне он лишился чего-то существенного. Лишился по вине Бэбкока!

Больше всех Питера беспокоила Алиша. Опухшая от слез, она вместе с Майклом стояла у изножья могилы, прижимая к груди дробовик. За минувший вечер она не сказала ни слова. Любой другой решил бы, что она горюет о Калебе, но Питер знал: дело не только в этом. Да, Алиша любила паренька, как брата, они все его любили. Отсутствие Калеба казалось не просто странным, а неправильным – отряд словно осиротел. Однако сейчас в Алишиных глазах читалась совершенно иная боль. Калеб погиб не по ее вине – именно так и сказал Питер, тем не менее Алиша считала, что подвела доверявшего ей паренька. Убийство Ольсона проблему бы не решило, зато, вероятно, помогло бы Алише. Поэтому накануне Питер не слишком старался отнять у нее револьвер Джуда.

Питер понял, что по привычке ждет от брата каких-то слов, команды, по которой отряд начнет новый день. Ее не последовало, тогда Питер надел рюкзак и хрипло проговорил:

– Ну, пора в путь! Чем раньше выйдем, тем дальше доберемся засветло.

– Нас ждут сорок миллионов пикировщиков! – мрачно напомнил Майкл. – Мы теперь пешком, какие у нас шансы?

К могиле подошла Эми.

– Майкл не прав, – заявила она.

Воцарилась изумленная тишина. Друзья не знали, куда смотреть: друг на друга или на девочку, и переглядывались украдкой, чуть ли не испуганно. Первой дар речи обрела Алиша.

– Она… умеет говорить?

Питер опасливо приблизился к девочке. Услышав голос, он и лицо ее воспринимал иначе. Казалось, лишь теперь Эми полностью раскрылась членам отряда.

– Что ты сказала?

– Майкл не прав, – повторила она. Голос был не детским и не взрослым, а чем-то посредине и не выражал никаких эмоций, словно Эми читала вслух книгу. – Их не сорок миллионов.

Питер не знал, плакать ему или смеяться: надо же, Эми заговорила!

– Эми, почему ты раньше молчала?

– Извини, Питер, наверное, я забыла, как говорить. – Эми озадаченно сдвинула брови, словно этот факт удивлял и ее. – Разучилась, но сейчас вспомнила.

Снова воцарилась тишина: разинув рты, друзья смотрели на девочку.

– Если их не сорок миллионов, то сколько? – отважился спросить Майкл.

– Двенадцать, – ответила Эми, обращаясь сразу ко всем.

Часть IX

Последний экспедиционный

Я нынче, государь, – все сыновья

И дочери отца.

У. Шекспир, «Двенадцатая ночь», акт II, сцена 4

(Перевод Э. Л. Линецкой)

56

Отрывок из дневника Сары Фишер («Книга Сары»)

Из материалов Третьей международной конференции по Североамериканскому карантинному периоду, Центр культурологии и конфликтологии Университета Нового Южного Уэльса (Индо-австралийская республика), 16–21 апреля 1003 г. п.в.

…Мы увидели сад и очень обрадовались, ведь последние три дня, с тех пор как Холлис подстрелил оленя, еды было в обрез. Зато сейчас мы набили животы яблоками! Они маленькие и червивые, и если зараз съесть слишком много, начинаются колики. Но, что ни говори, сытость – чувство прекрасное! Ночевать будем в ржавом здании автосервиса, заставленном старыми машинами и пропахшем голубями. Дорогу мы, видимо, потеряли окончательно, хотя Питер уверен, если идти прямо на восток, через день-другой попадем на Пятнадцатую трассу. Наш единственный помощник и путеводитель – карта, которую мы нашли на заправочной станции в Кальенте.

Эми с каждым днем говорит все больше. К беседам она еще не привыкла и иногда не может подобрать слов, точно мысленно выискивает их в толстом справочнике. Но разговаривать ей нравится. Еще она любит называть нас по именам, даже когда ясно, к кому обращается. Поначалу было странновато, но сейчас мы привыкли и даже пристрастились к этому сами. Вчера, например, только я собралась спрятаться в кустиках, Эми спросила: «Зачем прячешься?» Я объяснила, что хочу писать, а она просияла, словно услышав хорошие новости, и громко-громко объявила: «Сара, я тоже хочу писать!» Майкл захохотал, но Эми не обиделась, а потом вежливо – она всегда очень вежлива! – сказала: «Я не могла вспомнить, как это называется. Спасибо, что пописала со мной, Сара!»

Увы, нередко, наверное в половине случаев, мы ее не понимаем. По словам Майкла, разговаривать с Эми еще хуже, чем с Тетушкой. Мол, с Тетушкой хоть ясно было: старуха дурачится и развлекается за твой счет.

Эми почти не помнит, откуда она, и рассказывает лишь про снег и горы и снег. Возможно, она из Колорадо, хотя полной уверенности нет. Вирусоносителей Эми не боится, даже таких, как Бэбкок, которых называет Дюжиной. Когда Питер спросил, как она убедила Бэбкока не убивать Тео, ну, тогда, в кольце, Эми только плечами пожала. «Я сказала: „Пожалуйста, не трогай Тео!“ Бэбкок мне не нравится, он погряз в своих кошмарах, и я решила, что без „пожалуйста“ и „спасибо“ не обойтись».

Подумать только: она даже с вирусоносителем старается быть вежливой!

Особенно запомнилось, как Эми ответила, когда Майкл спросил про расцепной рычаг: «Как догадалась, что его нужно поднять?» «Гас велел», – проговорила она. Я даже не знала, что Гас ехал на поезде, но Питер объяснил: их с Билли растерзали пикировщики. «Да, – кивнула Эми, – именно тогда он велел». Питер целую минуту буравил ее недоуменным взглядом, а потом уточнил: «Что значит „именно тогда“?» – «Гас велел поднять рычаг после того, как упал с поезда. Его не растерзали, он сломал себе шею, но умер не сразу. Это Гас заложил бомбу между вагонами. Он догадывался, что поезд захватят, и хотел кому-нибудь про нее рассказать». Майкл считает, должно существовать другое объяснение. Дескать, Гас мог поговорить с Эми и раньше. Впрочем, Питер ей верит и я, положа руку на сердце, тоже. Питер не сомневается, что разгадка скрыта в сигнале из Колорадо, и я с ним согласна. После увиденного в Гавани думаю, что Эми – единственная надежда не только нашего отряда, но и всех людей.

День 31

Наконец-то город, первый настоящий город после Кальенте. Ночуем в школе, это как Инкубатор: в просторных комнатах стоят маленькие столы. Я боялась наткнуться на мумии, но не увидела ни одной. Дежурить решили сменами, и мне выпало дежурить во вторую вместе с Холлисом. Сперва я расстроилась: шутка ли, заснуть на пару часов, потом караулить, потом опять заснуть, но с Холлисом время пролетело быстро. Мы вспоминали Колонию, и он спросил, по чему я больше всего скучаю. Я назвала первое, что пришло в голову, – мыло. Холлис захохотал. Я удивилась: «Что смешного?», а он ответил: «Думал, ты назовешь прожекторы! Мне их очень не хватает». Когда я спросила, по чему скучает он, Холлис задумался. Я ожидала услышать, что по Арло, но оказалось иначе. «Я скучаю по Маленьким, – наконец ответил он. – По Доре и остальным. По их голосам во дворе, по запаху Большой комнаты… Наверное, дело в этой школе: она Инкубатор напоминает. В общем, сегодня я больше всего скучаю по Маленьким».

Вирусоносителей до сих пор нет. Все гадают, сколько продлится наше везение.

День 32

Похоже, в городе мы задержимся еще на сутки: всем нужно отдохнуть.

Отличные новости: нам попался магазин «Активный отдых» с уймой необходимых для путешествия товаров. Витрина с огнестрельным оружием, увы, пустовала, зато мы нашли луки, а еще нож, тесак, фляги, рюкзак, бинокль, походную плитку и топливо, с помощью которого можно кипятить воду. Плюс к этому карты, компас, спальные мешки и куртки. Каждому достались новые брюки, теплые носки и термобелье, которое скоро пригодится. В магазине была лишь одна мумия: она лежала под прилавком с биноклями, и мы заметили ее лишь под конец. Стало как-то неудобно, что мы шарились по полкам, а на нее внимания не обратили. Не сомневаюсь, Калеб тотчас придумал бы шутку и поднял всем настроение. Поверить не могу, что Калеба нет в живых!

Холлис с Алишей ходили на охоту и вернулись с годовалым оленем. Жаль, нельзя немного задержаться и закоптить мясо, хотя Холлис уверяет: дальше дичи будет больше. Умолчал он о том, что вместе с дичью наверняка появятся пикировщики, впрочем, это и так ясно.

Сегодня по-настоящему прохладно. Кажется, наступает осень.

День 33

Мы на Пятнадцатой трассе, идем на север. Дорога разбита, но, по крайней мере, мы уверены, что движемся в нужном направлении. Здесь много брошенных автомобилей, причем они попадаются группами: увидишь несколько, потом милю за милей нет ни одного, потом целая колонна из двадцати с лишним машин. У реки сделали привал. К вечеру рассчитываем добраться до Пароуэна.

День 35

По-прежнему идем по шоссе. Питер считает, за день мы преодолеваем около пятнадцати миль. Все измучены, особенно Маус. Как она держится? Живот у нее растет не по дням, а по часам. Тео не отлучается от нее ни на минуту.

Неожиданно вернулась жара. Ночью над горами к востоку от шоссе сверкают молнии, а дождя нет. Холлис подстрелил кролика, поэтому каждому достанется по осьмушке жареного кролика и яблоки. Завтра пойдем искать продуктовый магазин: вдруг консервы попадутся? Эми говорит, в отсутствие другой еды они очень даже ничего. Подумать только, еда, которой больше ста лет!

Почему до сих пор нет вирусоносителей?

День 36

Ночью пахло дымом, а к утру стало ясно: за восточным хребтом полыхает лес. Мы долго думали, как теперь быть: повернуть обратно, переждать пожар или попробовать обойти горящий участок, но в этом случае понадобилось бы свернуть с шоссе, а этого никому не хочется. В итоге мы идем дальше, а когда и если воздух станет совсем непригодным для дыхания, будем решать.

День 36 (продолжение)

Мы просчитались! Пламя приблизилось, его уже не обойти. Мы укрылись в автосервисе неподалеку от шоссе. Что это за город, да и город ли вообще, Питер не знает. Выбитые окна закрыли брезентом: к счастью, в автосервисе нашелся молоток и гвозди. Теперь остается только ждать. Очень надеюсь, что ветер изменится! В воздухе столько дыма, что я почти не вижу строчек.

(Страницы отсутствуют)

День 38

Мы уже за Ричфилдом, на Семидесятой трассе. Местами она полностью разрушена, но Холлис не ошибся: все большие дороги в этих местах проходят через горные перевалы. Здесь полыхали сильные пожары – теперь повсюду трупы животных, в воздухе пахнет горелым мясом, а ночью мы слышали крики окруженных пламенем вирусоносителей.

День 39

Обнаружили первые трупы вирусоносителей, сразу три. Они лежали у моста, словно прижавшись друг к другу. Питер говорит, мы не видели их раньше, потому что они согнали всю дичь выше в горы. Ветер изменился, и вирусоносители попали в огненную западню.

Вирусоносители лежали ничком, скрючившиеся, почерневшие, и я их даже пожалела. А как на людей похожи! На их месте могли запросто оказаться мы. Я спросила Эми, мол, думаешь, им было страшно, и она кивнула.

В следующем городе задержимся на денек: нужно отдохнуть и пополнить запасы провизии. Эми права насчет консервов: если банка герметично закрыта (то есть целы все швы) и на вес тяжелая, есть можно.

(Страницы отсутствуют)

День 48

Горы позади, мы снова идем на восток. Холлис говорит, дальше дичи не будет. Мы пересекаем засушливое плато, изрытое глубокими оврагами. Куда ни глянь, повсюду скелеты животных, причем не только мелких, но и антилоп, овец и кого-то вроде коров, только с черепом помассивнее. Майкл говорит, это скелеты бизонов. В полдень мы остановились передохнуть у груды валунов и увидели нацарапанные надписи: «Дарен Лекси» и «С/ш «Грин-ривер», 2016. Вперед, Пираты!» Первую мы поняли, а вот что означает вторая? Мне стало грустно, даже не знаю почему. Наверное, потому, что за сто с лишним лет эти слова не прочел ни один человек. Интересно, а Лекси любила Дарена?

Мы свернули с шоссе и укрылись на ночлег неподалеку от города Эмери. От него не осталось ничего, кроме фундаментов и нескольких кишащих мышами амбаров с ржавыми сельхозинструментами. Водяных насосов не попалось, но, по словам Питера, неподалеку течет река – туда мы завтра и отправимся.

Небо усыпано звездами. Какая красивая ночь!

День 49

Я решила стать женой Холлиса Уилсона.

День 52

Двигаемся по Сто девяносто первой трассе на юг от Кресент-Джанкшен. По крайней мере, мы думаем, что это Сто девяносто первая трасса. Мы пропустили поворот и как минимум на три мили ушли не в ту сторону, потом, конечно, вернулись, но получился ненужный крюк. Дороги, как таковой, нет, поэтому поворот и пропустили. Я спросила Питера, зачем было сворачивать с Семидесятой трассы, а он ответил, мол, мы и так оказались севернее, чем нужно, и рано или поздно свернуть бы пришлось, так почему не сейчас?

Мы с Холлисом пока храним все в секрете. Удивительно, но теперь, когда решение принято, я понимаю, что подсознательно думала об этом давно. Очень хочется целовать его снова, снова и снова, но мы либо не одни, либо несем вахту. За прошлую ночь мне по-прежнему немного неловко. Холлису не мешает вымыться, да и мне тоже.

Города кончились и, по словам Питера, до Моаба вряд ли попадутся. Ночуем в пещере, даже не в пещере, а в небольшом углублении в скале, но это все равно лучше, чем ничего. Скалы здесь розовато-оранжевые, очень странные и красивые.

День 53

Сегодня мы нашли фермерскую усадьбу.

Сперва думали, там, как на многих встреченных нами фермах, лишь развалины, но, подобравшись ближе, увидели, что хозяйство в отличном состоянии: несколько каркасных домиков, сараи, служебные постройки, загоны для домашних животных. Два домика совсем пустые, зато третий и самый большой из них выглядит так, словно в нем недавно жили: на кухонном столе чашки, на окнах занавески, в комоде аккуратно сложенная одежда плюс к этому мебель, посуда, книги на полках… В сарае старая, покрытая пылью машина и полки, заставленные инструментами, канистрами с топливом для фонарей и пустыми банками для консервирования. Есть на ферме и что-то вроде кладбища – четыре обложенные камнями могилы. Майкл говорит, нужно разрыть одну и посмотреть, кто там, – шутит, наверное.

Мы нашли скважину, но насос заклинило от ржавчины, и рычаг пришлось опускать втроем. Зато когда насос заработал, накачали чистейшую прохладную воду, такую вкусную мы давным-давно не пили! На кухне тоже есть насос, который Холлис до сих пор пытается оживить, и дровяная печь для готовки. В подвале обнаружились полки, заставленные банками с консервированной фасолью, кукурузой и кабачками, причем все крышки сидят плотно. Из провизии у нас остались добытые в Грин-ривер консервы, копченая оленина и немного сала. Впервые за несколько недель мы поели как следует! Завтра собираемся на реку, которая, по словам Питера, течет неподалеку. Спать будем в большом доме: принесем со второго этажа матрасы и расстелем у камина.

Питер говорит, ферма пустует как минимум лет десять, но не больше двадцати. Кто здесь жил? Каким образом уцелели эти люди? Атмосфера здесь напряженнее, чем в разрушенных городах, словно жильцы ушли, рассчитывая вернуться к ужину, но получилось иначе.

День 54

Мы задержимся здесь еще на день. На этом настоял Тео: дескать, такая скорость, такие нагрузки Маус уже не по силам, но Питер говорит, нужно поторапливаться, если хотим попасть в Колорадо прежде, чем ляжет снег. Снег… О нем я и не думала!

День 56

Мы по-прежнему на ферме. Решили задержаться еще на пару дней, хотя Питер очень нервничает и рвется в путь. Они с Тео даже повздорили из-за этого. Думаю (неразборчиво)

(Страницы отсутствуют)

День 59

Утром мы выступаем, но без Тео и Маус: после ужина они объявили, что остаются. По-моему, мы все этого ожидали. Питер возражал, но переубедить брата не смог. Тео твердил, что на ферме есть кров, еда, да и в округе много мелкой дичи. Они с Маус спокойно перезимуют и дождутся появления ребенка. «Увидимся весной, брат! – сказал Тео. – Что бы ты ни нашел в Колорадо, на обратном пути обязательно загляни сюда!»

Через пару часов моя очередь нести вахту, и мне надо передохнуть. Тео и Маус решили правильно, это должен понимать даже Питер. Все равно так жалко с ними расставаться! Мы все вспомнили Калеба, особенно Лиш, которая, услышав новость, окончательно замкнулась в себе. Уверена, каждый думает о могилах во дворе и гадает, увидим ли мы когда-нибудь Тео и Маус.

Вот бы Холлис проснулся… Я не буду плакать! Не буду!

День 60

Мы снова в пути! В одном Тео точно не ошибся: без Маус мы идем куда быстрее, даже в Моаб засветло попали. Города фактически нет: его смыло рекой. Узкий каньон, в котором некогда лежал Моаб, превратился в свалку битого камня, изуродованных автомобилей, домов, шин, разнообразнейшего мусора. На ночь мы укрылись в разрушенном доме. Настоящие развалины: остался лишь каркас и часть крыши. С таким же успехом можно спать под открытым небом, только на полноценный сон никто не рассчитывает. Завтра попробуем перебраться через горный хребет.

(Страницы отсутствуют)

День 64

Сегодня нам попался еще один звериный труп, на сей раз крупной дикой кошки. Как и остальные, он висел на дереве. Труп уже начал разлагаться, и судить тяжело, но все уверены: кошку убили вирусоносители.

День 65

Мы по-прежнему в горах Ла-Саль, движемся на восток. Небо, еще недавно по-летнему белесое, потемнело до густой осенней синевы. А как восхитительно пахнет свежий влажный воздух! Листья опадают, по ночам подмораживает, а утром холмы окутывает густая серебристая дымка. В жизни не видела ничего прекраснее!

День 66

Вчера ночью Эми снова приснился кошмар. Мы в который раз ночевали не в пещере, а под брезентом. Я только отдежурила с Холлисом и снимала сапоги, когда услышала, как она бормочет во сне. «Не разбудить ли?» – подумала я. Внезапно она села, прямо в спальном мешке, застегнутом до подбородка, и уставилась на меня, словно не понимая, кто перед ней. «Он умирает! – пробормотала она. – Умирает, и его не спасти!» «Кто умирает, Эми?» – испугалась я. «Тот человек». «Какой человек?» – спросила я, но она свернулась калачиком и крепко уснула.

Порой думаю, не идем ни мы навстречу чему-то жуткому? Чему-то настолько ужасному, что и представить невозможно?

День 67

Сегодня у дороги мы увидели ржавый указатель с надписью «Парадокс, нас. 2387». «Кажется, пришли», – объявил Питер и показал нам Парадокс на карте. Мы в Колорадо!

57

Горы наконец сменились широкой, залитой осенним солнцем долиной. Небо напоминало лазурный купол, высокая трава повяла, деревья стояли голыми, лишь на некоторых остались выгоревшие до цвета кости листья. При каждом дуновении ветерка листья поднимались, как машущие руки, и шуршали, как старая бумага. Земля была сухой, но в кульвертах текла вода, такая холодная, что зубам больно, и друзья наполнили фляги. С каждым днем все явственнее чувствовалось дыхание зимы.

В отряде осталось шестеро. Они шли по пустой земле, словно незваные гости забытого самим временем, лишенного памяти мира. То и дело попадались разрушенные фермы и остовы машин, очень напоминающие ржавые скелеты. Тишину нарушал лишь шелест ветра и стрекот сверчков в жухлой траве. Пока идти было легко, но заснеженные вершины на горизонте давали понять: скоро все изменится.

Для ночлега выбрали большой сарай у реки. На стенах висела старая сбруя, ведра для дойки и цепи; в центре стоял трактор на спустившихся шинах. В отличие от сарая дом не уцелел – рухнул, невероятным образом сложился на фундамент, словно картонная коробка. Друзья взяли по банке консервов и устроились на полу: о горячем ужине мечтать не стоило. Сквозь прорехи в крыше виднелись звезды, а ближе к полуночи выплыла луна. Питер с Майклом несли вахту первыми, а когда их сменили Холлис с Сарой, звезды уже исчезли и луну почти затянуло тучами. Питер провалился в пустой сон, а утром, едва открыв глаза, понял: ночью шел снег. К полудню снова потеплело, и снег растаял.

Судя по карте, отряд приближался к городу под названием Плейсервиль. Кошачий труп они видели больше недели назад, и долгие дневные переходы вместе с тихими ночами под усыпанными звездами небом приглушили ощущение, что их преследуют. Казалось, на ферме они были давным-давно, а в Гавани – в прошлой жизни.

Теперь отряд двигался вдоль реки. Питер считал, что это река Долорес или Сан-Мигель. Дорога давно исчезла, скрытая травой, слоями земли и времени. Шли молча, разбившись на пары. Что они ищут? Что найдут? У путешествия появилась еще одна, своего рода промежуточная цель – идти, идти дальше. Питер даже не представлял, что однажды они доберутся до конца и остановятся. Рядом с ним шагала Эми, согнувшись под тяжестью рюкзака, к раме которого привязали ее спальный мешок и теплую куртку. Как и на остальных, на ней была одежда из «Активного отдыха»: штаны, ремень, свободная блуза в красно-белую клетку, длинные рукава девочка не подворачивала, и они свисали до самых пальцев, на ногах – кожаные кроссовки, голова не покрыта. Солнечные очки Эми давным-давно не носила – щурясь на ярком солнце, она бесстрашно смотрела вперед. С тех пор, как друзья покинули ферму, произошла перемена, неуловимая, но вместе с тем очевидная: теперь отряд вела Эми, а они следовали за ней. День ото дня это ощущение нарастало, и Питер частенько думал о сообщении, которое давным-давно показал ему Майкл. Закодированные азбукой Морзе слова звучали в такт каждому шагу навстречу неизвестности, разгадке тайн прошлого и происхождения Эми: «Если найдете ее, доставьте сюда».

Вопреки ожиданиям, по Тео Питер почти не скучал. Подобно событиям в Гавани и всему, что было раньше – даже жизни в Колонии, – мысли о брате заслонила новая задача: идти, идти вперед. Когда Тео с Маус объявили о своем решении, Питера захлестнул гнев. Он сдержался, потому как даже в таком состоянии понимал: Маус дальше идти не в состоянии, а ему просто не хочется снова расставаться с братом. Однако факты были на стороне Тео, и в итоге Питеру пришлось согласиться.

Со временем Питер почувствовал: решению брата имелась еще одна причина. Их пути разошлись, потому что они преследовали разные цели. В фантастическую историю Эми Тео поверил – по крайней мере, не дал повода заподозрить обратное, – но за вполне объяснимым скептицизмом Питер разглядел равнодушие. Для Тео Эми не значила ничего или почти ничего, он ее даже побаивался. К отряду он присоединился не добровольно, а по стечению обстоятельств и при первой же возможности его покинул, тем более имелась уважительная причина – беременность Маусами. Питер эгоистично надеялся, что Тео огорчит их скорое расставание, но этого не произошло. Когда отряд уходил с фермы, Тео с Маусами стояли на крыльце. Питеру казалось, брат должен ждать, пока они не скроются из вида, но, обернувшись в очередной раз, увидел одну Маус.

Ближе к полудню друзья сделали привал. Восточный горизонт теперь полностью заслоняла громада гор с заснеженными вершинами. Стало так тепло, что по спинам катился пот, но там, куда они шли, уже царствовала зима.

– Сколько снега в горах! – проговорил Холлис, прервав почти часовое молчание. Они с Питером сидели на упавшем дереве с почерневшей от сырости корой. Остальные отдыхали неподалеку, все, кроме Алиши, которая ушла разведать местность. Холлис вскрыл банку консервов и стал быстро поглощать содержимое – рубленое мясо под соусом. Кусочек запутался в жесткой бороде – Холлис тотчас его стряхнул, запил мясо водой из фляги и передал банку Питеру. Едва Питер принялся за еду, его взгляд неожиданно упал на Сару. Девушка сидела у дерева и писала в блокноте. Надо же, глаз со строчек не сводит, а ведь карандаш в огрызок превратился, писать таким неудобно. Вот Сара остановилась, вытащила из-за пояса нож, подточила карандаш и снова склонилась над блокнотом.

– О чем пишешь?

Сара пожала плечами и убрала за ухо выбившуюся прядь.

– О снеге, о том, что мы едим, где ночуем. – Она посмотрела на деревья и прищурилась на солнце, ярко сиявшее сквозь промокшие ветви. – О том, как здесь красиво.

Питер почувствовал, что улыбается. Когда он в последний раз улыбался?

– Да, здесь красиво…

После ухода с фермы Сара стала другой – невозмутимо спокойной, как казалось Питеру. Она словно приняла важное решение и освободилась от страха и тревог. Наблюдая за ней, Питер почувствовал… да, да, именно сожаление: каким идиотом он был! Белокурые волосы спутались, лицо и руки испачкались сажей, ногти почернели, но Сара никогда не выглядела так прекрасно. Она сияла, словно тяжелые испытания сделали ее не только сильнее, но и красивее, наполнив внутренним светом. Любовь не игра, не шутка, а величайший дар, который девушка предлагала ему бесчисленное множество раз. А он отвергал.

– Что? – удивленно спросила Сара, перехватив его взгляд.

– Ничего, – смутился Питер.

– Ты так на меня смотрел…

Сара повернулась к Холлису и одарила его мимолетной улыбкой. Питеру хватило и секунды, чтобы почувствовать, как крепко связаны эти двое. Ну конечно… Как же он раньше не замечал?!

– Я просто… – заблеял он. – Просто ты показалась мне очень счастливой. Я удивился, только и всего.

Из-за деревьев выступила Алиша. Прислонив винтовку к стволу, она достала из рюкзака с провизией банку консервов, вскрыла и недовольно скривилась.

– Персики! Почему мне вечно попадаются персики?! – Она села на бревно рядом с Питером и принялась за консервы.

– Что видела? – спросил Питер.

Не обращая внимания на капающий с подбородка сок, Алиша показала ножом туда, где только что побывала.

– В четверти мили отсюда река сужается и поворачивает на запад. По обоим берегам рельеф сложный, с множеством высоких точек. – Доев персики, Алиша выпила сок, швырнула банку в кусты и вытерла пальцы о штаны. – Время на отдых еще есть, но задерживаться не стоит.

Майкл сидел неподалеку, прислонившись к другому поваленному непогодой дереву. Долгие пешие переходы сделали его крепче, выносливее; на щеках появилась светлая щетина. На коленях Майкл держал дробовик и практически не снимал палец со спускового крючка.

– Сколько мы уже звериные трупы не видели? Дней семь? – спросил Майкл. Он зажмурился и подставил лицо солнцу. В отличие от друзей, он был в одной футболке, а куртку повязал вокруг пояса.

– Восемь, – уточнила Алиша. – Это не значит, что можно терять бдительность.

– Да я просто говорю! – Майкл разлепил веки, повернулся к Алише и пожал плечами. – А та кошка могла умереть от чего угодно, даже от старости.

– Блестящая идея! – прыснула Алиша.

Эми стояла на краю поляны: отдыхать она предпочитала наедине с собой. Поначалу это тревожило Питера, но далеко девочка не отлучалась, да и они все уже привыкли к ее странностям.

– Эми, поешь что-нибудь, – приблизившись к девочке, посоветовал Питер. – Мы скоро отправляемся.

Никакой реакции. Эми смотрела через реку и луга на залитые солнцем горы.

– Я помню снег, – прищурившись, объявила она. – Помню, как лежала на нем. Он такой холодный! Мы ведь уже близко, да?

– Да, – кивнул Питер, – пара дней, и на месте окажемся.

– В Теллу-риде? – спросила Эми.

– Да, в Теллуриде.

Эми снова отвернулась и задрожала, хотя они с Питером стояли на ярком, ласковом солнце.

– Снег пойдет? – поинтересовалась она.

– Холлис говорит, что да.

Эми удовлетворенно кивнула, и ее глаза наполнились светом: она вспоминала что-то хорошее.

– Хочу еще раз превратиться в снежного ангела!

Девочка нередко говорила загадками, но на сей раз дело было не в загадке. Казалось, прошлое дымкой застилает ее глаза, пугливым оленем выглядывает из чащи: одно движение, и спугнешь его навсегда.

– Как превратиться в снежного ангела?

– Нужно лечь в снег и махать руками, как ангелы в небе, – пояснила Эми. – Как призрак Джейкоба Марли.

Питер чувствовал, что к их разговору прислушивается весь отряд. Ветер раздувал волосы девочки, и одна прядь упала ей на глаза. Питер мысленно перенесся в недалекое прошлое: пару месяцев назад он караулил ее в Больнице, а Эми вдруг поднялась с койки и протерла ему рану. Захотелось спросить: «Откуда ты знаешь? Откуда знаешь, что мама по мне скучает, а я сильно тоскую по ней? Я ведь так ей и не сказал… Она умирала, а я не сказал, что буду очень по ней скучать!»

– Кто такой Джейкоб Марли? – вслух спросил Питер.

Эми помрачнела и нахмурилась.

– Он носил цепи, которые выковал при жизни. – Девочка покачала головой. – Грустная история!

* * *

Друзья шли вдоль реки прямо в раскрытые объятия вечера. Плато осталось позади, они попали в предгорье и поднимались все выше и выше. Лес становился гуще: с тонкими, совершенно голыми осинами соседствовали вековые сосны. Под их раскидистыми кронами на земле лежал бурый ковер иголок. В студеном воздухе чувствовалось влажное дыхание реки. Друзья молча разглядывали деревья: во время переходов они почти не разговаривали. Бдительность, бдительность и еще раз бдительность!

Плейсервиль исчез. Определить почему, труда не составляло. Узкая долина, змеящаяся по ней река – весной, во время таяния снега, здесь будет настоящая стремнина. Подобно Моабу, Плейсервиль смыло с лица земли.

Ночевать решили на берегу. Натянули брезент между деревьями – получилась крыша, под ней и устроились в спальных мешках. Питер с Майклом несли вахту третьими. Холодную тишину ночи нарушал плеск речной воды. Питер мерз, но старался не шевелиться. Он думал о Саре, о чувстве, сквозившем в мимолетном взгляде девушки, и понял, что искренне рад за них с Холлисом. Сам он свой шанс не использовал, а Холлис, вне всяких сомнений, любил Сару так, как она заслуживала. Именно об этом он говорил в «Милагро», когда Сару похитили вирусоносители: «Я уже все решил. Ты, как никто другой, должен меня понимать». Питеру запомнились не столько слова, сколько совершенно бесстрашный взгляд Холлиса. В ту минуту он отрекся от жизни. Отрекся от жизни ради Сары.

Небо уже бледнело, когда из-под брезента выбралась Алиша и подошла к Питеру.

– Еще стоишь? – сладко зевнув, спросила она.

– Стою, – коротко кивнул Питер.

После каждой спокойной ночи Питер гадал, сколько продлится их везение. Впрочем, не желая искушать судьбу, подолгу он никогда не гадал.

– Отвернись, мне нужно в туалет! – сказала девушка.

Питер послушно отвернулся и услышал, как Алиша расстегивает штаны. Ярдах в десяти вверх по реке, прислонившись к огромному валуну, сидел Майкл. Питер догадался, что приятель крепко спит.

– Ну, что думаешь о призраках, ангелах и так далее? – поинтересовалась Алиша. – Существуют они или нет?

– Понятия не имею!

– Питер! – с упреком протянула Алиша. – Не верю тебе ни на секунду! Все, можешь смотреть!

Питер обернулся: Лиш застегивала ремень.

– В конце концов, мы здесь из-за тебя.

– А я думал, из-за Эми.

Алиша взглянула на деревья, потом на противоположный берег.

– Мы с тобой всю жизнь дружим, и никакие обстоятельства это не изменят, – после небольшой паузы проговорила она. – То, что я сейчас скажу, останется между нами, договорились?

Питер кивнул.

– Ночью, перед тем как сбежать из Колонии, мы с тобой сидели в трейлере неподалеку от карцера. Ты спросил, что я вижу, глядя на Эми. По-моему, я не ответила, да и в то время вряд ли понимала, в чем дело. Отвечу сейчас: я вижу тебя.

В пристальном взгляде Алиши сквозило что-то очень похожее на боль.

– Я… не понимаю, – замялся Питер.

– Понимаешь-понимаешь, возможно, неосознанно, но понимаешь. Ни об отце, ни об экспедициях ты никогда не говорил, и я не настаивала, но мне прекрасно известно, как много они для тебя значат. Ты всю жизнь ждал кого-то вроде Эми! Можно называть это судьбой, роком… Тетушка, наверное, волей Господа бы назвала! Такие разговоры я тоже слышала, только, как ни называй, суть не меняется. Если спросишь, из-за кого мы здесь, я отвечу, из-за Эми, но девочка – лишь одна из двух причин. Удивительно, но все кроме тебя это понимают.

Питер задумался. С тех пор как появилась Эми, он чувствовал, что сильный поток несет его к неведомой цели, которую нужно достичь. Каждый ярд, каждый пройденный шаг говорил именно об этом. Но ведь на каждый ярд и шаг влияет не только он, но и окружающие, и очень многое действительно зависит от везения.

– Не знаю, Лиш… В молле на моем месте запросто мог оказаться любой, например, ты или Тео.

Девушка отмахнулась.

– Ты, как всегда, переоцениваешь старшего брата! Где сейчас Тео Джексон? Не пойми меня превратно: я считаю, он поступил правильно. Маус не в состоянии путешествовать, я еще в Колонии это говорила. Тем не менее на ферме Тео остался не только из-за Маус. – Алиша пожала плечами. – Я возвращаюсь к этому потому, что тебе следует знать, каков расклад. Питер, это твоя экспедиция. Что бы ни ждало на той горе, найти это должен именно ты, и я искренне надеюсь, что у тебя все получится.

Повисла тишина. Почему-то Питера встревожили не только слова, но и тон девушки. Она… Она словно прощалась с ним!

– Как думаешь, Тео и Маус в порядке? – неуверенно спросил он.

– Трудно сказать. Надеюсь, что да.

– Знаешь, – откашлявшись, начал Питер, – по-моему, Сара с Холлисом…

– Нашли друг друга? – Алиша захихикала. – Ну вот, а я думала, ты не в курсе! Пожалуй, тебе стоит сказать им об этом. Всем сразу станет легче!

– Так это ни для кого не секрет?!

– Питер! – укоризненно протянула Алиша и нахмурилась. – Об этом-то и речь! Спасать человечество – дело хорошее и благородное, лично я только за! В дальнейшем постарайся уделять чуть больше внимания тому, что творится у тебя под носом!

– Да я вроде обращаю…

– Вот именно что «вроде»! Питер, мы всего лишь люди. Не знаю, что на той горе, но это я знаю точно. Мы живем, умираем, если посчастливится, встречаем того, кто помогает нести бремя… Скажи Холлису и Саре, что все в порядке, они хотят услышать это именно от тебя.

Питер не мог оправиться от потрясения: как же он не замечал того, что творится между Сарой и Холлисом?! Неужели он замечает только то, что хочет заметить? Глядя, как Алишины волосы блестят в первых лучах рассвета, Питер вспомнил ночь на крыше энергостанции, когда они говорили о том, стоит ли искать себе пару и заводить Маленьких. Той удивительной, потрясающей ночью Алиша показала ему звезды, даже не показала, а подарила. Тогда нормальная жизнь, вернее, то, что ею считали, казалась далекой и недостижимой, как звезды. И вот они здесь, в тысяче миль от дома, который вряд ли увидят снова. Вроде бы те же люди, что и раньше, но при этом другие, потому что в их сердцах живет любовь.

Именно об этом Алиша говорила и сейчас, и на крыше энергостанции, в последние спокойные минуты перед тем, как началось невообразимое. Все, что они делали, делалось ради любви, причем это касалось не только Холлиса и Сары, а каждого их них.

– Лиш… – позвал Питер, но девушка покачала головой, не давая договорить. Ее лицо неожиданно омрачили беспокойство и тревога. Из-под брезента выбрались Холлис и Сара. Начиналось утро.

– Говорю же, мы все здесь из-за тебя, – повторила девушка. – Я больше, чем кто-либо другой. Ну, кто из нас разбудит Штепселя, ты или я?

* * *

Друзья свернули в лагерь, а, когда зашагали вниз по реке, солнце уже стояло высоко над горами и в лесу клубилась золотая дымка.

Ближе к полудню шедшая первой Алиша остановилась и подняла руку: тихо, мол, тихо!

– Лиш! – позвал Майкл из конца колонны. – Чего мы ждем?

– Тихо!

Алиша принюхалась, и буквально в ту же секунду Питер тоже почувствовал странный запах, такой сильный, что ноздри щипало.

– Чем это пахнет? – прошептала Сара, а Холлис показал винтовкой куда-то вверх.

– Смотрите!

Прямо над их головами на ветках висели длинные ряды маленьких белых предметов. Ни дать ни взять фрукты!

– Что это, черт подери?

Но Алишу больше интересовала земля: опустившись на колени, она разгребала тяжелый ковер листьев.

– Проклятье!

С грохотом упало что-то тяжелое. Питер не успел и рта раскрыть, как накрывшая их сеть поднялась в воздух. Друзья бились, вопили, барахтались. Сеть достигла наивысшей точки, на миг замерла, камнем полетела вниз и затянулась, сжав их в извивающийся комок.

Питер оказался вверх ногами под здоровяком Холлисом и Сарой. Перед самым носом маячила кроссовка, принадлежавшая, скорее всего, Эми. Определить, где кончается одно тело и начинается другое, не представлялось возможным.

Сеть завертелась, как волчок. Грудь Питера сдавило так, что он едва дышал, в щеку врезались веревки, свитые из прочного волокнистого материала. Земля напоминала палитру расплывшихся красок.

– Лиш!

– Я пошевелиться не могу!

– Кто-нибудь может?

– Меня сейчас вырвет! – прохрипел Майкл.

– Нет, Майкл, не смей! – взвизгнула Сара.

При всем старании до ножа Питер дотянуться не мог. Даже если б получилось и нож достать, и веревки перерезать, они бы рухнули на землю и разбились. Сеть закрутилась медленнее, остановилась, потом снова закрутилась с дикой скоростью, и их швырнуло в противоположном направлении. Откуда-то с верху кучи малы послышались мерзкие звуки: Майкла вырвало.

Они крутились, останавливались и снова крутились. Где-то на шестой раз Питер разглядел в подлеске какое-то движение, словно деревья с кустами ожили и зашевелились. Разговаривать к тому времени он уже не мог: слишком укачало. Было вроде бы страшно, а потом и страх закрутился волчком, перемешавшись с другими чувствами.

– Черт, это бомжи! – воскликнул кто-то где-то, кажется, внизу.

Тут Питер увидел солдат.

58

Первые несколько дней Маусами спала по шестнадцать, восемнадцать, двадцать часов. Тео выгнал мышей из спальни второго этажа: в ход пошли и метелка, и устрашающие крики. В комоде обнаружились простыни и одеяла, сложенные с воистину маниакальной аккуратностью, и даже две отвратительно пахнущие подушки: одну Маус положила под голову, вторую – под колени, чтобы дать отдых спине. В правую ногу стала отдавать острая и сильная, как электрический разряд, боль – малыш давил на позвоночник! «Молодец, правильно делает! – думала Маус. – Мою тесную утробу расширяет!» Тео суетился вокруг нее не хуже сиделки: то попить принесет, то поесть. После обеда он спал на продавленном диване, который стоял на первом этаже, а вечером брал дробовик, устраивался на крыльце и смотрел в темноту.

Однажды утром, проснувшись, Маус почувствовала прилив новых сил. Усталость исчезла: несколько дней отдыха пошли напользу.

Маус села в кровати и увидела, что на улице светит солнце. Воздух был сухим и прохладным. Ветерок теребил занавески. «Разве я открывала окно? – удивилась Маус. – Наверное, это Тео ночью открыл!»

Малыш устроился на мочевом пузыре. Вообще-то у кровати стояло ведро, но без крайней нужды пользоваться им Маус не желала. Она встанет и доберется до уборной, чтобы показать Тео: ей намного лучше.

Даже из спальни Маус слышала, как Тео суетится и хлопочет где-то внизу. Маус встала, натянула на длинную сорочку свитер – в брюки она уже не влезала – и начала спускаться по лестнице. Неужели за пару дней у нее сместился центр тяжести? Из-за выпирающего живота Маус с трудом держала равновесие и чувствовала себя страшно неуклюжей. Что же, придется привыкать. Срок меньше шести месяцев, а она уже расплылась!

Маус спустилась в комнату, которая показалась совершенно незнакомой. Ничего себе перемены! Диван и стулья прежде стояли вдоль стен, а сейчас – в центре, у камина. Стулья Тео повернул друг к другу, между ними постелил коврик, а на него поставил маленький деревянный стол. Некогда грязный пол блистал чистотой. Диван Тео накрыл одеялами, чтобы спрятать пятна и дыры.

Больше всего Маус заинтересовали пожелтевшие фотографии на каминной полке. На них были одни и те же люди, но в разном возрасте и в разных позах; то все вместе, то по отдельности – получилась целая серия. Мужа с женой и тремя детьми, мальчиком и двумя девочками, снимали перед этим самым домом, судя по всему, ежегодно – на каждой следующей фотографии дети выглядели взрослее и взрослее. Так, на первом снимке младшего, еще грудничка, держала на руках мать, усталая женщина с темными очками на лбу, а на последнем его запечатлели уже пяти– или шестилетним. Мальчишка стоял перед старшими сестрами и скалился в объектив, демонстрируя щель от выпавшего зуба. Маус даже разобрала надпись на его футболке: «Юта Джаз».

– Ничего себе фотографии, правда?

Обернувшись, Маус увидела Тео, который наблюдал за ней, стоя у двери на кухню.

– Где ты их нашел?

Тео приблизился к камину и снял с полки фотографию со скалящимся мальчишкой.

– В погребе, он здесь, под лестницей. Но ты вот сюда посмотри! – Он постучал по стеклу. На заднем плане маячил автомобиль, битком набитый чемоданами, сумками, рюкзаками. Кое-что даже к крыше привязали! – Эта та самая машина, что мы видели в сарае!

Маус снова вгляделась в снимки: какие же счастливые эти пятеро: и мальчишка, и его родители, и сестры!

– Думаешь, они здесь жили?

Тео кивнул, возвращая фотографию на полку.

– По-моему, они приехали сюда незадолго до начала эпидемии и оказались в ловушке. Либо просто решили остаться. Не забывай о четырех могилах на заднем дворе!

Маус уже хотела заметить, что могил не пять, а четыре, но тотчас поняла свою ошибку: пятый человек элементарно не мог себя похоронить.

– Есть хочешь? – спросил Тео.

– Больше всего мне бы хотелось вымыться, – коснувшись грязных волос, ответила Маус.

– Я так и думал! – хитро улыбнулся Тео. – Пошли!

Он вывел Маус во двор, а там… Над раскаленными угольями висел большой чугунный котел, рядом стояло корыто, в котором мог запросто поместиться человек. Сперва Тео налил в лохань холодную воду (ее пришлось носить в ведре из скважины), затем взял тряпку и, осторожно сняв крышку котла, подлил кипяток.

– Ну, готово, залезай! – торжествующе объявил он.

Маус вдруг засмущалась.

– Ладно, я отвернусь! – захихикал Тео.

После всего произошедшего стесняться своего тела было глупо, но Маус стеснялась. Убедившись, что Тео не смотрит, она быстро разделась и на миг застыла под лучами осеннего солнца. Воздух моментально охладил и натянувшуюся кожу, и тугой круглый живот – бр-р, неприятно! Маус опустилась в воду, которая покрыла не только живот, но и набухшую грудь с голубым кружевом вен.

– Можно повернуться?

– Тео, я расплылась до безобразия! Неужели хочешь увидеть меня такой?

– Ну, уменьшаться твой живот начнет не скоро, так что мне пора привыкать!

«Чего я боюсь? – недоумевала Маус. – Вот-вот рожу от Тео ребенка, а увидеть себя обнаженной не позволяю!» Во время путешествия на ласки и нежности не хватало ни сил, ни времени, но ведь сейчас они одни… Маус поняла, что ждет от Тео первого шага: между ними вырос барьер, но нужно же его как-то преодолеть!

– Хорошо, поворачивайся!

Увидев Маус в лохани, Тео на секунду вскинул брови. Но лишь на одну секунду. В следующую он гордо продемонстрировал почерневшую сковороду, до краев полную плотной блестящей массы, от которой ловко отрезал клинышек.

– Господи, Тео, неужели ты мыло сварил?

– Раньше мы варили его вместе с мамой. Надеюсь, я положил достаточно золы! Жир снял с антилопы, которую подстрелил вчера утром. Мерзавка оказалась тощей, но на одну порцию хватило.

– Ты подстрелил антилопу?

– Угу, – кивнул Тео. – А сюда дотащил с трудом: шутка ли, три мили! В реке полно рыбы, так что наделаем запасов и перезимуем припеваючи. – Тео поднялся и вытер руки о штанину. – Давай, мойся, а я завтрак приготовлю.

Когда Маус вымылась, вода помутнела от грязи и жирного мыла. Маус осторожно встала, ополоснулась подогретой водой и застыла у лохани, чтобы обсохнуть. Воздух и солнце быстро сделали свое дело. Когда она в последний раз чувствовала себя такой чистой?

До чего неприятно надевать грязные вещи! Надо бы стиркой заняться…

Маус вернулась в дом. Подвал оказался просто сокровищницей – Тео поставил на стол настоящий фарфор и стаканчики из потемневшего от времени стекла, выложил ножи, ложки и вилки. На сковороде жарилось что-то вроде бифштексов с прозрачными колечками лука. Печь, в которой горели дрова из сложенной у двери поленницы, наполняла комнату живым теплом.

– Мясо антилопы я оставил для копчения, – пояснил Тео, – но два куска решил поджарить. – Он перевернул бифштексы, вытер руки тряпкой и посмотрел на Маус. – Получается жестковато, но вполне съедобно. У реки растет дикий лук. Еще видел кусты, очень похожие на ежевику, хотя точно определить сможем только весной.

– Правда? А что еще тут растет? – в шутку спросила Маус, искренне удивленная тем, сколько успел Тео буквально за пару дней.

– Картошка.

– Картошка?

– Ну да, вообще-то она уже проросшая, но кое-где еще есть приличные клубни. Я их выкопал и в погреб отнес. – С помощью длинной вилки Тео переложил бифштексы на тарелки. – От голода не умрем. Вокруг много съедобного, главное – внимательно смотреть.

После завтрака Тео мыл посуду, а Маус отдыхала. Ей хотелось помочь, но он не позволил.

– Хочешь прогуляться? – предложил Тео и принес из сарая пару удочек, на которых болталась леска. Он дал Маус лопатку, дробовик и горсть патронов. Когда спустились к реке, солнце стояло уже высоко. Они попали к излучине: река описывала поворот, разливалась и текла медленнее. Густая трава по берегам отливала осенним золотом. Крючков Тео не нашел, зато в буфете обнаружил набор швейных инструментов, среди которых были булавки. Пока Маус выкапывала червей, он приладил булавки к леске.

– Как ловят рыбу? – спросила Маус. Червей долго искать не пришлось: земля ими буквально кишела.

– Давай закинем удочки и посмотрим.

Ничего путного не получилось: крючки попали на отмель, их было видно даже с берега!

– Отойди в сторонку, – велел Тео. – Попробую подальше закинуть! – Он смотал леску и поднял удочку над головой. Тонкий конец описал дугу и плюх! – опустился на глубине. Леска натянулась почти сразу. – Чума вампирья! – пролепетал Тео. Казалось, его глаза вот-вот вылезут из орбит. – Что же делать?!

– Не упусти ее! Только не упусти!

Попавшаяся на удочку рыба танцевала у самой поверхности воды, и Тео начал сматывать леску.

– Она огромная!

Пока Тео тащил рыбу к берегу, Маус вошла в воду – бр-р, холодно! – и попыталась зачерпнуть ее ведром. Рыба увернулась, а вот у Маус ноги тотчас запутались в леске.

– Тео, помоги!

Оба захохотали. Ловкий Тео без труда схватил рыбу и перевернул – та мигом перестала сопротивляться. Маус освободилась от лески, выволокла ведро из воды и увидела в его руках рыбу. Больше всего она напоминала длинный пучок мышц, усыпанный алмазной крошкой. Булавка воткнулась в нижнюю губу – рыба даже червяка не проглотила!

– Какую часть едят? – спросила Маус.

– В зависимости от аппетита: если голод сильный, то всю!

Тео поцеловал Маус, и она едва не задохнулась от счастья. Перед ней все тот же Тео, ее любимый! Поцелуй не оставил ни малейших сомнений: что бы ни случилось в той камере, его любовь к ней по-прежнему сильна.

– Моя очередь! – Маус оттолкнула Тео, взяла удочку и закинула в воду так, как только что делал Тео.

Вскоре ведро наполнилось рыбой: река была невероятно богата и щедра. Бескрайнее синее небо, блики солнца на воде, тихое, забытое всеми место и Тео, вот он, рядом – как поверить в такое чудо? На обратном пути Маус снова вспомнила семью с фотографий: родителей, двух девочек и победоносно скалящегося мальчишку. Они здесь жили и умерли. Почему-то лишь теперь Маус чувствовала: эти люди больше, чем фотоизображения, они действительно жили.

Маус с Тео выпотрошили рыбу, разделали и разложили куски на полках коптильни: завтра они вынесут их на солнце и завялят. Одну рыбину оставили на ужин и поджарили на сковороде с луком и картошкой.

На закате Тео взял дробовик, который держал в углу кухни. Маус убирала вымытую посуду в шкафчик и, обернувшись, увидела: Тео достал из магазина патроны, сдул с каждого пыль и вернул на место. Затем он вытащил нож и тщательно вытер о штанину.

– Ну, мне пора, – откашлявшись, проговорил он.

– Нет, Тео! – Маус оставила тарелки, шагнула к нему, взяла дробовик из рук и положила на стол. – Мы здесь в полной безопасности, – проговорила она и тут же почувствовала: это правда. Они с Тео в безопасности, потому что она в это верит! – Не уходи!

– Маус, по-моему, это неразумно! – покачал головой Тео.

Маус прильнула к нему и подарила долгий поцелуй, который лучше слов говорил: они в безопасности, они оба в безопасности. Малыш в ее утробе начал икать.

– Пойдем в спальню, Тео, – попросила Маус. – Пожалуйста, я очень хочу, чтобы ты сейчас был со мной.

* * *

В тот вечер, когда они прижались друг к другу на старой кровати, Тео признался, что боится спать. Он прекрасно понимал: не спать нельзя. Не спать – это все равно что не есть или не дышать: задержишь дыхание и терпишь, пока перед глазами не появятся пестрые точки, а каждая клеточка тела не застонет: «Воздуха… Воздуха…» Так и было в камере, причем не однажды, а изо дня в день.

Жуткий сон больше не снился, а безотчетный страх остался: только открой глаза – мигом провалишься в забытье. Он бы поддался Бэбкоку, если бы не девочка. Она пришла в его сон и остановила занесенную руку. Впрочем, в какой-то мере Эми опоздала: он уже сломался, был готов убить и ту женщину, и кого угодно еще. Он бы любые требования выполнил! От этой ужасной истины отрешиться невозможно. Стоит осознать ее, и ты больше не ты.

Слова признания растворялись в бархатном мраке ночи. Маус крепко обняла Тео и выслушала от начала до конца. Воцарилась тишина.

– Ты спишь?

– Нет-нет, что ты! – солгала успевшая задремать Маусами.

Тео придвинулся ближе, взял ее руку и положил себе на грудь, словно ее ладонь согревала не хуже одеяла.

– Очень прошу, не засыпай! Пожалуйста, позволь мне заснуть первым!

– Конечно, Тео, конечно, я подожду, пока ты не заснешь.

Тео затих, а вот малышу отдыхать явно не хотелось. Он кувыркался и пинал прижавшихся друг к другу родителей.

– Мы здесь в безопасности, – проговорила Маусами. – Пока мы вместе, можно ничего не бояться.

– Надеюсь, это правда! – вздохнул Тео.

– Конечно, правда! – горячо заверила Маус. Тео задышал ровнее: его наконец-то сморил сон, а Маус все лежала, глядя во тьму. «Это правда, – думала она. – Иначе и быть не может».

59

До гарнизона добрались ближе к вечеру. Солдаты отдали рюкзаки, но не вернули оружие. Членов отряда не считали пленниками, но продолжить путешествие не позволяли. Как выразился майор, их «взяли под защиту». От реки солдаты двинулись прямо на север. За горным перевалом лежала другая долина, от нее убегала разбитая колеями тропа. Лишь по чистой случайности друзья сами на нее не наткнулись. С запада наползли темные тучи, заморосил дождь, ветер принес запах дыма.

К Питеру подошел майор Грир. Сколько ему лет? По глубоким, избороздившим лоб морщинам казалось, что под сорок, зато стати, особенно в сочетании с высоким ростом, позавидовал бы любой юноша. Форма из буро-зеленого камуфляжа сидела как влитая. На бритой голове красовалась маленькая шерстяная шапочка. Майор туго затянул широкий кожаный ремень и набил карманы всякой всячиной. Как остальные пятнадцать бойцов, он обмазал лицо сажей и грязью, отчего белки глаз казались невероятно яркими. Он и его люди напоминали волков, диких лесных созданий. Впрочем, разве члены отряда дальней разведки могут выглядеть иначе? Они проводят в лесу по несколько недель кряду, вот и похожи на лесных обитателей.

Грир остановился, поднял на плечо винтовку, помимо которой носил большой черный пистолет, глотнул из фляги и махнул в сторону горного склона. Солдаты прибавили шагу, и Питер почувствовал: гарнизон близко. Горячая еда, койки вместо сырой земли – от такой перспективы усталость как рукой снимало.

– Осталось немного, гарнизон за следующим перевалом.

Как показалось Питеру, за несколько часов между ним и Гриром возникло что-то вроде дружеской симпатии. После чудовищно нелепой поимки члены отряда напрочь отказались разговаривать: каждый ждал от товарищей какого-то сигнала. Нарушил молчание Майкл. Перепачканный рвотой, измученный, он с трудом поднял голову и пролепетал: «Сдаюсь, мать вашу, сдаюсь! Мы из Калифорнии, ясно? Теперь пристрелите меня! Что угодно, только хватит качелей с каруселями!»

Когда Грир закрыл флягу, их с Питером нагнала Алиша. С тех пор как появились солдаты она не проронила ни слова, даже оружие сдала без возражений, что совершенно не вязалось с ее характером. Вероятно, еще от потрясения не оправилась, впрочем, как и остальные. Она держалась рядом с Эми, давая понять, что никому не позволит ее обидеть. Питер подозревал: Алише неловко оттого, что она завела отряд в ловушку. Что касается Эми, девочка воспринимала изменившуюся ситуацию с обычным спокойствием.

– Какой он, ваш гарнизон? – спросил Питер.

– Ничего выдающегося, – пожал плечами майор. – Напоминает большую уборную, но даже в уборной лучше, чем в лесу под дождем.

За перевалом лежала большая долина, в которой и находился гарнизон – брезентовые палатки, окруженные высоким забором из шестидесятифутовых балок с заостренными концами. Среди автомобилей Питер разглядел как минимум пять «хаммеров», два больших бензовоза, а еще пятитонки, пикапы и несколько грузовиков, с облепленными грязью шинами. По периметру стояли двенадцать высоких столбов с прожекторами, а в глубине территории паслись лошади. Солдаты муравьями сновали между палатками и по мосткам на стене. В центре на высоком флагштоке развевался флаг с красно-бело-синими полосками и белой звездой. Гарнизон занимал не более четверти квадратной мили, а Питеру казалось, он смотрит на целый город, средоточие мира, в существование которого он теоретически верил, но детали и подробности не представлял.

– У них прожекторы есть! – воскликнул Майкл.

Солдаты Грира торопливо спускались в долину.

– Разумеется, парень! – Капрал Манси, лысый, как все остальные разведчики, ухмыльнулся, обнажив кривые зубы. Большинство людей Грира не отличались общительностью и первыми не заговаривали, зато Манси трещал без умолку. В отряде он выполнял обязанности радиста, что вполне соответствовало его темпераменту. Его портативная радиостанция работала от генератора, который заводился рычагом, во время переходов торчавшим за спиной Манси, как хвост. – Тут, за стеной – Техас! У нас в Техасе всегда и все есть.

Грир объяснил, что они не регулярная армия и уж точно не регулярная армия США. Мол, армии США больше нет.

– Так что вы за армия? – удивился Питер.

Тогда Грир рассказал про Техас.

За воротами гарнизона поджидала целая толпа. Несмотря на холод и моросящий дождь, многие разделись до пояса, обнажив мускулистые плечи и поджарые животы. Бритые под ноль, все как один были вооружены до зубов: у кого винтовка, у кого пистолет, у кого лук со стрелами.

– Имейте в виду, на вас будут пялиться, – тихо сказал Грир, – так что привыкайте сразу.

– Сколько… бомжей вы обычно приводите? – поинтересовался Питер. Грир уже объяснил ему, что бомж значит бродяга, отставший от своих солдат.

Шагавший к воротам майор нахмурился.

– Ни одного. Вот дальше на восток еще кое-кто попадается. В Оклахоме, например, Третий батальон однажды на целый город наткнулся. А здесь мы в последнее время даже не ищем.

– А сеть для кого?

– Прости, Питер, я думал, ты понял. Сеть для драконов, вы их пикировщиками зовете. – Майор покрутил пальцем. – От вращения им голову сносит – драконы словно в транс погружаются.

«А ведь Калеб объяснял, почему вирусоносители не суются на турбинное поле, – вспомнил Питер. – "Зандер вечно твердил, от круговых движений они бесятся!"» Он рассказал об этом Гриру.

– Вполне резонно, – согласился майор, – хотя про турбины я слышу впервые.

– А что за штуковины на деревьях висят? – полюбопытствовал Майкл. – И воняют так мерзко!

– Чеснок! – захохотал майор. – Это же старая уловка, можно сказать, с бородой. Драконы его обожают!

За воротами разговор резко оборвался: обитатели гарнизона взяли прибывших в плотное кольцо. Разведчики Грира моментально растворились в толпе. Все молчали, но Питер тут же почувствовал, что он местных не особо интересует: их взгляды намертво приклеились к девушкам.

– Смир-но!

Солдаты вытянулись по стойке «смирно». Из палатки вышел мужчина и быстро зашагал в их сторону. И это местный командир, обладатель высокого воинского звания? Мужчина был на целую голову ниже Грира, сложением напоминал бочку, а ходил вразвалку, как утка. Большая голова, бритые под ноль волосы, а лицо… Его будто сжали, чтобы сделать покомпактнее. Однако стоило мужчине приблизиться, Питер почувствовал его харизму: он буквально источал внутреннюю силу и энергию. Маленькие темные глазки пронзали насквозь. Казалось, на это лицо они попали по нелепой случайности.

Мужчина застыл, подбоченившись, оглядел сперва Питера, затем остальных членов отряда.

– Вот те на! – Голос незнакомца звучал на удивление низко, а выговор был таким же, как у разведчиков из отряда Грира, – тягучим, гнусавым. – Всем вольно!

Собравшиеся у ворот послушно расслабились. Питер не знал, что сказать, и решил для начала выслушать местного командира.

– Солдаты Второго батальона! – обратился к толпе командир. – До моего сведения дошло, что среди бомжей есть женщины. Вам запрещается смотреть на них, разговаривать с ними, приближаться к ним под каким-либо предлогом. Они вам не жены, не подруги, не сестры и не матери. Вы их не видите, для вас они не существуют. Приказ ясен?

– Так точно, сэр!

Алиша стояла рядом с Эми и смотрела прямо перед собой, поэтому переглянуться с ней Питер не смог. Холлис тоже пребывал в полном недоумении.

– Вы, шестеро, бросьте рюкзаки и подойдите ко мне. И вы тоже, майор Грир!

Командир повел их в палатку с земляным полом и провисающим брезентовым потолком. Скромное убранство состояло из пузатой плиты и двух заваленных бумагой столов на козлах. За столиком поменьше сидел радист в наушниках. Стену, у которой он сидел, украшала большая цветная карта, утыканная булавками, образовывавшими кривоватую галку. Вблизи Питер заметил, что основание галки упирается в центральный Техас, одна часть тянется на север через Оклахому и южный Канзас, а другая – на запад, в Нью-Мексико, но по пути сворачивает на север к границе Колорадо, где они сейчас и находятся. На самом верху карты желтыми буквами с черной каймой было написано: «Политическая карта США», а чуть ниже – «Школьные карты, компания "Фокс и сыновья", Цинциннати, Огайо».

– Добро пожаловать на войну, – шепнул стоящий рядом Грир.

Командир вошел последним и обратился к радисту, который откровенно пялился на девушек. Сперва он выбрал Сару, потом его хищный взгляд метнулся к Алише, потом – к Эми.

– Капрал, оставьте нас ненадолго!

Радист не без труда оторвал взгляд от девушек и снял наушники.

– Виноват, сэр! – вспыхнув от смущения, пролепетал он.

– Быстрее, сынок, быстрее!

Капрал вскочил и умчался прочь.

– Ну, майор, о чем вы не потрудились мне доложить? – Глазки командира впились в Грира.

– Трое из бомжей женщины, сэр!

– Да, теперь вижу, спасибо за объяснение.

– Виноват, сэр! – Грир поморщился. – Следовало передать это по рации.

– Вот именно, следовало. Раз вы их нашли, вы и будете за них отвечать. Справитесь?

– Конечно, сэр, никаких проблем!

– Возьмите людей и займитесь размещением этих… этих бомжей. Им понадобится отдельная уборная.

– Есть!

– Ступайте!

Грир кивнул, украдкой взглянул на Питера, удачи, мол, дружище, и вышел из палатки. Генерал, имени которого Питер еще не слышал, снова оглядел каждого из членов отряда. В отсутствие солдат он казался куда менее напряженным и напыщенным.

– Вы Джексон?

Питер кивнул.

– Я бригадный генерал Кертис Ворхис, Второй экспедиционный батальон армии Республики Техас. Командую здесь я, если майор Грир не удосужился об этом упомянуть. – Губы генерала тронула тень улыбки.

– Нет, сэр, не забыл. В смысле, он об этом упомянул.

– Отлично, – кивнул Ворхис, по-прежнему не сводя с них глаз. – Итак, если я верно понял, – простите, если кажусь чересчур недоверчивым! – вы шестеро добрались сюда из Калифорнии пешком?

«Вообще-то часть пути мы проехали на "хаммерах", а часть – на поезде», – мелькнуло в мыслях у Питера, но ответил он по-военному коротко:

– Да, сэр.

– Зачем же вы пустились в такое путешествие?

Питер хотел было ответить, но правда снова показалась слишком длинной и громоздкой. На улице дождь полил по-настоящему – капли так и барабанили по брезентовой крыше палатки.

– Долгая история, – промямлил Питер.

– Не сомневаюсь, мистер Джексон, и с удовольствием ее выслушаю. А пока уладим кое-какие формальности. Вы и ваши друзья – гражданские гости в гарнизоне Второго экспедиционного батальона. Пока вы здесь, вам надлежит выполнять мои приказы. Не возражаете?

Питер помотал головой.

– Через шесть дней наш батальон уйдет на юг, чтобы соединиться с Третьим батальоном в городе Розуэлл, штат Нью-Мексико. Оттуда мы можем отправить вас обратно в Кервилл с колонной транспортного снабжения. Советую воспользоваться этим шансом, хотя решать, конечно же, вам. Уверен, вы с друзьями захотите это обсудить.

Питер обвел взглядом друзей – в их лицах отражалось его собственное недоумение. Кто предполагал, что путешествие закончится так скоро?

– Еще один момент, – продолжал Ворхис. – Как раз об этом мы говорили с майором Гриром. Мистер Джексонё доведите до сведения ваших женщин, что им следует свести общение с солдатами гарнизона к абсолютному минимуму. Их разместят в отдельной палатке, из которой они будут выходить только в уборную, а со всеми вопросами обращаться либо к вам, либо к майору Гриру. Это ясно?

Ясно-то ясно, но приказ совершенно нелепый.

– Сэр, я не уверен, что смогу заставить их вести себя подобным образом.

– Не сможете?

– Нет, сэр! – покачал головой Питер. А что еще скажешь? – В нашем отряде все равны. Так уж заведено.

– Боюсь, вы неверно меня поняли, – вздохнул генерал. – Это просьба, а не приказ. Цели и задачи Второго экспедиционного батальона таковы, что свободное перемещение женщин по территории гарнизона будет совершенно неуместно и даже опасно.

– Опасно? Почему?

– Дело не в ваших женщинах! – нахмурился генерал и набрал в грудь побольше воздуха. – Объясню еще раз, так, как понимаю сам. Мы здесь служим добровольно. Решение поступить в экспедиционный батальон принимается на всю жизнь: человек приносит кровную клятву. Мои солдаты поклялись умереть и оборвали связь с внешним миром. Каждый раз, покидая гарнизон, они понимают, что вряд ли вернутся, и не ропщут, а, наоборот, приветствуют смерть. Мои солдаты с радостью умрут за друзей, но женщина… Женщина разбудит в них желание жить. Едва это случится, они выйдут за ворота гарнизона и обратно не вернутся.

Питер понимал: Ворхис говорит об отречении, но как убедить девушек, особенно Алишу, день-деньской сидеть в палатке?

– Уверен, в отваге этим женщинам не откажешь, иначе вы не добрались бы сюда из Калифорнии. Но у нас очень строгий кодекс, и вам придется его соблюдать. Если не сумеете, вам тотчас вернут оружие и попросят покинуть территорию гарнизона.

– Отлично! Мы уходим.

– Питер, подожди! – неожиданно воскликнула Алиша.

– Лиш, все в порядке, я прекрасно тебя понимаю. Генерал хочет, чтобы мы ушли, и мы уйдем.

Только Алиша не слушала. Она… Да, она вытянулась по стойке «смирно»!

– Генерал Ворхис, вам донесение от полковника Найлза Коффи из Первого экспедиционного батальона.

– От Найлза Коффи? – В маленьких темных глазках загорелся огонек. – От того самого Найлза Коффи?

– Лиш… – начал Питер, до которого медленно доходил смысл услышанного, – хочешь сказать, что Полковник…

Алиша не ответила, она даже не взглянула на него! Никогда в жизни Питер не видел у нее такого лица.

– Девушка, полковник Коффи и все его люди погибли тридцать лет назад.

– Нет, сэр, – покачала головой Алиша. – Полковник уцелел.

– Коффи жив?

– Погиб в бою три месяца назад.

Потрясенный Ворхис обвел глазами палатку и только потом остановил взгляд на девушке.

– А вы, позвольте спросить, кто?

– Его приемная дочь, сэр! – Алиша коротко кивнула. – Рядовой Алиша Донадио, Первый экспедиционный батальон. Приведена к присяге, прошла боевое крещение.

Все молчали. Питер чувствовал, случилось что-то непоправимое. Со дна души поднялась паника, словно внезапно, без малейшего предупреждения исчез краеугольный камень его жизни.

– Лиш, о чем ты?

Когда девушка наконец повернулась к нему, в ее глазах стояли слезы.

– Питер! – воскликнула она, и плотина рухнула – по перемазанным грязью щекам покатились слезы. – Прости меня, прости, я должна была тебе рассказать!

* * *

– Она вам не достанется!

– Извините, Джексон, – покачал головой генерал, – но это решать не вам. Фактически решение уже принято. – Он торопливо шагнул к брезентовой дверце палатки. – Грир! Вызовете сюда майора Грира, немедленно!

– Что происходит? – вскинулся Майкл. – Питер, о чем она?

Тут все заговорили разом, а Питер схватил Алишу за руки и повернул к себе лицом.

– Лиш, что ты делаешь? Хоть на секунду подумай, что ты делаешь!

– Все уже сделано! – На заплаканном лице читалось облегчение, словно девушка избавилась от бремени, которое носила много лет. – Все было сделано задолго до нашей встречи, в день, когда Полковник забрал меня из Инкубатора. Я поклялась хранить молчание!

– Так ты их выслеживала?

– Да, – кивнула Алиша, – последние два дня. Когда разведывала местность ниже по реке, наткнулась на их лагерь. Пепел от костра еще не остыл. В такой глуши никого другого просто не могло быть. Честное слово, Питер, я не собиралась искать солдат. Порой даже казалось, Полковник все выдумал.

У входа в палатку появился промокший Грир.

– Майор Грир, эта женщина из Первого экспедиционного батальона.

У Грира отвисла челюсть.

– Откуда-откуда?

– Она дочь Найлза Коффи.

Грир смотрел на Алишу, как на диковинную зверушку.

– Вот те на! У Коффи осталась дочь?

– Говорит, принесла присягу.

– Боже милостивый! – Грир задумчиво почесал лысину. – Что нам с ней делать, она ведь женщина!

– Не надо ничего делать, присяга есть присяга. Солдатам придется с этим жить. Отведите ее к цирюльнику и присвойте звание.

События развивались слишком быстро. На сердце Питера появилась огромная зияющая рана.

– Лиш, скажи им, что ты лжешь!

– Прости, Питер, это моя судьба, – шепнула она и позвала: – Майор Грир!

Грир кивнул и с невозмутимо-серьезным лицом подошел к Алише.

– Ты меня бросаешь? – вырвалось у Питера. Собственный голос звучал как чужой.

– Питер, решение уже принято. Это часть моей сути.

Неожиданно для себя Питер обнял ее. Глаза заволокло слезами.

– Без тебя… без тебя я не справлюсь!

– Справишься, обязательно справишься.

Умолять бесполезно: Алиша уходит, ускользает!

– Не смогу… не получится…

– Ну, не расстраивайся! – прошептала Лиш. – Тихо, успокойся!

Алиша еще долго сжимала его в объятиях. Тишина обвила их невидимым коконом и отделила от окружающих. Наконец Лиш прижала ладони к его щекам, наклонилась и легонько поцеловала в лоб. Так она прощалась с Питером, молила его о прощении и даровала свое. Вот она отстранилась и сделала шаг назад.

– Спасибо, генерал! Майор Грир, я готова!

60

Пока лил дождь, Питер рассказал им все.

Дождь лил целых пять дней. Алиша по утрам уходила с разведотрядом на задания. Гарнизонные будни засосали ее мгновенно. Питер сидел за столом в палатке Ворхиса, иногда только с генералом, но куда чаще – с генералом и Гриром, и рассказывал им про Эми, про Колонию, про сигнал, который запеленговал Майкл, про Тео с Маусами, про Гавань и все, что там случилось. Он рассказал про девяносто человек, которые живут в страхе перед темнотой за тысячу миль от гарнизона, в горах Калифорнии.

– Буду с вами откровенен, – проговорил Ворхис, когда Питер попросил послать в Колонию солдат. – Дело не в том, что я вам не верю. Один бункер стоит того, чтобы снарядить экспедицию! Но я могу лишь передать все верховному командованию, то есть в Отдел планирования операций. В результате подготовкой экспедиции займутся не раньше следующей весны. Это же совершенно неизведанная территория.

– Так долго в Колонии ждать не смогут!

– Иначе не выйдет. Меня больше всего волнует, как выбраться из этой долины до заморозков. Если не перестанет лить, мы здесь застрянем. Горючего для прожекторов хватит максимум дней на тридцать.

– А мне очень хочется побольше узнать про эту Гавань, – вмешался Грир. За стенами палатки и в присутствии солдат майор неукоснительно следовал протоколу и держал дистанцию, но едва закрывалась дверь, командир и подчиненный превращались в друзей. – По рассказам она чем-то напоминает тот город в Оклахоме.

– Какой еще город? – насторожился Питер.

– Городишко под названием Хомер, – отозвался Ворхис. – Лет десять назад Третий батальон занесло в эту глушь. Настоящий медвежий угол! Только представьте: целый город, свыше тысячи мужчин, женщин и детей. Сам я там не был, зато истории слышал. Городишко жил, как и сто лет назад: про драконов местные даже не слыхали. Славные недалекие люди, не нужно им ни заборов, ни прожекторов. Гостям рады, но шум просят не поднимать и дверью не хлопать. Комбат предложил эвакуацию, но местные вежливо отказались. Впрочем, транспорта у Третьего батальона было в обрез и перетащить всех в Кервилл они бы все равно не смогли. Короче, абсурд полнейший: люди не пожелали спастись. Комбат оставил в Хомере отряд, а сам повел людей на север в Уичито, где им и надрали задницы. Половина батальона погибла, остальные погнали обратно в Хомер. Там их ждал сюрприз: город опустел.

– Что значит опустел? – уточнил Питер.

– То и значит, – насупился Ворхис. – В городе не осталось ни души. Исчезли все, включая бойцов отряда. Не обнаружили ни трупов, ни следов погрома – в домах полный порядок. Кое-где даже столы к ужину накрыли.

«Странная история, – подумал Питер. – Только при чем тут Гавань?»

– Может, люди перебрались в место поспокойнее? – вслух предположил он.

– Возможно. А может, драконы напали и утащили их так быстро, что никто посуду вымыть не успел. В общем, точно я не знаю, но скажу следующее: тридцать лет назад, когда из Кервилла выслали Первый экспедиционный батальон, драконы попадались на каждом шагу. В самом прямом смысле: если пропадало не больше пятерых, день считался удачным. После того как исчез Коффи и его люди, многие решили: все, дело труба. Экспедиционную армию фактически распустили. Найлза Коффи считали живой легендой, а он сгинул! В ту пору без приключений и до уборной нельзя было добежать, а вы вон из Калифорнии умудрились добраться…

Питер взглянул на Грира, который кивком подтвердил правоту генерала, а потом – снова на Ворхиса.

– Хотите сказать, вирусоносители вымирают?

– Нет, если знаешь, где искать, их предостаточно. Я о другом… Что-то изменилось. За последние пять лет из Кервилла ушли две колонны транспортного снабжения: одна в Хатчинсон, штат Канзас, другая через Нью-Мексико в Колорадо. Увиденное наводит на мысль, что сейчас драконы живут не в одиночку, а стаями, причем многие глубоко под землей – в шахтах, пещерах, бункерах вроде того, что нашли вы. Порой даже не зарываются, а замуровываются – без лома к ним не проникнешь. Города, особенно те, где уцелели здания, всегда кишели драконами, а теперь эти твари встречаются и в сельской местности, хотя раньше там было спокойно.

– А как насчет Кервилла? Почему там спокойно и безопасно?

– Не на сто процентов, – нахмурился генерал. – Бо́льшую часть Техаса безопасной и с натяжкой не назовешь. В Ларедо лучше не соваться, в Даллас – тоже. Хьюстон, вернее, то, что от него осталось, – настоящий рассадник вирусоносителей. Город отравлен нефтепродуктами, не представляю, как они там не дохнут. Сан-Антонио и Остин сровняли с землей еще в первую войну, Эль-Пасо тоже. Чертовы федералы пытались огнем с драконами бороться! Поэтому Техас и откололся, примерно в одно время с Калифорнией.

– Техас и Калифорния откололись? – непонимающе переспросил Питер.

– Ну да, – кивнул Ворхис, – от Союза. О независимости объявили. В Калифорнии поначалу велась настоящая война, с кровопролитием и человеческими жертвами, словно ни федералы, ни местные не понимали, где настоящий враг. В Техасе все прошло куда спокойнее. Вероятно, федералам не хотелось воевать на двух фронтах сразу. Губернатор взял под контроль все военные объекты, причем без особых проблем: армия США к тому времени стремительно разваливалась на части. Столицу перенесли в Кервилл и превратили город в крепость. По сути, получилось наподобие вашей Колонии с поправкой на огромное количество нефти. На юге, под Фрипортом, в кавернах соляных куполов хранится около пятисот миллионов баррелей, это бывший Стратегический нефтяной резерв США. Раз есть нефть, есть энергия; раз есть энергия, есть свет прожекторов. Помимо Кервилла, за стенами которого живет тридцать тысяч человек, у нас еще пятьдесят акров орошаемой земли и укрепленная электромагистраль, ведущая к действующему нефтеочистительному заводу на побережье.

– На побережье… – с благоговейным страхом повторил Питер. – Вы имеете в виду океан?

– Мексиканский залив. Называть его океаном – явная лесть, скорее, это огромная ядовитая лужа: морские платформы до сих пор качают нефть, из болот Нового, да еще течением всякую дрянь наносит: танкеры, грузовые судна – выбирай, не хочу. Кое-где залив можно чуть ли не вброд перейти!

– Но раз есть корабли, можно уплыть в Европу! – вырвалось у Питера.

– Теоретически – да, но я не советую. Барьер-то как преодолеть?

– Мины, – коротко пояснил Грир.

– Именно, – кивнул Ворхис, – в огромном количестве. В конце войны страны – участницы НАТО, наши так называемые союзники, поднатужились и сделали последнюю попытку сдержать инфекцию – закидали бомбами прибрежную зону, уничтожили все, что было на воде или поблизости от нее. А под занавес, чтобы хлопнуть дверью, заложили мины. Руины авиабазы ВМС в Корпус-Кристи красноречиво об этом напоминают.

Питеру вспомнились истории о месте под названием Лонг-Бич и океане, которые рассказывал отец. В них упоминались ржавые остовы больших кораблей, грибами вырастающие из бескрайней синевы океана. Они с Тео ни разу не задумались, откуда эти корабли. Они жили в мире без прошлого, в мире, где все воспринималось как есть, а суть вещей никого не интересовала. Сейчас, беседуя с Ворхисом и Гриром, Питер напоминал себе ребенка, впервые сложившего из букв слова и предложения.

– А что дальше на восток? – спросил он. – Туда кого-то отправляли?

Ворхис покачал головой.

– Нет, туда давно никого не отправляли. Первый экспедиционный батальон послал два отряда: один на север, через Шривпорт, в глубь Луизианы, второй – через Миссури к Сент-Луису. Ни один не вернулся. Может, когда-нибудь снова соберемся… – Генерал пожал плечами. – Пока у нас есть только Техас.

– Мне бы хотелось увидеть Кервилл, – медленно произнес Питер.

– Обязательно увидите, если поедете с транспортной колонной. – Ворхис позволил себе редкую улыбку.

Ответ Ворхису Питер до сих пор не дал и не представлял, что делать. Они нашли безопасное место, нашли прожекторы, наконец-то нашли армию. Питер не сомневался: пусть не раньше весны, но генерал обязательно снарядит экспедицию и эвакуирует обитателей Колонии. Другими словами, они разыскали то, что хотели, даже больше чем разыскали! Просить друзей продолжить путь казалось неоправданным риском. Да и без Алиши… Почему бы не согласиться и таким образом не поставить на путешествии точку?

Позволив себе немного малодушия, Питер всякий раз думал об Эми. Алиша говорила правильно: отряд почти у цели, он до конца жизни себе не простит, если сейчас повернет обратно. Майкл попытался поймать сигнал с помощью радиостанции из генеральской палатки, но местная аппаратура оказалась коротковолновой и в горах совершенно бесполезной. В итоге Ворхис заявил: истории Питера он верит, но сигнал может означать что угодно.

– От военных осталась куча всякой всячины и от гражданских тоже. Майор не даст солгать: чего мы только не видели! Нельзя же за каждым писком гоняться! – В Ворхисе говорила усталость умудренного опытом человека. – Может, ваша Эми и впрямь столетняя, может, нет. Лично я вижу насмерть перепуганную пятнадцатилетнюю девчонку. Все на свете не объяснить. По мне, она бедный исстрадавшийся ребенок, который чудом выжил среди драконов и набрел на вашу Колонию.

– А как насчет передатчика в ее шее?

– Да, как насчет него? – Ворхис не подначивал, судя по тону, он лишь констатировал факты. – Вдруг она русская или китаянка? Если они не вымерли, то вполне могут появиться среди нас, мы давно ждем.

– Так они не вымерли?

Ворхис с Гриром настороженно переглянулись.

– Откровенно говоря, мы не знаем. Одни считают, что карантин сделал свое дело и весь остальной мир живет себе припеваючи. Тогда возникает вопрос, почему мы ничего по радио не слышим? Тут, конечно, есть варианты: например, помимо мин, друзья по НАТО воздвигли какой-нибудь электронный барьер. Другие – подавляющее большинство и я в их числе – уверены, что все остальные вымерли. Заметьте, это лишь догадки, но, говорят, карантин соблюдался не так строго, как многие думают. Через пять лет после начала эпидемии континентальная часть США практически обезлюдела: налетай-выбирай! Хочешь – золотой запас в Форт-Ноксе, хочешь – содержимое хранилища Федерального резервного банка. Музеи, ювелирные, центры выдачи кредитов – все же без присмотра осталось, только руку протяни! Но главную ценность, безусловно, представлял ракетно-ядерный арсенал: более десяти тысяч единиц, любая из которых в отсутствие США могла серьезно изменить соотношение сил в мире. По мне, вопрос не в том, навещали ли нас гости-мародеры, а в том, кто именно и сколько их было. Вероятнее всего, они увезли вирус с собой.

Питер не спеша обдумывал услышанное. Из слов Ворхиса следовало, что мир совершенно пуст.

– Уверен, Эми не собирается ничего красть, – наконец проговорил он.

– Я тоже в этом уверен. Эми – ребенок, как она выжила среди призраков – загадка. Может, она найдет способ вам объяснить?

– Она уже объяснила.

– Это ваше мнение, и я спорить не стану, лучше расскажу одну историю. Мальчишкой я знал безумную старуху, которая жила в лачуге неподалеку от нашего поселка, – иначе как трущобами его не назовешь. Сущая ведьма – высохшая, сморщенная, она держала добрую сотню кошек, поэтому ее лачуга насквозь провоняла кошачьей мочой. Так вот, ведьма утверждала, что слышит мысли драконов. Разумеется, дети (в том числе и я) безбожно ее дразнили, хотя сами ходили за ней по пятам. За такое потом стыдно становится, а в детстве все как с гуся вода! В вашей Колонии старуху назвали бы Приблудшей: в один прекрасный день она постучалась в ворота поселка. Подобные истории все время на слуху: в основном их рассказывают старики и полоумные прорицатели. От детей и подростков вроде вашей Эми я их еще не слышал. Впрочем, говорю же, история далеко не новая.

Грир подался вперед.

– А что с ней стало? – с неожиданным интересом спросил он.

– С ведьмой? – Роясь в памяти, генерал задумчиво чесал подбородок. – Копыта откинула, повесилась в своей пропахшей кошачьей мочой конуре. – Грир с Питером промолчали, и генерал продолжил: – Не стоит придавать подобным вещам слишком большое значение. По крайней мере, нам не стоит. Вот и майор со мной согласится. Задача Батальона – истреблять драконов, разыскивать горячие точки, то есть их логова, и проводить зачистку. Возможно, однажды наши потуги к чему-нибудь приведут, только я вряд ли доживу до того светлого дня. – Генерал встал из-за стола, следом за ним поднялся Грир. Разговор закончился, во всяком случае пока. – Джексон, подумайте-таки над моим предложением. Почему бы вам не вернуться домой? Вы это заслужили.

Питер еще до двери не дошел, а Грир с Ворхисом уже склонились над большой картой.

– Что-то еще? – недовольно спросил генерал.

– Я только… – Что же он собирался спросить? – Я только хотел узнать про Алишу. Как у нее дела?

– С ней все в порядке, Питер. Не знаю, каким образом, но Коффи вымуштровал ее на славу. Сейчас вы ее не узнаете.

– Мне бы хотелось ее увидеть, – с болью в голосе проговорил Питер.

– Да, понимаю, только время не самое подходящее. – Питер все не уходил, и Ворхис с едва скрытым раздражением осведомился: – Еще что-то?

Питер покачал головой:

– Просто передайте, что я про нее спрашивал.

– Обязательно, сынок.

Питер, наконец, выбрался из палатки. Сгущались сумерки. Дождь перестал, но сырость пронизывала до самых костей. Над горами за территорией гарнизона плыла полоса густого тумана. Грязь, какая же здесь грязь! Питер поплотнее закутался в куртку и зашагал от палатки к столовой, где за длинным столом сидел Холлис и с явной неохотой запихивал в рот фасоль. За соседними столиками ужинали солдаты и негромко переговаривались. Питер взял обшарпанный пластиковый поднос и подошел к скучающему в одиночестве Холлису.

– Тут свободно?

– Тут все занято, – буркнул Холлис. – Меня из милости пустили!

Питер сел рядышком. Он прекрасно понимал, о чем говорит Холлис. Обитатели гарнизона воспринимали их как никчемных дармоедов, не имеющих никаких обязанностей. Сару с Эми поселили, а на деле сослали в отдельную палатку, но и сам Питер, несмотря на относительную свободу передвижения, чувствовал себя, как в западне. Солдаты их демонстративно не замечали, заранее решив: чужаки в гарнизоне не задержатся, поэтому их внимания не стоят.

Питер пересказал Холлису все, что услышал от Ворхиса с Гриром, и задал единственный интересующий его вопрос:

– Не видел ее?

– Сегодня утром видел с отрядом Рейми.

Отряд Рейми и еще пять других занимались ближней разведкой юго-восточных земель. Питер спросил Грира, когда вернется отряд, и получил расплывчатый ответ: «Когда получится».

– Как она выглядит?

– Как одна из них, – отозвался Холлис, а потом добавил: – Я помахал, но, по-моему, она не заметила. Знаешь, как они ее зовут?

Питер покачал головой.

– Последний экспедиционный. То еще прозвище, язык сломаешь!

Оба замолчали: говорить было не о чем. Питер никак не мог привыкнуть к отсутствию Алиши: без нее он был как без рук. Разве сможет он не думать о ней? Увы, нет: ни сегодня, ни завтра – вообще никогда.

– Ворхис с Гриром не поверили моему рассказу об Эми.

– А ты сам бы поверил в подобное?

– Нет, – покачал головой Питер.

Возникла очередная пауза.

– Об эвакуации что думаешь? – спросил Холлис.

Из-за дождей отправку батальона отложили еще на неделю.

– Ворхис откровенно настаивает, чтобы мы согласились. Возможно, он прав.

– Но ты с ним не согласен, – догадался Холлис. Реакции не последовало, и он добавил: – Насчет меня не сомневайся: куда скажешь, туда пойду.

– С каких пор я за главного? Почему я должен за всех решать?

– Я и не говорил, что ты за главного. По-моему, это само собой ясно. Не решил так не решил, ничего страшного. Время есть: дожди еще не кончились.

Питеру стало стыдно: в гарнизон их привели несколько дней назад, а он так и не сказал Холлису, что в курсе их отношений с Сарой. В отсутствие Алиши он не находил в себе сил признать, что сила, изначально сплачивавшая отряд, угасает. Их с Майклом и Холлисом поселили рядом с палаткой, где девушки убивали время за игрой в карты. Питер уже дважды просыпался среди ночи и замечал, что койка Холлиса пустует, но утром всякий раз видел приятеля мирно спящим. Ради кого этот спектакль: ради него или ради Майкла – он ведь как-никак младший брат Сары? Что касается Эми, дня два она заметно нервничала и боялась солдат, которые сопровождали их и в столовую, и в уборную, а потом успокоилась. Она была готова ждать, но надеялась, что в итоге путешествие продолжится. «Скоро пойдем дальше? – звенящим от нетерпения голоском спросила она. – Так хочется увидеть снег!» «Не знаю, Эми, – ответил Питер. – Дожди перестанут, тогда и решим». Вроде бы правда, но каждое слово звучало неискренне, даже лживо.

– Поешь, – посоветовал Холлис, покосившись на тарелку Питера.

– Не хочется…

К столу подлетел Майкл в промокшем пончо. Судя по количеству еды на подносе, он аппетит не потерял. Вполне объяснимо: ему единственному из всего отряда Ворхис нашел задание – направил в гараж готовить машины к предстоящей поездке. Майкл буквально накинулся на еду – собирал фасоль не только вилкой, но и куском кукурузной лепешки, и грязными руками.

– Что стряслось? – едва дожевав хлеб с фасолью, спросил он. – Из-за чего лица кислые?

Мимо прошел лопоухий солдат с блестящей, покрытой нежнейшим пушком лысиной.

– Эй, Шпиндель! – позвал он.

– Привет, Санчо! – радостно воскликнул Майкл. – Как дела?

– Нормально. Слушай, пошли вечером с нами!

– Конечно! – просиял Майкл. – Куда и во сколько?

– Подгребай сюда же к семи. – Санчо взглянул на Питера с Холлисом, словно только что их заметил. – И вы, бомжи, тоже приходите, если есть желание.

К новому слову Питер так и не привык и всегда чувствовал в нем насмешку.

– Куда приходить? – уточнил он.

– Спасибо, Санчо! – поблагодарил Майкл. – Думаю, к семи с работой разделаюсь.

Стоило солдату отойти, Питер искоса посмотрел на Майкла: тот поспешно доедал фасоль.

– Шпиндель, значит?

– Ну да! Шпиндель, Штепсель, какая разница? – Майкл собрал лепешкой остатки подливы. – Питер, они нормальные ребята.

– Разве я говорил, что они ненормальные?

– А что здесь будет в семь? – полюбопытствовал Холлис.

– Да так… – Майкл многозначительно пожал плечами, но тут же зарделся. – Странно, что вам никто не объяснил. Сегодня кино покажут.

* * *

К половине седьмого из столовой убрали все столы, а скамьи составили рядами. К вечеру стало прохладнее и суше: дождевую влагу унес ветер. Собравшихся у входа солдат как подменили: они шутили, болтали, угощались самогоном из фляги. Питер с Холлисом устроились в глубине обеденного зала лицом к большому листу беленой фанеры, а Майкл сел где-то впереди с новыми друзьями из гаража.

Майкл на пальцах объяснил, как работает кинопроектор, но Питер не понял и половины, поэтому нелогичный, с его точки зрения, процесс немного пугал. Проектор, который стоял на высоком столе за их с Холлисом спинами, должен был направить на экран луч с движущимися картинками. Но откуда, в таком случае, картинки? Если это отражения, что они отражают? Входную дверь оставили открытой, и от проектора к одному из генераторов тянулся длинный кабель. Питер подумал, что тратить драгоценное топливо на непонятные забавы – настоящее расточительство. Наконец под одобрительные вопли солдат вперед выступил майор Грир, и Питер невольно заразился детским волнением: сейчас случится чудо!

Грир поднял руку, пытаясь утихомирить собравшихся, но они завопили еще громче.

– Заткнитесь вы, укушенцы!

– Ведите сюда графа! – выкрикнул кто-то из центра зала.

Поднялся галдеж. Грир растянул губы в снисходительной улыбке, позволяя вымуштрованным солдатам расслабиться. Питер провел с майором достаточно времени, чтобы понять: это неспроста.

Когда вопли стихли, Грир откашлялся.

– Ну вот, поорали, и хватит. Хочу сделать объявление. Знаю, северные леса всем очень нравятся…

– Не то слово!

Грир обжег крикуна недовольным взглядом:

– Манси, перебей меня еще раз, и будешь целый месяц уборные драить!

– Сэр, я же только сказал, что рад-радешенек крошить местных драконов!

Толпа взорвалась хохотом, и Грир спустил это на тормозах.

– Я как раз говорил, что с изменением погоды появились новости, верно, генерал?

Стоявший у стены Ворхис подошел к майору:

– Спасибо, майор Грир. Добрый вечер, Второй батальон!

– Добрый вечер, сэр! – хором прокричали солдаты.

– Похоже, дожди дали нам небольшую передышку. Завтра к пяти утра всем позавтракать и поступить в распоряжение командиров своих отрядов. До рассвета мы должны полностью собраться. Как только вернется Синий разведотряд, сразу уходим на юг. Вопросы есть?

Один солдат поднял руку, и Питер узнал Санчо, который разговаривал с Майклом в столовой.

– Сэр, а как насчет бронетехники? Она по грязи не проедет.

– Бронетехнику решено оставить здесь. В путь двинемся налегке. Еще вопросы?

Солдаты молчали.

– Вот и славно! Приятного просмотра!

Фонари погасли, и в глубине зала застрекотал кинопроектор. «Пора принимать решение», – подумал Питер. Неделя в гарнизоне пролетела быстро и незаметно… На соседнюю скамейку кто-то сел. Надо же, Сара, а рядом с ней Эми, для тепла закутавшаяся в темное шерстяное покрывало.

– Вам сюда нельзя! – шепнул Питер.

– К черту запреты! – спокойно отозвалась Сара. – Думаешь, я пропущу такое?

На экране вспыхнул свет, замелькали обведенные кружком цифры – 5, 4, 3, 2, 1, и пошли слова:

Карл Леммле представляет

«ДРАКУЛА»

По Мотивам Романа

БРЭМА СТОКЕРА

Сценарий Гамильтона Дина И Джона Л. Балдерстона

Режиссер Тод Браунинг

Солдаты зааплодировали, а на экране возникла запряженная лошадьми карета. Невероятно, но карета двигалась: лошади везли ее по горной дороге. Изображение состояло из оттенков серого и цветовой гаммой напоминало полузабытый сон.

– Драконы и Дракула как-то связаны? – нахмурившись, спросил Холлис.

– Включите звук! – потребовал кто-то, и остальные моментально подхватили: – Звук! Звук! Звук!

Оператор лихорадочно крутил ручки проектора, проверял, не отошли ли провода, а потом метнулся к металлической коробке под экраном.

– Тише вы! Кажется, вот в чем дело…

Громко затрещало статическое электричество, и Питер, завороженный происходящим на экране – карета въезжала в деревню, навстречу ей бежали люди, – так и подскочил на стуле. Тут он понял, что произошло и какую роль играла коробка под экраном. Копыта цокали, пружины кареты скрипели, жители деревни разговаривали на странном, никогда не слышанном прежде языке, – изображение было не просто картинками, а чем-то живым, обладающим собственным голосом.

На экране мужчина в белой шляпе махал тростью на кучера. Едва он открыл рот, чтобы заговорить, солдаты подсказали ему дружным хором:

– Багаж не выгружайте! Сегодня вечером я отправляюсь в ущелье Борго!

Солдаты радостно загудели. Питер взглянул на Холлиса: тот впился глазами в экран, а на озаренном белым светом проектора лице читалось восхищение. Сара и Эми, судя по виду, тоже были в полном восторге.

На экране усатый здоровяк переговорил с кучером – что за язык, что за тарабарщина? – потом повернулся к высокому типу в шляпе и сказал (хором с солдатами, которые знали каждое слово наизусть):

– Ваш кучер бояться… Ваш кучер есть хороший человек. Он просить вас дождаться рассвет!

Тип в шляпе надменно замахал тростью.

– Исключено! В полночь в ущелье Борго меня ждет карета.

– В ущелье Борго? Чья это карета?

– Графа Дракулы, разумеется!

Глаза здоровяка расширились от ужаса.

– Д-дракулы?

– Не суйся туда, Ренфилд! – выкрикнул кто-то из солдат, и все захохотали.

«Это как история из старых книг!» – догадался Питер. Когда он жил в Инкубаторе, Учительница усаживала Маленьких в круг и читала вслух. Люди на экране явно притворялись – их мимика и движения были неестественными, совсем как голос Учительницы, когда она изображала голоса героев. Усатый здоровяк знал что-то неведомое типу с тростью: в ущелье того поджидала опасность. Вопреки предупреждениям мужчина в шляпе продолжил путь. Во тьме карета ползла вверх по горной дороге, к большому, обнесенному стеной строению с башенками. Даже луна светила зловеще, и что скрывается за высокой стеной, не вызывало сомнений. Усатый прямо сказал: там вампирье логово. Вампиры… Слово старое, но Питер его знал в первую очередь по любимому в Колонии ругательству. «Сейчас налетят пикировщики и порвут этого идиота в клочья», – подумал Питер, но ничего подобного не случилось. Ренфилд вышел из кареты и увидел, что кучер исчез. Тяжелая скрипучая дверь отворилась сама, заманив Ренфилда в огромный, напоминающий пещеру зал. Неосторожный, до нелепого наивный, он попятился к величественной каменной лестнице, по которой спускался некто облаченный в длинную накидку со свечой в руке. Когда облаченный в накидку достиг последней ступеньки, Ренфилд обернулся и сделал такие глаза, словно наткнулся на целую стаю вирусоносителей, а не на бледного худого типа.

– Я Дррракккула!

Столовую снова огласили крики, свист, вопли. «На, граф, сожри!» – вскочив, завопил кто-то из сидевших впереди. В луче проектора сверкнула сталь – нож звякнул и по самую рукоять вошел в грудь облаченного в накидку, который, как ни странно, не обратил на это ни малейшего внимания.

– Манси, урод, ты что творишь?! – завопил оператор.

– Убери нож! – крикнули из зала. – Смотреть мешает!

Злобы в голосах не было: проделка показалась всем забавной. Под свист и улюлюканье Манси подскочил к экрану – изображение поплыло прямо по нему! – выдернул нож, ухмыльнулся и отвесил поклон.

Вопреки бесконечным паузам, гоготу и насмешливым воплям солдат, которые заранее выкрикивали каждую реплику, фильм затянул Питера. Он чувствовал, что плавный ход сюжета периодически нарушается: на месте мрачного замка вдруг появился плывущий по морю корабль, а на его месте чуть позже возник суетливый Лондон. Вот он, настоящий город из Старого мира! В Лондоне граф Дракула (по сути – тот же пикировщик, хотя на внешность – ничего общего) убивал женщин: сперва продавщицу цветов, затем спящую девушку с длинными локонами, обрамляющими неподвижное, как у куклы, лицо. Сам граф, его жертвы и остальные герои двигались медленно, словно в трансе, который никак не могли стряхнуть. В бледном лице Дракулы было что-то женственное, губы явно подкрасили, чтобы подчеркнуть их красивый изгиб, а когда он кого-нибудь кусал, зрителям приходилось чуть ли не по минуте смотреть на его глаза, в которых вспыхивал яркий, как пламя свечи, огонек.

Питер понимал: все это выдумка, всерьез воспринимать не стоит, тем не менее с каждой минутой все больше переживал за Мину, красавицу дочь доктора Сьюарда, которому принадлежала больница, санаторий, – неважно, как называлось то заведение. Минин муж, никчемный умник Харкер, помочь ей не мог и все бродил с потерянным видом, засунув руки в карманы. Единственной надеждой Мины был охотник на вампиров по имени Ван Хельсинг. Старик в очках с толстенными стеклами – таких охотников Питер еще не встречал. Над его напыщенными тирадами солдаты глумились больше всего. «Джентльмены, мы имеем дело с невообразимым! Сегодняшние суеверия завтра могут стать научно обоснованной реальностью!» Каждую такую фразу встречали улюлюканьем, хотя Питеру многие из них показались вполне разумными, особенно «Вампир – существо, продолжительность жизни которого увеличилась неестественным образом». Разве пикировщики не попадают под такое определение? И разве своевременная уловка с зеркальцем не перекликается со случившимся на кухне «Милагро»? По утверждению Ван Хельсинга, «вампир должен каждую ночь спать на родной земле», так не поэтому ли укушенные пикировщиками возвращаются домой? Порой фильм напоминал практическое руководство по борьбе с вирусоносителями. Интересно, фильм – сказка для взрослых или основан на реальных событиях?

Когда Дракула укусил красавицу Мину, Харкер с Ван Хельсингом преследовали его до самого логова – сырого подвала. Питер тотчас сообразил, что случится дальше: Харкер выследит Мину и, как подобает мужу, исполнит Долг милосердия. Питер приготовился к страшной сцене. Солдаты даже балагурить перестали – все как один притихли в предвкушении ужасного финала.

К сожалению, конец Питер так и не увидел: в столовую ворвался солдат.

– Включите свет! У ворот сигнал тревоги!

О фильме тотчас забыли: солдаты вскочили с мест и ринулись к двери, на ходу готовя ножи, пистолеты, винтовки. В суматохе кто-то запнулся о шнур проектора, и столовая погрузилась во мрак. Все бешено толкались и орали друг на друга. На улице затрещали выстрелы. Когда Питер вслед за солдатами выбрался из палатки, над размытым полем за воротами взмыли сигнальные ракеты.

– Что случилось? – спросил он Майкла, пробегающего мимо вместе с Санчо.

– Это Синий отряд! – не замедляя шаг, крикнул Майкл. – Скорее к воротам!

Хаос столовой моментально превратился в строжайший порядок: каждый знал, что делать. Солдаты разбились на группы: кто-то взбирался на мостки, кто-то залег у мешков с песком, лежавших у самых ворот, кто-то направлял прожекторы на размытое поле.

– Вон они, вон!

– Откройте ворота! – крикнул стоявший у стены Грир. – Откройте чертовы ворота!

Под шквалом заградительного огня в воздух взмыло пятеро солдат, держащих в руках веревки, которыми шкивы и блоки соединялись с петлями ворот. Питер глаз не мог отвести: слаженность потрясающая, такой в одночасье не добиться! Стоило солдатам приземлиться, ворота отворились. По озаренной прожекторами пустоши к гарнизону бежали шестеро, первой – Алиша. На бешеной скорости они влетели за ворота и кубарем покатились по земле. Укрывшиеся за мешками с песком тут же открыли огонь поверх их голов, но если за разведчиками и гнались вирусоносители, Питер ни одного не увидел. Выстрелы, крики, молниеносные движения напоминали вихрь: вот он пронесся, и ворота захлопнулись.

Ноги сами понесли Питера к Алише и остальным разведчикам. Запыхавшаяся девушка стояла на четвереньках. Пот смыл с лица маскировочную краску, бритая голова сияла в ярком свете прожекторов. Лиш присела на корточки и увидела Питера.

– Убирайся отсюда! – прошипела она. Заградительный огонь стихал: ослепленные прожекторами вирусоносители отступали. – Я серьезно! – процедила она. – Давай, давай!

Вокруг уже собралась толпа.

– Где Рейми? – расталкивая солдат, кричал Ворхис. – Мать вашу, где Рейми?!

– Убит, сэр.

Ворхис повернулся к скрючившейся на земле Алише.

– Джексон, вам здесь не место! – гневно объявил он, заметив Питера.

– Мы нашли его, сэр! – сказала Алиша. – Случайно натолкнулись. Сущее осиное гнездо, их там сотни!

– А ну по палаткам, живо! – скомандовал Ворхис, обращаясь к Холлису и остальным. Не дождавшись ответа, он снова повернулся к Алише. – Рядовой Донадио, докладывайте!

– Генерал Ворхис, мы нашли вход в рудник.

* * *

Вход в старый медный рудник, затерянный где-то в горах, батальон Ворхиса искал целое лето. Рудник считали одной из горячих точек, о которых говорил генерал, логовом, где спали вирусоносители. Солдаты изучали геологические карты, при помощи сетей следили за перемещением вирусоносителей и в результате сузили зону поиска до юго-восточного сектора, приречной зоны площадью около десяти квадратных миль. Синий отряд должен был сделать последнюю попытку найти рудник до эвакуации. Разыскали его по чистой случайности: на закате разведчики наткнулись на участок рыхлой почвы, и один солдат с криком провалился под землю. Из ямы вылез пикировщик и, прежде чем разведчики отступили в безопасное место, утащил еще двоих. Оставшиеся создали огневой рубеж, но осмелевшие от голода пикировщики муравьями поползли из ямы. Алых лучей заката они не боялись, и разведчики поняли: едва стемнеет, их перебьют и в гарнизоне не узнают, где рудник. Сигнальные ракеты позволят выиграть пару минут, но не больше. В итоге решили разделиться на две группы: первая со всех ног помчится в гарнизон, а вторая, во главе с лейтенантом Рейми, прикроет их, пока не сядет солнце и с последней сигнальной ракетой не погаснет надежда спастись.

Всю ночь гарнизон гудел словно улей. Настроение солдат явно изменилось: после месяцев ожидания и безрезультатных поисков логова драконов батальон Ворхиса готовился к битве. Майкла утащили в гараж – проверять автомобили, которые повезут взрывчатку, канистры с дизельным топливом и контейнеры с нитратом аммония. В лесу белые кристаллы выгрузят прямо в рудник вместе с большой связкой гранат. От взрыва много вирусоносителей погибнет, это сомнений не вызывало, но в каком месте из рудника выберутся уцелевшие? За сто лет рельеф мог измениться. Вдруг после оползня или землетрясения появились новые выходы? Пока один отряд закладывает взрывчатку, остальные станут искать эти самые лазейки.

Прожекторы погасли: забрезжил серый рассвет. За ночь похолодало, и лужи во дворе покрылись льдом. Грузовики и «хаммеры» были почти готовы к отправлению. Во дворе собрался весь батальон Ворхиса за исключением отряда, который оставляли охранять гарнизон. Алиша всю ночь провела в палатке генерала. Именно она привела уцелевших разведчиков в гарнизон, вспомнив маршрут, которым с друзьями шла вдоль реки. Сейчас они с Ворхисом изучали карту, разложенную на капоте «хаммера». Грир верхом на коне контролировал последний этап погрузки снаряжения. Наблюдая за происходящим со стороны, Питер чувствовал нарастающую тревогу. У него возникло сильное и абсолютно естественное желание примкнуть к батальону. Питер целую неделю провел в нерешительности: следовало продолжить путь, но как оставить Лиш? Сейчас, глядя на суетящихся солдат и Алишу в компании генерала, Питер понял, что определился. Люди Ворхиса отправляются на войну, и он хочет с ними.

– Майор, можно вас на два слова? – окликнул он Грира.

Судя по голосу и выражению лица, майору было явно не до него.

– В чем дело, Джексон? – глядя через плечо Питера, спросил он.

– Можно мне с вами?

– Гражданских не берем, – наконец удостоив его вниманием, ответил майор.

– Я могу ехать в хвосте колонны и выполнять любые поручения – на что-нибудь да сгожусь!

Грир снова посмотрел на грузовик: трое солдат и Майкл лебедкой поднимали в кузов канистры с топливом.

– Сержант! – рявкнул Грир, обращаясь к командиру отряда по фамилии Уидерс. – Не подмените меня ненадолго? Санчо, осторожнее с цепью, смотри, вся же перекрутилась!

– Есть, сэр! Виноват, сэр!

– Сынок, ты взрывчатку грузишь! Ради бога, осторожнее! – Грир повернулся к Питеру. – Пойдемте со мной! – Майор спешился и отвел Питера в сторону, где их никто не слышал. – Знаю, вы за нее переживаете. Да, я все понимаю! Если б решал я, то непременно взял бы вас с собой.

– Может, нам вместе поговорить с генералом…

– Ничего не получится! – На лице Грира мелькнула нерешительность. – Слушайте, вы нам про Эми рассказывали… В общем, хочу кое-чем поделиться. – Грир отвел взгляд и покачал головой. – Неужели я собираюсь это озвучить?! Наверное, в глуши пересидел! Как же это называется? Ну, когда кажется, что это ты уже видел, например, во сне? Есть специальное слово…

– Простите, сэр…

Грир упорно смотрел в сторону.

– Дежавю, вот как! Возникло оно сразу, как мы вас поймали. Сильное ощущение дежавю… Сейчас по мне не скажешь, но в детстве я был тощим, слабеньким и вечно болел. Родителей почти не помню: оба умерли, оставив меня сиротой в малышовом возрасте. Воспитывался я в приюте с пятьюдесятью другими ребятишками. Только представьте: места мало, у каждого сопли и грязные руки. В общем, какая только хворь ко мне не липла! Раз десять сестры-монахини крест на мне ставили. А что за сны мне снились в горячке, словами не передать! Я их толком и не помнил, лишь жуткое чувство того, что потерялся в темном безвременье. Но во тьме я был не один, хотя в памяти это всплыло лишь после того, как мы вас поймали. Какие глаза у вашей Эми! Думаете, я не заметил? Да я прямо там, в лесу, почувствовал себя шестилетним хлюпиком, бьющимся в горячечном бреду. Это она, ваша Эми была со мной в тех снах!

Разумеется, после такого откровения повисла тишина. По спине Питера побежали мурашки: история показалась знакомой.

– Вы говорили об этом Ворхису? – с дрожью в голосе спросил Питер.

– Шутите? Рассказать о таком генералу?! Сынок, считай, я и тебе-то ничего не рассказывал!

Грир схватил поводья и вскочил на коня, показывая, что разговор окончен.

– Теперь о том, почему вы не можете с нами ехать. Мы в гарнизон не вернемся. Красному отряду приказано эвакуировать вас в Розуэлл. Это, так сказать, официальная информация. Неофициально могу добавить: захотите продолжить свое путешествие – препятствовать никто не станет.

Майор пришпорил коня и поскакал в начало колонны. Заревели моторы, ворота отворились, и батальон медленно двинулся вперед. Алишу Питер не увидел: наверняка она была в одной из первых машин с Ворхисом.

Колонна давно исчезла из вида, когда к Питеру подошел Майкл.

– Не взяли, да?

Питер молча покачал головой.

– Меня тоже…

61

Два следующих дня они ждали. Гарнизон, в котором оставили лишь один отряд, казался пустым и заброшенным. Эми с Сарой разрешили свободно передвигаться по территории, только идти было некуда, а делать нечего. Эми погрузилась в полное молчание, и Питер начал сомневаться, что вообще слышал ее голос. Девочка день-деньской просиживала на койке и напряженно смотрела в пустоту. Наконец у Питера лопнуло терпение и он спросил, в чем дело.

– Они заблудились. В лесу… – пробормотала Эми, обращаясь то ли к Питеру, то ли к самой себе.

– Кто, Эми? Кто заблудился?

Казалось, девочка только тогда заметила его присутствие и вернулась из царства грез к реальности.

– Питер, мы скоро пойдем дальше? Я не хочу здесь задерживаться. Хочу скорее превратиться в снежного ангела, – беззаботно улыбнувшись, добавила она.

Это уже не сбивало с толку, не озадачивало, а откровенно бесило. Впервые с начала путешествия Питер по-настоящему разозлился на Эми. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким беспомощным: из-за собственной нерешительности потерял драгоценное время и попал в тупик. Разве может он пойти дальше, не убедившись, что Алиша жива и здорова? Питер бросился вон из палатки и стал наматывать круги по территории гарнизона. Настроение испортилось, разговаривать ни с кем не хотелось. Небо поражало чистейшей голубизной, на востоке холодно поблескивали покрытые льдом вершины. Неужели они останутся здесь навсегда?

На третье утро гарнизон разбудил рев моторов. Питер бросился к стене и поднялся на мостки. Командир отряда по имени Юстас смотрел в бинокль на южный сектор. Из всего отряда Юстас один снисходил до общения с никчемными бомжами, хотя старательно сводил разговоры к минимуму.

– Это они! – объявил Юстас. – Вижу, по крайней мере, несколько отрядов.

– Сколько именно? – уточнил Питер.

– Вроде бы два.

Вернувшиеся солдаты больше всего напоминали бродячих собак: грязные, истощенные, испуганные. Алиши среди них не было. Замыкал колонну майор Грир, который по-прежнему ехал верхом. Холлис с Майклом выбежали навстречу солдатам. Оцепеневший, ничего не видящий Грир спешился и, прежде чем заговорить, выпил полфляги воды.

– Мы первые? – спросил майор, словно не понимая, куда попал.

– Где Алиша? – спросил Питер.

– Господи, ну и жуть! Чертов холм полностью обвалился, эти твари полезли из всех дыр и взяли нас в кольцо.

Потерявший терпение Питер схватил Грира за шиворот и как следует встряхнул.

– Говори, где Алиша, мать твою!

Грир не сопротивлялся.

– Питер, я не знаю. В темноте отряды разделились. Алиша была с Ворхисом. Мы целый день прождали их на запасной позиции, но они так и не появились.

Снова ждать, снова задыхаться от собственного бессилия… К счастью, вскоре со стены послышался крик часового.

– Еще два отряда!

Измученный тревогой Питер был в столовой, когда услышал этот крик, и тотчас бросился к воротам. На территорию гарнизона въехал грузовик, тот самый, в котором везли взрывчатку, – в кузове до сих пор стояла лебедка с пустым крюком на цепи. Вернулось двадцать четыре солдата, то есть три отряда превратились в два. Среди них, оглушенных и раздавленных, Питер искал Алишу. Искал и не находил.

– Где рядовой Донадио? Кто-нибудь знает, что с ней случилось?

Никто не знал. Солдаты рассказывали ту же историю: в рудник заложили бомбу, она взорвалась, из-под земли полезли драконы, и во мраке все разбежались кто куда. Одни утверждали, что Ворхис погиб, другие – что примкнул к Синему отряду, а вот Алишу не видел никто.

Бесконечный день превратился в пытку. Питер мерил шагами плац. В отсутствие генерала батальоном командовал Грир как старший по званию. Он коротко переговорил с Питером, посоветовав не терять надежды. Дескать, знаний и опыта генералу не занимать, если кто и способен вернуть солдат в гарнизон живыми, то это Кертис Ворхис. Прозвучало убедительно, но в лице Грира читалось сомнение: он опасался, что Синий отряд уничтожен.

Надежда Питера погасла с последними лучами солнца. Когда он вернулся в палатку, Холлис с Майклом резались в карты. Увидев его, оба чуть не подпрыгнули.

– Просто время убиваем, – пожал плечами Холлис.

– Разве я что-то сказал?

Питер упал на койку и, даже не сняв сапоги, накрылся одеялом. Грязный, измученный беспокойством, он пребывал в каком-то трансе. Последние дни он почти не ел: в рот ничего не лезло. Палатку трепал по-зимнему холодный ветер. Уже проваливаясь в сон, Питер вспомнил последние слова Алиши: «Убирайся отсюда!»

Из объятий сна вырвал пронзительный крик.

– Питер, еще кто-то вернулся! – сообщил заглянувший в палатку Холлис.

Питер откинул одеяло и пулей вылетел из палатки. Надежда переросла в уверенность, и на полпути через освещенный прожекторами плац он уже знал, что увидит Алишу. Алиша вернулась!

Интуиция не подвела: у ворот стояла именно Алиша. Издали Питеру показалось, что она одна, но стоило приблизиться, он увидел второго солдата. Манси! Капрал стоял на коленях, выставив связанные в запястьях руки. Потное лицо сияло в свете прожекторов. Манси дрожал, но не от холода. На правой руке болталась грязная, покрасневшая от крови повязка. Солдаты обступили их с Алишей, но держались на безопасном расстоянии и почтительно молчали. К Алише подошел Грир.

– Генерал жив?

Алиша покачала головой.

Манси часто-часто дышал и старался не прижимать к себе окровавленную руку. Грир присел на корточки.

– Капрал Манси! – негромко позвал он.

– Да, сэр! – Манси медленно облизал пересохшие губы. – Прошу прощения, сэр!

– Все в порядке, сынок! Ты молодец!

– Как же я прозевал кусачего мерзавца? Глодал меня, как собака кость, пока Донадио его не прикончила! – Манси посмотрел на Алишу. – Глядя, как она дерется, в жизни не подумаешь, что это девушка. Я попросил ее связать меня и привести домой. Надеюсь, вы не против?

– Конечно, нет! Манси, вы же солдат Экспедиционного батальона, значит, имеете на это право.

Тело Манси трижды свела сильнейшая судорога. Он по-звериному оскалился, и солдаты машинально схватились за ножи. Грир не шелохнулся.

– Ну вот, мне пора, – проговорил Манси, когда судорога отпустила. В его глазах не было ни тени страха, лишь смирение и покой. Лицо мертвенно побледнело. Манси поднял связанные руки и вытер со лба пот. – Про драконову заразу нам правильно объясняли, все происходит именно так. Сэр, я предпочел бы нож: хочу чувствовать, как она из меня выходит.

– Хорошо, Манси! – одобрительно кивнул Грир.

– Если не возражаете, пусть это сделает Донадио. Мама всегда говорила: с кем придешь, с тем и танцуешь. Донадио привела меня домой, хотя могла запросто бросить в лесу. – У Манси задрожали веки, пот полился рекой. – Я очень рад, что служил под вашим командованием, сэр. Вашим и генерала Ворхиса. Я пришел специально, чтобы это сказать. А теперь мне пора.

Грир поднялся и отступил на несколько шагов. Солдаты вытянулись по стойке «смирно».

– Этот человек – солдат Экспедиционного батальона! – громко объявил Грир. – Проводим его в последний путь. Да здравствует капрал Манси! Гип, гип…

– Ура!

– Гип, гип…

– Ура!

– Гип, гип…

– Ура!

Грир передал Алише свой нож. Лицо девушки было абсолютно бесстрастным, как и пристало исполняющему долг солдату. Зажав нож в кулаке, она опустилась на колени перед Манси, который низко наклонил голову и положил руки на колени. Алиша прижалась лбом к потному лбу капрала, что-то шепнула, наверняка желая утешить. Наблюдая за ней, Питер чувствовал не ужас, а изумление. Время застыло: должно было случиться нечто, не вписывающееся в плавный ход событий, совершенно особенное, окончательное, безвозвратное, и смерть Манси станет лишь частью его значения.

Питер и оглянуться не успел, а все уже закончилось: нож по самую рукоять вонзился в грудь Манси. В глазах умирающего заблестели слезы. Алиша прижала ладони к его щекам и смотрела с нежностью, как мать на дитя. «Не бойся, ничего не бойся!» На губах Манси появилась кровавая пена. Он набрал в грудь побольше воздуха и задержал, словно это был не воздух, а нечто большее – свобода, избавление от забот и тревог. Бесчувственное тело начало падать, но Алиша крепко взяла его за плечи и опустила на землю – медленно, с бесконечной осторожностью.

* * *

Следующие два дня Алишу Питер не видел. Он хотел передать ей через Грира сообщение, но так и не придумал, что сказать. Пусть не сразу, но он понял горькую правду: у Алиши теперь новая жизнь, в которой ему места нет.

Вместе с генералом Ворхисом батальон потерял сорок шесть человек. Кто-то погиб, кто-то пополнил ряды вирусоносителей. В гарнизоне заговорили о том, чтобы выслать новый разведотряд, но Грир запретил. Мол, если они хотят соединиться с Третьим батальоном, времени в обрез. По его мнению, ждать дольше семидесяти двух часов ни в коем случае не следовало.

К концу второго дня сборы почти закончились. Провизию, снаряжение, оружие, даже палатки – все, кроме столовой, – свернули, упаковали и приготовили к отъезду. В гарнизоне оставляли прожекторы, топливные баки, которые почти опустели, и один «хаммер». Решили, что батальон отправится на юг двумя группами: небольшой разведотряд во главе с Алишей поедет верхом, остальные двинутся следом, пешком или на машинах. Алишу произвели в офицеры: в живых осталось лишь два командира отряда, общая численность батальона значительно уменьшилась, и Грир присвоил ей звание. Отныне она была лейтенант Донадио.

Грир также отменил приказ о сегрегации Сары и Эми: дескать, сейчас каждая пара рук на счету. Во время первой вылазки пострадали многие солдаты: кто порезался, кто поцарапался, кто ногу растянул. Были и раны посерьезнее: один сломал ключицу, а Санчо с Уидерсом сильно обожглись при взрыве. Два батальонных санитара погибли, поэтому раненых выхаживали Сара и Эми, стараясь подготовить их к путешествию на юг. Питера с Холлисом прикрепили к отряду, который собирал снаряжение. Следовало рассортировать содержимое двух больших палаток – что-то упаковать в дорогу, что-то спрятать в специальном укрытии. Майкл целыми днями пропадал в гараже, ночевал в казарме, а в столовой сидел рядом с другими смазчиками, которые звали его не иначе как Шпиндель.

Вопрос об эвакуации оставался открытым. Питер так и не дал Гриру ответ, потому что до сих пор не определился. Его решения ждали все: Сара, Холлис, Майкл и даже молчаливая Эми. Вслух об эвакуации они не заговаривали, но от этого проблема становилась еще очевиднее. Или друзья просто его избегали? Так или иначе, покидать гарнизон казалось еще опаснее, чем прежде. Грир предупредил: после взрыва рудника лес кишмя кишит вирусоносителями. Следующим летом батальон вернется в гарнизон. Не разумнее ли подождать до этого времени? Он доложит обо всем командованию и убедит отправить в Колорадо экспедицию. Что бы ни скрывалось на той горе, за год оно никуда не денется.

Вечером второго дня после возращения Алиши Питер заглянул в свою палатку. Холлис сидел на койке: на плечах теплая куртка, а в руках… неужели гитара?

– Где ты ее раздобыл?

Холлис медленно и сосредоточенно перебирал струны. Услышав Питера, он поднял голову и улыбнулся сквозь окладистую бороду, которая теперь скрывала пол-лица.

– У смазчика взял. Это новый приятель Майкла. – Холлис подул на пальцы и взял еще несколько нот, подбирая смутно знакомую Питеру мелодию. – Так давно не играл, что почти забыл как.

– Я и не знал, что ты умеешь.

– Ну, «умею» – это сильно сказано, вот Арло по-настоящему умел!

– Сыграй что-нибудь! – попросил Питер, устроившись на койке напротив.

– Я и песни-то позабыл. Хорошо, если парочку вспомню.

– Ну так сыграй, что вспомнишь!

Холлис пожал плечами, но был явно доволен, что его попросили.

– Ладно, мое дело предупредить!

Он подкрутил колки, настраивая инструмент, и заиграл. Питер не сразу сообразил, что слышит одну из смешных песенок, которую Арло пел Маленьким, потому что звучала она иначе. Вроде бы та самая песенка, но в исполнении Холлиса она получилась серьезнее и глубже. Питер лег на койку и растворился в щемящей грусти музыки. Стихли последние аккорды, а грусть осталась, эхом отражая ту, что жила в его сердце.

– Все в порядке, – проговорил Питер и, глубоко вздохнув, уставился на провисший потолок палатки. – Вам с Сарой нужно поехать с колонной. И Майкла возьмите: без него Сара с места не сдвинется. – Холлис промолчал, и Питер, опершись на локоть, повернулся к нему. – Слушай, все нормально. Я хочу, чтобы вы поехали.

– Теперь понимаю, о чем говорил Ворхис, когда нас сюда привели. Ну, про кровную клятву и разрыв с внешним миром. Я в солдаты больше не гожусь, да и не годился никогда. Питер, я очень ее люблю.

– Ты не должен ничего объяснять. Я рад за вас обоих, рад, что вы нашли друг друга.

– А что собираешься делать ты? – спросил Холлис.

Ответ был очевиден, тем не менее пришлось его озвучить.

– То, ради чего мы проделали такой путь.

К грусти Питера теперь примешивалось какое-то странное чувство. Неужели облегчение? Да, именно облегчение: неопределенность кончилась, он все решил. Может, в последнюю ночь дома отец испытывал то же самое? Глядя на дрожащий от ветра потолок, Питер вспомнил, что говорил Тео, когда они сидели в диспетчерской энергостанции и пили самогон: «Наш отец не умирать поехал. Те, кто так думает, совершенно его не понимали. Он уехал, потому что больше ни секунды не мог мучиться неизвестностью». «Это правда принесла облегчение!» – подумал Питер и очень обрадовался.

С улицы доносился гул генераторов и перекличка часовых. Еще одна ночь, и в гарнизоне воцарится тишина.

– Тебя ведь не отговорить от этой затеи?

Питер покачал головой:

– Лучше окажи мне услугу.

– Все, что угодно!

– Дай мне уйти одному.

* * *

Питер разыскал Грира в палатке Ворхиса. С тех пор как вернулась Алиша, они почти не разговаривали. Майор тяжело переживал неудавшийся рейд, и Питер благоразумно держал дистанцию, понимая, что Грира гнетет не только бремя ответственности за батальон. За долгие часы, проведенные в этой самой палатке, он почувствовал: Грир и Ворхис больше чем приятели. Сейчас майор горевал по погибшему другу.

В палатке горела лампа.

– Майор Грир!

– Да, войдите!

От натопленной печи было тепло и уютно. Майор в камуфляжных штанах и футболке сидел за столом Ворхиса и разбирал бумаги. Рядом на полу стоял большой ящик, наполовину полный личных вещей.

– Джексон, а я все думал, когда вы появитесь?! – Грир откинулся на спинку стула и протер покрасневшие глаза. – Вот, взгляните!

Он протянул верхний лист из лежавшей на столе стопки: портрет женщины и двух маленьких девочек, настолько четкий, что Питер сперва принял его за фотографию, которые делали в Старое время, но потом догадался – это рисунок углем. Портрет был поясной: женщина сидела, держа на коленях младшую девочку с нежными пухлыми щечками, а старшая стояла за ними, слева от женщины. Малышке Питер дал бы года три, а ее сестре – лет пять, не больше. Грир протянул еще несколько листов – на них изображалась та же троица в той же позе.

– Это Ворхис нарисовал?

Грир кивнул.

– В отличие от большинства, Кертис поступил на службу довольно поздно. Хотите верьте, хотите нет, но до батальона у него была жена, две дочери и своя ферма.

– Что с ними произошло?

– То, что неизменно происходит в таких случаях, – пожал плечами майор.

Питер снова вгляделся в рисунки. Сколько старания в каждом штрихе, в каждой детали: в лукавой улыбке женщины, в огромных, как у матери, глазах младшей девочки, и пышных, словно взъерошенных ветерком, кудрях старшей. Что кружится над портретами: серая пыль или пепел воспоминаний?

– Наверное, он нарисовал их, чтобы не забыть, – проговорил Грир.

Питеру вдруг стало неловко: что бы ни значили эти портреты, для чужих глаз они не предназначались.

– Майор, могу я спросить, зачем вы их мне показываете?

Грир аккуратно сложил рисунки в картонную папку и вернул в ящик.

– Говорят, человек жив до тех пор, пока его помнят. Теперь семью Кертиса будете помнить и вы. – Майор снял с шеи цепочку, на которой висел ключ, и запер ящик. – Но вы явились по другой причине. Вы решение приняли.

– Да, сэр. Завтра утром ухожу.

– Понятно, – задумчиво протянул майор, очевидно ожидавший чего-то подобного. – Все пятеро, надо полагать?

– Нет, Сара с Холлисом поедут с колонной. И Майкл тоже, хотя он еще об этом не знает.

– Получается, уходите вдвоем – вы и ваша загадочная девочка.

– Да, мы с Эми.

– Эми… – кивнул Грир. Питер думал, майор начнет его отговаривать, но тот лишь предложил: – Возьмите моего коня. Он надежный, не подведет. Я распоряжусь, чтобы часовые вас пропустили. Оружие понадобится?

– Да, если позволите забрать…

– Хорошо, об этом тоже распоряжусь.

– Спасибо, сэр! Большое спасибо за все.

– Бросьте, это мелочи! – Грир задумчиво смотрел на свои руки. – Понимаете ведь, что это самоубийство? Иначе и не скажешь, раз в одиночку на гору едете!

– Возможно. Но это самый оптимальный вариант.

Оба замолчали, без слов отдавая друг другу должное. Питер думал о том, как сильно ему будет не хватать мужественного, сдержанного Грира.

– Ну, тогда до свидания! – Грир поднялся и пожал Питеру руку. – Если попадете в Кервилл, обязательно разыщите меня. Хочу знать, чем он закончится.

– Чем что закончится?

По-прежнему сжимая руку Питера, майор улыбнулся:

– Сон, Питер, сон.

* * *

В казарме горел свет. За брезентовыми стенами гудели голоса. Питер машинально отметил: нормальной двери нет, постучать некуда. Однако стоило приблизиться, как из-за откидного полотнища выглянул закутавшийся в куртку солдат. Это же Уилко, он к гаражу прикреплен.

– Джексон! – окликнул Уилко, опасливо глядя на Питера. – Шпинделя здесь нет, он с ребятами цистерну заправляет. Я сам как раз туда собираюсь.

– Я ищу Лиш. – Перехватив недоуменный взгляд, Питер уточнил. – Лейтенанта Донадио.

– Не…

– Просто передайте, что я здесь.

Уилко пожал плечами и исчез в палатке. Питер обратился в слух, но за брезентовыми стенами повисла тишина. Ждать пришлось долго. Питер уже подумал, что Алиша не хочет его видеть, как она появилась.

Сказать, что Алиша выглядела по-другому, было бы неправильно: она просто стала другой. Вроде бы та же девушка, но, стоит присмотреться, замечаешь разительные перемены. Холодной ночью она была в штанах и тонкой футболке. На голове появился золотистый ежик: волосы немного отросли. Однако Питера смутила не мужская одежда и не бритый череп, а Алишина отстраненность: она стояла в двух шагах от него, а казалось, их разделяет пропасть.

– Слышал, тебе звание присвоили, – начал Питер. – Поздравляю!

Девушка молчала.

– Лиш…

– Питер, тебе нельзя сюда приходить. Мне нельзя с тобой разговаривать!

– Я хотел сказать, что все понял. Не сразу, но понял.

– Ясно… – Алиша зябко поежилась. – Что же тебя надоумило?

Ответил Питер не сразу. Все заготовленные фразы внезапно вылетели из головы. Причина крылась и в смерти Манси, и в отце, и в Эми, но главным образом в чем-то, не объяснимом словами. Поэтому Питер сказал то, что первым пришло в голову.

– Гитара Холлиса.

– У Холлиса есть гитара? – удивилась Алиша.

– Угу, кто-то из солдат подарил. – Питер покачал головой: нет смысла объяснять необъяснимое. – Прости, несу всякую чепуху!

Сердце заболело: Питер тосковал по человеку, которого еще не потерял.

– Спасибо, что сообщил. Все, мне пора!

– Лиш, подожди!

Девушка обернулась и изумленно вскинула брови.

– Почему ты мне раньше не говорила? Ну, про Полковника?

– Так ты за этим пришел? Чтобы про Полковника спросить? – Алиша вздохнула и отвела глаза, словно тут и обсуждать было нечего. – Потому что он не хотел, чтобы в Колонии знали, кто он.

– Почему?

– А что он мог рассказать? Питер, он всех людей растерял и, уверена, многое бы отдал, чтобы умереть вместе с ними! – Алиша вздохнула. – А в остальном… Он вырастил меня так, как умел. Поначалу слушать про приключения храбрецов в Темных землях, сражения с пикировщиками и смерть в бою было интересно. В слова клятвы я даже не вдумывалась, так, оттараторила, и все. Потом веселье кончилось: восьмилетней Полковник туннелем вывел меня за территорию Колонии и оставил в лесу. Представь себе, на целую ночь, без ножа, без арбалета!

– Черт подери! И что случилось?

– Ничего. Иначе я бы здесь не стояла! Я всю ночь сидела под деревом и рыдала в три ручья. До сих пор не понимаю, что именно проверял Полковник: мою смелость или мое везение.

«Лиш что-то недоговаривает», – подумал Питер, а вслух сказал:

– Он наверняка был неподалеку и следил за тобой.

– Не уверена. – Алиша посмотрела на зимнее небо. – Иногда думаю, что да, иногда, что нет. Ты не знал его так, как я. После той ночи я его возненавидела всем сердцем! Только со временем проходит и ненависть… – с горечью и безысходностью проговорила Алиша. – Очень надеюсь, когда-нибудь ты меня простишь! – Она всхлипнула и вытерла глаза. – Ну, хватит, и так слишком много наговорила! Спасибо, что все это время был моим другом.

Питер заглянул в ее покрасневшие от слез глаза и догадался: настоящей тайной Лиш был не Полковник, а он сам. Они оба прятали свои тайны не только друг от друга, но и от себя.

– Алиша, подожди… – потянулся к ней Питер.

– Не надо! – пробормотала она, но не отстранилась.

– Целых три дня я думал, что ты погибла, а меня рядом не было. – В горле Питера образовался огромный комок. – Я всегда думал, что буду рядом…

– Черт подери, Питер! – Алишу колотило, Питер физически чувствовал, как ей плохо. – Только не сейчас! Умоляю, только не сейчас. Уже поздно!

– Знаю…

– Не говори так, пожалуйста! Сам же сказал, что понял.

Он, действительно, понял. В этом простом факте заключался истинный смысл их отношений. Питер почувствовал глубокую благодарность, а вместе с ней порывом свежего зимнего воздуха душу наполнила определенность. Решение принято: он не станет бороться за Алишу.

Питер прижал девушку к себе. Он обнимал ее так же, как недавно в палатке Ворхиса она обнимала его – получилось прощание наоборот. Алиша замерла, потом снова расслабилась – казалось, она тает от его прикосновений.

– Ты уходишь, – шепнула она.

– Пообещай мне кое-что. Пообещай заботиться об остальных и доставить их в Розуэлл.

Питер не увидел, а скорее почувствовал: она кивнула.

– А кто о тебе позаботится?

Боже, как сильно он ее любит! Любит, а вслух сказать не может. Питер еще крепче прижал девушку к себе и закрыл глаза, чтобы сохранить это волшебное ощущение в памяти и унести с собой.

– Сколько могла, ты обо мне заботилась, верно? – Питер чуть отстранился, чтобы в последний раз заглянуть ей в глаза. – Спасибо, Лиш! Большое тебе спасибо! – Он быстро зашагал прочь, оставив девушку на ледяном ветру у притихшей казармы.

* * *

Как ни старался Питер, заснуть не получилось. В предрассветный час терпеть стало невмоготу – он соскользнул с койки и быстро собрал снаряжение. В холод пригодится все, что поможет сохранить тепло и сухость: одеяла, запасные носки, пончо, спальные мешки, брезент и прочная веревка. Возвращаясь из казармы накануне вечером, он заглянул на склад и стащил лопату, топорик и пару теплых курток. Холлис мирно посапывал, уткнувшись лицом в одеяло. Когда он проснется, Питер будет уже далеко.

Питер надел рюкзак и выбрался из палатки. Ледяной ветер тут же хлестнул по лицу и сбил дыхание. В гарнизоне было тихо и пусто, лишь у гаража сновали несколько солдат. Из столовой пахло дымом и теплой едой. У Питера заурчало в желудке, но времени на перекус не было.

В женской палатке он застал только Эми: Сара ночевала в лазарете с Санчо и другими ранеными. Девочка сидела на койке с рюкзаком на коленях, хотя Питер не просил ее собраться и быть готовой.

– Нам пора? – спросила Эми, подняв на него блестящие глаза.

– Да, пора.

Они быстро добрались до загона, где вместе с остальными лошадьми вороной мерин Грира принюхивался к холодному ветру. Питер вынес из сарая узду и теплую зимнюю попону. Очень хотелось взять и седло, но в седле вдвоем не поскачешь. Он связал рюкзаки и перекинул через холку коня. Надо же, всего пара минут, а пальцы уже задубели от холода! Питер подсадил Эми, вскарабкался на ограду загона, перелез на коня и погнал его к воротам. Заря только-только занималась: мрак рассевался, чернильное небо медленно серело. Повалил снег – в полутьме казалось, что хлопья возникают из пустоты.

Ворота охранял один часовой – лейтенант Юстас, который первым увидел вернувшихся из неудачного рейда.

– Майор велел пропустить вас и кое-что передать. – Юстас вынес из караульной сумку. – Сказал, пусть Джексон выберет, что захочет.

Питер спешился и открыл сумку. Винтовки, запасные обоймы, пара пистолетов и связка гранат – Питер перебирал их, не зная, на что решиться.

– Передайте майору мою благодарность и еще… – Он вытащил из-за пояса нож и вручил Юстасу. – Вот, подарок.

– Не понимаю, – нахмурился Юстас. – Вы нож мне отдаете?

– Возьмите, возьмите! – настаивал Питер.

Юстас принял нож осторожно, с явной опаской, и целую минуту разглядывал, словно диковинку из леса.

– Просто передайте майору Гриру. Он поймет, – заверил Питер и повернулся к Эми, которая подставила лицо снежным хлопьям. – Готова?

Девочка кивнула. Она улыбалась, а снежинки на ее ресницах и волосах сверкали, как алмазы. С помощью Юстаса Питер взобрался в седло и взял поводья. Ворота открылись. Питер в последний раз взглянул на казарму, но чуда не случилось. «Прощай! Прощай навсегда!» – подумал он и, пришпорив коня, погнал его навстречу рассвету.

Часть Х

Горный ангел

Один как перст в глуши

Я жизнь свою в сомненьях проведу.

Там лишь любовь меня найдет

На радость или на беду.

У. Рэли, «Гнездо Феникса»

62

К полудню они вернулись к реке. Ехали молча. Набирающий силу снегопад наполнял лес призрачным светом. У берегов река подмерзала, темная вода лениво текла по сузившемуся руслу. Эми прижалась к спине Питера и задремала, обвив тонкими руками его пояс. Питер чувствовал тепло девочки и мерное движение ее груди. Из ноздрей коня валил пар, пахнущий сеном и землей. В деревьях перекликались черные птицы, но их голоса заглушал вездесущий снег.

В снежной тишине нахлынули воспоминания – образы прошлого дымкой проплывали перед мысленным взором Питера. Вот мама незадолго до кончины: он заглянул к ней в спальню, увидел очки на прикроватном столике и почему-то сразу понял, что конец близок; вот Тео на энергостанции осматривает его распухшую лодыжку, а вот брат стоит на крыльце фермы вместе с Маусами и провожает их в путь; вот Тетушка на своей душной кухне, вот чашка с ее ужасным чаем; вот их отряд за день до отъезда из бункера: они пьют виски, смеются над шуткой Калеба и не подозревают, что ждет впереди; вот Сара утром после первого снегопада: сидит с дневником на коленях, щурится на солнце и говорит, что в лесу красиво; вот Алиша…

Алиша…

Они свернули на восток и из знакомого предгорья попали в объятия лесистых, одетых в белое гор. Снег пошел медленнее, прекратился, пошел снова. Начался подъем, и Питер сосредоточил внимание на малейших деталях: на медленном, но ритмичном шаге коня, на старых кожаных вожжах, которые сжимал в кулаке, на легком прикосновении волос Эми к своей шее… Почему-то все они казались неизбежными, как эпизоды сна, приснившегося много лет назад.

Когда стемнело, Питер расчистил на берегу место и соорудил из брезента навес. На сырых ветках костер не разведешь, но под раскидистыми кронами деревьев нашлось достаточно хвороста. Свой нож Питер подарил Гриру, но в рюкзаке лежал маленький складной ножичек, которым он открыл консервы. Они с Эми поужинали и заснули, прижавшись друг к другу, чтобы было теплее.

Проснулись окоченевшими. Снегопад закончился, небо стало пронзительно-голубым. Пока Эми разводила костер, Питер отправился на поиски коня, который ночью оборвал привязь и исчез. В любой другой день Питер бы запаниковал, но тем утром почему-то даже не встревожился. Коня он выследил ярдах в ста ниже по реке – вороной разворошил снег у замерзшей воды и щипал травку. Мешать не хотелось, и Питер немного постоял, наблюдая, как конь завтракает, а потом повел его в лагерь. Эми смешала сыроватые иголки с хворостом и сумела развести дымный костерок. Они съели по банке консервов, запили холодной водой из реки и погрелись у костра. Питер не спешил, предчувствуя, что это их последнее спокойное утро. Оставшийся на западе гарнизон наверняка опустел и затих: солдаты уже выступили на юг.

– По-моему, мы почти у цели, – сказал он Эми, взваливая рюкзаки на коня. – Осталось миль пять, не больше.

Девочка молча кивнула. Питер подвел вороного к поваленному непогодой дереву, вскарабкался на ствол, влез на коня, придвинул к себе рюкзаки и наклонился к Эми: давай, мол, садись.

– Скучаешь по друзьям? – спросила девочка.

Питер взглянул на заснеженные вершины деревьев. Утро выдалось на диву солнечным и безветренным.

– Да, скучаю. Но я справлюсь, ничего страшного.

* * *

Через некоторое время добрались до развилки. Вот уже несколько часов они скакали по дороге, точнее, по тому, что от нее осталось. Чувствовалось, что земля под снегом ровная и плотная, а по сторонам то и дело мелькали ржавые ограждения и указатели. Они углублялись в узкую долину, обрамленную высокими серыми скалами. Тут дорога разветвлялась: одна тропа бежала вдоль реки, другая пересекала ее по изогнутому мосту на облепленных снегом балках. На противоположном берегу дорога снова шла в гору и терялась среди деревьев.

– Куда сейчас? – спросил Питер.

– На тот берег, – после небольшой паузы ответила девочка.

Они спешились. Рыхлый снег доходил Питеру почти до колен. Ближе к берегу стало ясно: деревянное полотнище моста исчезло, вероятно, сгнило. До противоположного берега ярдов пятьдесят – по балкам они с Эми переберутся, а вот конь – точно нет.

– Уверена? – спросил Питер. Девочка стояла рядом, щурясь на ярком свету. Озябшие ладони она, как и Питер, прятала в рукавах.

Эми кивнула.

Питер опустил рюкзаки на снег. Привязывать коня к дереву, чтобы ждал их возвращения, рука не поднималась. Он не виноват, что не может перебраться через мост, не оставлять же его на верную гибель! Питер разнуздал вороного, хлопнул его по крупу и приказал: «Беги!» Никакой реакции. Пришлось хлопнуть сильнее: «Но! Но!» Потеряв терпение, Питер замахал руками и заорал во все горло: «Ну же, беги, беги!» Конь даже не шевельнулся, его большие блестящие глаза непонимающе смотрели на них с Эми.

– Упрямая скотинка, никак убегать не желает!

– Ты лучше спокойно объясни ему, чего именно хочешь.

– Эми, это же конь, а не человек!

Как ни странно, случившееся дальше не слишком удивило Питера: Эми подошла к вороному, обняла его за шею и заглянула в глаза. Конь беспокойно взбивал снег копытами, но от прикосновений Эми угомонился и вдохнул, широко раздув ноздри. Целую минуту девочка и конь стояли, не отрывая взгляд друг от друга. Наконец конь отступил на несколько шагов и медленно пошел в обратном направлении. Вот он пустился стремительным галопом и вскоре исчез за деревьями.

– Все, можно идти, – надев рюкзак, объявила Эми.

Ну что тут скажешь? Разумнее всего казалось промолчать.

Они быстро спустились к мосту. Озаренная солнцем вода сверкала так, что болели глаза, словно на пороге замерзания ее светоотражающие свойства многократно увеличились. Питер помог Эми перебраться через брешь между балками, передал ей рюкзаки и перелез сам.

Проще и безопаснее всего было двигаться по краю моста – держась за поручень, перебираться с балки на балку. Холодный металл обжигал руки, приходилось поторапливаться. Эми ловко и уверенно перепрыгивала с балки на балку. Питер едва за ней поспевал. Проблема заключалась не в прочности балок, а в том, что их покрывал тонкий слой льда, припорошенный снегом. Дважды Питер поскальзывался: ноги разъезжались, руки отчаянно цеплялись за холодный металл поручня. Не упадет он, ни за что не упадет! Быть в шаге от цели и утонуть в горной реке – ну уж нет, увольте! Когда добрались до противоположного берега, Питера колотил озноб, ладони онемели. Хотелось развести костер и согреться, но привал казался непозволительной роскошью: тени удлинились, короткий зимний день стремительно догорал.

За рекой начался подъем. Питер искренне надеялся, что там, куда они вот-вот попадут, найдется пристанище. Иначе до утра им не дотянуть: если не прикончат вирусоносители, мороз точно доконает. В такой холод главное двигаться. Эми уверенно шагала вперед, и Питер старался поддерживать темп. Разреженный воздух обжигал легкие, деревья стонали от ветра. Через некоторое время Питер обернулся – долина и ползущая по ней река остались далеко внизу. Они с Эми были в царстве теней, в зоне вечных сумерек, а за долиной уходящие на север и на восток горы купались в алых лучах заката. «Эми ведет меня на вершину мира, – подумал Питер. – На самую вершину мира».

С наступлением вечера Питер понял: они попали в настоящий лабиринт и то, что ему казалось вершиной, было лишь гребнем, одним из многих на пути к высшей точке горы. Холод и ветер делали каждый следующий ярд восхождения сложнее предыдущего. Чуть западнее начинался отвесный спуск – обрыв, иначе не скажешь. Питер промерз до мозга костей и отчаянно корил себя за то, что отпустил коня. В крайнем случае можно было вернуться к реке, перебраться через мост и… Мерин вполне мог и согреть их с Эми, и защитить от непогоды. Убить любимца Грира – настоящее преступление, еще пару часов назад Питер и думать о таком не мог, но сейчас, когда на горы надвигалась ночь, понял, что способен не только думать, но и совершить.

Эми неожиданно остановилась. Смертельно уставший Питер подошел к ней и стал жадно ловить воздух ртом. Здесь снега было меньше: его раздувал порывистый ветер. Девочка разглядывала ночное небо. Со стороны казалось, она пытается уловить далекий, едва различимый звук. Рюкзак и темные волосы облепил снег.

– В чем дело?

Теперь Эми смотрела на плотную массу деревьев слева, как раз напротив страшного обрыва.

– Нам туда.

«Зачем? Там же только деревья, снег и безжалостный ветер!» – про себя удивился Питер. В следующую секунду он разглядел в темном подлеске брешь, к которой уже спешила Эми. Вблизи Питер догадался, что перед ним калитка полуобвалившегося забора. Увитая густым плющом ограда тянулась вдоль леса по обе стороны от них. Разумеется, к зиме плющ сбросил листья, но облепивший плети снег скрывал забор не хуже, чем летом. Как давно они бредут мимо него, сами того не подозревая? За калиткой притаилась будочка, домом такую не назовешь: площадь не более пятидесяти квадратных футов, приоткрытая дверь держится на честном слове. Питер заглянул внутрь: снег, листья, по стенам грязные подтеки.

– Эми… – начал Питер, но девочка уже исчезла за деревьями. «Не отставать, ни в коем случае не отставать!» – приказал себе Питер и побрел следом. Эми не шла, а бежала. Сквозь пелену усталости и боль в окоченевших ногах пробилось ощущение: вот он, конец пути, совсем близко! Увы, силы стремительно таяли.

– Эми, подожди! – позвал он. Девочка точно не слышала. – Пожалуйста, подожди!

Эми обернулась.

– Ну куда ты спешишь?! – взмолился Питер. – Там же ничего нет!

– Есть, еще как есть! – звенящим от радости голосом возразила она.

– Где именно? – с неожиданной злостью спросил Питер. Он согнулся пополам и едва дышал. – Объясни мне где!

Эми посмотрела на темнеющее небо и зажмурилась.

– Повсюду, – ответила она. – Прислушайся!

Питер старательно напряг слух, растратив последние крупицы сил, но уловил лишь завывания ветра.

– Ничего, – раздосадованно проговорил он. – Эми, я ничего не… – Тут он услышал голос.

На заснеженной горе пели песню.

* * *

Сперва среди деревьев показалась антенна радиомаяка.

Лес поредел, и Эми с Питером вышли на поляну. Разрушенные здания и погребенные под снегом машины не оставляли сомнений: когда-то здесь жили люди. Радиомаяк, тонкую металлическую башню на четырех ножках, удерживали стальные тросы, утопленные в бетонном блоке. Маяк возвышался над широким углублением в земле, заваленным битым камнем, очевидно, фундаментом разрушенного здания. Венчал башню серый шар с шипами, чуть ниже в стороны расходились «лепестки», напоминающие лопасти весла. «Наверное, солнечные батареи», – подумал Питер и осторожно коснулся холодного металла башни. На одной из ножек-опор имелась надпись. Едва он стряхнул снег, проступили слова: «Инженерные войска сухопутных сил США».

– Эми… – окликнул Питер, но девочка снова исчезла за деревьями. Ветки еще качались, и Питер, твердо решив не отставать, пересек поляну и нырнул в подлесок. Здесь пение звучало громче, хотя слов Питер еще не разобрал. Казалось, ветер несет переливчатую мелодию со всех сторон. Пели где-то совсем близко! Деревья расступились – теперь их вершины не заслоняли небо. Питер увидел Эми и застыл как вкопанный.

Перед бревенчатым домиком спиной к ним стояла женщина. В окнах горел свет, из трубы вился дымок. Женщина отряхивала одеяло, а на натянутой между деревьями веревке сохли еще несколько. Неужели постиранное белье собирает? Собирает белье и поет… Густые темные волосы, в которых мелькали седые пряди, волнами ниспадали на плечи. Женщина куталась в тяжелую шерстяную накидку. Глядя на ее голые ноги, Питер поежился. «Она же в одних сандалиях! – удивился он. – Чуть ли не босиком по снегу ходит!»

Они с Эми приблизились на пару шагов, и Питер, наконец, разобрал слова песни. Низкий грудной голос женщины источал непостижимую умиротворенность. Она складывала одеяла в корзину и пела, совершенно не замечая присутствия гостей, которые стояли неподалеку.

Спи, дитя мое, спокойно

До утра.

Не тревожься ни о чем ты

До утра.

Сладкий сон к тебе придет и с собою заберет

До утра.

Даже солнышко заснуло

До утра.

И луна блестит на небе

До утра.

Ангелы на крыльях дивных унесут тебя в край мирный

До утра.

Спи, не бойся темноты

До утра.

Пусть хранит тебя сегодня, завтра и всегда

Наш Господь всесильный.

Спи, мой милый, до утра.

Проворные пальцы женщины замерли на веревке.

– Эми! – воскликнула она, обернувшись.

«Привлекательная, – отметил Питер, – а кожа темная, как у Тетушки. Сколько ей лет?» По миловидному широкоскулому лицу возраст не определялся: морщин не было, глаза блестели.

– Как я рада тебя видеть! – не проговорила, а словно пропела женщина, сияя от радости. Она подошла к девочке и с материнской нежностью взяла ее за руки. – Моя малышка выросла! – Тут она взглянула на Питера, словно заметила его лишь сейчас. – А это твой Питер! – Женщина изумленно покачала головой. – Именно такой, как я представляла. Помнишь, когда мы впервые встретились, я спросила, кто такой Питер. Ты была совсем крошкой!

По щекам девочки заструились слезы.

– Я его бросила!

– Тише, милая, тише! Все так, как должно быть.

– Он велел бежать без оглядки, и я бросила его, бросила!

Женщина сжала ладони Эми.

– Ты разыщешь его снова! За этим ведь пришла? Не я одна приглядывала за тобой все эти годы. В твоем сердце живет не только твоя печаль – в нем и его печаль, Эми. Он тоже по тебе тоскует.

Солнце село. Над домиком сгустился ледяной мрак. Питер неподвижно стоял на снегу, не в силах шевельнуться или сказать хоть слово. Он явно был частью происходящего на поляне, но какой именно?

– Скажите, пожалуйста, скажите, кто вы! – пролепетал Питер, едва к нему вернулся дар речи.

В темных глазах женщины вспыхнул озорной огонек.

– Ну как, Эми, скажем? Объясним Питеру, кто я такая?

Девочка кивнула, и на лице женщины расцвела лучезарная улыбка.

– Я та, которая тебя ждала. Я сестра Лейси Антуанетт Кудото.

63

Рядовой Санчо умирал.

Сара ехала в самом хвосте колонны. В крытом кузове большого грузовика были две полки, на которые положили раненых. В том же кузове везли столько снаряжения, что Сара едва протискивалась между ящиками. Второй раненый, Уидерс, пострадал не так сильно – обжег кисти и предплечья. Если не попадет инфекция, он выживет, а вот Санчо – вряд ли.

После того как в рудник бросили бомбу, что-то случилось. Возможно, трос где-то пережало или взрыватель не сработал – в общем, возникли проблемы. О дальнейших событиях Сара слышала обрывками и каждый раз немного по-новому. Санчо в страховочном поясе спустился в рудник, чтобы найти и устранить неисправность. То ли он уже поднялся на поверхность, то ли только поднимался, и Уидерс бежал, чтобы снять с него пояс, когда взорвалась канистра с топливом.

Санчо вспыхнул как факел. Сара без труда представляла, как пламя ползло от ног к голове, приваривая форму к телу. Чудо, что Санчо от шока не умер, но чудо ужасное. Господи, как он кричал, когда Сара с помощью двух солдат отдирала почерневшую форму, а вместе с ней почти всю кожу с ног и груди, обнажая алую плоть. Когда обрабатывала ожоги, Санчо снова кричал. Несмотря на старания Сары, раны на стопах и голенях загноились, и тошнотворно-сладкий запах паленой кожи смешался с запахом гнили. Грудь и руки обгорели полностью, а лицо цветом напоминало набухшую почку или ластик на карандаше. Едва Сара обработала ожоговую поверхность – процедура жуткая, иначе и не скажешь, – Санчо забылся беспокойным сном и глаза открывал, только чтобы попросить воды. К удивлению Сары, он пережил одну ночь, потом – еще одну. Перед отъездом она набралась смелости и сказала Гриру, что готова остаться в гарнизоне вместе с Санчо. Майор и слушать не желал, они, дескать, и так слишком много людей потеряли. «Постарайтесь ему помочь!» – сказал он.

Какое-то время колонна двигалась на восток, но теперь снова свернула на юг. Судя по тому, что жуткая тряска, прыжки по колдобинам и буксование среди талого снега закончились, они снова ехали по дороге. Сару мутило, от многочасовой качки болели кости, казалось, ей не согреться никогда. Колонна то и дело останавливалась, дожидаясь, пока разведотряд Алиши не доложит, что путь свободен. Грир заранее объявил: за первый день нужно добраться до Дуранго, где есть укрепленное место для ночлега – старый элеватор, – одно из девяти по дороге в Розуэлл.

Сара решила не злиться на Питера за то, что уехал тайком. Когда Холлис пришел в столовую и сообщил новость, она разозлилась, но Санчо с Уидерсом быстро отодвинули Питера на второй план. Да и, положа руку на сердце, она ждала если не конкретно отъезда Питера и Эми, то чего-то подобного. Они с Холлисом не раз говорили о том, чтобы отправиться с колонной, и у Сары неизменно возникало ощущение, что Питер с Эми к ним не присоединятся.

А вот Майкл разозлился. Какое там, в ярость пришел и хотел отправиться следом. Холлис чуть ли не силой его удержал. За последние месяцы Майкл изменился до неузнаваемости, он стал не просто смелым, а безрассудно храбрым. В отсутствие родителей Сара всегда чувствовала ответственность за младшего братишку, но в определенный момент позволила себе об этом забыть. Так, может, изменился не Майкл, а она сама?

Сара мечтала увидеть Кервилл. Город представлялся ей чудесным миражом, подумать только: тридцать тысяч человек! При одной мысли о подобном появлялась надежда, которую она потеряла в день, когда Учительница вывела ее из Инкубатора в разрушенный мир. Получается, мир вовсе не разрушен! Другими словами, права была не Учительница, а наивная девочка, которая спала в Большой комнате, качалась на спущенной шине, играла с друзьями и подставляла лицо ласковому солнцу. Права была маленькая Сара, верившая, что мир прекрасен и она станет его частью. Жить человеческой жизнью – разве это много? Сара не сомневалась: именно такая жизнь ждет ее в Кервилле, а рядом будет Холлис, ведь он любит ее и постоянно об этом говорит. Холлис открыл в ее душе некий шлюз, и чувства, которые она так долго сдерживала, хлынули рекой. В глуши Юты, когда они впервые вместе несли ночную вахту, Холлис опустил винтовку и поцеловал ее в губы. Слова любви он произносил тихо, сильно смущаясь. Но всякий раз, заглядывая ему в глаза, такие родные и близкие, Сара чувствовала: это не просто слова, а искреннее признание. Она поняла, что тоже любит его, сильно и навсегда. В судьбу Сара не верила – жизнь куда сложнее: каждый день идешь по краю обрыва, пока однажды не сорвешься в пропасть. Но, казалось, Холлиса ей послала сама судьба. Будто кто-то заранее написал сценарий и ей следовало лишь воплотить его в жизнь. Интересно, у родителей возникало такое ощущение? Сара старалась пореже вспоминать родителей, но в холодном кузове грузовика ей вдруг захотелось, чтобы мама была жива и они поговорили о Холлисе.

Простить их Сара не могла прежде всего из-за Майкла. Именно Майкл, бедный Майкл нашел их в то страшное утро. Ему в ту пору было одиннадцать, а Саре только исполнилось пятнадцать. Порой девушка думала, что отец с матерью ждали, когда она повзрослеет и будет в состоянии заботиться о брате. Тем утром Сару разбудили крики братишки. Она протерла глаза, сбежала по лестнице, заглянула в сарай за домом и… остолбенела. Майкл обнимал обоих за ноги, рыдал, умолял помочь, понимая: папа с мамой мертвы. В тот момент Сара чувствовала не ужас, не горе, а немое изумление самой сутью произошедшего. Перед ее мысленным взором промелькнул каждый этап ужасной сцены. Они взяли веревку и табуретки. Каждый накинул на шею петлю и шагнул с табуретки, чтобы петля затянулась. Они вместе сделали последний шаг? На счет три? Или сначала один, потом другой? «Сара, пожалуйста! Давай их спасем!» – рыдал Майкл, а она видела не его, а ужасную сцену. Накануне вечером мама испекла лепешки – сковорода так и осталась на кухонном столе. Сара отчаянно рылась в памяти: может, мама вела себя как-то иначе? Знала же, что готовит завтрак, который уже не съест, для детей, которых больше не увидит. Нет, ничего особенного не вспоминалось.

Словно выполняя последнюю волю родителей, они съели все лепешки до последней. К концу ужасного завтрака они с Майклом не сговариваясь решили: отныне Сара будет о нем заботиться, а о родителях они не станут говорить никогда.

Грузовик сбавил скорость. «Стоп!» – прокричали где-то впереди, а потом по снегу застучали копыта – мимо проскакал всадник. Сара поднялась и увидела, что Уидерс открыл глаза и озирается по сторонам. Перебинтованная рука неподвижно лежала на одеяле. Лицо блестело от пота.

– Уже приехали?

Сара коснулась его лба. Жара не было, напротив, кожа казалась чересчур холодной. Она достала флягу и налила в жадно раскрытый рот Уидерса немного воды. За день температура не поднялась, но выглядел Уидерс куда хуже и ослабел настолько, что едва мог поднять голову.

– Этот зуд с ума меня сводит! Под кожей будто муравьи ползают.

Сара закрыла флягу и отложила в сторону. Есть у Уидерса температура, или нет, цвет лица явно нездоровый.

– Это хороший признак. Значит, вы поправляетесь!

– Лучше я себя не чувствую. – Уидерс сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. – Клятые ожоги!

Санчо лежал на нижней полке, весь в повязках, неперебинтованным осталось только ярко-розовое лицо. Сара достала стетоскоп и приложила к его груди. Тоны сердца больше всего напоминали плеск воды в раскачивающейся фляге. Санчо страдал от обезвоживания, но при этом в легких скапливалась жидкость. Щеки несчастного пылали, от него, еще живого, отвратительно пахло гнилью. Сара поплотнее закутала Санчо в одеяло, смочила чистую тряпку и поднесла к его губам.

– Как у него дела? – спросил Уидерс с верхней полки.

Сара выпрямилась и посмотрела на него, не зная как ответить.

– Он не жилец? По вашему лицу вижу, что не жилец!

– Да, – кивнула Сара. – Боюсь, конец близок.

Уидерс закрыл глаза.

Сара надела куртку и выбралась из грузовика на залитый солнцем снег. Солдаты разбились на группы по трое-четверо, нетерпеливо хмурились и шмыгали носами. Один из грузовиков стоял с открытым капотом и изрыгал клубы черного дыма. Солдаты глазели на него с явным недоумением, словно на тушу гигантского животного.

Майкл, открыв капот грузовика, копался в двигателе.

– Сумеете починить? – спросил подъехавший на коне Грир.

– По-моему, дело только в топливном шланге, – подняв голову, ответил Майкл. – Если кожух не растрескался, починю. Кстати, нужно больше хладагента!

– Сколько времени уйдет?

– Пол-ладони, не больше.

– Оцепить колонну! – закричал Грир. – Синий отряд в дозор, проверьте деревья. Донадио! Куда подевалась Донадио?!

Алиша уже скакала на коне ему навстречу: винтовка за плечом, лицо пылает. Несмотря на холод, она скинула куртку, оставшись в жилете и тонком свитере.

– Видимо, мы тут застряли. Проверьте, что творится на дороге. Потом придется спешить, чтобы вернуть потерянное время.

Алиша пришпорила коня и поскакала прочь, даже не взглянув на шагавшего в ее сторону Холлиса. Грир прикрепил его к грузовику, в котором везли провизию, приказав раздавать солдатам еду и питье.

– В чем дело? – спросил Холлис Сару.

– Подожди секунду, – шепнула она и окликнула: – Майор Грир!

Грир уже скакал к началу колонны, но, услышав девушку, резко развернул коня.

– Сэр, Санчо умирает.

– Понятно, – кивнул Грир. – Спасибо, что сообщили.

– Сэр, вы же его командир, не заглянете к нему?

– Сестра Фишер, – холодно начал Грир, – до наступления темноты осталось четыре часа. За это время нам нужно пройти по открытой местности столько, сколько обычно проходим за шесть. Сейчас я думаю только об этом. Постарайтесь облегчить страдания Санчо. У вас все?

– Может, у Санчо есть друзья? Приятели, которые согласятся с ним побыть?

– Простите, но сейчас каждый солдат на вес золота. Уверен, вы понимаете. Прошу меня извинить! – Он поскакал прочь.

Глядя ему вслед, Сара вдруг поняла, что с трудом сдерживает слезы.

– Пойдем! – Холлис взял ее за руку. – Я помогу.

Они вместе вернулись в грузовик. Уидерс снова заснул. Холлис придвинул к полке Санчо пару ящиков. Санчо хрипел, на посиневших от гипоксии губах появилась пена. Даже не проверяя пульс, Сара знала: его сердце несется бешеным галопом.

– Чем ему помочь? – спросил Холлис.

– Боюсь, уже ничем. Просто посидеть с ним. – Сара с самого начала понимала: Санчо не спасти. Но сейчас, когда неминуемое приблизилось вплотную, собственные усилия казались ничтожными. – Долго ждать не придется.

Не пришлось. Дыхание Санчо замедлилось, веки затрепетали. Сара слышала, что в последние секунды перед глазами человека проносится вся его жизнь. Если это правда, то что видел Санчо? А что бы увидела она, если бы умирала на этой полке? Сара легонько сжала его перебинтованную руку. Нужны какие-то добрые, утешительные слова, но девушка не могла их придумать: она ведь не знала об умирающем ничего, кроме имени.

Когда все закончилось, Холлис натянул одеяло на застывшее лицо солдата. Тут проснулся Уидерс. Выпрямившись, Сара увидела: глаза раненого открыты, лицо блестит от пота.

– Санчо уже…

– Да, – кивнула Сара. – Соболезную, он ведь был вашим другом.

Уидерс не отреагировал, очевидно думая о чем-то другом.

– Боже милостивый, ну и сон! – простонал он. – Я словно на самом деле там был…

Холлис мгновенно вскочил с ящика.

– Что он сказал?

– Сержант Уидерс, какой сон вам приснился? – настойчиво спросила Сара.

Уидерс содрогнулся, точно стряхивая неприятные воспоминания.

– Сон ужасный! А ее голос… А запах!

– Чей голос, сержант?

– Толстухи, – отозвался Уидерс. – Мерзкой толстухи, которая глотала дым.

* * *

Майкл оторвался от двигателя парализованной пятитонки и увидел, как Алиша во весь опор гонит коня по склону холма. Буквально через минуту она проскакала мимо него с криками: «Майор Грир! Майор Грир!» В чем дело, черт возьми?!

Рядом стоял Уилко и разинув рот наблюдал за бешеной скачкой. Следом за девушкой по склону спустился ее отряд.

– Доделай сам! – велел Майкл Уилко, а когда тот не отреагировал, вложил ему в руку гаечный ключ. – Давай, не тяни время. Пора отсюда уезжать!

Майкл зашагал по следам, которые оставил конь Алиши. С каждым ярдом усиливалось предчувствие: за холмом Лиш увидела нечто ужасное. Холлис с Сарой выбрались из грузовика и тоже заспешили навстречу Гриру и Алише. Лиш, едва оказавшись на земле, махнула рукой в сторону холма, прочертила в воздухе большой полукруг и, сев на корточки, стала что-то рисовать на снегу. Майкл приблизился и теперь слышал разговор.

– Какой еще легион? – спросил Грир.

– Они наверняка всю ночь шли. Следы совсем свежие.

– Майор Грир… – начала Сара, но тот предостерегающе поднял руку, тише, мол, помолчи.

– Какой еще легион, лейтенант Донадио?!

– Легион, о котором вам рассказывал Питер. Он движется прямо к той горе.

64

Тео проснулся от ощущения, что падает, кубарем катится в мир людей, открыл глаза и еще несколько минут пролежал неподвижно. «Приснился ребенок!» – подумал он и потянулся к Маусами. Вот она, рядышком, пошевелилась и подтянула колени к животу. Отсюда и странные ощущения: ему приснился малыш.

Он продрог, лоб блестел от пота. Неужели простуда? «Чтобы победить простуду, нужно пропотеть», – всегда говорила Учительница, да и мама тоже, гладя его пылающий лоб, когда он без сил лежал на кровати. С тех пор утекло столько воды, что жар и простуда превратились не просто в воспоминание, а в воспоминание о воспоминании. Он очень давно не болел и просто забыл, что при этом чувствуешь. Тео откинул одеяло и, встав, задрожал от холода: испаряющийся пот лишал его драгоценного тепла. Надо же, заснул в рубашке, в которой целый день колол дрова во дворе! Зато теперь они готовы к зиме: все закрыто-заперто-укупорено. Тео скинул промокшую от пота рубашку и достал из комода чистую.

В сарае обнаружились ящики с одеждой: штаны, рубашки, носки, термобелье, свитера из материала со сложным названием, ощупью напоминающего хлопок, – с некоторых даже магазинную упаковку не сняли. Кое-что повредили моль и мыши, но многое прекрасно сохранилось. Люди, закупившие эти вещи, явно запасались впрок.

Тео взял ботинки, дробовик и спустился на первый этаж. Огонь в камине догорел, превратив дрова в пепел. Сколько времени, Тео не знал, но чувствовал: близится рассвет. На ферме у них с Маус выработался определенный ритм: едва стемнеет – ложились спать, чуть рассветет – просыпались. Тео начал ощущать время по-иному, как нечто естественное, согласующееся с его биологическими часами, которые долгое время стояли, а теперь заработали. Отчасти это объяснялось отсутствием прожекторов, отчасти – атмосферой самого места. Маус прониклась ею еще в день первой рыбалки и, вернувшись с реки, заявила, что они здесь в безопасности.

Тео обулся, снял с крючка толстый свитер, проверил, заряжен ли дробовик, и вышел на крыльцо. За холмами, опоясывающими долину на востоке, небо уже порозовело. Первую неделю, пока Маус спала, Тео все ночи сидел на крыльце, и на заре сердце каждый раз сжималось от боли и грусти. Он с детства боялся темноты, боялся того, что она таит, и никто, даже отец, не рассказал ему, как прекрасно ночное небо. Никто не объяснил, что, глядя на него, прикасаешься к вечности, чувствуешь себя большим и при этом крошечным. Забыв о холоде, Тео любовался звездами и полной грудью вдыхал студеный ночной воздух, мгновенно разгонявший остатки сна. Раз встал, нужно развести огонь, чтобы Маус не просыпалась в холодном доме.

Тео спустился во двор. Несколько дней подряд он только и делал, что таскал из леса поваленные непогодой деревья и рубил дрова. Пила, которую он нашел, никуда не годилась: зубцы изъела ржавчина, зато топор оказался в самый раз. Теперь плоды его трудов аккуратным штабелем лежали и в амбаре, и под карнизом дома, заботливо укрытые брезентом. Высохшее за лето дерево наверняка будет хорошо гореть!

Тео шагал к приоткрытой двери амбара и думал о людях с фотографий, которые нашел в первую неделю. Интересно, они были счастливы? Других фотографий не попалось, а посмотреть в машине он догадался лишь пару дней назад. Толком не понимая, что ищет, Тео несколько минут бездумно сидел на водительском сиденье, нажимал на кнопки и щелкал выключателями. Наконец открылся бардачок, где лежал целый ворох карт, а под ними – кожаный бумажник, в одном из отделений которого хранилась карточка с надписью: «Налоговый комитет Юты, транспортный отдел». Чуть ниже стояли имя и адрес: «Дэвид Конрой, Мансард-плейс, д. 1634, гор. Прово, штат Юта». «Вот кто эти люди! Семья Конрой», – объяснил он потом Маусами, показав карточку.

Но почему амбарная дверь приоткрыта? Это он так оставил? Нет, Тео четко помнил, как закрывал ее накануне вечером. Тут из амбара донесся шорох.

Тео застыл, приказав себе не паниковать, и обратился в слух. Тишина. Полная тишина. Неужели померещилось?

По крайней мере, затаившийся в амбаре пока его не заметил. Тео понимал: если там вирусоноситель, у него всего один шанс, один выстрел. Может, вернуться в дом и предупредить Маусами? Только куда им бежать, где прятаться? Разумнее всего использовать элемент неожиданности, пока он еще есть.

Затаив дыхание, Тео двинул вперед цевье дробовика и услышал щелчок: патрон вошел в патронник. Из амбара раздался глухой шум, а следом… неужели зевок? Тео осторожно приблизил ствол к двери и открыл ее чуть шире. Тут из-за спины раздался шепот:

– Тео, что ты делаешь?

Длинная белая сорочка, распущенные по плечам волосы – Маусами напоминала призрака, парящего в предрассветной мгле. «Назад, Маус, скорее в дом!» – хотел сказать Тео и уже открыл рот, как дверь распахнулась настежь, с силой оттолкнув дробовик и незадачливого стрелка. Секундой позже грянул выстрел, и Тео швырнуло назад. Из амбара во двор метнулась тень.

– Не стреляй! – закричала Маусами.

Собака! В амбаре сидела собака!

Пес замер совсем рядом с Маусами и поджал хвост. На густой серебристо-серой шерсти чернели крупные пятна. Пес словно кланялся Маус: смиренно наклонил голову и опустил уши. Казалось, он не знает, бежать или бросаться в атаку.

– Маус, осторожно! – шепнул Тео, которому совершенно не нравился сдавленный рык пса.

– Он ничего мне не сделает, правда, малыш? – Маус села на корточки и протянула псу руку: на, мол, обнюхай. – Голодный, да? Вот и залез в амбар, чтобы чем-нибудь поживиться…

К досаде Тео, пес стоял между ним и Маус – стрелять нельзя, даже если кусаться начнет. Решив использовать дробовик как дубинку, Тео неслышно шагнул вперед.

– Опусти ружье! – велела Маусами.

– Маус, послушай…

– Тео, я серьезно! – Маус ласково улыбнулась псу. – Иди сюда, малыш! Давай покажем этому парню, какой ты славный. Ну, обнюхай мамину руку!

Пес сделал полшага вперед, попятился, затем все-таки шагнул к Маусами, уткнулся носом в протянутую руку, а потом на глазах изумленного Тео начал лизать. В следующую секунду Маус уже сидела на земле, гладя голову и мохнатый загривок пса.

– Вот видишь! – засмеялась она, когда пес, дрожа от удовольствия, чихнул ей прямо в ухо. – Какой чудесный пес! Как тебя зовут, малыш? У тебя есть имя?

Тео сообразил, что до сих пор стоит с занесенным над головой дробовиком, и, смутившись, быстро его опустил.

– Надеюсь, он на тебя не обиделся! – снисходительно кивнула Маусами. – Не обиделся, правда, малыш? – Она погладила жесткую серую холку. – Надо же, одни ребра! Ну, как насчет завтрака?

Над холмами встало солнце – наступило утро, которое послало им серого пса.

– Конрой, – проговорил Тео и встретил вопросительный взгляд Маус. Пес лизал ее ухо и до неприличия нежно терся о щеку. – Мы назовем его Конроем.

Маусами звонко поцеловала пса в нос.

– Ну, будешь Конроем? Согласен? – Она наклонила лохматую голову, заставив кивнуть, и радостно засмеялась. – Да, он согласен!

Тео не хотел пускать Конроя в дом, только разве Маус переубедишь? Едва открыли дверь, Конрой взлетел по ступенькам и по-хозяйски обошел комнаты, постукивая когтями по полу. На завтрак Маус поджарила ему рыбу с картошкой и в большой миске поставила под кухонный стол. Конрой уже устроился на диване, но, едва миска опустилась на пол, как на крыльях прилетел на кухню и набросился на еду. Миску он вылизывал так, что она по полу ездила! Маус налила в другую миску воды и поставила рядом с первой. Конрой наелся, запил завтрак водой и со вздохом удовлетворения рухнул на диван.

Откуда взялся серый пес Конрой? Вне всяких сомнений, кто-то о нем заботился. Худой, но не истощенный, весь в колтунах и репьях, но, похоже, здоровый. Тео не знал, что и думать.

– Наполни ванну, – велела Маусами. – Раз Конрой любит сидеть на диване, нужно его выкупать.

Тео вскипятил воду, а когда приготовил ванну, солнце было уже в зените. Зима стояла на пороге, но в полдень ласковое солнце позволяло ходить в одежде с коротким рукавом. Устроившись на бревне, Тео наблюдал, как Маус моет Конроя. Надо же, драгоценное мыло не жалеет, не ленится репьи выдергивать! Пес особого восторга не испытывал. «Ну кто затеял это мытье? Зачем?!» – читалось в его несчастных глазах. Когда Конроя ополоснули, Тео вытащил его из ванны, а Маус снова села на корточки – ей даже стоять с каждым днем становилось все труднее, – и завернула пса в одеяло.

– Ну, не смотри так ревниво!

– Кто ревниво смотрит? – вскинулся Тео. Однако Маус поймала его с поличным: он действительно ревновал. Тем временем Конрой скинул одеяло и встряхнулся, обдав их фонтаном брызг.

– Лучше привыкай! – посоветовала Маус.

В самом деле, ребенок, что называется, готовился к выходу. Казалось, не только живот, а все тело Маус раздулось, набухло, выросло как на дрожжах. Даже волосы пышнее стали! Вопреки ожиданиям Тео, на слабость она никогда не жаловалась. Глядя на Конроя, который наконец позволил вытереть себя одеялом (хотя необходимости уже не было), Тео неожиданно ощутил абсолютное, безоблачное счастье. В камере ему хотелось только умереть. Нет, это желание возникало и раньше. Как он понимал тех, кто отрешается от всего и чувствует непреодолимую, сильнее жажды и голода, тягу шагнуть в черную пустоту! Он не жил, а со стороны наблюдал за собственной жизнью. Он играл роль Тео Джексона. Никто не подозревал, что полшага в пустоту он уже сделал. Непробиваемая, необъяснимая отрешенность сбивала с толку всех, даже Питера. Чем ближе он подбирался к незримой грани, тем проще было притворяться, а под конец притворство стало его сущностью. В памятный вечер на крыльце Щитовой, когда Майкл объявил, что аккумуляторы разрушаются, Тео едва не вздохнул с облегчением: слава богу, скоро и притворство не понадобится.

А что сейчас? Сейчас Тео словно подменили! Жизнь заиграла яркими красками, какое там, он будто родился заново!

На закате они пошли спать. Конрой залег у изножья кровати, а Тео с Маус, как почти каждый вечер, занялись любовью. Малыш снова пинал обоих родителей – бил ножкой так настойчиво, будто закодированное послание передавал! Первое время Тео это тревожило, но сейчас пинки и повороты воспринимались как часть процесса, такая же, как стоны Маусами и ритмичное движение их тел. Сегодня еще возня Конроя под кроватью прибавилась. «Вот она, благодать! – думал Тео, проваливаясь в объятия сна. – Эта ферма – дарованная небесами благодать».

Тут вспомнилась амбарная дверь.

Накануне он не просто закрыл ее, а запер на крючок. В памяти сохранились малейшие детали: и скрип петель, и лязг опустившегося крючка.

Но если это правда, как в амбар попал Конрой?

Через секунду Тео уже натянул штаны и попытался одновременно надеть свитер и ботинки. Надо же за целый день он не сделал главное – ни разу в амбар не заглянул!

– В чем дело? – встревоженно спросила Маус. – Тео, что случилось?

Она села, натянув на грудь одеяло. Конрой, явно почувствовав их тревогу, вскочил и забегал вокруг кровати, стуча когтями по полу.

Тео схватил дробовик.

– Никуда отсюда не выходи! – велел он Маусами. Хотелось оставить с ней Конроя, но пес явно решил иначе. Стоило распахнуть дверь, Конрой пулей вылетел во двор. Во второй раз за сутки Тео крался к амбару с дробовиком на плече. Дверь была приоткрыта, именно так они оставили. Конрой забежал внутрь и растворился во мраке, а Тео бесшумно проник следом, готовый выстрелить в любую секунду. В темноте слышалось, как пес рыщет по амбару и обнюхивает пол.

– Конрой! – шепотом позвал Тео. – Что там такое?

Едва глаза привыкли к мраку, Тео увидел, что пес крутится у старого «вольво». Как хорошо, что пару дней назад он оставил у поленницы фонарь! Прижав дробовик к колену, Тео быстро нагнулся и поджег фитиль. Судя по шумной возне, Конрой что-то нашел.

Консервная банка! Тео осторожно взял ее в руки. Края мятые: в этом месте банку вскрывали ножом; стенки еще не высохли и пахли мясом. Тео поднял фонарь повыше и посветил на пол. На толстом слое пыли виднелись человеческие следы.

В амбаре кто-то побывал.

66

Ее спас доктор. Доктор, которому, как надеялась Лейси, она впоследствии помогла залечить душевные раны.

Как странно повлияло время на воспоминания о событиях той далекой ночи! Крики, дым, стоны умирающих, голоса мертвых, бесконечный мрак, расправляющий над землей свои черные крылья. Порой воспоминания были четкими, словно прошли дни, а не десятилетия, а порой чувства и образы казались мелкими и ничтожными соломинками в бурном потоке времени, который нес ее из года в год.

Лейси помнила Картера. Картер появился, когда она бежала от машины Уолгаста, крича и размахивая руками. Картер ответил на ее зов и спикировал на асфальт, словно большая печальная птица. «Я… Картер!» Он сильно отличался от других. Да, он превратился в монстра, но Лейси чувствовала: новая ипостась ему претит, а собственные деяния вызывают отвращение. Вокруг воцарился хаос: люди, судьбы которых были определены со дня рождения мира, носились мимо, кричали, стреляли, умирали, только Лейси была уже далеко. Едва Картер приник к ее шее, их сердца забились в унисон, и Лейси заглянула ему в душу. Она ощутила его боль, одиночество, словно в книге прочла грустную историю его жизни. Кожа, облепленная грязью бесконечных скитаний, баул с лохмотьями под эстакадой, дорогая машина со сверкающей решеткой радиатора, голос женщины, зовущий не с дороги, а с другой стороны мира, шелковистость скошенной травы, свежесть чая, прохлада воды, руки Рейчел Вуд, тянущие на глубину. Лейси погрузилась в его жизнь, несчастливую, ничтожную, нелюбимую, в отличие от женщины, дух которой поселился у него внутри: теперь Лейси знала и это. Дыхание Картера обжигало, как огонь; вот он впился в ее шею, и Лейси услышала собственный голос: «Благослови вас Господь, мистер Картер! Да пребудет с вами Его благодать!»

Потом Картер исчез, оставив ее, окровавленную, на земле. Слабость и дурнота не заставили себя ждать, и Лейси поняла: неминуемое началось. Она закрыла глаза и стала молиться: пусть Всевышний подаст знак. Знака не было, совсем как много лет назад, когда она, совсем девочка, лежала в поле. Неужели Господь забыл о ней в этот страшный час? Едва забрезжил рассвет, из неподвижной тишины возникла фигура мужчины. Лейси слышала его шаги, вдыхала дымный запах его волос и кожи. Она попыталась заговорить, но не смогла. Мужчина тоже молчал, не назвав даже своего имени. Он бережно, как ребенка, поднял ее на руки, и Лейси решила, что это Господь явился забрать ее на небеса.

Глаза с поволокой, нимб темных волос, дикий и прекрасный, как и окладистая седая борода, – он нес ее по дымящимся развалинам, а на щеках блестели слезы. «Слезы Господа!» – подумала Лейси и отчаянно захотела к ним прикоснуться. Она даже не предполагала, что Господь может лить слезы, но Он плакал постоянно и наплакаться не мог. Усталая и умиротворенная, Лейси заснула, что было дальше, не помнила, а открыв глаза, не почувствовала ни слабости, ни дурноты. Господь спас ее, а она поняла, как помочь Эми. Наконец поняла!

«Лейси, прислушайся…»

Она обратилась в слух. Голоса… Подобно шороху ветра на воде и стуку крови в жилах, они звучали везде и повсюду.

– Выслушай их, Лейси. Выслушай их всех…

Вот чего так долго ждала сестра Лейси Антуанетт Кудото! Спас ее не Господь, а смертный, Добрый доктор, как она мысленно его называла, хотя по-настоящему его звали Джонасом. Джонас Лир был самым печальным человеком на свете. Они вместе построили на поляне дом, размером не больше хижин, которые она видела в юности, гуляя по пыльным дорогам и глинистым полям, но куда прочнее и надежнее. Лейси жила в нем и по сей день. Доктор упомянул, что однажды уже строил дом, точнее коттедж, на берегу озера в Мэне. Он не уточнил, что строил его с покойной женой Элизабет, впрочем, в этом не было необходимости. Брошенный объект был настоящим подарком, который они с благодарностью приняли. Они разобрали обгоревшее Шале на бревна, разыскали в казармах молотки и пилы, рубанки и ящики с гвоздями. Когда обнаружились мешки цемента и бетономешалка, они отлили сваи для фундамента и сложили из булыжников печь. Целое лето они обдирали с казарм гонт, но плитка протекала так сильно, что в итоге пришлось делать крышу из глины и соломы. Чего на объекте хватало, так это оружия самого разного вида и назначения. От такого количества быстро не избавишься! Какое-то время они с доктором занимались исключительно разборкой оружия. В результате получилась целая гора блестящих металлических деталей, гаек и болтов, которые даже закапывать не стоило.

Доктор покинул ее лишь раз, на третье лето, когда отправился искать семена. Он взял единственную неразобранную винтовку, еду и канистру топлива для пикапа, на котором собрался ехать. Обещал вернуться через три дня, но минуло две недели, прежде чем Лейси услышала гул мотора. Из кабины доктор выбрался с таким отчаяньем на лице, что Лейси поняла: он вернулся только потому, что дал слово. По признанию самого доктора, окончательное решение он принял, когда добрался до Гранд-Джанкшен. Он и про семена не забыл… В тот вечер он затопил печь и, отрешившись от всего вокруг, смотрел на пламя. Ни в чьих глазах Лейси не видела столько боли и тоски! Она понимала: такому горю не поможешь, но подошла к нему и сказала: отныне им нужно жить как муж и жена, абсолютно во всех отношениях. Лейси считала, что любовь сродни великодушию. Разве трудно подарить ее человеку? Она сделала подарок и поняла, что именно любовь искала всю жизнь, именно к ней шла с детства по бескрайним полям и дорогам.

Долгие годы Лейси любила Джонаса и душой и телом, которое совершенно не менялось со временем, а он любил ее. Каждый из них был по-своему счастлив, пока к Джонасу не подкралась смерть. Она подбиралась незаметно и, разрушая клетку за клеткой, протягивала ледяные щупальца все дальше и глубже. Сперва забрала глаза и волосы, потом кожу и зубы и, наконец, ноги, сердце и легкие. Лейси тоже хотелось умереть, чтобы отправиться в последний путь вместе с Джонасом.

Однажды утром Лейси работала в саду и вдруг почувствовала: Джонас пропал. В доме его не было, и Лейси побежала в лес. «Джонас! Джонас!» – кричала она. Стояло лето, и солнечные лучи храбро пробивались сквозь зеленое кружево листвы. Джонас выбрал место, где деревья расступились и не заслоняли ни бездонную синеву неба, ни лежащую внизу долину, ни горы, которые тянулись за ней до самого горизонта. Седой, болезненно хрупкий Джонас из последних сил налегал на лопату. «Зачем тебе яма?» – спросила Лейси. «Это моя могила, – ответил он. – Вырою заранее, и тебе будет проще… Когда же этим заниматься, если не летом?» Джонас рыл могилу до самого вечера, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться. Лейси наблюдала со стороны: ее помощь он категорически отверг. Выкопав аккуратный прямоугольник, Джонас вернулся в дом, где они прожили столько лет, лег на кровать, которую собственноручно сделал из тяжелых бревен и прочной веревки, и к утру умер.

* * *

– Когда это случилось?

Лейси задумалась. Эми и молодой человек, Питер, не сводили с нее глаз. Странно по прошествии стольких лет рассказывать о той страшной ночи, о Джонасе и всем, что здесь произошло. Лейси подбросила в печь полено и поставила на решетку котелок. По двум маленьким, разделенным занавеской, комнатам с низким потолком разливались тепло и чарующий аромат леса.

– Пятьдесят четыре года назад, – ответила она на собственный вопрос и уже про себя повторила: «Пятьдесят четыре года назад Джонас оставил меня одну».

В котелке томилось рагу из угодившего в капкан опоссума, овощей и корнеплодов, которые она запасла на зиму. На полках ждали весны семена, потомки привезенных Джонасом из поездки в Гранд-Джанкшен. Лейси каждый год сажала картошку, помидоры, лук, тыкву, кабачки, репу и салат. Много ли ей нужно? Холод она не чувствовала и порой по несколько дней, а то и недель почти не прикасалась к еде. «Питер наверняка голоден», – помешивая рагу, думала Лейси. Она представляла его именно таким – молодым, сильным, с волевым лицом, хотя ожидала, что он окажется выше. Почему Питер хмурится?

– Вы… пятьдесят лет одна живете?

– Ну, это не так уж много, – пожала плечами Лейси.

– Радиомаяк тоже вы поставили?

О радиомаяке Лейси почти забыла, а Питер напомнил, конечно, как же иначе!

– Нет, маяк поставил доктор… – Как же она соскучилась по нему, как стосковалась! Лейси даже взгляд отвела. Решив, что мешать достаточно, она вытерла руки и достала миски. – Он вечно с техникой возился. Ну, еще наговоримся, а сейчас – за еду!

Лейси разложила рагу по мискам. Питер, к ее радости, уплетал за обе щеки, а вот Эми лишь делала вид, что ест. Сама Лейси уже забыла, что такое аппетит и чувство голода. «Неплохо бы поесть», – время от времени напоминало сознание, словно речь шла не о естественной потребности, а о погоде, и Лейси принималась за еду.

До чего приятно наблюдать за Питером! За окном царила ночь. Лейси не знала, доживет ли до следующей. Скоро, очень скоро она будет свободна.

После ужина она направилась в спальню, крошечную комнатушку, где уместились лишь сделанная Джонасом кровать и комод, в котором Лейси держала самое необходимое. Ящики хранились под кроватью. Питер застыл у занавески, глядя, как Лейси их выдвигает. «Ящики армейские, – подумал он. – Наверняка для винтовок предназначались». Эми стояла за его спиной и с любопытством наблюдала за Лейси.

– Помоги перенести их на кухню! – попросила Лейси Питера.

Сколько лет она ждала этого момента! Питер поставил ящики у стола, и Лейси села на корточки, чтобы открыть первый, предназначавшийся специально для Эми. Внутри лежал розовый рюкзачок с Крутыми девчонками – Эми носила его, когда впервые появилась в монастыре.

– Узнаешь? – лукаво спросила Лейси, выкладывая рюкзачок на стол. – Он твой.

Целую минуту Эми апатично смотрела на рюкзачок, затем с необыкновенной осторожностью открыла замок и стала вынимать содержимое. Вот зубная щетка. Вот истончившаяся от времени футболка с блестящей надписью «Шпилька». Вот заношенные джинсы. Последним она вытащила вельветового кролика в голубой куртке. Высохший вельвет крошился, на месте одного уха торчала проволока.

– Футболку купила сестра Клэр, – напомнила Лейси. – Сестре Арнетт такая бы точно не понравилась!

Эми отодвинула вещи в сторону и, взяв кролика, вглядывалась в его бурую мордочку.

– Твои сестры, только не настоящие, – вспомнила Эми.

– Правильно, милая! – Лейси опустилась на стул рядом с девочкой. – Именно так я тебе сказала: «Мы сестры по духу, сестры в глазах Господа».

Бездумно гладя кролика, Эми потупилась.

– Он принес мне его в том страшном изоляторе. Помню его голос: он просил меня проснуться, а я даже ответить не могла.

– Эми, о ком ты? – спросила Лейси.

– Уолгаст… – медленно проговорила девочка, погрузившись в воспоминания. – Он рассказывал мне про Еву.

– Про Еву?

– Ева умерла. Уолгаст был готов отдать ей свое сердце! – Эми пристально взглянула на Лейси. – Теперь вспоминаю, что ты там тоже была.

– Да, была.

– И еще один мужчина помоложе.

– Правильно, – кивнула Лейси. – Его звали агент Дойл.

– Дойл мне не нравился, – нахмурилась Эми. – Он думал иначе, но ошибался. – Эми закрыла глаза, снова предаваясь воспоминаниям. – Мы сели в машину, поехали, потом вдруг остановились… – Девочка открыла глаза. – У тебя текла кровь. Почему?

Кровь текла? Лейси почти забыла: по сравнению со всем остальным это такая мелочь!

– Если честно, милая, я и сама не помню. Наверное, солдаты ранили.

– А из машины ты зачем вылезла?

– Чтобы тебя дождаться. Должен же был кто-то ждать здесь твоего возвращения!

Возникла пауза. Девочка ни на секунду не выпускала кролика из рук, словно он был волшебным талисманом.

– Они такие грустные, а сны видят страшные-престрашные. Я постоянно слышу их голоса.

– Милая, что ты слышишь?

– «Кто я? Кто я? Кто я?» Они спрашивают снова и снова, а я не могу ответить.

Осторожно коснувшись подбородка девочки, Лейси заглянула ей в глаза и увидела слезы.

– Сможешь, милая, сможешь. Всему свое время.

– Лейси, они умирают. Умирают и не могут остановиться. Почему они не могут?

– Они ждут тебя, Эми. Ждут, когда ты их спасешь.

Лейси еще долго смотрела девочке в глаза. Она видела, нет, чувствовала ее боль и одиночество, но куда острее Лейси чувствовала ее мужество и отвагу.

Лейси повернулась к Питеру. В отличие от Уолгаста, Эми он не любил. Он любил ту, которую сумел оставить. Однако именно Питер явился на сигнал маяка, Питер привел Эми, значит, он и поможет ей исполнить миссию.

Пора открывать второй ящик! В нем лежали папки из потемневшего картона, от которых даже сейчас, по прошествии стольких лет, пахло дымом. Доктор вытащил их из Шале вместе с рюкзачком Эми, когда пожар перекинулся на подземные уровни. «Кто-то должен узнать правду», – сказал он.

Лейси вытащила первую папку и положила на стол перед Питером. На ярлыке было написано:

ПР.13292 СС ОВ

СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ

БРЭДФОРДУ ДЖ. УОЛГАСТУ

ДОСЬЕ ПОСТУПИВШЕГО

СУБ. 1 ДЖАЙЛС ДЖ БЭБКОК

– Пора тебе узнать, как создавался этот мир, – сказала Лейси Питеру и открыла папку.

66

Пять всадников с Алишей во главе скакали навстречу закату. Казалось, по снегу прошла Смерть рука об руку с Разрушением – сугробы истоптаны, ветки переломаны, на земле обломки, осколки, ошметки… С каждой милей следов становилось все больше, словно черная воля созывала вирусоносителей из ледяной глуши, веля занять место в Легионе. Там, где незадачливая белка, кролик или олень встретили свою смерть, на снегу мелькала кровь. Следы оставили менее двенадцати часов назад – где-то впереди, под сенью скал или даже под снегом, многотысячная армия вирусоносителей дожидалась темноты.

Ближе к вечеру пришлось решать: либо они и дальше пойдут по следу Легиона – кратчайшему пути не только в горы, но и в лапы голодных пикировщиков, – либо подберутся к ним с запада. Пока Грир и Алиша совещались, Холлис, Сара и Майкл ждали неподалеку, застегнув куртки до самого подбородка. Воздух был не холодным, а обжигающе ледяным, в мертвенной тишине любой звук звучал неестественно громко, шорох ветра напоминал треск помех.

– Сворачиваем на север! – объявила Алиша.

Отправиться в погоню за Легионом друзья решили, не сговариваясь, и удивились лишь тому, что с ними поехал Грир. Когда они вчетвером седлали коней, он присоединился к ним, объявив, что передал командование Юстасу. «За главного теперь Грир», – подумал Майкл, но, едва поднялись на холм, тот сказал: «Лейтенант Донадио, это ваш рейд. Надеюсь, всем все ясно?» Больше этот вопрос не обсуждали.

Ближе к вечеру впереди зажурчала река: из леса они попали на южный берег и свернули на запад. В сгущающейся тьме река стала единственным ориентиром. Ехали теперь гуськом: первой Алиша, последним Грир. Время от времени кони спотыкались или Алиша жестом приказывала остановиться, вглядывалась во мрак и вслушивалась в тишину. Никто не говорил ни слова, в небе даже луна не светила.

Когда над холмами поднялся месяц, они увидели долину. На востоке к звездному небу тянулась громада гор, впереди маячило мрачное черное сооружение – мост на бетонных быках изгибался через закованную льдом реку. Алиша спешилась и села на корточки.

– Две дорожки следов, – объявила она и махнула ружьем. – Ведут с другого берега. Эти двое сюда через мост перебрались.

Они двинулись вверх по склону и вскоре нашли коня.

– Мой, – коротко кивнув, сказал Грир и добавил, что именно на нем уехали Питер с Эми. На шее вороного зияла рваная рана, неподвижное тело будто съежилось. Конь наверняка отыскал отмель и перешел реку вброд. Судя по отпечаткам копыт, он, насмерть перепуганный, прискакал с запада.

– Еще теплый, – опустившись на колени, сказала Сара.

Друзья молчали. На востоке начало светлеть небо – занималась заря.

67

Они были преступниками.

Потирая уставшие глаза, Питер отложил последнюю папку. Ночь заканчивалась. Эми давно заснула на кровати, свернувшись калачиком под одеялом. Лейси принесла с кухни стул и села рядом с ней. Питер изучал документы, доставая из ящика одну папку за другой, и время от времени слышал, как девочка бормочетво сне.

После того как Эми ушла спать, Лейси немного посидела с Питером, помогая не утонуть в море новой, совершенно непонятной информации. Все материалы относились к миру, о котором он знал только понаслышке и не имел собственного мнения. Однако благодаря подсказкам Лейси он связал факты воедино. В папках лежали и фотографии. Побитые жизнью, отверженные – иначе про изображенных на них мужчин не скажешь: лица одутловатые, глаза пустые, апатичные. Почти у каждого было по табличке: у кого в руках, у кого на шее. «Управление уголовной юстиции штата Техас», – прочел Питер на одной, «Управление исправительных учреждений штата Луизиана» – на второй. По сути, менялись лишь названия штатов – Кентукки, Флорида, Вайоминг, Делавэр. У кого-то на табличке и слов не было, только цифры, у парочки не было самих табличек. Черные и белые, тщедушные и здоровенные – тупой, лишенный надежды взгляд делал этих мужчин похожими, как братья. Питер еще раз пролистал папки.

Субъект 12. Картер, Энтони Л. Дата рождения – 12 сентября 1985 года. Место рождения – Бейтаун, Техас. Приговорен к смертной казни за особо тяжкое убийство, совершенное в округе Харрис, Техас в 2013 году.

Субъект 11. Рейнхарт Уильям, Дж. Дата рождения – 9 апреля 1987 года. Место рождения – Джефферсон-Сити, Миссури. Приговорен к смертной казни за тройное убийство и изнасилование при отягчающих обстоятельствах, совершенное в Майами, округ Дейд, Флорида в 2012 году.

Субъект 10. Мартинес, Хулио А. Дата рождения – 3 мая 1991 года. Место рождения – Эль-Пасо, Техас. Приговорен к смертной казни за тяжкое убийство служащего полиции, совершенное в округе Олбани, Вайоминг, в 2011 году.

Субъект 9. Лэмбрайт, Хорас Д. Дата рождения – 19 октября 1992 года. Место рождения – Оглала, Южная Дакота. Приговорен к смертной казни за двойное убийство и изнасилование при отягчающих обстоятельствах, совершенное в округе Марикопа, Аризона, в 2014 году.

Субъект 8. Эколс, Мартин С. Дата рождения – 15 июня 1984 года. Место рождения – Эверетт, Вашингтон. Приговорен к смертной казни за тяжкое убийство и вооруженное ограбление, совершенное в приходе Камерон, Луизиана, в 2012 году.

Субъект 7. Соса, Руперт Дж. Дата рождения – 22 августа 1989 года. Место рождения – Талса, Оклахома. Приговорен к смертной казни за нарушение правил дорожного движения с порочным безразличием к человеческой жизни, повлекшее смерть потерпевшего, совершенное в округе Лейк, Индиана, в 2009 году.

Субъект 6. Уинстон Дэвид Д. Дата рождения – 1 апреля 1994 года. Место рождения – Блумингтон, Миннесота. Приговорен к смертной казни за тяжкое убийство и тройное изнасилование при отягчающих обстоятельствах, совершенное в округе Нью-Касл, Делавэр, в 2014 году.

Субъект 5. Таррелл Таддеуш Р. Дата рождения – 26 декабря 1990 года. Место рождения – Новый Орлеан, Луизиана. Приговорен к смертной казни за убийство сотрудника Департамента национальной безопасности, совершенное в особой жилой зоне Нового Орлеана, в 2014 году.

Субъект 4. Баффс, Джон Т. Дата рождения – 12 февраля 1992 года. Место рождения – Орландо, Флорида. Приговорен к смертной казни за особо тяжкое убийство и за умышленное убийство с порочным безразличием к человеческой жизни, совершенное в округе Паско, Флорида, в 2010 году.

Субъект 3. Чавес, Виктор И. Дата рождения – 5 июля 1995 года. Место рождения – Ниагара-Фоллз, Нью-Йорк. Приговорен к смертной казни за особо тяжкое убийство и двойное изнасилование несовершеннолетних, совершенное в округе Элко, Невада, в 2012 году.

Субъект 2. Моррисон, Джозеф Д. Дата рождения – 9 января 1992 года. Место рождения – Блэк-Крик, Висконсин. Приговорен к смерти за тяжкое убийство, совершенное в округе Льюис, Кентукки, в 2013 году.

Субъект 1. Бэбкок, Джайлс Дж. Дата рождения – 29 октября 1994 года. Место рождения – Дезерт-Уэллс, Невада. Приговорен к смерти за тяжкое убийство, совершенное в округе Най, Невада, в 2013 году.

«Бэбкок, – подумал Питер. – Дезерт-Уэллс». Воистину, они всегда возвращаются домой!

Папка Эми была куда тоньше остальных. «Субъект 13. Эми БФ, – гласил ярлычок. – Монастырь сестер милосердия, Мемфис, Теннесси». На первой странице указывались рост, вес, цвет волос, далее шла цепочка цифр и букв, наверняка обозначавшая параметры состояния организма, вроде тех, что Майкл обнаружил в схеме памяти, извлеченной из шейки Эми. К досье приложили и фотографию девочки лет пяти-шести, как и предполагал Майкл. Худенькая – одни локти и коленки! – с длинными темными волосами, обрамляющими бледное лицо, она сидела на деревянном стуле. Фотографии знакомых Питеру прежде не попадались, и то, что на снимке девочка, спящая в соседней комнате, уложилось в сознании не сразу. Однако сомнений не возникало: у худосочной малышки с фотографии были глаза Эми. «Убедился? – спрашивали глаза. – А какой ты меня представлял?»

Папку Уолгаста, Брэдфорда Дж. Питер изучил предпоследней. Фотография отсутствовала, однако ржавое пятно наверху первой страницы красноречиво свидетельствовало: когда-то ее прикрепляли сюда скрепкой. Даже без фотографии Питер представлял себе человека, который, по словам Лейси, доставил на объект каждого из Дюжины – и Эми впридачу: высокий, крепко сбитый, с седеющими волосами, глубоко посаженными глазами и крупными, в самый раз для физической работы, руками; лицо доброе, но за маской спокойствия скрыта боль. В папке упоминалось, что Уолгаст был женат и имел дочь по имени Ева, которая, судя по всему, умерла в младенчестве. Не поэтому ли Уолгаст в итоге решил помочь Эми? Интуиция подсказывала Питеру, что да.

Самое интересное Питер узнал из последней папки: именно в ней хранился отчет некоего Коула о работе доктора Джонаса Лира и проекте «Ной», предоставленный полковнику Сайксу из Управления по специальным видам оружия, а также приказ о «транспортировке двенадцати испытуемых из Теллурида, Колорадо, в пустыню Уайт-Сэндс, Нью-Мексико, для военно-полевых учений», изданный пятью годами позже. Далеко не сразу Питер разобрал или почти разобрал, что к чему. К счастью, он четко представлял, что такое «военно-полевые учения».

«Мы столько лет ждали возвращения армии, а оказывается, армия все и замутила!» – с досадой подумал Питер.

Когда Питер отложил последнюю папку, Лейси отодвинула занавеску, развела огонь в печи и села напротив.

– Вижу, ты все прочитал, – проговорила она.

– Получается, это сделал ваш доктор? – уточнил Питер, показав на гору документов.

– Да, – кивнула Лейси. – Разумеется, у него были помощники, но в основном он.

– А он когда-нибудь объяснял, почему?

Поленья зашипели и занялись, наполняя комнату светом.

– Наверное, потому что мог. Именно по этой причине совершается большая часть поступков. Джонас был хорошим человеком, и наперекосяк все пошло не по его вине, хотя сам он так не считал. Сколько раз я говорила ему: «Думаешь, смертному под силу изменить мир? Разумеется, нет!», но он не верил. – Лейси кивнула в сторону папок. – Джонас ведь тебе их оставил!

– Мне? Как он мог оставить их мне?

– Он оставил их тому, кто приведет Эми. Хотел, чтобы вы узнали, что здесь случилось.

Питер подавленно молчал. В одном Алиша не ошиблась: с тех пор как покинул Инкубатор, он мечтал понять, почему мир именно такой. Теперь понял, только легче, увы, никому не стало.

– По-вашему, она что-нибудь помнит? – спросил Питер, взяв со стола плюшевого кролика Эми.

– Ты о том, что с ней сделали? Не знаю, вероятно, да.

– Нет, я имел в виду другое. Она помнит, как была девочкой? – Питер замялся, подбирая нужные слова. – Как человеком была?

– Эми до сих пор человек.

Питер ждал какого-то пояснения, но, не дождавшись, отложил кролика в сторону.

– Ну и каково жить вечно? – полюбопытствовал он.

– Вряд ли я буду жить вечно! – неожиданно засмеялась Лейси.

– Но ведь вас заразили вирусом. Вы такая же, как Эми.

– Питер, таких же, как Эми, не существует! – Лейси пожала плечами. – Если ты имел в виду, как мне жилось после смерти Джонаса, отвечу: страшно одиноко. Невероятно, непостижимо одиноко.

– Вы по нему тоскуете? – спросил Питер и тотчас об этом пожалел: по лицу Лейси темной птицей скользнула грусть. – Простите, я не хотел…

– Ничего-ничего, столько воды утекло, что мне трудно о нем говорить. Да, я очень по нему тоскую. Наверное, здорово, когда кому-то недостает тебя так, как мне Джонаса.

Они молча смотрели на красноватые отблески пламени. «Где сейчас Алиша? – гадал Питер. – Что бы она об этом подумала? Интересно, увижу ли я когда-нибудь ее или кого-то из наших?»

– Лейси, я не знаю… – неуверенно начал он. – Не знаю, что мне со всем этим делать…

– Ты нашел то, что искал. Это уже немало, но, поверь, ты еще в самом начале пути.

– А как насчет Эми?

– Что насчет Эми, Питер?

Он и сам не представлял, о чем спросил. Суть вопроса заключалась именно в этом: что с Эми, как насчет нее.

– Я думал… – Он вздохнул и посмотрел на занавеску, за которой спала девочка. – Сам не знаю, что я думал!

– Думал, что сумеешь их одолеть? Что здесь выяснишь, как это сделать?

– Да. – Питер взглянул ей прямо в глаза. – Именно об этом я думал, но понял только сейчас.

Лейси рассматривала его, но Питер не представлял, что она хочет увидеть. Чума вампирья, вопросы он задает бредовые и сам, несомненно, сбрендил!

– Питер, ты слышал про Ноя? Я имею в виду не проект, а человека.

– Боюсь, нет, – искренне ответил Питер.

– История очень древняя, но абсолютно правдивая. Надеюсь, она тебе поможет. – Лейси привстала, ее лицо неожиданно просветлело. – Так вот, давным-давно Бог попросил человека по имени Ной построить большой корабль. «Зачем мне строить корабль? – спросил Ной. – Погода сегодня прекрасная, найду занятие поинтереснее». «Видишь ли, в этом мире развелось слишком много зла, – ответил Бог. – Я собираюсь наслать наводнение и затопить все живое. Но ты, Ной, человек праведный, поэтому, если сделаешь, как велю, я спасу твою семью и по паре всех живых существ». Знаешь, что сделал Ной?

– Построил корабль?

– Конечно! – Глаза Лейси расширились от возбуждения. – Но не сразу – это в нашей истории самое интересное! Если бы Ной просто сделал как велели, история вряд ли дошла бы до нас сквозь тысячелетия. Нет, Ной боялся, что над ним станут смеяться, что не будет никакого наводнения и он окажется в дураках. Видишь ли, Господь испытывал его, хотел понять, стоит ли спасать этот мир, справится ли Ной с заданием. Ной справился и построил корабль. Вскоре небеса действительно разверзлись, и землю затопило. Много дней семья Ноя плавала по воде, не зная, куда податься. «Неужели Бог забыл про нас?» – недоумевал Ной. Разумеется, это было не так: Господь помнил и послал Ною голубя, который помог найти сушу. Так возродился наш мир. – Лейси удовлетворенно хлопнула в ладоши. – Ну вот, надеюсь, ты понял?

Питер не понял ровным счетом ничего. История напоминала сказки о говорящих животных, которые Маленьким читала Учительница в Инкубаторе. Слушать приятно, мысли правильные, но уж слишком прямолинейные, если не сказать примитивные, в самый раз для Маленьких.

– Не веришь? Ничего страшного, когда-нибудь поверишь.

– Дело не в том, что я не верю… – пролепетал Питер. – Извините! Только… Только это лишь история, легенда.

– Возможно, – пожала плечами Лейси, – а возможно, когда-нибудь эти самые слова будут говорить о тебе. Что на это скажешь?

Питер не знал. Было слишком поздно или, наоборот, очень рано, ведь ночь почти кончилась. Надо же, столько всего узнал, а ясности не прибавилось.

– Допустим, только допустим, если Ной это я, то кто тогда Эми?

На лице Лейси отразилось искреннее изумление. Казалось, она вот-вот рассмеется.

– Питер, ты меня удивляешь! Может, я рассказала не так?

– Нет, рассказали вы хорошо, – заверил Питер, – я просто не разобрался.

Лейси подалась вперед, и на ее губах снова расцвела странная, полная грусти и надежды улыбка.

– Эми – это корабль, Питер. Ноев ковчег.

* * *

Питер обдумывал ее странный ответ, когда Лейси вздрогнула и встревоженно обвела глазами комнату.

– В чем дело, Лейси?

Она выскочила из-за стола, словно и не слышала вопроса.

– Я… немного увлеклась. Скоро рассветет. Разбуди Эми и собери вещи.

– Мы уходим?

Будить не понадобилось: когда Питер поднялся, Эми со всклоченными от сна волосами уже стояла у колышущейся занавески. Судя по выражению лица, она чувствовала то, что так сильно встревожило Лейси.

– Лейси… – начала девочка.

– Уже знаю. Он хочет добраться сюда до рассвета! – Лейси взяла накидку и нетерпеливо взглянула на Питера. – Ну, скорее же!

Умиротворения и спокойствия как не бывало: теперь в доме царила чуть ли не паника, причину которой Питер постичь не мог.

– Лейси, о ком вы? Кто сюда добирается? – Питер в отчаянии взглянул на Эми и вдруг догадался.

Бэбкок! К дому приближался Бэбкок!

– Скорее, Питер!

– Лейси, вы не понимаете! – Питер чувствовал себя совершенно беспомощным, никчемным. Как дать отпор Бэбкоку, если нет даже ножа! – Мы безоружны, а я видел, на что способен Бэбкок!

– Питер, на свете есть оружие посильнее винтовок и ножей! – отозвалась Лейси, в голосе которой не было ни капли страха, лишь спокойная уверенность в своих силах. – Пора тебе это увидеть.

– Увидеть что?

– То, ради чего ты пришел, – переход.

68

Когда Лейси повела их в лес, еще не рассвело. Ледяной ветер среди деревьев выл, как голодный волк. Тени качались и дрожали в неровном свете ущербного месяца. Они поднялись на один гребень, потом еще на один. Здесь намело куда больше снега – целые сугробы с плотным панцирем наста. Теперь путники брели по южному склону. Внизу журчала река.

Сперва Питер почувствовал и лишь потом увидел: вокруг пустота, подъем закончился. Земля могла исчезнуть из-под ног в любую секунду: один неверный шаг, и их проглотит темнота. Он машинально потянулся, чтобы взять Эми за руку, но девочки рядом не было.

– Сюда! – объявила шедшая впереди Лейси. – Скорее, скорее!

Питер двинулся на ее голос. То, что он принял за обрыв, оказалось скалистым спуском, крутым, но вполне преодолимым. Эми уже спешила вниз по вьющейся тропке. Питер полной грудью вдохнул ледяной воздух, приказывая себе не бояться, и шагнул следом.

Тропа обвивала горный склон и по мере снижения сужалась. Слева в лунном свете блестела обледеневшая скала, справа зияла пропасть. Эми и Лейси, две призрачные фигурки на самой границе его поля зрения, спускались на диво проворно. Куда ведет Лейси? О каком оружии она говорила?

Внизу снова зажурчала река. Звезды на небе сияли ярко и пронзительно, как подсвеченные льдинки. Питер свернул за угол и замер: Эми и Лейси стояли у высокой, в человеческий рост, бреши. Что это, пещера, туннель или разверстая пасть тьмы?

Шаг, второй, третий – и Питер утонул во мраке. Теперь Лейси вела их к самому сердцу горы. Питер вдруг вспомнил про спички, лежащие в кармане куртки. Он остановился буквально на секунду, зажег спичку – онемевшие пальцы едва слушались, – но пламя тотчас погасил сквозняк.

– Скорее, Питер, скорее! – подгоняла Лейси.

Питер медленно двинулся вперед: каждый шаг давался ценой огромных усилий. Вскоре кто-то крепко сжал его руку. Эми!

– Стой!

Вокруг было темно, хоть глаз выколи! Несмотря на холод, Питер вспотел. Где же Лейси? Питер пытался сообразить, в какой стороне теперь вход, когда за спиной раздался лязг и шорох – там открывали дверь.

В следующую секунду вокруг стало светло.

Они попали в длинный подземный туннель, освещенный люминесцентными лампами, которые жужжали под высоким потолком. Стены плющом обвивал гибкий металлический кабель. Лейси стояла у стены неподалеку от входа – именно там находился щит с выключателем.

– Откуда энергия поступает?

– От батарей. Доктор все мне показал и объяснил.

– Так долго батареи работать не могут.

– Эти могут. Они… совершенно другие.

Лейси захлопнула тяжелую дверь.

– Доктор называл это Пятым уровнем. Идемте посмотрим!

Коридор упирался в погруженный во тьму зал. Под ногами звучал глухой механический гул. Лейси нащупала выключатель – вспыхнул свет. Питеру показалось, что он попал в больницу. Отовсюду веяло запустением: от каталки, от длинного, заложенного пыльными инструментами стола, от горелок, мензурок, потускневших хромированных ванночек, шприцов в пластиковой упаковке и набора металлических зондов и скальпелей на испещренной ржавыми пятнами полоске ткани. В глубине зала таилась опутанная проводами батарея.

«Если найдете ее, доставьте сюда».

«"Сюда" значит на эту гору, в эту пещеру, в этот зал! – догадался Питер. – Что же здесь такое?»

Лейси подошла к привинченному к стене стальному шкафчику с ручкой и клавишной панелью на дверце. Питер удивленно смотрел, как Лейси набирает длинную цепочку цифр и с лязгом поворачивает ручку.

Сперва Питер решил, что ящик пуст, а потом на нижней полке заметил металлическую коробочку. Лейси проворно достала ее и вручила ему. Маленькая, поразительно легкая коробочка уместилась на ладони. Швов Питер не заметил, только кнопку, в самый раз для большого пальца. Стоило ее нажать – коробка распалась на две половинки. Внутри в пенопластовых гнездах стояли пузырьки с блестящей зеленоватой жидкостью. Питер насчитал одиннадцать – два ряда по шесть пузырьков. Один отсек пустовал.

– Это последняя мутация вируса, – объявила Лейси. – Получена на основе крови Эми. Именно этот препарат ввел ей доктор.

Вглядевшись в лицо Лейси, Питер все понял. Впрочем, он уже знал, что это правда, более того, чувствовал.

– Двенадцатый пузырек Лир использовал… Он вколол его содержимое вам?

– Да, наверное, – кивнула Лейси.

Питер захлопнул коробочку, обернул ее одеялом и спрятал в рюкзак. Туда же он положил несколько шприцов со стола. Вот бы переждать здесь ночь, утром спуститься с горы, а дальше… Дальше Питер не знал.

– Сколько у нас времени? – спросил он у Эми.

– Немного, – покачала головой та. – Он уже близко.

– Лейси, а он сможет сюда пробраться?

Ответа не последовало.

– Лейси!

– Надеюсь, что да.

* * *

Маленький отряд ехал по полю высоко над рекой. Алиша, как всегда, ускакала в дозор. Следы Питера и Эми запорошило свежим снегом. «Когда же рассвет?» – недоумевал Майкл. Вот уже несколько часов небо было не темным, а тускло-серым.

– Где они, черт подери? – не вытерпел Холлис. Кого он имеет в виду, Питера с Эми или пикировщиков? Майкл почти смирился с тем, что они здесь умрут, что живыми из этой ледяной пустоши не выберутся. Сара с Гриром молчали – либо думали о том же самом, либо просто слишком замерзли, чтобы разговаривать. Пальцы окоченели – теперь он и выстрелить не сможет, не то что винтовку перезарядить! Даже воды глотнуть не получилось: во фляге звенел лед.

В темноте зацокали копыта – Алиша скакала во весь опор.

– Следы! – натянув поводья, объявила она. – В заборе есть брешь!

Она пришпорила коня и, никого не дожидаясь, поскакала обратно. Грир молча поехал следом, за ним остальные. Отряд снова углубился в лес. Алиша мчалась галопом, и Майкл старался не терять ее из вида. За его спиной Сара приникла к самой холке коня, чтобы не задевать заснеженные ветки.

В верхушках деревьев кто-то двигался.

Едва Майкл поднял голову, грянул выстрел. Дикая сила вырвала его из седла и швырнула через голову коня. Винтовка тотчас вылетела из рук. На миг он повис в воздухе. «Разве такое возможно?» – протестовал рассудок. Секундой позже Майкл рухнул на снег, и у него появились заботы поважнее. Например, конь скакал прямо на него. Майкл повернулся на бок и обхватил голову руками, словно это могло его спасти. Засвистел ветер – испуганный конь перепрыгнул через него и снова застучал по насту копытами, одно из которых едва не снесло Майклу ухо.

Потом все стихло. Куда подевался конь? А друзья где?

Майкл встал на корточки и увидел пикировщика, вероятно, того самого, который выбил его из седла. Мерзкая тварь по-лягушачьи сидела неподалеку. Длинные руки по локоть зарылись в снег, озаряя его зеленовато-голубым сиянием. Со стороны казалось, вирусоноситель скрючился в маленькой лагуне. Облепившие мускулистую грудь снежинки тоже сияли, а по жуткому лицу бежали ручейки. Это выстрелы? Да, эхо разносило по горам выстрелы. Кто-то громко звал его по имени, только для Майкла звуки доносились как с другой планеты. И звуки, и ночная мгла текли мимо его сознания – все мысли были о пикировщике, из горла которого вырывался влажный булькающий клекот. Пикировщик наклонил голову и лениво оскалился: в самом деле, куда ему спешить? В душе Майкла не осталось ни капли страха. Майкл Штепсель не боялся! Его переполняли усталость и раздражение, будто перед носом полдня жужжала назойливая муха. «Господи, как они надоели! Этих уродов сорок миллионов, но через пару секунд останется на одного меньше».

В полный рост вирусоноситель выпрямился молниеносно, даром что сидел по-лягушачьи. Майкл едва успел вытянуть руку с ножом и закрыть глаза. Вирусоноситель бросился на него и сбил с ног.

Разлепив веки, Майкл увидел: вирусоноситель навзничь лежит на снегу, а из груди торчит рукоять ножа. Ишь, руками молотит, за воздух хватается! Над телом пикировщика стояли двое, Питер и Эми. Откуда они взялись? Девочка держала в руках облепленную снегом винтовку. «Это же моя!» – подумал Майкл. Вирусоноситель то ли зевнул, то ли застонал, и Эми, прижав ложе винтовки к плечу, опустила дуло в его разверстую пасть.

– Прости! – шепнула она и нажала на спусковой крючок.

Наконец Майкл поднялся на ноги. Пикировщик затих и больше не бился в агонии. На снегу краснели кровавые брызги.

– Возьми! – Эми отдала винтовку Питеру.

– Эй, ты как? – спросил Питер Майкла.

Тот лишь теперь почувствовав, что дрожит.

– Ну, пошли!

За гребнем горы загремели выстрелы, и они пустились бегом.

* * *

«Напрасно я так, – с досадой думала Лейси. – Напрасно дала Питеру и Эми надежду, что отправлюсь с ними. Напрасно установила таймер бомбы, подвела их к двери и сказала, чтобы вошли в туннель. Напрасно закрыла дверь и опустила засовы».

Разумеется, она слышала, как они стучат, слышала звенящий голосок Эми:

– Лейси, Лейси, не уходи!

– Бегите! Он будет здесь с минуты на минуту!

– Лейси, пожалуйста!

– Помоги им! Им будет очень страшно! Они же не понимают, что к чему! Помоги им, Эми!

Все сотворенное на этой горе следовало уничтожить, как Бог уничтожил мир во времена Ноя, чтобы по водам поплыл ковчег и мир возродился.

Если Эми – ковчег, она, Лейси, станет водами Господа.

Какая ужасная вещь – бомба… Джонас говорил, маленькая, полкилотонны весом, мол, ее взрыв ни один спутник не зарегистрирует, но он сотрет с лица земли Шале вместе со всеми поземными уровнями и их содержимым. Бомбу считали «резервным предохраняющим устройством» – на случай, если вирусоносители вырвутся на свободу. Однако в тот страшный вечер надземные этажи обесточило, Сайкс исчез – вероятнее всего, погиб, – а Джонас не мог заставить себя взорвать Шале, пока не вернулась Эми.

Лейси склонилась над матовым, как вся военная техника, чемоданчиком. Джонас подробно объяснил каждый этап. Стоило нажать на маленькое углубление сбоку – появилась клавишная панель с крошечным, как раз для одного слова, монитором.

«ЭЛИЗАБЕТ», – набрала пароль Лейси.

Монитор ожил.

«ВЗВЕСТИ? Д/Н»

«Д», – нажала Лейси.

«ВРЕМЯ?»

«5», – после секундного колебания задала она.

«5:00. Сохранить? Д/Н»

Лейси снова выбрала «Д», и на мониторе отобразился циферблат, отсчитывающий минуты и секунды.

«4:59»

«4:58»

«4:57»

Лейси убрала панель и поднялась.

– Быстрее! Нужно быстрее отсюда выбираться! – Лейси выпроводила Питера с Эми в коридор и заперлась изнутри.

– Лейси, пожалуйста, я не знаю, что делать. Скажи мне, что делать!

– Ты все поймешь, Эми! Наступит время, и ты сама поймешь, как дать им свободу и помочь сделать последний переход.

И вот она одна. Миссия почти выполнена. Убедившись, что Питер с Эми ушли, Лейси подняла засов и распахнула дверь.

«Придите ко мне! – подумала она, набрала в грудь побольше воздуха и мысленно обратилась к Легиону. – Придите туда, где вы родились!»

Теперь оставалось только ждать. Что такое пять минут после векового ожидания? Пустяк, самый настоящий пустяк.

* * *

Над горой занималась заря. Питер, Эми и Майкл поднялись на вершину горы – именно там грохотали выстрелы. Чуть ниже притаился домик, у которого стояли испуганные кони. Сара и Алиша махали из-за приоткрытой двери, скорее, мол, скорее!

Вирусоносители буквально дышали в спину. Питер, Эми и Майкл пулей влетели в дом. Холлис с Гриром тут же выволокли из-за занавески комод.

– Они совсем близко! – пролепетал Майкл.

Комодом приперли входную дверь. «Безнадега! – подумал Майкл. – Надолго ли их задержит комод? На секунду-другую?»

– А с окнами что? – спросила Алиша. – Их есть чем забаррикадировать?

Тяжеленный буфет сдвинуть не удалось.

– Черт с ним! – Алиша махнула рукой, вытащила из-за пояса пистолет и вручила Майклу. – Грир, на вас с Холлисом окно спальни! Остальных распределим так: двое к двери, по одному к каждому из окон, а ты, Штепсель, караулишь камин. Сперва пикировщики растерзают лошадей…

Все разошлись по местам.

– Вон они, вижу! – закричал из спальни Холлис.

* * *

Что-то случилось. Они должны были уже явиться. Лейси чувствовала их близость, неутолимый голод и вечный вопрос: «Кто я? Кто я? Кто я?»

Может, войти в туннель и позвать снова?

«Придите ко мне! Придите! Придите!» Лейси быстро пробралась к началу туннеля. Брешь теперь напоминала овальный кусочек серого утра. Настоящие солнечные лучи попадут сюда не с востока, а с запада, отраженные о дальнюю сторону заледеневшей долины.

Лейси бесшумно выбралась из туннеля. Чуть ниже снег превратился в кашу – там поднимались в гору вирусоносители. Многотысячный Легион пополнялся все новыми душами.

Они прошли мимо…

Черное отчаяние охватило Лейси.

«Где вы?» – подумала она, а потом выкрикнула, услышав в собственном голосе злость.

– Где вы?!

Гулкое эхо разнесло вопрос по долине: «Где вы? Где вы? Где вы?»

Лейси ответила полная, абсолютная тишина, а потом из ледяного безмолвия донеслось:

– Я здесь!

* * *

Вирусоносители одновременно налетели и на окна, и на дверь, поэтому бьющееся стекло зазвенело в унисон с треском древесины. Подпиравшего комод Питера швырнуло на Эми. Судя по грохоту выстрелов, в спальне бешено отстреливались Холлис и Грир. Стреляли все: Алиша, Сара, Майкл и даже Эми.

– Отходите! – велела Алиша. – Дверь вот-вот рухнет!

Питер схватил Эми за руку и потащил в спальню. Холлис палил из окна, а Грир с окровавленной головой лежал на полу у кровати.

– Это стекло! – заверил он, стараясь перекричать треск винтовки Холлиса. – Это просто стекло!

– Холлис, держись у окна! – Алиша выбросила пустую обойму, вставила новую и передернула затвор. – Спальня – наш последний рубеж! Всем приготовиться!

Жалобно скрипнув, входная дверь слетела с петель. Алиша, стоявшая ближе всех к занавеске, развернулась и открыла огонь.

Одолел ее не первый, не второй и даже не третий пикировщик, а только четвертый, и то лишь потому, что обойма опустела. Впоследствии Питер вспоминал случившееся отдельными эпизодами: стук гильз по деревянному полу, змейку порохового дыма, падение опустевшей обоймы, попытку Алиши вытащить новую, прыжок пикировщика сквозь изрешеченный занавес, безжалостную гладкость его лица, сверкание глаз и оскаленных зубов, запоздалый рывок Алишиной руки к ножу, падение пикировщика на безоружную жертву, клыки, вонзившиеся в нежную шею…

Мерзкую тварь уничтожил Холлис. Едва вирусоноситель поднял голову, Холлис вогнал винтовку ему в пасть и выстрелил, размазав мозги по стене спальни. Питер схватил Алишу за плечи и оттащил от двери. Из раны ручьем текла темная кровь, впитываясь в ткань ее жилета. Кто-то отчаянно звал Алишу по имени. «Неужели это я? – удивился Питер. – Впрочем, какая разница?» Он облокотился на стену, прижал Алишу к себе, машинально накрыв рану ладонью – вдруг кровь остановится? Рядом у стены сидели Эми и Сара. Сквозь занавес прорвался еще один пикировщик. Питер нащупал пистолет и выстрелил. Первым патроном он не попал, зато вторым уложил вирусоносителя.

Как странно дышит Алиша, словно давится воздухом. А сколько крови… Святые небеса, сколько крови!

Питер зажмурился и еще крепче прижал Алишу к себе.

* * *

Лейси обернулась и у самого входа в туннель увидела Бэбкока. Вот она, Божья тварь, великая и ужасная! Страха Лейси не чувствовала, лишь в очередной раз подивилась могуществу Господа: надо же, сотворил существо, которому по силам уничтожить мир! Сияние существа было под стать его силе – великое, ужасное, а еще священное, как свет ангелов. Дивясь ему, Лейси с радостью поняла, что не ошибалась, что ее долгая миссия закончится именно так, как она предполагала. Началась эта миссия сырым весенним утром в Мемфисе, штат Теннесси, когда она открыла дверь Монастыря сестер милосердия и увидела девочку.

«Видишь, Джонас, я была права! Все грехи отпущены, все потерянное вернется. Я иду к тебе! Я уже почти с тобой!» – подумала она и бросилась в туннель.

– Приди ко мне! Приди ко мне! Приди ко мне!

Лейси бежала со всех ног. Она бежала не по туннелю, затягивая в него Бэбкока, – нет, она, в ипостаси испуганной малышки, снова неслась по полю. Среди каменных стен она чувствовала сладковатый запах земли и ласковое прикосновение ночного ветерка, она слышала крики сестер и голос мамы: «Бегите, девочки, бегите!»

Она распахнула дверь и длинным, освещенным люминесцентными лампами коридором помчалась в зал, где ждали мензурки, батарея, каталка и прочие реликвии старого мира с его страшными нечеловеческими мечтами.

Лейси резко затормозила и повернулась лицом к двери. А вот и он!

– Я Бэбкок, один из Дюжины!

«Я тоже одна вас», – подумала сестра Лейси.

«0.00», – мелькнуло на крошечном мониторе.

Бомба взорвалась.

Душа Лейси воспарила к небесам.

69

Она Эми. Она будет жить вечно. Она одна из Дюжины, но иная, первая и последняя, сестра Нуля. Она Девочка ниоткуда, Приблудшая, Прожившая тысячу лет, Многоликая Эми, Девочка с тысячами душ.

Она Эми. Она Эми. Она Эми.

После гула, грохота, скрежета и дрожания пола под ногами первой поднялась именно она. Домик Лейси колыхался и раскачивался, как утлая лодчонка в бурном море, как цветок на ветру. Все кричали, вопили, жались к стенам, отчаянно пытались удержать равновесие.

Потом все разом закончилось. Земля перестала колыхаться. В воздухе повисло исполинское облако пыли. Все чихали, кашляли, удивлялись, что выжили. Они выжили!

Эми повела Питера и остальных мимо погибших вирусоносителей на озаренную лучами рассвета поляну. Там ждал Легион.

Теперь они не были Легионом Бэбкока и его детьми. Они были везде и повсюду – целое море лиц и глаз. Море потекло к Эми, и в тысяче тысяч душ она почувствовала пустоту: сон Бэбкока исчез, на его месте остался обжигающе мучительный вопрос: «Кто я кто я кто я?»

Тут Эми поняла. Она наконец поняла все. Теперь она узнала каждого из них. Лейси не ошибалась: она ковчег, несущий души зараженных. Она берегла и хранила души в ожидании сегодняшнего дня, дабы вернуть потерявшим то, что принадлежит им по праву, – их самость, их глубинную сущность. Ведь без души не сделать последний переход.

«Придите ко мне! – подумала она. – Придите ко мне придите ко мне придите ко мне».

И они пришли – из-за деревьев, из-за заснеженных полей, из всех тайных берлог. Она плыла по их морю, гладила, ласкала, говорила то, что они так хотели узнать.

«Ты… Смит».

«Ты… Тейт».

«Ты… Дюпре».

«Ты Эри ты Рамос ты Уорд ты Чоу ты Сингх ты Аткинсон Джонсон Монтефаско Коэн Муррей Нгуен Элберсон Лозаро Торрес Райт Уинборн Пратт Скаламонти Мендоза Форд Чанг Фрост Вандайн Карлин Парк Диего Мерфи Парсонс Ричини О’Нил Майерс Запата Янг Шир Танака Ли Уайт Гупта Сольник Джессап Райл Николс Махарана Рейберн Кеннеди Мюллер Дерр Голдман Пули Прайс Кан Корделл Иванов Симпсон Вонг Паламбо Ким Рао Монтгомери Бюссе Митчелл Уолш Макэнвой Бодин Ольсон Яворски Фергюсон Закос Спенсер Рашер…»

Над горами поднималось ослепительно-яркое солнце.

«Придите, – звала Эми. – Придите к свету и вспомните!»

«Ты Кросс ты Флорес ты Хаскелл Васкес Эндрюс Макколл Барбаш Салливэн Шапиро Яблонски Чой Зайдер Кларк Хастон Росси Калхейн Бакстер Нуньес Анастасян Кинг Хигби Дженсен Ломбардо Андерсон Джеймс Сассо Линдквист Мастерс Хакимзеда Левандер Цуджимото Мичи Остер Дуди Белл Моралес Ленци Андрияхова Уоткинс Бонилла Фитцджеральд Тинти Асмундсон Айело Дейли Харпер Бруэр Кляйн Уэдеролл Гриффин Петрова Кейтс Хадад Райли Маклеод Вуд Паттерсон…»

Теперь их грусть чувствовалась иначе. Через Эми сонмом пролетали воспоминания, тысячи тысяч историй о любви и работе, родителях и детях, о долге, горе и радости. Воспоминания о мягкой постели и вкусной еде, о блаженстве и физической боли, о свежести листвы после летнего дождя, о ночах любви и ночах одиночества, о вечном поиске родственной души. Эми обходила лежащих на снегу. Они больше не были Легионом, они были там, где хотели. Они были снежными ангелами.

«Вспоминайте! – просила она. – Вспоминайте!»

«Я Флинн я Гонзалес Янг Уэнцелл Армстронг О’Брайан Ривз Фараджан Малруни Чернецки Логан Брейверман Ливингстон Мартин Кампана Кокс Тори Шварц Тобин Хехт Стюарт Льюис Редвайн Фо Маркович Тодд Маркуччи Костин Лейсетер Салиб Хеннеси Кастли Мерриуэдер Леони Баркли Кирнан Кемпбелл Ламос Марион Квонг Каган Глазнер Дюбуа Иган Чандлер Браунинг Элленцвайг Накамура Джакомо Джонс я я я…»

Остальное сделает солнце. Скоро они все умрут, потом станут пеплом, потом их развеет ветер. Одна за другой души покидали ковчег: Эми чувствовала, как они отделяются и уплывают прочь.

– Эми!

Рядом стоял Питер. Сколько боли в его глазах, сколько страха! Она ему расскажет. Она расскажет ему о том, что ждет впереди, о долгом путешествии, которое им предстоит совершить вместе, – расскажет обо всем очень скоро, но не сейчас.

– Вернись в дом, Питер, – проговорила Эми, забрала у него пистолет и бросила в снег. – Иди в дом и спаси ее!

– Я смогу ее спасти?

Эми кивнула:

– Иначе никак.

* * *

Сара с Майклом положили Алишу на кровать и сняли окровавленный жилет. Алиша не открывала глаз, полупрозрачные веки дрожали.

– Мне нужен перевязочный материал! – крикнула Сара. – Дайте что-нибудь, чем можно кровь остановить!

Холлис разорвал простыни. Чистыми их не назвал бы никто, но ничего лучше не было.

– Ее нужно связать, – проговорил Питер.

– Питер, рана слишком глубокая, – безнадежно покачала головой Сара.

– Какая разница? Холлис, дай мне нож! – Питер показал остальным, что делать, – разорвал постельное белье Лейси на длинные полосы и скрутил в жгуты. Алишу крепко привязали к столбикам кровати за руки и за ноги. Кровотечение замедлялось.

– Нехороший симптом, нехороший! – испуганно твердила Сара. – А пульс у нее нитевидный, частый!

– Если Алиша выживет, простынями ее не удержишь, – тихо сказал Грир.

Питер никого не слушал. Он бросился в разрушенную гостиную и среди обломков мебели нашел свой рюкзак. К счастью, и металлическая коробочка, и шприцы оказались на месте. Осторожно и бережно Питер вытащил один пузырек и вручил Саре.

– Вот, введи Алише!

Девушка внимательно осмотрела пузырек:

– Питер, я ведь даже не знаю, что это.

– Препарат из крови Эми.

* * *

Сара согласилась вколоть полпузырька. Остаток дня и всю следующую ночь провели в ожидании. Алиша погрузилась в полузабытье. Кожа стала сухой и горячей. Ранка на шее затянулась, превратившись в воспаленную ссадину. Время от времени Алиша открывала глаза и стонала, но по-настоящему проснуться не могла – веки снова смыкались.

Тела погибших пикировщиков вытащили из дома. Легион быстро превратился в серый пепел, который кружил в воздухе и, словно грязный снег, окутывал все вокруг. «К утру ветер разнесет его по склонам», – подумал Питер. Майкл с Холлисом заколотили окна, поставили дверь на петли, а как стемнело, растопили печь остатками комода. Сара зашила вспоротый лоб Грира и перевязала обрывком простыни. Спать решили по очереди, чтобы возле Алиши всегда дежурили двое. Питер заявил, что вообще не ляжет, но усталость взяла свое и он уснул, свернувшись калачиком на полу возле кровати.

К утру Алиша начала натягивать путы. Лицо мертвенно побледнело, лопнувшие глазные сосуды сделали веки малиновыми.

– Сара, вколи ей еще полпузырька!

– Питер, я понятия не имею, что ввожу! – запротестовала усталая, едва держащаяся на ногах Сара. – Вдруг этот препарат ее убивает?

– Сара, вколи!

Так Алише ввели еще полпузырька. На улице снова повалил снег. Грир с Холлисом отправились разведать обстановку и через час вернулись полузамерзшие. «Мороз, сильный мороз!» – восклицали они.

– Еды здесь в обрез, – объявил Холлис, отозвав Питера в сторонку. Они с Гриром заглянули в буфет Лейси, и оказалось, что большинство банок разбиты.

– Да, знаю.

– Еще один момент… Бомба, конечно, под землей взорвалась, но радиацию никто не отменял. Майкл говорит, грунтовые воды наверняка заражены и здесь задерживаться не стоит. С другой стороны долины есть какое-то сооружение, похоже на мост, по которому можно двинуться на восток.

– А как насчет Лиш? Ее с места снимать нельзя.

– Просто боюсь, мы здесь застрянем. Тогда проблем не оберешься: полуголодными нам сквозь метель не пробиться.

Питер чувствовал, что Холлис абсолютно прав.

– Хочешь сходить на разведку?

– Да, когда снегопад кончится.

– Хорошо, – согласно кивнул Питер. – Возьми с собой Майкла.

– А Грира нельзя?

– Гриру лучше остаться здесь.

Понятливый Холлис сообразил, к чему клонит Питер.

– Ладно, – отозвался он.

За ночь буря стихла, к утру небо засияло холодной голубизной. Холлис с Майклом собрали снаряжение. Если повезет, к ночи они вернутся, но, возможно, разведка растянется на сутки. Выбежав на заснеженный двор, Сара обняла сперва Холлиса, потом Майкла. Грир с Эми присматривали за Алишей. С тех пор как ввели вторую дозу препарата, состояние Лиш стабилизировалось, но температура не спадала, а веки покраснели еще сильнее.

– Ты это… слишком не затягивай, – шепнул Холлис Питеру. – Ей бы этого не хотелось.

Оставалось только ждать. Эми не отходила от Алиши ни на шаг. Что творится на их глазах, понимал каждый, да и немудрено: Алиша снова начала биться, а когда в окна заглядывало солнце, вздрагивала.

– Она борется, – объявила Эми. – Но, кажется, проигрывает.

К наступлению темноты Майкл с Холлисом не вернулись. Питер чувствовал себя совершенно беспомощным. Почему лекарство не помогает? Лейси же помогло! Почему он не доктор и лишь догадывается, как действует препарат? В одном он не сомневался: вторая доза Алишу убьет. Питер физически ощущал, что Грир наблюдает за ним и ждет конкретных действий. А он… он не мог сделать ничего.

Обессиленный и опустошенный, Питер заснул в кресле, уронив голову на грудь. Когда Сара растолкала его, за окном рассвело.

– Уже… началось!

Алиша дышала коротко и часто, тело напряглось, на скулах ходили желваки. Откуда-то изнутри вырвался низкий сдавленный стон. Буквально на секунду она затихла и расслабилась, потом все началось снова.

– Питер!

У изрешеченной занавески стоял Грир с ножом в руках.

– Пора…

Питер встал между Гриром и кроватью, на которой лежала Алиша.

– Нет!

– Понимаю, это нелегко, но она солдат, солдат Экспедиционного батальона. Ей пора отправиться в последний путь.

– Я имел в виду, это не ваша обязанность, а моя. – Питер протянул руку. – Дайте мне нож, майор.

Грир мешкал, буравя Питера испытывающим взглядом.

– Джексон, вы не обязаны. Вы же не солдат.

– Нет, обязан! – В голосе Питера звучал не страх, а смирение и безысходность. – Я ей слово дал. Если кто и имеет право взять на себя такую ответственность, то это я.

Нож Грир отдал с явной неохотой. Знакомая рукоять, специфический баланс. «Это же мой нож! – подумал Питер. – Его я через Юстаса передал!»

– Если позволите, я бы хотел остаться с ней наедине.

Грир коротко кивнул, секундой позже хлопнула дверь. Питер шагнул к окну и оторвал доску. Комнату наполнил серый утренний свет. Алиша застонала и отвернула голову. «Грир прав, – сказал себе Питер. – У меня пара минут, не больше!» Вспомнилось, что говорил перед смертью Манси: драконова зараза одолевает быстро, и ему хотелось чувствовать, как она из него выходит.

Питер сел на краешек кровати. Он собирался что-нибудь сказать, но нужных слов не подобрал, поэтому решил просто подумать об Алише. Он думал обо всех их делах, приключениях, разговорах, о том, что осталось невысказанным, – больше ничего не получалось.

Он мог просидеть так час, день, год, столетие, только время неумолимо поджимало. Питер оседлал Алишу и, держа нож обеими руками, прижал лезвие к основанию ее грудины. Вот, сюда их учили стрелять. Жизнь раскололась пополам, на «до» и «после» того, что сейчас случится. Алиша напряглась и натянула путы. Руки Питера задрожали, глаза наполнились слезами.

– Прости, Лиш, прости! – шепнул он, зажмурился, поднял нож и огромным усилием воли опустил.

70

Малыш решил появиться на свет весной.

Несколько дней назад пришли схватки. Маус хлопотала на кухне, лежала в постели или наблюдала, как Тео работает во дворе, и вдруг чувствовала: грудь и живот сжимаются, да так, что дыхание перехватывает.

– Началось? – с тревогой спрашивал Тео. – Ребенок, да?

Маус на секунду отводила взгляд, словно прислушиваясь к едва уловимому звуку, а потом умиротворяюще улыбалась.

– Успокойся, Тео! Видишь, ничего страшного. Это не настоящие схватки. Вот, уже прошло. Работай и ни о чем не беспокойся.

На сей раз все оказалось серьезнее. Перевалило за полночь, Тео снился хороший, мирный сон о поле, залитом солнечным светом. Вдруг он услышал, как Маус зовет его по имени. Маус в том сне тоже была, только почему-то пряталась, словно в игру играла. То она впереди, то сзади, то сбоку. «Тео!» Конрой тявкал, скулил, уносился вперед, потом вприпрыжку возвращался, словно говоря: «Давай скорее!» «Где ты, Маус, где ты?» «Я мокрая, я вся мокрая, – ответил голос Маусами. – Тео, проснись, у меня воды отошли!»

Тео тотчас вскочил и засуетился, в темноте натягивая ботинки. Конрой тоже проснулся, завилял хвостом, а когда Тео нагнулся зажечь фонарь, лизнул его в щеку. «Уже утро? – без слов спрашивал пес. – На прогулку пора?»

– О-о-о… – стонала Маусами, втягивая воздух через рот. – О-о-о… – Она выгнулась дугой.

Маус заранее объяснила, что делать и что приготовить: простыни и полотенца, чтобы не испачкать кровать кровью, нож и леску, чтобы перерезать и перевязать пуповину, теплую воду, чтобы искупать новорожденного, и одеяло, чтобы его завернуть.

– Никуда не уходи, я сейчас!

– Чума вампирья, куда я пойду? – простонала Маус. Живот снова схватило, и Маус, взяв Тео за руку, вцепилась в нее ногтями. – Черт подери! – прохрипела она сквозь стиснутые от боли зубы. Секундой позже ее стошнило на пол.

В спальне запахло рвотой. Конрой решил, что ему сделали сюрприз, и решительно двинулся к лужице, но Тео отогнал его и помог Маус лечь.

– Что-то не так, – пролепетала она с побледневшим от страха лицом. – Такой боли быть не должно!

– Маус, что мне делать?

– Понятия не имею!

Тео кубарем скатился на первый этаж, Конрой помчался следом. Малыш, вот-вот появится малыш! Почему он не сложил все нужное для родов в одно место, собирался ведь! В доме стоял лютый холод, огонь в камине давно потух, а младенцу нужно тепло… Тео загрузил в камин дрова и, сев на корточки, раздул тлеющие в золе угольки. Теперь на кухню, за ведром и тряпками. Эх, хотел же вскипятить воду, а теперь времени нет!

– Тео, где ты?

Тео наполнил ведро, выбрал нож поострее и понес все в спальню. Маус сидела, прижавшись к спинке кровати. Длинные темные волосы рассыпались вокруг бледного от страха лица.

– Прости, что пол испачкала, – полепетала она.

– Больше схваток не было?

Маус покачала головой. Конрой снова подскочил к интересующей его лужице, Тео отогнал пса и, набрав в легкие побольше воздуха, вытер пол. Абсурд какой-то, Маус вот-вот родит, а он морщится от запаха рвоты!

– О-о-о… – застонала Маус. – О-о-о…

Тео и выпрямиться не успел, как снова начались схватки. Маус резко согнула ноги, подтянув пятки к ягодицам. По щекам текли слезы.

– Больно! Больно! – заплакала она и повернулась на бок. – Нажми на спину!

Про такое она не говорила.

– Куда нажимать? На какое место?

– Куда угодно! – крикнула Маус, зарывшись лицом в подушку.

Тео неуверенно нажал.

– Ниже, ради всего святого, ниже!

Тео уперся кулаками в спину Маус и почувствовал, как она сопротивляется. «Десять, двадцать, тридцать…» – беззвучно отсчитывал секунды Тео.

– Он идет ножками вперед! – прохрипела Маус. – Головкой в позвоночник упирается. Мне пока нельзя тужиться… Не позволяй мне тужиться!

Маус встала на четвереньки. Просторная футболка, которую она надела на ночь, промокла насквозь и источала сладковатый, как у свежескошенной травы, запах. Тео невольно вспомнился сон и прогулка по залитому солнцем полю.

Живот снова схватило, Маус застонала и уперлась лбом в матрас.

– Господи, Тео, не стой как столб!

Тео присел на краешек кровати, уперся кулаками в позвоночник Маус и нажал.

И так часами… Сильные схватки продолжались целый день. Тео жал на позвоночник Маус, пока не онемели руки и не заболели плечи. Только разве эти неудобства сравнятся с мучениями Маус? Он отходил от нее лишь дважды: позвать домой Конроя и вечером, когда пес заскулил у двери, снова выпустить его во двор. Каждый раз, поднимаясь по лестнице, он слышал жалобные стоны Маусами.

«Неужели роды всегда такие мучительные? – спрашивал себя Тео. – Когда закончится этот ужас? Вдруг у Маус не хватит сил тужиться?» Между схватками Маус проваливалась в полузабытье. Тео чувствовал: она не спит, а готовится к очередному приступу боли. Сам он мог только нажимать ей на спину, но это почти не помогало. Если честно, это не помогало вообще. «Еще одна ночь, – думал он. – Неужели это растянется еще на одну ночь?» Тео зажег фонарь, и тут раздался крик Маусами. Обернувшись, Тео увидел на ее бедрах алые ручейки.

– Маус, у тебя кровь!

Она перекатилась на спину, подала бедра вперед и часто-часто задышала.

– Ноги… держи…

– Как держать? Маус, скажи, как!

– Сейчас… сейчас потужусь…

Тео замер у изножья кровати и прижал руки к коленям Маус. Когда в очередной раз схватило живот, Маус выгнула спину и резко подалась вперед.

– Господи, я его вижу.

Маус раскрылась, как цветок, – розовые лепестки в обрамлении влажных черных волос, потом бутон сжался и младенец снова исчез в чреве.

Маус тужилась еще три, четыре, пять раз, но сценарий повторялся: ребенок появлялся и через секунду исчезал. У Тео мелькнула безумная мысль: может, он рождаться не хочет? Может, ему нравится в утробе?

– Помоги мне! – умоляла Маус. – Вытащи его, пожалуйста, вытащи!

– Милая, потужься еще раз! – попросил Тео, но обессилевшая, беспомощная, морально и физически истощенная Маус не отреагировала. – Слышишь меня? Нужно потужиться снова!

– Не могу! Не могу!

Живот опять схватило, и с губ Маусами сорвался дикий, совершенно нечеловеческий крик.

– Тужься, Маус, тужься!

Она потужилась, и, когда показалась головка ребенка, Тео осторожно ввел в горячее лоно Маусами указательный палец. Вот глазница, вот крошечный носик… Нет, ему малыша не вытащить, он должен сам продвинуться вперед, ну хоть немного! Тео убрал палец, подставил ладонь под раскрытое лоно Маус и, чтобы помочь тужиться, уперся плечами в ее согнутые ноги.

– Еще немного! Еще чуть-чуть!

Неужели малыш услышал голос отца? Вот показалась головка – маленькие уши, нос, рот, по-лягушачьи выпученные глазки. На шейке лежала прозрачная, наполненная кровью пуповина. Тео подложил ладонь под влажный затылочек и, хоть никто ему не говорил, осторожно убрал пуповину с шеи. Затем он снова ввел палец в лоно Маусами и, ухватившись за ручку младенца, потянул его на себя.

В его руках оказался теплый синеватый комочек. Мальчик… У них родился мальчик! К ужасу Тео, младенец не дышал и не плакал – не издавал ни звука. К счастью, Маус подробно объяснила, что делать дальше. Тео перевернул малыша на живот – теперь тот лежал на его предплечье, упершись личиком в ладонь, – и свободной рукой стал массировать спинку, круговыми движениями, как велела Маус. Сердце неслось бешеным галопом, но страха Тео не ощущал: все чувства и помыслы были о другом. «Ну, давай, дыши! Ты через столько прошел, неужели так трудно вздохнуть?» Малыш едва родился, а Тео уже понимал: отныне он живет для этого синеватого комочка. «Ну, работай легкими, дыши!»

Малыш послушался. Грудная клетка расширилась, раздался хлопок, и на ладонь Тео брызнуло что-то теплое и липкое. Малыш сделал второй вдох, и Тео почувствовал, как вместе с воздухом тщедушное тельце наполняет жизненная сила. Так, нужно перевернуть его на спину и взять тряпку помягче… Младенец заплакал, но не громко и безутешно, а жалобно, как голодный котенок. Тео вытер ему нос, губы и щеки, остаток слизи счистил пальцем и, еще не перерезав пуповину, положил на грудь Маусами.

Лицо Маус посерело от усталости, в уголках глаз появились новые морщинки, зато на губах была улыбка, слабая, но счастливая. Все закончилось: малыш родился!

Тео накрыл обоих одеялом, сел на краешек кровати и дал волю слезам.

* * *

Перевалило за полночь, когда Тео проснулся и подумал: «Где Конрой?»

Маус с малышом спали. Сынишку решили назвать Калебом; точнее, решила Маус, а Тео быстро согласился. Поплотнее завернув ребенка в одеяло, Тео положил его на матрас рядом с Маусами. В спальне сильно пахло кровью, потом и слизью. Маус покормила малыша, по крайней мере попробовала, потом сама подкрепилась толченой картошкой и яблоками из прошлогоднего запаса. Тео понимал: ей нужен белок. К счастью, с теплом в окрестных лесах появилась мелкая дичь. Пусть Маус немного окрепнет, привыкнет к новому ритму жизни, и он отправится на охоту.

С фермы они не уйдут, теперь это казалось очевидным. Здесь есть все, что нужно им с Маус. Старый дом давно ждал новых хозяев, и теперь это настоящее семейное гнездо. Когда вернется Питер, нужно будет так ему и сказать. Отыскал брат что-то на той горе или не отыскал – неважно. У них с Маус новый дом, для них путешествие закончено.

Исполненный тихого изумления, гнездившегося в самой глубине его души, Тео какое-то время размышлял об этом, но потом одолела усталость и он заснул. Сейчас, проснувшись, он понял, что совершенно забыл о Конрое. Когда он в последний раз видел пса? Поздно вечером, перед самым закатом Конрой заскулил: на улицу, мол, хочу! Тео быстро выпустил его, не желая оставлять Маус дольше чем на секунду. Далеко Конрой никогда не убегал: сделает свои дела и царапается в дверь. Замотанный Тео захлопнул дверь, умчался на второй этаж и начисто забыл про пса.

Зато сейчас вспомнил. Странно, что пес до сих пор не царапался в дверь, не лаял, не просился обратно. Обнаружив в амбаре следы, Тео несколько дней соблюдал повышенную бдительность – почти не отлучался из дома, не расставался с дробовиком. Маусами он ничего не сказал: зачем ей нервничать? Других поводов для беспокойства не возникало, и со временем забота о малыше оттеснила тревожные мысли на второй план. Тео все чаще спрашивал себя, не сгустил ли он краски: вдруг следы его собственные, а банку Конрой вытащил из мусора?

Тео быстро встал, взял фонарь, ботинки, дробовик и спустился на первый этаж. Затем сел на последнюю ступеньку, обулся, не потрудившись завязать шнурки, зажег лучинку о тлеющие уголья камина, поднес к фитилю фонаря и открыл дверь.

На крыльце пса не оказалось. Тео поднял фонарь и по ступенькам сбежал во двор. Ни луны, ни звезд – сырой весенний ветер гнал тучи. «Дождем пахнет, – подумал Тео и подставил лицо влажной дымке. – Домой Конрой вернется с удовольствием, куда бы ни сбежал. Кому приятно мокнуть под дождем?»

– Конрой, Конрой, где ты?

В других постройках усадьбы царила тишина. Конрой никогда не проявлял к ним ни малейшего интереса: собачья интуиция явно подсказывала, что ничего ценного в них нет. Там старье, которым когда-то пользовались люди, ему-то что?

Тео медленно брел по тропке – в одной руке дробовик, в другой фонарь. Полил дождь, так что фонарь мог погаснуть в любую минуту. «Чертов Конрой, – с досадой подумал Тео. – Нашел время шляться!»

– Конрой, сволочь, куда ты пропал?

Пес лежал у крыльца крайнего дома усадьбы. Одного взгляда хватило, чтобы понять: мертвый. Поджарое тело застыло, серебристая шерсть окропилась кровью.

Из-за спины – неужели из дома? звук летел с быстротой и точностью стрелы! – донесся крик Маусами. Бросив фонарь у тела Конроя, Тео помчался сквозь мрак и дождь. Расшнурованные ботинки по очереди слетели с ног. Быстрее молнии он заскочил на крыльцо и поднялся по лестнице.

В спальне не было ни души!

Тео метался по дому и звал Маус. Никаких следов борьбы, они с малышом просто исчезли. Уже в кухне он снова услышал ее крик, но приглушенный, словно из-под воды. Она в амбаре!

Питер влетел в амбар и стал водить стволом дробовика из стороны в сторону. Маус с малышом на руках сидела на заднем сиденье старого «вольво», отчаянно махала руками и что-то кричала, но закрытые окна мешали разобрать слова.

– За спиной, Тео, он у тебя за спиной!

Тео и обернуться не успел, как дробовик вырвали из рук. Потом его схватили и стали поднимать. Секундой позже неведомая сила исчезла, и Тео полетел вниз, навстречу Маус и малышу, с грохотом рухнул на капот «вольво», покатился кубарем и ничком упал на землю. Секундная передышка – и его снова подняли в воздух. На сей раз неведомая сила швырнула его на стеллажи с банками консервов, инструментами и топливными канистрами. Стекло билось, дерево раскалывалось в щепки, все падало гремящим дождем. Тео тоже падал, сперва медленно, потом быстро, а когда полет кончился, сквозь грохот прорезался треск кости.

Больно, как больно! Перед глазами зажглись звезды, самые настоящие звезды. «Сейчас умру», – промелькнуло в затуманенном сознании. Лучше бы пикировщик не глумился, а сразу перешел к делу. Впрочем, чему быть, того все равно не миновать. Кровь просочилась в рот и жгла глаза. Тео ничком лежал на полу амбара, подогнув под себя сломанную ногу, а над ним возвышалась тень готового к смертоносному удару пикировщика. «Так лучше, – малодушно думал Тео. – Пусть убьет меня первым. Не хочу, не желаю видеть того, что случится с Маус и малышом! Это она меня зовет? Да, кажется, она…»

– Отвернись! – из последних сил закричал Тео. – Маус, любимая, пожалуйста, отвернись!

Часть XI

Новое

Ты не меняешься с теченьем лет.

Такой же ты была, когда впервые

Тебя я встретил. Три зимы седые

Трех пышных лет запорошили след.

У. Шекспир, сонет 104

(Перевод С. Я. Маршака)

71

Они спустились с горы, когда на реке начался ледоход. Спустились вместе, с рюкзаками и мечами наголо. Они спустились на снегоходе – Майкл за рулем, рядом Грир, остальные сзади, подставив лица солнцу и ветру. Они наконец спустились в дикий край, который сумели отвоевать. Они возвращались домой.

На горе они провели сто двенадцать дней и за все время не встретили ни одного вирусоносителя. Когда перебрались через гребень, повалил снег, заблокировав их в старом отеле, огромном каменном здании, окна и двери которого были заколочены фанерой. «На мумии наткнемся», – думали они, но не увидели ни единой. Фойе отеля больше всего напоминало пещеру. У камина стояла мебель в призрачно-белых чехлах, а примыкающая к кухне кладовая изобиловала самыми разными консервами, причем на большинстве банок сохранились этикетки.

На втором этаже располагались спальни, а в подвале – огромная печь, за которой вдоль стен тянулись стеллажи с горными и беговыми лыжами. В отеле царил жуткий холод. В каком состоянии труба дымохода, никто, разумеется, не знал. Заблокирована? Забита палой листвой и птичьими гнездами? Единственным вариантом было развести огонь и положиться на удачу. В кабинете администратора хранились коробки с писчей бумагой, которую пустили на растопку, а Питер изрубил топором пару стульев из обеденного зала. На несколько минут зал заволокло дымом, а потом стало тепло и уютно. Они принесли со второго этажа матрасы, расстелили у камина и легли спать.

Следующим утром в примыкающем к отелю гараже обнаружились три снегохода. «Хоть один сможешь завести?» – спросил Майкла Питер.

Ремонт занял почти всю зиму. К весне все были как на иголках: скорее бы в путь! Дни удлинились, солнце сияло все смелее, хотя на горе еще лежал глубокий снег, а у стен отеля высились сугробы. На растопку ушла вся мебель и массивные перила крыльца. Из трех снегоходов Майкл собрал один, который надеялся завести. Главная проблема заключалась в горючем. Резервуар за гаражом давно проржавел, из него все вытекло. Оставалось только то, что было в самих снегоходах, – несколько галлонов сильно загрязненного ржавчиной бензина. Майкл откачал его в пластиковые ведра, через застланную тряпками воронку перелил в канистры и оставил на ночь. День спустя он повторил процедуру – бензин заметно очистился, но его количество, увы, уменьшилось. Когда чистота бензина более-менее устроила Майкла, получилось лишь пять галлонов, которыми он заправил отремонтированный снегоход.

– Никаких гарантий! – предупредил друзей Майкл. Он заранее промыл топливный бак талым снегом, только много ли нужно, чтобы засорить топливопровод? – Мерзкая штуковина может накрыться в ста ярдах отсюда!

Конечно же, всерьез его никто не воспринял.

Солнечным утром, когда гигантские сосульки на крыше отеля сверкали, как хрусталь, они выкатили снегоход из гаража и погрузили снаряжение. Грир, помогавший Майклу с ремонтом – в батальоне он начинал смазчиком и в моторах разбирался, – сел в кабину рядом с ним. Остальным предстояло ехать на металлической платформе с поручнями. Дабы уменьшить вес и растянуть бензин на пару лишних миль, со снегохода сняли плуг.

– Все готовы? – спросил Майкл, открыв окно кабины.

Питер с Эми уже стояли на платформе и привязывали рюкзаки к поручням, Холлис с Сарой передавали им лыжи.

– Подожди секунду! – попросил Майкла Питер, сложил ладони рупором и крикнул: – Лиш, нам пора!

Алиша вышла из отеля. Как и остальные, она заранее обула лыжные ботинки, надела красную нейлоновую куртку с надписью «Лыжный патруль» на спине, легинсы и матерчатые гетры. Отросшие волосы, теперь не рыжие, а огненно-красные, Лиш спрятала под бейсболку с длинным козырьком, а глаза защитила темными очками, благодаря резиновой ленте сидящими плотно, как маска.

– Мы вечно кочуем с места на место, – объявила она. – Мне хотелось попрощаться с отелем.

Алиша стояла на крыльце ярдах в десяти от снегохода, примерно на одном уровне с его платформой. Она усмехнулась, наклонила голову в одну сторону, потом в другую – оценивала расстояние и определяла оптимальную траекторию. Питер сразу догадался, что она задумала. Лиш сняла бейсболку – густые волосы тут же засверкали на солнце, – сунула в карман куртки и, отступив на три шага, согнула ноги в коленях. Она встряхнула руки – точь-в-точь как птица крылья – и поднялась на носки.

– Лиш!

Поздно! Прыжок, другой, и крыльцо опустело – она взмыла над землей. «Вот так зрелище!» – в очередной раз восхитился Питер. Алиша Нож, самый молодой Капитан Нового времени и Последний экспедиционный в одном лице, летела по воздуху. Ноги вместе, руки в стороны – на миг она заслонила солнце, в высшей точке прижала подбородок к груди, кувыркнулась, чтобы придать телу нужное положение, подняла ноги и стрелой понеслась вниз. Она гулко приземлилась на платформу, успев сгруппироваться, чтобы смягчить силу удара.

– Боже всемогущий! – пролетал Майкл. – Что… это?

– Ничего особенного! – ухмыльнулся Питер, в ушах которого до сих пор гремел оглушительный стук. – Ты же знаешь Лиш.

Алиша выпрямилась в полный рост и постучала в окно кабины.

– Спокойно, Майкл, без паники!

– Чума вампирья, я думал, бензобак взорвался!

Холлис с Сарой встали у платформы. Алиша пристроилась рядом и взглянула на Питера. Оранжевые прожилки глаз просвечивали даже сквозь темные стекла очков.

– Прости, – виновато улыбнулась она. – Я же знала, что справлюсь.

* * *

Нож так и не опустился. Точнее, он опускался, а потом вдруг застыл.

Все застыло.

Нож застыл, потому что Алиша схватила Питера за руку и остановила лезвие в каком-то дюйме от своей груди. Путы лопнули, словно бумажные. Питер почувствовал ее силу, нечеловеческую, титаническую, и понял: уже поздно. Глаза Алиши открылись, и он осознал: перед ним не вирусоноситель, а она, Лиш.

– Питер, пожалуйста, закрой окно ставнями, – попросила она. – Солнце слишком яркое.

Новая – именно так все чаще называли Лиш друзья. Не пикировщик, не человек, а новая смесь обеих ипостасей. В отличие от Эми, внутренней связи с вирусоносителями Алиша не ощущала, не слышала их вечного вопроса, не чувствовала бесконечной печали мира. Во всех отношениях она казалась прежней Алишей, но при желании совершала удивительные поступки.

«Впрочем, – думал Питер, – разве это не обычное ее качество?»

* * *

Снегоход заглох почти у самой долины: попыхтел, похрипел, выпустил дымок из выхлопной трубы, съехал вниз еще на пару ярдов и замер.

– Ну вот, дальше пешкарем! – крикнул из кабины Майкл.

Внизу за деревьями журчала раздутая весенним половодьем река. Друзья спустились с платформы, выгрузили снаряжение и встали на лыжи. За зиму они проштудировали «Основы скоростного спуска», тоненькую книжечку с пожелтевшими страницами. По тексту и иллюстрациям все казалось обманчиво просто. Больше всего проблем возникло у Грира: поначалу бедняга и равновесие держать не мог, а овладев этой премудростью, постоянно налетал на деревья. Эми – она полюбила лыжи с первой минуты и скользила по склонам с легкостью снежинки – старалась помочь ему и советом, и личным примером. «Смотрите, нужно как бы лететь по снегу. Ничего сложного!» На деле сложностей хватало, и не только Грир, но и остальные заработали кучу синяков. Однако со временем тренировки дали результат, и в итоге кататься более-менее сносно научился каждый.

– Ну, готовы? – защелкнув крепления, спросил Питер. Друзья закивали. Солнце было почти в зените: приближался полдень. – Что скажешь, Эми?

– Пока опасности не чувствую, – отозвалась девочка.

– Всем быть начеку! Бдительность, бдительность и еще раз бдительность.

* * *

Они пересекли реку по старому мосту, свернули на запад, переночевали под открытым небом и к концу вторых суток добрались до гарнизона. В долине вовсю хозяйничала весна. Здесь снег уже стаял и земля превратилась в грязь. По грязи на лыжах не проберешься, поэтому друзья пересели на оставленный в гарнизоне «хаммер», взяли из подземного склада оружие, запаслись провизией и топливом, которого должно было хватить как минимум до Юты. Если по дороге заправиться не удастся, снова придется идти пешком. Они поехали не через горы, а сразу на юг, в царство кроваво-красных скал. Ночевали где получится – на элеваторе, в прицепе грузовика, на автозаправке, построенной в форме вигвама.

Друзья знали: опасность еще существует. Дети Бэбкока умерли, но ведь были и другие: дети Сосы, дети Лэмбрайта, Баффса, Моррисона, Картера и остальных. Когда столкнулись с Легионом, когда Лейси взорвала бомбу, когда Эми обходила умирающих на снегу вирусоносителей, они поняли не только, что представляет собой Дюжина, но и как освободить ее детей.

– Больше всего вирусоносители похожи на пчел, – сделал вывод Майкл.

Питер еще в отеле показал друзьям папки Лейси, и долгие зимние вечера проходили в спорах и обсуждениях. В конечном итоге именно Майкл выдвинул самую удачную гипотезу.

– Двенадцать первых субъектов – пчелиные матки, причем каждая со своей мутацией вируса. Инфицированные такой мутации становятся носителями коллективного разума, они не просто подчинены хозяину, а кровно с ним взаимосвязаны.

– С чего ты это взял? – спросил Холлис. Он оказался самым недоверчивым и сомневался абсолютно во всем.

– Ты когда-нибудь задумывался над тем, как действуют вирусоносители? Буквально каждый их шаг скоординирован и согласован. А почему? Помнишь, как Ольсон говорил про Джуда: «Потому что он такой». С пикировщиками то же самое: они такие. Чем дольше об этом размышляю, тем больше аналогии вижу. Передвигаются пикировщики группами – вот еще одно подобие: пчелы-то роями летают! Они наверняка и лазутчиков высылают для вполне «пчелиных» целей – чтобы строили новые ульи, вроде того, в старом руднике. Моя гипотеза объясняет и то, почему одну из десяти жертв пикировщики забирают с собой. Нужно же им размножаться, вот каждая мутация и плодит себе подобных.

– Как обычная семья? – тихо спросила Сара.

– Да, если выражаться образно и возвышенно. Речь о пикировщиках, не забывай. Но, пожалуй, их можно сравнить с семьей.

Питеру вспомнился рассказ Ворхиса о том, что вирусоносители, или, как он выразился, «драконы», сейчас «живут стаями». Он решил, что друзьям стоит об этом узнать.

– Вполне логично, – кивнул Майкл. – Крупной дичи почти не осталось, людей тоже. Другими словами, кончаются потенциальные носители и еда. Пикировщики, как любой другой вид, запрограммированы на выживание, вот и приспосабливаются, энергию берегут.

– То есть они сейчас слабее? – осторожно предположил Холлис.

Майкл задумался, теребя клочковатую бородку.

– «Слабее» – понятие относительное, – медленно проговорил он, – но я бы так не сказал. Вернемся к аналогии с пчелами. Улей всеми силами старается защитить матку. Если Ворхис прав, то в крупных драконьих стаях таится по одному из двенадцати субъектов, как Бэбкок в Гавани. Им нужны люди, причем живые. Уверен, осталось еще одиннадцать огромных ульев.

– А если мы их найдем? – тихо спросил Питер.

– Ага, и скажем: «Привет дуракам из Дюжины!» – нахмурился Майкл.

– Нет, ну представь: мы их нашли? – От волнения Питер подался вперед. – Нашли остальных субъектов из Дюжины и убили?

– Вслед за маткой умирает и улей.

– Да, как Бэбкок и его Легион.

Майкл настороженно оглядел друзей.

– Слушай, Питер, это лишь гипотеза. Кое-что мы видели своими глазами, но я могу ошибаться. В любом случае остается главная проблема: как их найти. Северная Америка – огромный континент. Они могут прятаться где угодно.

Питер вдруг почувствовал, что все смотрят на него.

– Питер! – негромко позвала Сара. – Питер, в чем дело?

«Они всегда возвращаются домой», – думал Питер.

– Кажется, я знаю, где их искать!

* * *

К концу пятого дня путешествия они почти пересекли Аризону – до границы с Ютой осталось всего ничего. Заночевать решили в открытой долине, у моста через пересохшую речку.

– Знаешь, Джексон, а ведь я считал это враньем, – сказал Питеру Грир.

Друзья грелись у костра, в котором горел мескит. Алиша с Холлисом несли вахту, остальные спали.

– Что именно?

– Кино про Дракулу. – За последние недели Грир заметно похудел, отпустил бороду и перестал брить волосы, предпочитая ежик. Теперь казалось, что он был в отряде с самого начала. – Ты ведь так и не досмотрел его?

Сколько воды утекло с того вечера! Питер не без труда вспомнил сюжет фильма.

– Когда вернулся Синий отряд, Харкер и этот, как его, Ван Хельсинг собирались убить девушку. Я даже рад, что не увидел конец.

– Ага, в этом и суть! Девушку не тронули, убили только вампира, прямо в сердце закололи. После этого Мина проснулась как ни в чем не бывало. – Грир пожал плечами. – Если честно, в такой конец я никогда не верил, а вот теперь, после того, что случилось на горе, даже не знаю… Думаешь, они помнят, кем были раньше? Понимают, почему не могут умереть?

– Эми говорит, что да.

– И ты ей веришь?

– Верю.

Грир кивнул и погрузился в молчание.

– Удивительно, я всю жизнь истреблял драконов-пикировщиков и ни разу не задумался, что они когда-то были людьми. Дракон – он и есть дракон, мерзкая тварь, чудовище. А теперь мне их жаль.

Питер отлично понимал, о чем речь. Когда-то он чувствовал то же самое.

– Питер, я же просто солдат, точнее, бывший солдат. С формальной точки зрения сейчас у меня самая настоящая самоволка. Но ведь все произошло не просто так! Даже то, что я здесь, с вами, не случайно и имеет какое-то значение.

Питеру вспомнился Ной с большим кораблем, с ковчегом, как потом назвала его Лейси. Ной спасся не один – в ковчеге были животные и, разумеется, его семья.

– По-твоему, что мы должны делать?

– Решать не мне, – покачал головой Грир. – Не в моем рюкзаке лежат десять пузырьков. Раз та женщина доверила их именно тебе, решение за тобой, дружище. – Грир встал и повесил на плечо винтовку. – Но солдат во мне говорит: еще десяток таких Донадио – и все, конец драконам-пикировщикам!

До утра просидели молча.

Оставалось два дня пути до Моаба.

* * *

К ферме подъезжали с юга. За рулем «хаммера» сидела Сара, Питер с биноклем в руках замер у стойки пулеметчика. Под вечер Сара остановила «хаммер» в долине. После четырех теплых дней стало по-зимнему холодно, а тут еще поднялся суховей.

– Ну что? – нетерпеливо спросила она.

Питер выбрался из машины и отряхнул ладони.

– Постройки вижу, – объявил он застывшим в ожидании друзьям, – но никаких признаков жизни. Впрочем, пыль слишком густая.

Воцарилась тишина: все боялись собственных мыслей.

Теперь горючего хватало: к югу от Бландинга они в буквальном смысле наткнулись на топливный склад, где из-под земли гигантскими грибами торчали два десятка цистерн. Стало ясно: если заезжать в аэропорты и крупные города, особенно такие, где есть железнодорожные вокзалы, можно без проблем набрать горючего до самой Калифорнии.

– Подъедем чуть ближе, – попросил Питер.

На минимальной скорости Сара повела «хаммер» на территорию фермы. «Тишина, – с упавшим сердцем думал Питер. – Тишина и запустение, как в день, когда мы впервые сюда попали. Тео с Маусами давно бы услышали шум двигателя и выбежали встречать». Сара притормозила у крыльца главного дома, заглушила мотор, и все выбрались из машины. В доме по-прежнему царила тишина.

– Давай я проверю, – тронув Питера за плечо, предложила Алиша.

– Нет, лучше я, – покачал головой Питер: прятаться за спиной Лиш ни к чему.

Он взбежал на крыльцо и распахнул дверь. Обстановка изменилась до неузнаваемости: всего-то мебель передвинули, но стало уютно, почти по-домашнему. Над камином выстроились фотографии в рамках. Питер коснулся пепла – холодный, камин не разжигали как минимум несколько дней.

– Тео!

Не дождавшись ответа, Питер прошел на кухню. Там тоже царили чистота и порядок. Перепуганному Питеру вспомнился рассказ Ворхиса об исчезнувшем городе. Что это был за город? Хомер? Да, Хомер, штат Оклахома: в домах полный порядок, люди даже столы к ужину накрыли, а потом раз – и исчезли.

На втором этаже было всего две спальни. Первая пустовала, и Питер, уже ни на что не надеясь, открыл дверь второй.

Тео и Маус крепко спали на большой кровати. Маус натянула одеяло до плеч и отвернулась к стене. Длинные темные волосы рассыпались по подушке. Тео лежал на спине, а на правой ноге, от лодыжки до самого бедра, белела тугая повязка с чем-то вроде шины. Между ними Питер заметил аккуратный сверточек, а из него… Да, из пеленок выглядывало крошечное личико младенца!

– Ничего себе! – Тео открыл глаза и улыбнулся, обнажив сломанные зубы. – Маус, ты только глянь, кого нелегкая принесла!

72

Первым делом Маус попросила похоронить Конроя. Сама бы давно похоронила, да элементарно не хватало сил. Целых три дня пришлось заботиться не только о малыше, но и о Тео, поэтому несчастный пес до сих пор лежал там, где его растерзали. Питер перенес Конроя на маленькое кладбище во дворе, где Майкл с Холлисом заранее вырыли и обложили камнями пятую могилу. Если бы не свежевскопанная земля, могила Конроя ничем не отличалась бы от остальных.

Как пережили нападение вирусоносителя, ни Маусами, ни Тео толком объяснить не могли. Маус сидела на полу «вольво», прижимая к груди малыша Калеба. Грянул выстрел, и, увидев на полу амбара мертвого пикировщика, она решила, что его застрелил Тео. Сам Тео ничего подобного не помнил, да и дробовик валялся в нескольких ярдах от него – не дотянешься. Когда раздался выстрел, он лежал с закрытыми глазами и сделал единственный логичный вывод: пикировщика застрелила Маусами. Она умудрилась схватить дробовик, выстрелила и спасла жизнь себе, ему и ребенку.

Оставался еще один вариант: их спас кто-то третий, невидимый, тот, чьи следы Тео обнаружил в амбаре. Но как он мог появиться в нужный момент, исчезнуть незамеченным и, главное, зачем совершил такой поступок, оставалось необъяснимым. Других следов или доказательств чьего-то присутствия не обнаружилось. Неужели семью спас призрак?

Почему вирусоноситель не убил их, шансов-то было предостаточно! С памятной ночи Тео с Маусами в амбар не возвращались, и тело пикировщика так и лежало там, защищенное от солнца, ветра и дождей. Стоило Питеру с Алишей заглянуть в амбар, тайна раскрылась. Прежде они видели лишь свежие трупы пикировщиков и не представляли, какой эффект возымеют три дня во мраке. Глаза вирусоносителя помутнели, подсохшая кожа обтянула скулы, лицо словно «очеловечилось». Правая ладонь касалась пулевого отверстия – создавалось впечатление, что вирусоноситель сильно удивлен случившимся. У Питера сразу возникло странное чувство, будто он через кривое зеркало смотрит на кого-то знакомого. Однако сомнения исчезли, лишь когда с Алишиных губ сорвалось имя. Изгиб бровей пикировщика, растерянность, подчеркнутая мраморно-тусклым взглядом, нащупывающая рану ладонь… Алиша не ошибалась: лежащего на полу при жизни действительно звали Гейлином Страуссом.

Как Гейлин сюда попал? Отправился на поиски Маусами и по дороге угодил в лапы к вирусоносителям? Или все случилось наоборот? За кем он явился – за Маус или за ребенком? Он хотел отомстить или попрощаться? Что он считал домом?

Алиша с Питером обернули труп брезентом, утащили подальше от дома и хотели сжечь, но Маус не позволила. «Гейлин был моим мужем. Разве он виноват, что погиб вирусоносителем? Давайте проявим хоть каплю уважения и похороним его во дворе».

Так и поступили.

Через день после прибытия на ферму друзья проводили Гейлина в последний путь. Во дворе собрались все, кроме Тео: сломанная нога еще держала его в постели. По предложению Сары каждый сказал о Гейлине несколько слов. Сперва получалось не очень: замкнутого тихоню Гейлина не слишком любили, никто, кроме Маус, по-настоящему его и не знал, но понемногу вспомнились истории о его доброте, верности и отваге. Грир с Эми стояли чуть в стороне и молча наблюдали за похоронами. Когда могилу зарыли, Питер почувствовал: произошло нечто важное и значительное – Гейлин Страусс погиб вирусоносителем, но в другой мир ушел человеком.

Последней слово попросила Маусами. Она прижимала к груди мирно спящего сынишку, а когда откашлялась, в глазах заблестели слезы.

– Гейлин был… куда храбрее, чем многие думали. Он ведь почти не видел, но из гордости в этом не признавался. Мне очень стыдно, что я так с ним поступила. Гейлин мечтал о ребенке, вероятно, поэтому и пришел сюда. Наверное, прозвучит странно, только я уверена, он стал бы прекрасным отцом… – Маус запнулась, прижала Калеба к плечу и украдкой вытерла слезы. – Это все. Спасибо, что согласились его похоронить. Если позволите, я хотела бы попрощаться с Гейлином наедине…

Друзья оставили Маус на кладбище. Питер поднялся на второй этаж к брату. Тео сидел, вытянув туго перевязанную ногу. Сара еще в первый день объявила: помимо ноги сломаны три ребра. Впрочем, Тео неслыханно повезло остаться в живых.

Питер шагнул к выходящему во двор окну. Маус по-прежнему стояла у могилы. Калеб заплакал, и она баюкала его, пытаясь успокоить.

– Маусами до сих пор там? – спросил Тео. Когда Питер обернулся, старший брат задумчиво смотрел в потолок. – Вообще-то ничего страшного, просто уточняю…

– Да, она до сих пор там.

Тео не ответил, сделав апатично-непроницаемое лицо.

– Как нога? – опасливо спросил Питер.

– Хреново. – Тео провел языком по сломанным зубам. – Но зубы еще хреновее. Там, где должны быть клыки, – пустота… Ощущение мерзкое, никак привыкнуть не могу.

Питер снова взглянул в окно: Маус у могилы уже не было. Хлопнула дверь черного хода, во двор выбрался Грир с винтовкой за плечом и зашагал к сложенной у амбара поленнице. Буквально на секунду он застыл, словно решая, что делать дальше, потом прислонил винтовку к стене, схватил топор и взялся за дрова.

– Слушай, я ведь подвел тебя, когда решил здесь остаться, – проговорил Тео. Снизу послышались голоса: похоже, друзья собирались на кухне.

– Ничего страшного, – повернувшись к брату, ответил Питер. Столько всего случилось, что обида на Тео отступила не на второй, а на двадцать второй план. – Ты был нужен Маус. На твоем месте я поступил бы так же.

– Нет, нет, послушай! – покачал головой Тео. – Для такой экспедиции требуется огромное мужество. Не думай, что я ничего не понял и не оценил! Впрочем, сейчас речь не о мужестве: когда жизнь в опасности, поневоле мужественным станешь! Куда труднее верить и надеяться. Ты разглядел видимую одному тебе цель и сумел ее достичь. У меня так никогда не получалось. Я старался, честное слово, старался, хотя бы из желания порадовать отца, но не мог: элементарно пороху не хватало. Знаешь, что самое удивительное? Стоило осознать это, сразу полегчало.

«Исповедь» прозвучала почти зло. Но едва брат облегчил душу, его бледное лицо просветлело.

– И когда так случилось? – уточнил Питер.

– Что случилось?

– Когда ты это осознал?

Взгляд Тео снова метнулся к потолку.

– Правду? Ну, правду я знал всегда, по крайней мере о себе. А вот в первую ночь на энергостанции я понял правду о тебе. Я почувствовал: веры и надежды моему братишке не занимать. Дело было не только в вылазке на крышу – не сомневаюсь, туда тебя затащила Лиш, – а в выражении твоего лица. Казалось, среди звезд ты разглядел свою судьбу. Разумеется, тогда я тебя отчитал – глупейшая выходка могла погубить нас всех! – но в глубине души ощутил облечение, мол, все, притворяться больше не нужно. – Тео вздохнул и покачал головой. – Питер, я никогда не стремился быть похожим на отца, а Конные экспедиции считал глупостью задолго до того, как он уехал и не вернулся. Я просто смысла в них не видел, а вот сейчас смотрю на вас с Эми и понимаю, что смысл нужно искать не во всем. В походе в Колорадо смысла тоже не наблюдалось, но ты совершил его, потому что надеялся и верил. Я не завидую тебе и осознаю, что каждый день буду беспокоиться: как ты там. Но я очень, очень тобой горжусь! Хочешь, скажу кое-что еще?

Потрясенный до глубины души Питер смог только кивнуть.

– Я считаю, что нас спас призрак дома. Спроси Маус, она того же мнения. Трудно объяснить, но, по-моему, сама обстановка здесь какая-то особенная. В ту ночь я думал: мне конец и Маус с малышом тоже. Даже не просто думал, а знал. Точно так же я знаю, что этот дом и ферма о нас заботятся, без слов говорят: пока мы здесь, все будет хорошо… – Тео смущенно взглянул на Питера. – Ты наверняка мне не веришь!

– Я этого не говорил.

Тео засмеялся, морщась от боли в сломанных ребрах.

– Вот и прекрасно! – Он резко опустился на подушки. – Потому что я в тебя верю!

* * *

Друзья решили задержаться на ферме. Сара заявила: раньше чем через шестьдесят дней Тео не то что ходить, даже вставать нельзя, да и ослабевшей от мучительных родов Маус следует беречься. А вот малыш Калеб чувствовал себя прекрасно. Неделя от роду, а он уже проявлял живейшее любопытство ко всему вокруг. А как он улыбался! Его любимицей стала Эми: когда Калеб слышал ее голос или просто чувствовал присутствие, то радостно кричал и сучил ножками.

– Ты ему нравишься! – однажды вечером сказала Маус Эми, когда, сидя за кухонным столом, кормила проголодавшегося сынишку. – Хочешь подержать?

Эми села рядом с Маус, которая осторожно вручила ей малыша. Калеб тут же выпростал ручку из пеленок, а стоило Эми наклониться пониже, схватил ее за нос.

– Малыш! – улыбнулась Эми и погладила крошечные пальчики.

– Это точно! – ухмыльнулась Маус, прижала ладонь к налитой молоком груди и застонала. – Еще какой!

– Никогда раньше не видела малышей, – вглядываясь в нежное личико, проговорила Эми. Каждая клеточка младенца словно пропиталась чудесной жизнетворной жидкостью. – Привет, малыш!

В главном доме все не помещались, да и Калебу требовалась тишина, поэтому друзья взяли матрасы и перебрались в пустующую постройку напротив. Сколько лет в ней никто не жил? Когда в последний раз жили, по крайней мере, в двух домиках сразу? Вдоль берега поспевала ежевика, в реке плескалась рыба. Алиша каждый день возвращалась с охоты вся в пыли и, широко улыбаясь, демонстрировала добычу: кроликов, куропаток, непонятную помесь сурка и белки, которая на вкус оказалась похожей на оленину. Охотилась она без ружья и лука, с одним только ножом.

– Пока я здесь, голодным никто не останется! – провозгласила она.

Лето получилось счастливым и беззаботным: обильная еда, теплые длинные дни, тихие спокойные ночи под звездным балдахином неба. Увы, покой Питера омрачала тревога: он понимал, что передышка временная и что рано или поздно придется уезжать. Как и на чем везти оружие, горючее, провизию? «Хаммер» только один, все в него не поместятся, тем более теперь с ними Маус и малыш. Что их ждет в Колонии? Горят ли до сих пор прожекторы? Прикажет ли Санджей их арестовать? Еще пару недель назад эти проблемы казались далекими, но сейчас придвинулись вплотную.

Однако больше всего беспокоил вирус. Металлическая коробочка с десятью пузырьками мирно лежала на дне рюкзака. В доме, который Питер делил с Майклом и Гриром, стоял комод, куда он и спрятал рюкзак. Майор был абсолютно прав: Лейси не просто так доверила пузырьки ему, Питеру. Именно эти пузырьки она имела в виду, когда говорила об оружии мощнее винтовок, луков, ножей и даже бомбы, убившей Бэбкока. Оно уже спасло Алишу, и не просто спасло… А вот на дне рюкзака пузырьки с чудесным препаратом бездействовали…

Грир ошибся в другом: в одиночку, без согласия друзей, Питер принять решение не мог. Для осуществления плана ферма подходила идеально: вполне годился любой из пустующих домов. Он попросит друзей его связать, а в крайнем случае Грир примет меры – недоразумений возникнуть не должно.

Теплым летним вечером во дворе развели костер и собрали совет. Присутствовали все, кроме отдыхавшей на втором этаже Маус и Эми, которую попросили присмотреть за Калебом. Питер специально так подстроил, чтобы Эми не знала о его плане. Нет, возражать бы она не стала, но Питеру хотелось защитить ее и от принятия решения, и от его вероятных последствий. Тео спустился во двор на костылях, которые Холлис смастерил из старой мебели. Сара сказала, что через несколько дней шину можно будет снять. Питер вынес из дома рюкзак. Если друзья согласятся, он приступит без промедления. Все расселись вокруг костра, и Питер объяснил, в чем дело.

Слушали его молча, не перебивая. Первым дар речи обрел Майкл.

– Я за, – коротко кивнул он. – Попробовать стоит.

– А по-моему, твой план – чистое безумие! – воскликнула Сара и обвела глазами собравшихся. – Неужели не понимаете? Ладно, если все молчат, скажу я. Это зло. Сколько жизней, сколько миллионов жизней унесло содержимое тех пузырьков?! Поверить не могу, что мы вообще такое обсуждаем! Коробочку нужно швырнуть в костер, причем немедленно!

– Сара, возможно, ты права, – кивнул Питер, – но бездействовать мы просто не имеем права. Бэбкок и его Легион погибли, но еще одиннадцать субъектов живы и невредимы. Посмотри, на что способна Лиш! А Эми? Препарат попал к нам не случайно, так же, как и Эми. Нельзя же начисто это игнорировать!

– Питер, ты можешь погибнуть, и это далеко не самое страшное!

– Лиш не погибла, и я тоже готов рискнуть.

Сара повернулась к Холлису.

– Хоть ты ему скажи! Скажи, что это чистой воды безумие!

Холлис покачал головой.

– Знаешь, я согласен с Питером.

– Ушам своим не верю…

– Питер прав: Эми и лекарство попали к нам не случайно.

– А то, что мы выжили, в качестве причины тебя не устраивает?

– Нет, не устраивает! – Холлис взял Сару за руку. – Мы выжили, и что дальше? Пойми, я хочу жить с тобой нормальной жизнью, без прожекторов, без стен и ночной вахты. Разумеется, порой другого выхода нет, но план Питера дает шанс, от которого нельзя отказываться. В глубине души ты это понимаешь.

– Значит, мы сразимся с ними? Разыщем остальных субъектов, сразимся, но при этом… останемся людьми?

– Конечно, милая! Остаться людьми – самое главное.

Сара медленно кивнула и, судя по смягчившемуся взгляду, согласилась. Встретившись глазами с Холлисом, Питер догадался, что он сейчас скажет.

– Если все получится, я буду следующим.

Сара промолчала. «Смирилась», – подумал Питер.

– Холлис, ты вовсе не обязан…

– Нет, дело не в тебе… По-другому не соглашусь. Выбирай: либо так, либо никак вообще.

Питер повернулся к Гриру, и тот молча кивнул. Теперь Тео… Старший брат сидел напротив – устроился на бревне, вытянув обездвиженную шиной ногу.

– Чума вампирья, Питер, меня-то что спрашиваешь? Говорили ведь уже: это твоя миссия!

– Нет, не только моя, мы все в ней участвуем.

– Если я понял правильно, – медленно начал Тео, – ты решил заразиться смертельно опасным вирусом и ждешь моей отмашки. Холлис готов последовать твоему примеру при условии, что ты выживешь, не сорвешься с катушек и всех нас не перебьешь.

Питер знал: брат намеренно представил все в абсурдном свете, и спросил себя, хватит ли у него пороху. Наверное, именно этого и добивался Тео.

– Да, расклад такой.

– Тогда ладно, – кивнул Тео.

– Ладно? Ладно, и все?

– Питер, я тебя люблю и знаю как облупленного. Если б мог отговорить, то попытался бы. Но у меня точно ничего не выйдет. Помнишь, я как-то сказал, что буду о тебе беспокоиться? Вот, начинаю прямо сейчас.

Последней Питер взглянул на Алишу. Она сняла очки, и в отблесках пламени пульсирующие оранжевые прожилки глаз казались ярче обычного. Ее согласия Питер ждал больше всего и чувствовал: без него он ни на что не решится.

– Да, – коротко кивнула Алиша. – Как ни прискорбно, я говорю «да».

Все, к делу. Если долго размышлять о возможных последствиях, решимость улетучится.

Питер повел друзей к пустующему дому, который стоял немного на отшибе. Дом больше напоминал каркас: внутренние стены ободрали, оставив голые брусья. Зато окна заколотили на совесть, поэтому Питер его и выбрал, а еще из-за удаленности от главного дома. Холлис взял веревку, которую Питер заранее принес из амбара, Майкл с Гриром – матрас, Сара – фонарь. Пока Холлис привязывал веревку к брусьям, Питер разделся до пояса и лег на пол. Спокойствия как не бывало: страх и паника поднимались штормовыми волнами, сердце неслось бешеным галопом. «В случае чего не мешкай», – одним взглядом попросил Питер, поняв глаза на Грира. Холлис связал Питера по рукам и ногам, распластав его между стенами. Матрас отвратительно пах мышами. Питер сделал глубокий вдох, приказывая себе успокоиться.

– Ну, Сара, давай!

Одной рукой девушка держала коробку с пузырьками, другой – шприцы в пластиковой упаковке. Питер чувствовал, что она дрожит от волнения.

– Не бойся, все будет хорошо! – заверил он, но Сара уже протянула коробочку Майклу.

– Пожалуйста! – умоляюще шепнула она.

– Что мне с ней делать? – Майкл держал коробочку так, словно она могла взорваться. – Я же не медсестра! – Он попытался вернуть ее Саре.

Питера передернуло от раздражения: еще немного, и от его решимости не останется и следа!

– Кто-нибудь, вколите мне лекарство, пожалуйста!

– Я вколю, – спокойно проговорила Алиша и забрала у Майкла коробочку.

– Питер…

– Лиш, ну что еще?!

– Пузырьки исчезли! – растерянно объявила Алиша и в доказательство продемонстрировала пустую коробочку.

«Эми, – в отчаянии подумал Питер, – Эми, что ты наделала?!»

Когда они вернулись к костру, девочка бросала в огонь последний пузырек, при этом ухитряясь баюкать завернутого в одеяло Калеба. Вот лопнуло стекло, и драгоценный препарат с шипением превратился в пар.

Питер опустился на корточки рядом с ней. Потрясенный до глубины души, он не мог даже злиться. В голове царил полный сумбур.

– Зачем, Эми? – пролепетал Питер.

Девочка пристально смотрела на огонь, словно удостоверяясь, что препарат уничтожен полностью. Свободной рукой она гладила темную головку Калеба.

– Сара правильно сказала, – медленно проговорила Эми. – Это самый верный способ. – Она заглянула Питеру в глаза, и он понял, точнее, почувствовал глубинный смысл ее поступка. Эми взяла ответственность на себя, избавив и его, и остальных от тяжкого бремени. – Питер, ты бы стал таким же как я, а это случиться не должно.

* * *

Друзья больше не заговаривали ни о том вечере, ни о препарате, ни о костре, ни о поступке Эми. Порой случившееся напоминало Питеру сон: он чувствовал полное бессилие и безысходность. Со временем уничтожение препарата стало восприниматься не как катастрофа, а как очередной шаг по дороге, которую им с Эми предстояло пройти вместе. Что ждет впереди, Питер не знал и не должен был знать – с самого начала миссии он просто доверился Эми.

В день отъезда Питер стоял на крыльце с Майклом и Тео, дожидаясь рассвета. Тео наконец сняли шины, и он начал ходить, но заметно прихрамывал и быстро уставал. Сара с Холлисом загружали в «хаммер» рюкзаки со снаряжением, а Эми осталась в доме с Маус, которая решила перед отправлением покормить Калеба.

– Кажется, если мы когда-нибудь вновь попадем на эту ферму, она совершенно не изменится. Время здесь не властно, года проплывают мимо, как осенние листья по реке.

– Может, вы еще вернетесь, – проговорил Питер.

Тео молчал, в очередной раз оглядывая пыльный двор и дорожки.

– Не знаю, Питер, не знаю, – наконец отозвался он. – Было бы здорово!

Из дома вышли Эми с Маус, и все собрались у «хаммера». Снова отъезд, снова прощание, слезы, объятия, пожелания счастливого пути. Сара села за руль, рядом – Холлис, а Тео с Маус и Калебом устроились сзади. В грузовой отсек помимо снаряжения сложили папки Лейси.

– Передайте их командующему, – попросил Питер.

Эми в последний раз обняла Калеба, а когда Сара завела мотор, к водительскому окну подошел Грир.

– Сара, давай повторим еще раз! От топливного склада езжайте на юг по Сто девяносто первой трассе. В Игаре сверните на Шестидесятую трассу, это и есть дорога на Розуэлл, она приведет к самому гарнизону. Каждые пятьдесят миль стоят укрепленные бункеры. Я пометил их на карте Холлиса, но они и так обозначены красными крестами, не заметить сложно. Ничего особенного в бункерах нет, но самое необходимое найдете: и воду, и провизию, и горючее.

– Ясно, – коротко кивнула Сара.

– К Альбукерку не приближайтесь ни при каких обстоятельствах: там сущее драконье логово! Холлис, будьте начеку, не теряйте бдительности!

– Есть, майор!

Грир отошел, уступив место Питеру.

– Ну вот, нам пора, – проговорила Сара.

– Да, пора.

– Пожалуйста, присматривай за Майклом! – Сара всхлипнула и вытерла глаза. – Ему нужно, чтобы… чтобы за ним присматривали.

– Слово даю! – Питер пожал руку Холлису, пожелал удачи, а потом обратился к сидящим сзади: – Тео, Маус, ну что, готовы к отъезду?

– Целиком и полностью! – ответил Тео. – До встречи в Кервилле, брат!

Питер отступил к крыльцу. Сара включила передачу, и «хаммер», развернувшись, медленно покатил по дорожке. Пятеро оставшихся – Питер, Майкл, Алиша, Эми и Грир – смотрели, как оседает облако пыли. Гул мотора превратился в чуть слышный рокот и наконец затих.

– Ну, солнце высоко и опускаться не собирается… – проговорил Питер.

– Это шутка? – удивился Майкл.

– Угу, вроде того.

Питер уже надел рюкзак и взял винтовку, когда заметил, что Эми до сих пор стоит на крыльце и смотрит на дорогу.

– Эми, в чем дело?

– Все в порядке. – Девочка покачала головой и улыбнулась. – Все будет в порядке, – повторила она. – Сара – отличный водитель.

Друзья решили не тратить время на разговоры и не мешкая пустились в путь. Утреннее солнце припекало вовсю. Если не возникнет проблем, они рассчитывали вернуться в Калифорнию к середине лета.

73

Вдали показались тонкие башни с вращающимися на ветру лопастями.

Турбины!

Друзья шли по пустыням, по самым жарким и сухим местам, при любой возможности прятались от палящего солнца, а по ночам разжигали костры. Живых вирусоносителей, сразу троих, они видели лишь раз, в Аризоне. На карте то место называлось Цветной пустыней. Пикировщики, словно летучие мыши, дремали на подпорках моста, наверняка дожидаясь сумерек. Эми почувствовала их издалека. «Сейчас разберусь», – коротко сказала Алиша.

Лиш перебила их всех ножом, к винтовке даже не притрагивалась. Когда подоспели друзья, она вытаскивала нож из груди третьего пикировщика, первые два уже дымились. «Одной левой!» – беззаботно воскликнула Алиша. Пикировщики даже не поняли, кто она такая, вероятно приняв за одну из своих.

Трупы, точнее, останки пикировщиков, попадались с завидной периодичностью – почерневшая грудная клетка, рассыпающаяся рука, испепелившийся череп или только характерный отпечаток на асфальте, чем-то напоминающий намертво пригоревшую к сковороде отбивную.

Большей частью останки встречались в городах, через которые шли друзья. Испепелившиеся трупы лежали неподалеку от зданий, где спали пикировщики, прежде чем в последний раз выползти на солнце.

Питер предложил обогнуть Лес-Вегас с юга. Нет, он не думал, что в городе остались пикировщики, но ведь осторожность не помешает! Приближалась макушка лета, дни стояли долгие, мучительно жаркие и душные. В бункер решили не заглядывать и отправиться прямиком домой.

Вот они у турбинного комплекса. К энергостанции подбирались с разных сторон, медленно и осторожно. Ворота оказались открыты. Ключа от бункера не было, поэтому Майкл снял с замка корпус и повернул тумблеры кончиком ножа.

Первым вошел Питер. Под ногами зазвенело что-то металлическое, и он нагнулся посмотреть. Патроны!

Стены лестничного пролета расколотили так, что на ступеньках валялись куски бетона, лампу вырвали с мясом. Алиша спустилась в темную диспетчерскую и сняла очки – в темноте она видела не хуже, чем при дневном свете. Остальные дождались свистка, означавшего, что все чисто, и спустились следом. Алиша тем временем разыскала и зажгла фонарь.

В диспетчерской царил хаос. Длинный стол лежал на боку – очевидно, его использовали как баррикаду, – на полу валялись патроны и пустые обоймы. Пульт управления вроде бы не пострадал, все датчики горели, показывая, что турбины вырабатывают энергию. Друзья проверили склады и подсобки: ни одного трупа.

– Эми, что здесь случилось? – растерянно спросил Питер.

Как и остальные, девочка взирала на хаос в немом изумлении.

– Неужели ты ничего не чувствуешь? – допытывался Питер.

– По-моему… по-моему, это сделали люди, – чуть слышно отозвалась Эми.

Металлический стеллаж, за которым прятали оружие, отодвинули. Винтовки исчезли, как и все, что хранилось на крыше. Что же здесь случилось? Сражение? Кто с кем сражался? И в коридоре, и в диспетчерской, и в подсобках на полу валялись отстрелянные патроны. Но где кровь? Где тела?

– Энергия по-прежнему вырабатывается, – объявил Майкл. Светлые, блестящие в свете датчиков волосы отросли почти до плеч, лицо загорело, обветрилось, на скулах шелушилась кожа. Он быстро нажимал на клавиши и изучал всплывающие на экране цифры. – Судя по диагностике системы, неисправностей нет. Энергия все так же поступает на гору, если только… – Он прижал палец к губам, яростно застучал по клавишам, встал проверить расположенные над головой датчики и, сев, ткнул грязным ногтем в экран. – Вот оно!

– Пожалуйста, Майкл, объясни, в чем дело! – попросил Питер.

– Это журнал резервного копирования, – объявил Майкл. – Каждую ночь, когда аккумуляторы опорожняются более чем на шестьдесят процентов, они посылают на станцию сигнал, мол, срочно нужна энергия. Процесс полностью автоматизирован, участие оператора не требуется. Началось это лет шесть назад, и с тех пор такой сигнал поступал каждую ночь до совсем недавнего времени… да, триста двадцать три цикла назад сигнал исчез.

– Триста двадцать три цикла?

– Триста двадцать три дня назад, Питер.

– Я по-прежнему не понимаю, что это значит.

– Это значит, в Колонии либо решили проблему с аккумуляторами, в чем я искренне сомневаюсь, либо перестали расходовать энергию.

– Ерунда! – нахмурилась Алиша. – С чего бы им перестать?

Майкл замялся, и в его лице Питер без труда прочел страшный ответ.

– С того, что отключили прожекторы.

* * *

Друзья провели в бункере бессонную ночь, выступили с первыми лучами солнца и к полудню добрались до Баннинга. Поднимаясь в гору, устроили короткий привал у высокой сосны.

– Если Майкл ошибся и нас арестуют, – сказала Алиша Питеру, – предупреждаю заранее: я скажу, что убийство Сэма, Мило и Джейкоба – моих рук дело. Пусть разбираются со мной, но тебя, Эми или Штепселя я им тронуть не позволю.

Ничего другого Питер не ожидал.

– Нет, до этого не дойдет. Лишние разбирательства Санджею сейчас не нужны.

– Может, и не нужны. Питер, я не спрашиваю разрешения, а предупреждаю. В общем, теперь ты в курсе. А тебе, Грир, все ясно?

Майор кивнул.

Предупреждение было напрасным, это выяснилось уже у последнего поворота над Верхним полем. За деревьями показалась Стена – мостки пустовали, ни одного Охранника не просматривалось. За открытыми воротами царило зловещее безмолвие.

В Колонии не было ни души.

* * *

Друзья обнаружили всего два трупа.

Первый принадлежал Глории Патал, которая повесилась в Большой комнате Инкубатора среди опустевших кроваток и колыбелей. Глория поставила у двери самую высокую стремянку и прикрепила веревку к полочной балке. Теперь стремянка лежала на полу, словно безмолвный свидетель страшной минуты, когда Глория, надев на шею петлю, выбила лестницу у себя из-под ног.

Второй труп принадлежал Тетушке. Питер нашел ее за домом, сидящей на кухонном стуле. Он взял ее за руку: надо же, какая холодная, неподвижная, окоченевшая… Питер сразу понял: она умерла несколько месяцев назад, хотя ее внешность почти не изменилась. Голова чуть наклонена набок, лицо безмятежное – казалось, она спокойно спит. Питер знал, когда стемнело, Тетушка вышла на улицу, а прожекторы не зажглись… Да, она специально вынесла стул из дома, чтобы посмотреть на звезды.

– Питер… – Алиша потрепала его по плечу. – Питер, что будем делать дальше?

Он скрючился возле Тетушки и, только подняв глаза, понял, что плачет. Рядом с Алишей молча стояли остальные.

– Нужно похоронить Тетушку. Здесь, прямо за домом, в саду.

– Обязательно похороним, – мягко сказала Алиша. – Но я спрашивала о прожекторах. Скоро стемнеет. Может, включим? Майкл говорит, заряда хватит.

Питер посмотрел на Майкла, и тот кивнул.

– Тогда включим.

Друзья закрыли ворота и собрались в Солнечном центре. Все, кроме Майкла, который вернулся в Щитовую. Сумерки только сгущались, и небо напоминало кровавое море. Птицы не пели – казалось, даже природа застыла в ожидании. Прожекторы включились, залив все вокруг ослепительно-ярким светом.

– Ну вот, сегодня можно спать спокойно, – объявил подоспевший Майкл.

Питер кивнул. Как и остальные, он думал о том, что не решался выразить словами: еще одна ночь – и прожекторы Первой горной колонии погаснут навсегда.

– Что теперь? – спросила Алиша.

В тишине Питер чувствовал присутствие каждого из друзей. Вот Алиша, без мужества которой он не ступил бы и шагу. Вот Майкл, поджарый, повзрослевший, уже не мальчик, а мужчина. Вот Грир, мудрый и надежный, как настоящий солдат. Вот Эми… Питер думал обо всем увиденном, обо всех ушедших, и о знакомых, и о чужих… Ответ пришел сам.

– Теперь мы пойдем на войну.

74

В предрассветный час Эми тайком выбралась из дома. Дом принадлежал старухе, которую звали Тетушкой. Тетушка умерла, и они похоронили ее в саду, где она сидела перед смертью, завернувшись в покрывало. На грудь ей Питер положил старую фотографию из спальни. Земля была твердой, как камень, могилу рыли несколько часов, а закончив, решили заночевать в Тетушкином доме. «Почему бы и нет?» – сказал Питер. Эми знала: у него есть собственный дом, но возвращаться туда он совсем не хотел.

Питер почти всю ночь просидел на кухне за Тетушкиным дневником. Щурясь на свет лампы, он переворачивал страницы, исписанные бисерным почерком, а рядом в чашке остывал забытый чай.

Сейчас заснул и Питер, и Майкл, и Грир, которого в полночь сменила на мостках Алиша. Эми вышла на крыльцо и аккуратно притворила за собой дверь. Высохшую землю устилал ковер сосновых иголок – так приятно бежать босиком! Эми без труда нашла туннель под силовой магистралью, подняла крышку люка и влезла внутрь.

Эми кое-что поняла. Поняла, что чувствует его уже много дней, месяцев, лет. Он был с ней с самого начала: и в «Милагро», и когда она разучилась говорить, и когда видела корабль, и задолго до этого. Он… Тот, который не покидал ее ни на минуту, который преданно следовал за ней, который жил в ее сердце. Ее печаль была и его печалью: он тоже по ней тосковал.

Они всегда возвращаются домой, а дом Эми был везде и повсюду.

Эми выбралась из туннеля. Еще немного, и начнет светать – небо уже побледнело, мрак рассеивался, словно дымка. Эми отошла подальше от Стены в мескитовую рощицу, закрыла глаза и мысленно позвала: «Приди ко мне! Приди ко мне!»

Тишина и безмолвие.

«Приди ко мне! Приди ко мне! Приди ко мне!»

Наконец она почувствовала шорох. Не услышала, а именно почувствовала: легчайший ветерок ласкал ее ладони, шею, щеки, кончики ресниц, каждую клеточку ее души и тела. «Эми!» – выдохнул ветерок.

«Я знаю, что ты был со мной! – зарыдала Эми, и его сердце тоже зарыдало, потому что в глазах давно не осталось слез. – Знаю, что ты был рядом!»

«Эми, Эми, Эми…»

Когда Эми открыла глаза, он сидел перед ней на корточках. Она шагнула к нему, провела ладошкой по щекам, где должны были блестеть слезы, и прижала к себе. Чем крепче обнимала, тем явственнее чувствовала в себе его душу, которая ощущалась иначе, чем остальные, потому что его душа давно стала частью ее души. Воспоминания хлынули рекой – о затерянном в снегу доме, о ярких огнях карусели, о том, как он держал ее за руку, когда они вместе взлетали к темнеющему вечернему небу…

«Я знаю, я всегда знала, что ты меня любил!»

До рассвета оставались считаные секунды, над горой вставало солнце, неумолимое, как нож убийцы, а Эми все обнимала его, обнимала каждой клеточкой сердца. С мостков за ними следила Алиша, только Эми не беспокоилась: это будет их тайной, очередной закрытой для обсуждения темой. Они же не говорят о том, какая судьба уготована Питеру, хотя Алиша в курсе.

«Вспомни! – наконец попросила Эми. – Вспомни!»

Но он уже исчез – ее руки обнимали пустоту. Уолгаст легчайшей дымкой поднимался к небесам и уплывал.

Забрезжил рассвет.

Эпилог

Дорога на Розуэлл

Отрывок из дневника Сары Фишер («Книга Сары»)

Из материалов Третьей международной конференции по Североамериканскому карантинному периоду, Центр культурологии и конфликтологии Университета Нового Южного Уэльса (Индо-австралийская республика), 16–21 апреля 1003 г. п.в.

День 268

Третий день с тех пор, как уехали с фермы. Сегодня на заре пересекли границу Нью-Мексико. Дорога в ужасном состоянии, но Холлис утверждает, что это Шестидесятая трасса. Вокруг нас открытая равнина, на севере видны горы. Выгоревшие указатели попадаются редко, зато брошенных машин сколько угодно, некоторые заграждают дорогу, и мы теряем время. Малыш Калеб постоянно капризничает и плачет. Жаль, Эми нет, она бы его успокоила. Последнюю ночь провели под открытым небом, поэтому толком не выспались и целый день друг на друга огрызаемся. Даже Холлис не в духе. Горючее тает на глазах. Осталось лишь то, что в топливном баке, и одна канистра со склада. Холлис говорит, до Розуэлла ехать еще дней пять-шесть.

День 269

Хорошие новости! Мы увидели первый крест, огромный, красный, намалеванный на силосном элеваторе ярдов пятьдесят высотой. Маус стояла у стойки пулеметчика и заметила его первой. Мы все страшно обрадовались! Сегодня ночуем в бетонном бункере, он в паре шагов от элеватора. Холлис говорит, что это бывшая насосная станция. Здесь темно, сыро и повсюду трубы, зато, как обещал Грир, есть канистры с горючим. Прежде чем запереться на ночь, мы наполнили топливный бак «хаммера». Спать придется на бетонном полу, но до Альбукерка рукой подать, и ночевать под открытым небом никому не хочется.

Спать бок о бок с малышом так здорово и необычно: он даже во сне журчит, как ручеек. У меня есть новость, только Холлису я пока ничего не говорю: нужно убедиться окончательно. Впрочем, подозреваю, он уже сам догадался. Каким образом? У меня же наверняка на лице все написано! Как подумаю об этом, расплываюсь в улыбке. Сегодня, когда двигали канистры с горючим, я перехватила взгляд Маус. Что смотришь, спрашиваю, а она говорит: «Мне кажется, ты что-то хочешь мне сказать». Я сделала невинные глаза, что далось с огромным трудом. Нет, отвечаю, о чем ты? «Да так, ни о чем», – засмеялась она.

Имя выбирать рано, но, если это мальчик, хочу назвать его Джо, а если девочка – Кейт, в честь моих родителей. Надо же, как близко радость и грусть и как крепко связаны!

Интересно, как там наши? Очень надеюсь, что у них все в порядке.

День 270

Сегодня утром увидели вокруг «хаммера» следы. Похоже, незваных гостей было трое. Не понимаю, почему они не попытались прорваться в бункер, наверняка ведь нас учуяли! Надеюсь, до Сокорро доберемся засветло и успеем устроиться на ночлег.

День 270 (продолжение)

Мы в Сокорро. Холлис уверен, что бункеры – часть старой газотранспортной системы. Мы заперлись на ночь и ждем…(неразборчиво)

День 271

«Гости» приходили снова, уже не втроем, а целой компанией. Они до рассвета царапали стены бункера, оставили массу следов, разбили лобовое стекло и окна «хаммера». Все, что лежало в салоне, разбросано, разорвано, растерзано. Боюсь, штурм бункеров не за горами. Выдержат ли двери? Калеб плачет по ночам, так что они прекрасно знают, где мы. Чего же ждут?

Мы уже не сомневаемся: за нами гонятся. Сегодня пересекаем ракетный полигон Уайт-Сэндс, чтобы добраться до бункера в Карризозо. Очень хочется сообщить Холлису новость, но сейчас явно не время. Когда и если доберемся до гарнизона, тогда и сообщу. Интересно, малыш чувствует, как мне страшно?

День 272

Ночь прошла спокойно. Мы вздохнули с облегчением и надеемся, что они отстали.

День 273

Мы в местечке под названием Хондо, в последнем бункере перед Роузэллом. Больше писать не получится. Они целый день шли за нами по пятам и следили с верхушек деревьев, а сейчас беснуются вовсю, хотя до сумерек еще далеко. Калеб капризничает, а Маус прижимает его к груди и плачет: «Им нужен мой сын! Им нужен Калеб!»

Ах, Холлис, зачем мы только уехали с фермы! Надеюсь, мы доживем до той прекрасной нормальной жизни! Я тебя люблю! Я тебя люблю! Я тебя люблю!

День 275

Читаю свою последнюю запись и удивляюсь, что мы пережили в ту страшную ночь.

Пикировщики так и не напали. Утром, когда открыли дверь бункера, оказалось, что «хаммер» лежит на боку в луже горючего, словно большая птица со сломанными крыльями. Мотор расколошматили так, что даже Майклу не починить. Капот оторвали, оттащили ярдов на сто и бросили. Шины сняли и разодрали в клочья. В общем, мы чудом не погибли, но лишились машины. Судя по карте, от гарнизона нас отделяло миль двадцать пять – расстояние небольшое, но Тео явно не по силам. Маус хотела остаться с ним, но он и слушать не пожелал, да и мы с Холлисом ни за что бы не позволили. Тео заявил, мол, раз одну ночь пережили, он и еще одну наверняка переживет. Из сломанного сиденья «хаммера» и веревки Холлис смастерил для Маус нечто среднее между рюкзаком и переноской. Надеюсь, Калебу будет удобно. Тео поцеловал их с Маус, сел в бункер и заблокировал дверцы. Мы пустились в путь, взяв с собой лишь воду и винтовки.

До гарнизона оказалось не двадцать пять миль, а куда больше, да еще Кервилл пришлось бы пересекать. Нам повезло: ближе к полудню нас подобрал патруль. Командовал им лейтенант Юстас собственной персоной. Увидев нас, он чуть не онемел от изумления, но тут же отправил к бункеру «хаммер». Так мы все попали в гарнизон целыми и невредимыми.

Эти строки пишу в столовой для гражданских (столовых здесь три: одна для командования, вторая для рядовых и сержантов, третья для гражданского персонала), остальные уже спят. Командует гарнизоном некий Крукшанк. Он генерал, так же, как Ворхис, но на этом сходство заканчивается. В случае Ворхиса за военной суровостью скрывался прекрасный, по-настоящему добрый человек, а Крукшанк, по-моему, вообще не умеет улыбаться. Похоже, оставив батальон, Грир нажил себе множество проблем. К нам тоже относятся с прохладцей. К счастью, завтра в шесть нас вызывают к Крукшанку, и мы объясним, что к чему. Розуэлльский гарнизон начисто затмевает колорадский. Он размером с Колонию и огорожен высоченной бетонной стеной, которая укреплена раздвижными металлическими опорами, тянущимися до самого плаца. Сравнение жуткое, но больше всего стена похожа на вывернутого паука! Палаток здесь целое море, а какой транспортный парк! Ежеминутно подъезжают огромные автоцистерны и грузовики-пятитонки с ярко освещенными кабинами. В гарнизон везут солдат, оружие, снаряжение… Постоянно ревут моторы, летят искры факелов, воздух пахнет бензином. Завтра разыщу лазарет и предложу свою помощь. В гарнизоне есть женщины. Немного, но есть, в основном медперсонал. В гражданских зонах нам разрешают передвигаться свободно.

Бедняга Холлис сильно устал, и новость я ему не сообщила. Что ж, завтра это перестанет быть секретом. Интересно, здесь нас поженят? Наверное, командир может, но просить об этом Крукшанка не хочется… В любом случае, я обязательно дождусь Майкла. Он будет посаженым отцом, да и вообще, свадьбу без него я не представляю.

Думала, доберусь до гарнизона и упаду, но нет, ничего подобного. Сон пропал! Кто-то скажет: «Воображение разыгралось!», но, если закрываю глаза и сижу тихо-тихо, я чувствую малыша. Нет, шевелиться ему еще рано – я просто его чувствую. Чувствую, что в моем теле живет кто-то маленький и теплый – новый человек, который хочет появиться на свет. Чувствую… как же выразиться? Счастье! Да, я чувствую огромное счастье.

На улице стреляют. Пойду посмотрю, в чем дело.

***** КОНЕЦ ДОКУМЕНТА *****

Найден на месте Розуэлльской битвы

Объект 16, указатель 267

33⁰39' северной широты 104⁰50' восточной долготы

2-й пласт, глубина 2 ярда

Рег. № 1894.02

Об авторе

Джастин Кронин – лауреат литературных премий, автор романов «Летний гость» и «Мэри и О’Нил». Кронин родился в Новой Англии, получил диплом магистра искусств в Литературной мастерской Университета штата Айова. В настоящее время занимает должность профессора английской филологии в Университете Райса и живет с семьей в Хьюстоне, штат Техас.

Примечания

1

Бытие 9:29. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Псалтирь, псалом 3.

Content

Джастин Кронин
Перерождение

Часть I Самый ужасный сон на свете

Часть II Нулевой год

Часть III Последний город

Часть IV Начеку

Часть V Девочка из ниоткуда

Часть VI Ночь звезд и ножей

Часть VII Темные земли

Часть VIII Гавань

Часть IX Последний экспедиционный

Часть Х Горный ангел

Часть XI Новое

Эпилог Дорога на Розуэлл

Об авторе

Примечания