Джилл Сантополо

Свет, который мы потеряли

Jill Santopolo

THE LIGHT WE LOST

Copyright © 2017 by Jill Santopolo

All rights reserved

This edition published by arrangement with G. P. Putnam’s Sons, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC

© В. Яковлева, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2017

Издательство Иностранка®

* * *

Городу Нью-Йорку посвящается

Пролог

Мы знаем друг друга полжизни.

Я видела на твоем лице улыбку, уверенность в себе, видела, как оно ослепительно сияет от счастья.

Я видела тебя сломленным, раненым, потерянным.

Но таким, как сейчас, вижу впервые.

Ты учил меня во всем видеть красоту. В кромешном мраке, на краю гибели ты всегда умел находить хотя бы крохотный лучик света.

Не знаю, какую красоту я найду здесь, какой свет. Но я постараюсь. Сделаю это ради тебя. Потому что знаю: ты бы тоже сделал это ради меня.

В нашей совместной жизни красоты было очень много.

Может быть, с этого и стоит начать.

Глава 1

Порой мне кажется, что предметы – это живые свидетели истории. Когда-то мне представлялось, что деревянный стол, вокруг которого мы сидели на шекспировском семинаре Крамера на последнем курсе, – ровесник самой Колумбии[1], что он стоял в этой аудитории с 1754 года и за несколько веков до блеска истерся по краям локтями студентов – таких же, как мы. Хотя, конечно, вряд ли подобное возможно. Но что поделаешь, так мне казалось. Студенты сидели здесь и во время Войны за независимость, и во время Гражданской войны, и когда бушевали обе мировые войны, и война в Корее, и во Вьетнаме, и в Персидском заливе.

Странно, спроси ты, кто еще был в тот день с нами, не думаю, что я бы ответила. Когда-то я отчетливо видела все эти лица перед собой, как живые, но прошло тринадцать лет, и я помню только тебя и профессора Крамера. Не могу даже вспомнить, как звали Т. А., которая опоздала и вбежала в аудиторию уже после звонка. И гораздо позже, чем ты.

Крамер как раз закончил перекличку, а ты с шумом распахнул дверь. Ты улыбнулся мне, сорвал с головы кепку, разрисованную ромбиками, – на мгновение я увидела ямочки на твоих щеках – и сунул ее в задний карман. Глаза твои быстро отыскали свободное место, и ты опустился рядом со мной.

– Как ваше имя? – спросил Крамер, когда ты полез в рюкзак за тетрадкой и ручкой.

– Гейб, – ответил ты. – Габриель Сэмсон.

Крамер заглянул в лежащий перед ним список:

– Давайте сразу договоримся, мистер Сэмсон, до конца семестра – без опозданий. Занятия начинаются ровно в девять. Но лучше приходить немного раньше.

Ты кивнул, а Крамер принялся рассуждать о характерных особенностях трагедии «Юлий Цезарь»:

– «В делах людей прилив есть и отлив / С приливом достигаем мы успеха. / Когда ж отлив наступит, лодка жизни / По отмелям несчастий волочится. Сейчас еще с приливом мы плывем. / Воспользоваться мы должны теченьем / Иль потеряем груз»[2]. Думаю, все вы читали это. Кто ответит, что хотел сказать Брут о роке и свободной воле?

Я на всю жизнь запомнила этот отрывок, потому что не раз с того дня размышляла: случайно мы с тобой встретились на шекспировском семинаре Крамера или это нам уготовила судьба? Благодаря року или нашему свободному выбору мы с тобой были связаны все эти годы? А может, здесь сплелось и то и другое с подачи случайного стечения обстоятельств.

Когда Крамер замолчал, студенты зашелестели страницами лежащих перед ними книжек. А ты поправил пальцами шевелюру – правда, непокорные пряди тут же взлохматились снова.

– Ну, в общем-то… – бодро проговорил ты.

Все остальные последовали моему примеру и уставились на тебя.

Но до конца фразы ты так и не добрался.

В аудиторию ворвалась Т. А., имени которой я не помню.

– Простите за опоздание! – прокричала она. – В одну из башен-близнецов врезался самолет! По телику показывали, я как раз уходила из дому.

Никто не понял всей серьезности сказанного. Кажется, она сама тоже.

– Летчики перепились, что ли? – спросил Крамер.

– Не знаю, – ответила Т. А., усаживаясь за стол. – Я ждала, что там скажут, но, похоже, дикторы сами не понимают, в чем дело. Они говорили, что самолет этот… ну типа винтовой.

Случись это сейчас, новость давно бы взорвала мобильники. Они детонировали бы от потока сообщений из «Твиттера» и «Фейсбука», от новостей из «Нью-Йорк таймс». Но в то время информация разлеталась еще не столь быстро, и ничто не могло прервать нашей беседы о Шекспире. Крамер продолжил рассуждения о «Цезаре», и мы тут же забыли о новости. Конспектируя, я краем глаза следила за пальцами твоей правой руки: ты бессознательно потирал ими деревянную крышку стола. А я машинально рисовала твой большой палец с зазубренным ногтем и заусенцем. У меня где-то до сих пор валяется эта тетрадка, скорее всего в ящике с конспектами по философии и прочей гуманитарной чепухи. Наверняка она там.

Глава 2

Никогда не забуду, о чем мы говорили, когда вышли из здания философского факультета. Да, болтали о пустяках, но разговор прочно засел в памяти, как и весь этот день. Мы с тобой спускались по лестнице. Не вместе, но почти рядом. Воздух был чист, небо синее, однако все в мире переменилось. Просто мы еще не знали об этом.

А со всех сторон уже восклицали:

– Башни-близнецы рухнули!

– Занятия отменили!

– Я хочу сдать кровь. Знаешь, где сдают кровь?

Я обернулась к тебе:

– Что происходит?

– Я живу в Восточном кампусе, – сказал ты, махнув рукой в сторону общежития. – Пошли все узнаем. Тебя ведь зовут Люси, верно? А ты где живешь?

– В Хогане, – отозвалась я. – Люси, да.

– Рад познакомиться, Люси. А меня – Габриель.

Ты протянул руку. Посреди суматохи я пожала ее и снизу вверх заглянула тебе в лицо. На твоих щеках снова появились ямочки. Голубые глаза сияли. Тогда я в первый раз и подумала: «Как он прекрасен!»

Потом мы оказались в твоей комнате и вместе с твоими товарищами – Адамом, Скоттом и Джастином – стали смотреть телевизор. На экране люди бросались вниз из окон зданий, от почерневшей груды обломков к небу поднимался дым, и башни рушились одна за другой. Масштаб разрушений ошеломил нас. Мы, не отрываясь, смотрели на картинки, мелькающие на экране, и не могли понять: неужели все это происходит на самом деле? В голове не укладывалось, что подобное случилось в нашем городе, всего в каких-нибудь семи милях от нас, что гибнут люди… В моей голове – уж точно. Казалось, я смотрю фантастический фильм.

Мобильники не работали. Ты позвонил по общему телефону в Аризону маме и сказал, что с тобой все в порядке. Я тоже позвонила родителям в Коннектикут, и они потребовали, чтобы я немедленно ехала домой. Дочь их знакомых работала во Всемирном торговом центре, и от нее до сих пор не было известий. И у других знакомых близкий родственник собирался на деловой завтрак в ресторане «Окна мира»[3].

– Чем дальше от Манхэттена, тем безопасней, – сказал отец. – А что, если там сибирская язва? Или еще какое биологическое оружие? Нервнопаралитический газ какой-нибудь.

Я ответила, что метро не работает. И, скорее всего, поезда тоже не ходят.

– Я за тобой приеду. Сейчас же сяду в машину и приеду.

– Да что со мной может случиться? У меня тут полно друзей. И у нас все тихо-спокойно. Я буду звонить.

Происходящее все еще казалось сном.

– А знаешь, – начал Скотт, когда я повесила трубку, – я бы на месте этих террористов сбросил на нас бомбу.

– Чокнулся? – спросил Адам.

Он ждал звонка от своего дяди, который работал в Полицейском управлении Нью-Йорка.

– Ну, если подходить к вопросу с научной точки зрения… – продолжил Скотт, но так и не закончил.

– Заткнись! – перебил его Джастин. – Я серьезно, Скотт. Нашел время философствовать.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала я, ведь я тебя еще почти не знала, а твоих друзей и подавно. – Девчонки из комнаты, наверное, уже волнуются, куда я пропала.

– А ты им позвони, – предложил ты, снова передавая мне телефон. – Скажи, что сейчас полезешь на крышу Венской общаги. Скажи, пусть приходят, если хотят.

– Куда-куда полезу?

– Со мной, не бойся.

Ты рассеянно провел пальцами по моей косичке. Движение получилось столь интимное… Так бывает, когда между двумя людьми исчезают все преграды и можно без спроса сунуть вилку в чужую тарелку. И я вдруг почувствовала, что мы с тобой крепко связаны, словно рука твоя на моей косе значит нечто большее, чем просто пять праздных, нервных пальцев.

Эту минуту я вспоминала и через много лет, когда решилась пожертвовать своими волосами и парикмахерша торжественно вручила мне уложенную в пластиковый пакет каштановую косу, которая казалась еще темнее, чем обычно. Ты был далеко, но у меня возникло чувство, будто я предала тебя, будто перерезала связующую нас с тобой нить. Но тогда, в тот день, прикоснувшись к моим волосам, ты и сам понял смысл своего жеста, и рука твоя опустилась на колено. Ты снова улыбнулся, но на этот раз глаза твои были серьезными.

– Хорошо, – пожала я плечами.

Мне казалось, что мир трещит по швам, что мы шагнули в расколотое зеркало, а за ним рухнули все стены, раскололись на куски, и ничего невозможно понять, ничто не имеет смысла, и мы совершенно беззащитны. И незачем говорить «нет».

Глава 3

Мы зашли в лифт и поехали на одиннадцатый этаж, а там, в конце коридора, ты распахнул окно.

– Один чувак на втором курсе показал мне это местечко, – сказал ты. – Потрясающий вид на Нью-Йорк, такого нигде не увидишь.

Через окно мы выбрались на крышу, и у меня перехватило дыхание. Над южной оконечностью Манхэттена поднимались густые клубы дыма. Все небо обволакивала серая пелена, город был засыпан пеплом.

– Господи, – проговорила я.

Глаза застилали слезы. Я представила себе, что еще совсем недавно там творилось. На месте высоких башен зияла пустота. Меня как током ударило.

– Там же были люди…

Ты взял меня за руку.

Мы стояли, во все глаза смотрели на последствия катастрофы, и по нашим щекам стекали слезы; как долго это продолжалось, не знаю. На крыше с нами, наверное, были и другие люди, но я не могу вспомнить, кто именно. Помню только тебя. И еще дым. Он словно прожигал меня насквозь.

– И что же теперь? – наконец прошептала я, понимая всю грандиозность катастрофы. – Что будет дальше?

Ты посмотрел на меня, и наши глаза, все еще мокрые от слез, не могли оторваться друг от друга, они словно притягивались некоей магнетической силой. В такие минуты напрочь забываешь обо всем, что тебя окружает. Твоя рука обняла мою талию, я приподнялась на цыпочки и потянулась к твоим раскрытым губам. Мы крепко прижались друг к другу, словно это могло защитить нас от всего, что ждет впереди. Словно другого способа избежать опасности, кроме как впиться губами в губы, не было. В миг, когда ты прижался ко мне всем телом, я сразу ощутила себя в безопасности, окруженной, укутанной объятием твоих сильных и теплых рук. Я чувствовала, как дрожат твои мышцы, пальцы мои утонули в твоей шевелюре. Ты намотал мою косу на руку, легонько потянул, и я слегка запрокинула голову. И тут я совсем позабыла об окружающем мире. В эту минуту для меня существовал только ты.

Многие годы меня не покидало чувство вины. За то, что мы с тобой в первый раз целовались, когда город пылал, за то, что в такую минуту позволила себе раствориться в тебе. Потом я узнала, что не мы одни были такие. Многие мне шептали на ушко, что в тот день занимались любовью. Зачинали ребенка. Совершали помолвку. Признавались в любви. Есть все-таки в смерти нечто пробуждающее в людях острое желание жить. В тот день мы хотели жить, и я никого не виню за это. Никого.

Мы отстранились друг от друга, чтобы перевести дух, и я опустила голову тебе на грудь. Слушала, как ровно бьется твое сердце, и это меня успокаивало.

А тебя успокаивало биение моего сердца? И до сих пор успокаивает?

Глава 4

Мы вернулись в твою комнату – ты обещал меня покормить. Сказал, что, перекусив, хочешь походить по крыше с фотоаппаратом и сделать несколько снимков.

– Пошлешь в «Спектейтор»? – спросила я.

– В газету, что ли? Не-а. Так, для себя.

На кухне меня немного отвлекли от тяжелых мыслей твои фотографии, целая куча – черно-белые снимки разных видов студгородка. Прекрасные снимки, немного странные, они словно светились изнутри. Некоторые были сняты в необычном ракурсе, так что знакомые предметы казались объектами авангардного искусства.

– А на этой что? – спросила я.

Я не сразу поняла, что на фото крупным планом изображено птичье гнездо, выстланное чем-то похожим на обрывки газеты, журнала и сочинения по французской литературе.

– О, ты не поверишь, – ответил он. – Джессика Чо… Ты знаешь ее? Она еще поет у нас в хоре. Подружка Дэвида Блюма. В общем, об этом гнезде мне рассказала она, говорит, у нее из окна видно, что там – чье-то домашнее задание. Я пошел проверить. Чтобы снять как надо, пришлось свеситься из окна. Блюм держал меня за ноги, боялся, что я вывалюсь. Как видишь, все получилось.

Выслушав эту историю, я посмотрела на тебя другими глазами. Ты еще, оказывается, и смелый и ради искусства готов на все. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что ты немножко рисовался. Хотел поразить мое воображение. Но тогда я этого не поняла. Просто подумала: «Вот это да! Какой потрясающий парень!» Но главное: сколько я тебя знаю, ты всегда и во всем умел находить красоту. Ты способен замечать такие вещи, каких другие в упор не видят. Потому я тобой и восхищалась.

– Ты этим хочешь заниматься в жизни? – спросила я, указывая на фотографии.

Ты покачал головой:

– Нет, это так, забава. У меня мама художница. Видела бы ты ее абстрактные работы… потрясающие, огромные… а на жизнь она зарабатывает холстиками – аризонские закаты для туристов. Создавать ради продажи – нет, такая жизнь не по мне.

Я уперлась локтями в стол и принялась разглядывать остальные фотографии. Ржавчина, покрывающая каменную скамью, потрескавшиеся мраморные прожилки, коррозия на металлической ограде. Я и представить себе не могла, что здесь может таиться красота.

– А твой папа тоже художник? – спросила я.

Лицо твое сразу изменилось, словно дверь захлопнулась, и глаза потемнели.

– Нет, – ответил ты. – Он не художник.

Я будто споткнулась о невидимую веревку. Я хорошо помню это, ведь тогда я открывала для себя неведомый мне ландшафт твоей жизни. Я уже надеялась, что скоро изучу его, как свои пять пальцев, и буду ориентироваться в нем с закрытыми глазами.

Ты замолчал. Я тоже молчала. Громко вещал телевизор, я слышала, как дикторы что-то говорят о Пентагоне и о самолете, разбившемся в Пенсильвании. Ужас ситуации снова обрушился на меня. Я отложила твои фотографии. Разговоры и мысли о красоте показались тогда дикостью. Но, вспоминая прошлое, я думаю, что именно они и были в тот день единственно уместными.

– Ты, кажется, собирался меня покормить? – спросила я, хотя совсем не хотела есть, да и картинки, мелькающие на экране, особого аппетита не вызывали, скорее наоборот.

Невидимая дверь в твоих глазах снова открылась.

– Точно, – кивнул ты.

Из съедобного у тебя нашлись лишь продукты для начос. Я принялась резать помидоры, ржавым консервным ножом открыла банку с бобами, а ты высыпал чипсы на подносик из жести, который почему-то никто не догадался выбросить, и потер сыр в тарелку с оббитыми краями.

– Ну а ты? – спросил ты с таким видом, будто наш разговор и не прерывался.

– Что – я?

Я в это время боролась с крышкой банки с бобами, пытаясь отодрать ее.

– Ты художница?

Справившись, я положила металлический диск на стол.

– Нет. Самое креативное, что я делаю, – пишу рассказы для девчонок из комнаты.

– И о чем, интересно? – спросил ты, наклонив голову набок.

Я уставилась в пол, не хотелось, чтобы ты увидел, как я покраснела.

– Стыдно рассказывать… про крохотного поросенка по имени Гамильтон, которого случайно приняли в колледж для кроликов.

Ты удивленно рассмеялся:

– Гамильтон, говоришь. Поросенок. Понимаю. Очень смешно.

– Спасибо, – поблагодарила я и снова заглянула тебе в глаза.

– Будешь продолжать, когда получишь диплом?

Ты пытался открыть банку с сальсой, подцепив крышку за край столешницы.

Я покачала головой:

– Вряд ли кто-то захочет читать истории про поросенка по имени Гамильтон. Думаю заняться рекламным делом, но пока говорить об этом рано. И глупо.

– Почему глупо? – спросил ты, и крышка с хлопком соскочила.

Я посмотрела на телевизор:

– А какой смысл? Реклама… Представь, что тебе осталось жить один день, всю жизнь ты занимался тем, что втюхивал… нарезанный сыр или там… чипсы… У тебя не возникло бы чувство, что жизнь прошла даром?

Ты закусил губу. По глазам было видно, что ты размышляешь над моими словами. Так я еще кое-что узнала о твоем внутреннем мире. А ты, возможно, о моем… совсем немножко.

– А как сделать, чтобы такого чувства не возникло?

– Как раз это я и пытаюсь понять, – задумчиво проговорила я. – Думаю, нужно оставить свою отметину в мире – в хорошем смысле, конечно. Оставить мир после себя немножечко лучше, чем он был до тебя.

Я все еще верю в это, Гейб. Всю жизнь я старалась двигаться в этом направлении. Думаю, и ты тоже.

И вдруг я увидела, как лицо твое… расцветает, что ли. «Что бы это значило?» – думала я. Я еще не достаточно тебя изучила. Теперь-то я знаю, о чем говорит этот взгляд. Он означает, что у тебя в голове меняется ракурс.

Ты окунул ломтик картофеля в соус и протянул его мне:

– Кусай.

Я откусила ровно половину, а вторую ты сунул себе в рот. Взгляд твой задумчиво скользил по моему лицу, затем медленно опустился вниз, исследуя изгибы моего тела. Я чувствовала, как ты исследуешь меня под разными углами, пытаясь найти и оценить мои достоинства. Потом провел кончиками пальцев по моей щеке, и мы снова поцеловались. На этот раз губы твои были соленые и перченые на вкус.

Когда мне было пять или шесть лет, я любила рисовать на стенке своей комнаты красным карандашом. Вряд ли я рассказывала тебе об этом. Так вот, рисуя сердечки и деревья, солнце, луну и облака, я понимала, что делаю что-то нехорошее. Чувство это возникало где-то в глубине души. Но я не могла заставить себя прекратить, уж очень хотелось разрисовывать стены. Комната была раскрашена в розовый и желтый, но мой любимый цвет – красный. И мне хотелось, чтобы и моя комната стала красной. Мне нужно было, чтобы комната стала красной! У меня возникло чувство, будто, раскрашивая стену, я делаю все абсолютно правильно, но в то же самое время поступаю очень дурно.

Такое же чувство не покидало меня и в день, когда я познакомилась с тобой. Мы целовались на фоне трагедии и погибших людей, и мне казалось, что мы абсолютно правы, но в то же самое время поступаем очень дурно. Но я больше сосредоточивалась на ощущении своей правоты, я всегда так делаю.

Я просунула руку в задний карман твоих джинсов, а ты – в задний карман моих. Мы прижались друг к другу еще крепче. В комнате трезвонил телефон, но ты не обращал внимания. Потом затрещал телефон в комнате Скотта.

Через несколько секунд на кухню явился Скотт. Прокашлялся. Мы отпрянули друг от друга и повернулись к нему.

– Послушай, Гейб, – сказал он, – тебя Стефани уже обыскалась. Я попросил ее не вешать трубку.

– Кто такая Стефани? – спросила я.

– Никто, – ответил ты.

– Его бывшая, – сообщил Скотт. – Она плачет, старик.

С расстроенным лицом ты смотрел то на меня, то на Скотта.

– Скажи, я перезвоню через пару минут.

Скотт кивнул и вышел, а ты схватил меня за руку, сплетя пальцы с моими. Наши взгляды встретились, как на крыше, когда я не смогла отвести глаз. Сердце колотилось словно бешеное.

– Люси, – произнес ты, и в звуке моего имени трепетало желание. – Я понимаю, ты сейчас здесь, и все это выглядит очень странно, но я должен убедиться, что с ней все в порядке. Весь прошлый учебный год мы с ней были вместе и разбежались только месяц назад. Этот день…

– Я понимаю, – перебила я.

Как бы дико это ни звучало, в ту минуту ты мне нравился еще сильнее: со Стефани больше не встречаешься, а – надо же! – заботишься о ней.

– Да мне все равно давно пора к себе, девчонки волнуются, – сказала я, хотя мне очень не хотелось уходить. – Спасибо тебе за… – Начать-то я фразу начала, да вот закончить не знала как, а потому она повисла в воздухе.

Ты сжал мои пальцы:

– А тебе спасибо за то, что превратила этот день в нечто большее. Люси. Ты знаешь, что «люс» по-испански – «свет»? – Ты ждал ответа, и я кивнула. – В общем, спасибо тебе за то, что наполнила светом этот мрачный день.

В слова ты вкладывал чувство, которое я выразить не смогла.

– Ты сделал то же самое для меня, – ответила я. – Спасибо тебе.

Мы снова поцеловались. Как все-таки нелегко было мне оторваться от тебя. Как нелегко было уходить.

– Я тебе позвоню, – сказал ты. – Найду твой номер в телефонной книге и позвоню. Прости, что не успел покормить.

– Береги себя, – сказала я. – В другой раз поедим начос.

– Мысль неплохая, – отозвался ты.

И я ушла, размышляя: бывает ли так, чтобы один из самых страшных дней в жизни содержал крупицу счастья?

Ты действительно позвонил через несколько часов, но разговор пошел совсем не так, как я ожидала. Ты сказал, что тебе очень жаль – очень, очень, – но вы со Стефани снова будете вместе. Пропал без вести ее старший брат, он работал во Всемирном торговом центре, и теперь ей без тебя никак. Ты надеялся, что я все пойму, и снова поблагодарил за то, что осветила столь страшный день. Сказал, что время, проведенное со мной, очень много значит для тебя. И еще раз извинился.

Не стоило так переживать, но я была раздавлена. Весь первый семестр я с тобой не разговаривала. Да и второй, весенний, тоже. На семинарах Крамера пересела на другое место, лишь бы не сидеть рядом с тобой. Но всякий раз, когда ты выступал, когда рассуждал о красоте языка и образов Шекспира даже в самых ужасных сценах, я слушала внимательно.

– «Увы! – декламировал ты, – Ручей горячей алой крови, / Как водомет под ветром, то встает, / То падает меж уст окровавленных / Вслед за дыханьем сладостным твоим»[4].

А я только и думала о твоем дыхании, о твоих «устах», о том, как сладостно было мне прижиматься к ним своими.

Я пыталась вычеркнуть из памяти тот день, но это было невозможно. Как можно забыть о случившемся с Нью-Йорком, с Америкой, с людьми в башнях? И как можно было забыть о случившемся между нами? Даже сейчас, когда меня спрашивают: «Ты была в Нью-Йорке, когда рухнули башни?», или: «Где ты была в тот день?», или: «Как все происходило?» – первое, что приходит мне в голову, – это ты.

Бывают такие мгновения, которые меняют траекторию человеческой жизни. Для многих из нас, для тех, кто жил тогда в Нью-Йорке, одиннадцатого сентября настал как раз такой момент. Все, что я делала в тот день, останется для меня чрезвычайно важным, врежется в память, клеймом отпечатается в сердце. Не знаю, почему я встретила тебя в день катастрофы, но точно знаю: именно поэтому ты навсегда станешь частью моей судьбы.

Глава 5

Стоял май, мы только что закончили учебу в университете. Сдали свои головные уборы и мантии, обменяв их на дипломы, заполненные на латыни и украшенные нашими именами – и личным, и вторым, и фамилией. В окружении семьи – матери, отца, моего брата Джейсона, бабушек и дедушек, и дяди в придачу – я прошла в «Ле Монд». Нас усадили рядом с другим семейством, не столь многочисленным, как наше, а именно – с твоим семейством. Ты поднял голову, увидел, как мы рассаживаемся, протянул руку и коснулся моей руки.

– Люси, поздравляю! – воскликнул ты.

Я задрожала. Все эти месяцы, стоило мне представить, как твоя рука касается моей, меня бросало в дрожь. Но я все-таки ухитрилась ответить:

– И я тебя.

– Что собираешься делать? Остаешься в городе?

Я кивнула:

– Устроилась на работу в новую телекомпанию, буду разрабатывать детские программы и передачи.

Я не удержалась и усмехнулась. Целых два месяца я молилась кому только можно, чтобы заполучить это место. Именно о такой работе я мечтала с того самого времени, как рухнули башни-близнецы, после того, как поняла, что хочу нечто большее, чем работу в рекламе. Я хотела, чтобы результаты моего труда перешли к грядущему поколению и повлияли на будущее наших детей.

– Детские передачи? – переспросил ты, и улыбка заиграла на твоих губах. – Типа «Элвин и бурундуки», да? Где такие дурацкие голоса?

– Не совсем, – засмеялась я; мне очень хотелось признаться, что именно наш с тобой разговор привел меня к этой мысли, что время, проведенное с тобой на кухне, очень много значило для меня в жизни. – Ну а ты куда?

– В «Маккинси». Консалтинг. Бурундучки не для меня.

Я очень удивилась. Такого я не ожидала. И это после нашего тогдашнего разговора, после того, как я слушала твой анализ произведений Шекспира на семинарах Крамера. Но я только сказала:

– Здорово! Поздравляю с работой. Может, как-нибудь пересечемся в городе.

– Было бы неплохо, – ответил ты.

И я вернулась за стол к своим.

– Кто это? – донесся голос.

Я подняла голову. Рядом с тобой сидела девушка, волосы цвета спелой пшеницы спускались чуть ли не до попы; рука лежала у тебя на колене. Едва ли она заметила, что я гляжу на тебя во все глаза.

– Просто знакомая девушка, Стефани, мы с ней ходили на один семинар, – услышала я.

Что ж, ты не соврал. Но все равно ответ меня больно ужалил.

Глава 6

Нью-Йорк – странный город. Можно провести в нем много лет и ни разу не столкнуться с соседом по квартире, а потом вдруг наткнуться на лучшего друга, заскакивая в вагон метро по дороге на работу. Рок против свободной воли. Хотя, кто его знает, может, и то и другое.

Стоял март, прошел почти год после нашего выпуска, и Нью-Йорк поглотил нас. Я жила вместе с Кейт в Верхнем Ист-Сайде в огромной квартире, которая когда-то принадлежала ее дедушке с бабушкой. Об этом мы мечтали еще с тех пор, как учились в школе. И – надо же – детские мечты стали реальностью.

У меня за спиной остался мимолетный полугодовой роман с коллегой по работе, парочка случайных связей на одну ночь да несколько свиданий с мужчинами, которые не показались мне ни достаточно умными, ни достаточно привлекательными или интересными, хотя, оглядываясь в прошлое, могу сказать, что все они были вполне нормальными мужиками. И если честно, познакомься я тогда с Дарреном, и о нем судила бы точно так же.

Когда мне ничто не напоминало о прошлом – о занятиях на факультете, об общежитии в Восточном кампусе, – я вообще не вспоминала о тебе, разве что иногда. Мы не виделись около года. Но однажды – мы с боссом просматривали раскадровку и еще раз обсуждали отдельные серии передачи, посвященные проблемам выражения одобрения и уважения, – я вспомнила о тебе. Вспомнила твою кухню, и мне стало хорошо на душе: я поняла, что приняла правильное решение.

Приближался четверг двадцатого марта, мне должно было исполниться двадцать три года. Я планировала устроить вечеринку на выходных, но мои самые близкие подруги и коллеги, Алексис из сценарного отдела и Джулия из художественного – ты их так и называл потом, – уговорили меня выбраться куда-нибудь и выпить именно в день рождения.

В ту зиму мы все трое повадились ходить в ресторан «Лица и имена» – он нам до безумия нравился камином и диванчиками. Температура тогда зависла на отметке около сорока, и мы надеялись, что нам включат камин, если очень попросим. Последние несколько месяцев мы часто туда захаживали, и бармен нас любил.

В честь дня рождения Джулия соорудила мне корону из бумаги и чуть ли не насильно заставила надеть, а Алексис заказала яблочный мартини на всех. Мы уселись на диванчик напротив камина и перед тем, как отпить, состязались в придумывании тостов.

– За дни рождения! – начала Алексис.

– За Люси! – продолжила Джулия.

– За дружбу! – добавила я.

Дальше – больше.

– За ксерокс, работавший сегодня без единого замятия!

– За начальников, которые умеют вовремя заболеть!

– За халявные обеды после дурацких собраний!

– За бары с каминами!

– За яблочный мартини!

В эту минуту к нам подошла официантка с подносом, на котором стояло три полных бокала с мартини.

– Но мы этого не заказывали, – сказала Джулия.

Официантка улыбнулась.

– У вас, девочки, появился тайный обожатель, – кивнула она в сторону барной стойки.

А там сидел ты.

На мгновение мне показалось, что у меня галлюцинация.

Ты небрежно помахал нам рукой.

– Он попросил поздравить Люси с днем рождения.

У Алексис челюсть отвисла.

– Ты его знаешь? Аппетитный красавчик!

Она взяла бокал со свежим мартини – официантка уже успела расставить напитки перед нами.

– За клевых парней в барах, которые знают, как тебя зовут, и посылают халявное мартини! – А когда мы отпили, добавила: – Чего сидишь? Иди поблагодари его, именинница!

Я поставила бокал, но потом передумала и, слегка покачиваясь на высоких каблуках, направилась к тебе, прихватив мартини с собой.

– Спасибо, – сказала я, забравшись на табурет слева.

– С днем рождения. Миленькая корона.

Я засмеялась и сняла ее:

– На твоей макушке, пожалуй, смотрелась бы лучше. Хочешь примерить?

Ты не отказался, водрузил «символ власти», примяв кудри бумагой.

– Потрясно! – сказала я.

Ты улыбнулся, снял корону и поставил на стойку:

– Я тебя едва узнал. Прическа совсем другая.

– Подстриглась. – Я поправила волосы сзади.

Ты смотрел на меня пристально, как когда-то у себя на кухне, разглядывая под разными углами.

– Стриженая или нет, все равно красавица.

Слова ты произносил не совсем отчетливо, и я догадалась, что ты еще пьянее меня. Интересно, пришла мне в голову мысль, почему ты здесь один, в четверг, в семь часов вечера и пьяный?

– Как поживаешь? – спросила я. – Все в порядке?

Ты поставил локоть на стойку и подпер щеку ладонью:

– Сам не знаю. Мы со Стефани снова разбежались. Работу я ненавижу. И Соединенные Штаты вторглись в Ирак. Всякий раз, как я вижу тебя, мир распадается на части.

Я не знала, что отвечать, как реагировать на новость про Стефани или на утверждение, что мир распадается на части. Пришлось молча глотнуть мартини.

А ты между тем продолжил:

– Может, на небесах догадались, что мне позарез нужно отыскать тебя сегодня. Ты для меня как… Пегас.

– Крылатая лошадь из «Илиады», что ли? Жеребец с крыльями?

– Ну нет, – сказал ты. – Ты уж точно не жеребец. – (Я улыбнулась.) – Но без Пегаса Беллерофонт ни за что бы не справился с Химерой, – продолжал рассуждать ты. – Пегас очень ему помог. Беллерофонт летал на нем где хотел, несмотря на боль, несмотря на раны. И стал великим героем.

Я этот миф понимала несколько иначе. Для меня это была история, в которой говорится о важности совместной работы с товарищами, о сотрудничестве и партнерстве. Мне всегда нравился эпизод, где Пегас позволил Беллерофонту сесть на него верхом. Но я поняла, что твоя трактовка важна для тебя.

– Надеюсь, это комплимент, так что спасибо. Хотя я бы предпочла, чтобы меня сравнивали с Афиной. Или с Герой. Даже с горгоной Медузой.

Уголки твоих губ вздернулись.

– Не-ет, только не с горгоной Медузой. Не вижу у тебя на голове змей.

Я тронула свою прическу:

– Ты не видел, как я выгляжу по утрам.

Ты посмотрел на меня с таким видом, будто тебе очень захотелось увидеть меня утром.

– Не помню, говорил я тебе, что мне очень жаль? Ну, что так все получилось. Между нами. То есть мне, конечно, не жаль, что я поцеловал тебя тогда. Но, – ты пожал плечами, – мне очень жаль, что так случилось потом. Понимаешь, я хотел сделать как должно. Со Стефани. Жизнь – она…

– Сложная штука, – закончила я за тебя. – Все нормально. Это было тыщу лет назад. И ты просил у меня прощения. Даже два раза.

– Я все еще думаю о тебе, Люси, – сказал ты, глядя в стакан, где уже не осталось ни капли виски.

Интересно, сколько ты выпил?

– Все думаю о той развилке, помнишь? «В осеннем лесу, на развилке дорог…», о том, что бы было, если бы мы… Мы с тобой, как две дороги, которые разошлись в разные стороны.

Сейчас я бы рассмеялась, назови ты нас дорогами, но тогда это прозвучало очень романтично – ты процитировал Роберта Фроста.

Я оглянулась, посмотрела на Алексис и Джулию. Попивая мартини, они наблюдали за нами. «Все нормально?» – одними губами спросила Джулия. Я кивнула. Она постучала пальцем по часикам и вопросительно пожала плечом. Я тоже пожала – двумя. Она кивнула.

Я повернулась к тебе. Великолепный, нежный. Хочет меня. А что, не подарок ли это на день рождения? Кто-то на небесах постарался.

– А если говорить о дорогах, – сказала я, – порой бывает, что снова попадаешь на ту же развилку. Получаешь новую возможность зашагать в одну сторону.

Господи, какие мы были глупые! Молодые и глупые. Даже слишком.

Ты посмотрел на меня в упор, твои синие глаза были мутноваты, но все равно притягательны.

– Я хочу поцеловать тебя, – сказал ты и потянулся ко мне.

И поцеловал. А у меня снова возникло чувство, будто сбылось мое пожелание на день рождения.

– Пойдем сегодня со мной… ко мне, а, Люси? – спросил ты, убирая выбившуюся прядь мне за ухо. – Так не хочется возвращаться домой одному.

Я видела в твоих глазах печаль – печаль одиночества. И мне хотелось это хоть как-то исправить, хотелось стать для тебя целебной мазью, лекарством, волшебным бальзамом. Мне всегда хотелось сделать твою жизнь легче. До сих пор делаю. В этом моя ахиллесова пята. Или, скажем, зернышко граната. Как и Персефону, оно всегда заставляло меня уступать.

Я взяла тебя за руку, поднесла твои пальцы к губам и поцеловала:

– Да, пойду.

Глава 7

Потом мы лежали на твоей кровати, комнату освещали лишь огни города, проникающие сквозь щели в занавесках. Ты лежал с краю, обнимал меня, положив ладонь на мой голый живот. Мы оба устали, мы вполне удовлетворили друг друга, мы все еще были немного пьяны.

– Хочу бросить эту работу, – прошептал ты, словно в темноте говорить вслух было небезопасно.

– Бросай, – тоже шепотом сонно отозвалась я. – Кто тебе мешает.

Большим пальцем ты потер мою грудь снизу.

– Хочу заниматься чем-то, что имело бы смысл, – продолжал ты, горячо дыша мне в затылок. – Помнишь, как ты говорила?

– Угу, – отозвалась я, засыпая.

– Но я тогда не понимал этого.

– Не понимал чего? – пробормотала я.

– Дело не только в том, чтобы уметь видеть красоту, – сказал ты; слова твои никак не давали мне уснуть. – Мне хочется снимать все: и счастье, и печаль, и радость, и смерть. Мне хочется снимками рассказывать людям о жизни. Ведь ты меня понимаешь, правда, Люси? Вот Стефани не понимала. Но ты была там со мной. Ты знаешь, как это меняет взгляд на мир.

Я повернулась к тебе лицом и мягко поцеловала.

– Конечно понимаю, – шепотом отозвалась я и провалилась в сон.

Но на самом деле я не очень-то поняла, что ты имел в виду, и не знала, как далеко это затащит тебя. Что это в конце концов приведет тебя сюда, к этому мгновению. Я была пьяна, я очень устала, я была наконец с тобой, в твоих объятиях – именно так я не раз себе это представляла. В ту минуту я согласилась бы с тобой, о чем бы ты ни спросил.

Глава 8

Ты, конечно, бросил работу и пошел на курсы фотографии. Мы продолжали встречаться, и чем больше времени проводили вместе, находя друг в друге утешение, обретая надежду, черпая энергию в объятиях, тем крепче становилась наша, так сказать, физическая связь. Мы раздевались даже в туалетах ресторанов – не было сил ждать, когда доберемся до дому. А на улицах порой, когда наши губы впивались друг в друга и выпирающие кирпичи вонзались нам в спину, мы готовы были раздавить друг друга о стены домов. Мы устраивали пикники в парке, набрав с собой бутылок из-под яблочного сока, наполненных белым вином, и валялись на земле, вдыхая аромат влажной земли, свежескошенной травы и запах друг друга.

– Расскажи про своего отца, – попросила я однажды, через несколько месяцев после того, как у нас началось все заново и мы словно скользили по краю тектонического разлома, шагнув с открытыми глазами на край обрыва и рискуя свернуть себе шею.

– Да рассказывать особо нечего, – отозвался ты и подвинулся, чтобы моя голова умостилась на твоей груди. Твой голос оставался все таким же беззаботно-веселым, но я почувствовала, как напряглись твои мышцы. – Козел он был, – добавил ты.

– Почему козел?

Я повернулась, обняла тебя за талию и прижалась к тебе еще крепче. У меня иногда возникало чувство, что мы с тобой хотя и близки, но все-таки недостаточно. Хотелось залезть тебе внутрь, забраться в твой мозг, чтобы узнать о тебе все, что можно.

– Папаша мой был… непредсказуемый, – медленно проговорил ты, словно выбирал это слово с наиболее возможной тщательностью. – Однажды… я уже был достаточно большой… мне даже пришлось защищать маму.

Я подняла голову и заглянула тебе в лицо. Не знала, что сказать, как далеко можно заходить в своих вопросах. Хотелось узнать, что значит «достаточно большой». Четыре года? Или десять? Или тринадцать?

– О, Гейб… – Это единственное, на что я решилась.

Жаль, конечно.

– Они с мамой познакомились в художественной школе. Она говорила, что он был великолепным скульптором, но я не видел ни одной его работы. – Ты с усилием сглотнул. – Как только родился я, он все работы расколотил вдребезги, все до единой. Он хотел проектировать монументы, огромные инсталляции. Но у него совсем не было заказов. И работы его никто не покупал. – Ты повернулся и посмотрел на меня. – Конечно, ему было трудно, я понимаю. Но не могу себе представить… – Ты покачал головой. – Он все бросил. Пытался открыть галерею. Но бизнесмен из него никакой. Как и торговец. Всю дорогу ходил злой как черт. То за одно схватится, то за другое. А я… я не понимал, что все это оттого, что он бросил заниматься искусством. Так сильно это на него подействовало. Однажды он искромсал ножом мамин холст… Эту картину она писала несколько месяцев… Только потому, что, как он заявил, нужно не тратить время на мазню, а писать пейзажи с закатами. Она плакала так, словно он порезал ее, а не картину. А потом он ушел от нас.

Я сжала твою руку:

– Сколько тебе было лет?

– Девять, – проговорил ты тихо. – Я вызвал полицию.

Мое детство было совсем другим, мы жили идиллической жизнью в пригороде Коннектикута. Я опять не знала, что говорить и что делать. Случись этот разговор сейчас, я бы гораздо ближе к сердцу приняла эту боль, и твою, и твоего отца. Сказала бы, что твоему отцу было очень трудно, что ему пришлось биться с демонами и мне очень жаль, что его демоны теперь перекинулись на тебя. Потому что это ведь так, разве нет? Бо́льшая часть твоей жизни была ответом на жизнь отца, ты изо всех сил пытался не стать таким, как он, и в конце концов тебе пришлось биться и с его демонами, и со своими.

Но в тот день я не могла как следует осмыслить твои слова, мне лишь хотелось утешить тебя.

– Ты все сделал правильно, – глубоко вдохнув, сказала я.

– Знаю, – отозвался ты, и в глазах твоих появилась жесткость. – Никогда не стану таким, как он. Никогда не причиню тебе такой боли. Твои мечты никогда не станут для меня никому не нужными пустяками.

– И твои, Гейб, никогда не станут для меня пустяками.

Я снова опустила голову тебе на грудь, поцеловала ее сквозь футболку, пытаясь выразить поцелуем всю глубину своего восхищения и сочувствия.

– Я это знаю. – Ты погладил меня по голове. – И обожаю тебя за это. Но и за многое другое, конечно. – (Я села, чтобы снова видеть тебя.) – Я люблю тебя, Люси.

Эти слова ты произнес впервые. Никто до тебя не говорил мне этих слов.

– Я тоже люблю тебя.

Надеюсь, ты помнишь этот день. Я его никогда не забуду.

Глава 9

Через несколько недель после того, как мы объяснились в любви, нам представился случай остаться вдвоем в квартире Кейт. И в честь этого мы расхаживали в одном белье. Стояла страшная жара, июль выдался душный, мне хотелось на целый день залезть в прохладный бассейн, и хотя кондиционер работал на полную мощность, легче не становилось. Квартира была такая большая, что один кондиционер не справлялся.

– Да, предки твоей Кейт были настоящие гении в сфере недвижимости, – сказал ты, когда полуголые мы сидели за столом и чистили вареные яйца. – Когда они купили эту квартирку?

– Понятия не имею, – ответила я, засовывая кусочки хлеба в тостер. – Еще до того, как родился ее отец. Значит… где-то в сороковые, наверное.

Ты присвистнул.

Я знаю, мы не часто бывали там одни, но держу пари, ты помнишь эту квартиру. Ее трудно забыть. Две огромные спальни и две ванные комнаты, а читали и занимались мы на кухне. Потолки около четырех метров. Тогда я все эти мелочи не очень-то замечала, но квартиру ценила очень высоко. Кейт училась на юридическом, и ее папаша заявил, что жить дома дешевле, чем платить за жилплощадь университету. Да и для меня это был неплохой вариант.

– Когда мы учились в школе, здесь жила ее бабушка, и мы приходили к ней в гости. – (Мы сидели с тобой на диване с тарелками на голых коленях.) – До болезни она работала ассистентом в Метрополитен-музее. В свое время она изучала историю искусств в колледже Смит… В то время многие женщины и не мечтали о высшем образовании.

– Хотел бы я с ней познакомиться, – сказал ты, отпивая кофе.

– Она бы тебе очень понравилась.

Сидя бедро к бедру, мы принялись молча жевать; мое плечо упиралось в твою руку. Мы представить себе не могли, как это – находиться в одной комнате и не прикасаться друг к другу.

– Когда возвращается Кейт? – спросил ты, проглотив еду.

Я пожала плечами. С Томом она познакомилась с месяц назад и нынче, кажется, уже второй раз оставалась у него.

– Боюсь, скоро придется одеваться.

Вдруг я почувствовала, что ты разглядываешь мою грудь.

А ты, покончив с завтраком, отложил тарелку.

– Не представляешь, Люси, что ты со мной делаешь, – сказал ты, внимательно наблюдая, как я кладу вилку на тарелку. – Целое утро ты со мной – и голая. Исполнилась мечта идиота.

Рука твоя блуждала по колену, потом ты стал щупать себя самого через ткань трусов… Я еще ни разу не видела, как ты трогаешь себя, как ты это делаешь, когда никто не смотрит. Я глаз не могла оторвать.

– А теперь ты… – И ты спустил трусы.

Я поставила тарелку. Потянулась к тебе. Голова уже шла кругом.

Ты с улыбкой покачал головой:

– Ты не совсем поняла.

Я вскинула брови, и до меня дошло. Рука моя поползла по животу вниз. Ты тоже ни разу не видел, как я трогаю себя. И мысль об этом бросала меня в дрожь. Я закрыла глаза, я думала о тебе, о том, как ты смотришь на меня, думала о том, что мы вместе участвуем в столь интимном действе, и тело мое сотрясалось.

– Люси, – прошептал ты.

Веки мои задрожали, я открыла глаза и увидела, что твоя рука движется быстрее.

Когда мы оба демонстрировали друг другу акт, который обычно проделывают в одиночку… о-о, в этом ощущалась близость куда более интимная, чем даже в сексе. И перегородка, разделяющая «ты» и «я», становилась еще менее ощутимой, а полнота чувства нераздельности – гораздо глубже.

Я продолжала работать пальчиком, наблюдая, как ты, не отрывая от меня взгляда, откинулся на спинку дивана и полностью сбросил трусы. Руки наши заработали еще быстрей. Легкие тоже. Ты закусил губу. Потом я увидела, что хватка твоя стала крепче. Мышцы напряглись. И ты кончил у меня на глазах.

– О господи! О, Люси…

Чтобы поспеть за тобой, я заработала пальцами еще настойчивей, но ты схватил меня за запястье:

– Можно я?

От твоего голоса я задрожала.

Я кивнула, и ты подвинулся так, чтобы я смогла вытянуться во всю длину дивана и тебе было удобно снять с меня сорочку. Ты двинулся еще ближе, и, предвкушая, что сейчас будет, я изогнулась.

– У меня есть один секрет, – прошептал ты, просовывая пальцы внутрь.

– Правда? – Я выгнулась дугой, чтобы помочь тебе.

– Правда. – Ты вытянулся рядом со мной, прижал губы к моим губам. – Когда я делаю это один, то думаю о тебе.

Все тело мое содрогнулось.

– Я тоже, – прошептала я, задыхаясь.

Секунд через тридцать я кончила.

Глава 10

За наши первые полгода ты открывался передо мной то одной, то другой своей гранью, и все они казались мне столь волнующими, столь удивительными, что я влюблялась в тебя еще сильнее.

Как в тот день, например, когда после работы я пришла к тебе и застала сидящим на полу, скрестив ноги, а вокруг тебя – кучи квадратных бумажек размером с самоклеящиеся листочки для записей.

Я бросила сумку на кухонный стол и закрыла за собой дверь.

– Что у тебя здесь происходит?

– Через две недели девятнадцатое сентября. Мамин день рождения, – сообщил ты, отвлекаясь от бумажек. – В этом году я не смогу полететь домой, вот и хочу послать ей что-нибудь этакое… существенное.

– И ты делаешь… бумажную мозаику? – Я подошла ближе.

– В некотором роде, – ответил ты. – Это наши с мамой фотографии.

Ты протянул мне несколько снимков. На одном я увидела тебя с мамой на церемонии вручения аттестатов об окончании средней школы, на другом – вы вдвоем сидели на краю бассейна, оба в шортах, болтали ногами в воде. На третьей – стояли на крыльце дома и ты приставлял ей рожки.

– Ух ты, – сказала я.

– С утра печатал, – сообщил ты, – теперь выстраиваю композицию в цвете. Хочу, чтобы смотрелось как в калейдоскопе.

Я уселась на пол рядом, и ты быстро поцеловал меня.

– А зачем как в калейдоскопе? – спросила я, беря фотографию, на которой вы с мамой стояли спина к спине, меряясь ростом, и ты оказался немножечко выше матери. Прическа твоя – почти такая же, как у мамы, вы оба блондины с вьющимися волосами, и трудно определить, где кончаются одни локоны и начинаются другие.

– Здесь мне четырнадцать лет, – сказал ты, глядя на фотографию через мое плечо.

– Ты был очень симпатичный. Если бы я встретилась с тобой в этом возрасте, то пропала бы.

Ты улыбнулся и сжал мою ногу:

– Я и без твоей фотки смело скажу, что со мной в четырнадцать лет было бы то же самое.

Настала моя очередь улыбнуться.

– Так все-таки почему именно калейдоскоп? – снова спросила я, кладя фотографию.

Ты потер лоб, убрал с глаз прядь волос.

– Никому еще не рассказывал этой истории. – Голос твой прозвучал совсем тихо.

Я взяла еще парочку фото. На одной вы с мамой задували свечки на торте в день рождения. На другой – стояли, взявшись за руки, перед мексиканским рестораном.

– Не хочешь – не рассказывай, – сказала я.

«Интересно, – мелькнуло у меня в голове, – кто вас снимал до того, как тебе исполнилось девять лет. Папа? А кто снимал после?»

– Почему, – сказал ты, – хочу. – Ты подвинулся ближе, и мы оказались лицом к лицу, упираясь друг в друга коленками. – Через год после того, как родители разошлись, у нас стало туго с деньгами. Я приходил домой из школы и видел, что мама не столько сидит за мольбертом, сколько плачет. В тот год я был уверен: если станем отмечать мой день рождения, останемся вообще без денег. Тогда я заявил, что звать никого не хочу. Чтобы она не переживала из-за дополнительных трат.

И снова меня поразило, насколько разное у нас было детство. У меня ни разу не возникло повода беспокоиться о том, что у родителей не окажется денег на вечеринку для моих друзей в день рождения.

– Тогда мама… – начал ты. – У меня был калейдоскоп, который я очень любил. Мог часами в него глядеть, крутил его снова и снова, разглядывал, как меняются фигуры, забывая о том, как тяжко приходится маме, о том, как грустно мне из-за того, что я не могу сделать ее счастливее, забывая о своей злости на отца.

Ты не смотрел на меня, весь сосредоточился на рассказе. Я положила руку тебе на колено и сжала его. На губах твоих промелькнула улыбка.

– Ну? И что дальше? – спросила я.

– Представляешь, она весь дом превратила в калейдоскоп, – переведя дыхание, продолжил ты. – Это было… это было невероятно. Она повсюду развесила куски цветного стекла, они свисали с потолка, а она включила вентилятор на низкие обороты, и разноцветные стеклышки стали вращаться. Это было потрясающе.

Я попыталась представить себе дом, превращенный в калейдоскоп.

– Мы с мамой лежали на полу, глядя на цветные стекляшки. В десять лет я считал себя уже большим мальчиком и по мере сил старался заботиться о матери, но тут не выдержал и заплакал. Она спросила, в чем дело, а я сказал, что сам не знаю, почему плачу, ведь я был счастлив. «Вот что такое искусство, ангел мой», – сказала она. И я думаю, в каком-то смысле она была права, таково искусство, но вот в другом смысле… сам не знаю.

– Чего не знаешь? – спросила я, бессознательно рисуя большим пальцем круги на твоем колене.

– Сейчас я думаю, что это были слезы облегчения. Наверное, я плакал потому, что она снова вела себя как моя мама. Она думала обо мне, заботилась обо мне. В голове у нее царил мрак и хаос, но она все равно была способна творить красоту. И наверное, ее искусство убедило меня в том, что у нее все будет хорошо. Что у нас все будет хорошо.

Теперь уже ты положил мне руку на колено.

– Она сильная женщина, – сказала я. – И она любит тебя.

Ты счастливо улыбнулся, словно ощутил ее любовь здесь, в этой комнате. Потом продолжил:

– Мы с мамой лежали и плакали, и я никак не мог избавиться от мыслей об отце. О том, что, будь он сейчас здесь, никогда бы такого для меня не сделал. Жить с ним… Я говорил уже, никогда не знаешь, чего от него было ждать. Это словно в Лондоне во время Второй мировой войны, как мне кажется: вот сейчас завоют сирены, начнут падать бомбы, но ты понятия не имеешь, когда это начнется и куда они упадут. Помню, я тогда прошептал маме: «Нам без него лучше». И она ответила: «Я знаю». Мне было всего десять лет, но когда я говорил это, то чувствовал себя взрослым.

Ты замолчал, а в глазах моих стояли слезы. Я пыталась представить, как ты, десятилетний мальчик, лежишь на полу с мамой, думаешь об отце, чувствуешь себя взрослым, чувствуешь, что тебя любят и окружают красотой, созданной для тебя одного.

– Ну вот, раз уж меня там не будет, хочется сделать ей ко дню рождения что-то особенное, – сказал ты. – Что-то значительное, со смыслом. Хочу показать, как я люблю ее, и всегда буду любить, где бы я ни был. А мысль о мозаике только сегодня утром пришла мне в голову.

Взгляд мой перебегал от одной маленькой фотографии к другой.

– А что, прекрасная идея, – сказала я.

Казалось, все помещение заряжено энергией твоего рассказа, которым ты поделился со мной и словно отдал мне частичку себя. Я наклонилась, обняла тебя, и наше объятие перешло в долгий поцелуй. Губы наши, едва коснувшись друг друга, уже не могли разъединиться.

– Спасибо, что рассказал мне об этом, – тихо произнесла я.

Ты поцеловал меня еще раз.

– И тебе спасибо, что выслушала, ты единственная, кому мне захотелось об этом рассказать.

Уже вечером ты принялся клеить свой калейдоскоп. В эту минуту ты казался таким радостным, что я отложила компьютер и тихонько взяла твой фотоаппарат. Это единственная твоя фотография, которую сделала я. Хотелось бы знать, сохранилась ли она у тебя.

Глава 11

Нам было так спокойно вдвоем, близость наша была столь совершенна, что мы не сразу стали появляться вместе на людях. Меня не покидало ощущение, будто я иду у тебя в кильватере. Ты словно обладал магической аурой, все вокруг обращали на тебя внимание, заглядывали тебе в лицо, старались не пропускать твоих слов, слушали твои рассказы. И наш мирок, где существовали только мы двое, расширившись, стал миром, где появилось много других людей и где я уже не играла большой роли, как прежде. Мне частенько приходилось потихоньку ускользать от тебя, чтобы выпить в одиночестве или поискать, с кем можно поговорить.

Время от времени я бросала взгляд в твою сторону и неизменно видела тебя в окружении обожателей. И лишь слишком опьянев или почувствовав себя как выжатый лимон, ты искал меня. Мне всегда казалось, что игра в обаяшку – для тебя нелегкий труд, высасывающий жизненные соки. А когда мы оставались наедине, ты словно подзаряжался энергией, и мы снова шли тусоваться. В такие минуты мне казалось, что ты нарочно выбрал меня, чтобы было от кого подпитываться.

Образчиком истории под названием «Гейб на вечеринке» можно считать вечер, когда мы отправились праздновать день рождения Гидеона в квартире родителей именинника на Парк-авеню.

Там был кабинет – комната, куда заходить не полагалось, во всяком случае не со стаканом в руке. После определенного количества выпитых коктейлей координация движений у всех несколько нарушилась, и Гидеон серьезно беспокоился за сохранность первого издания Хемингуэя или экземпляра Набокова с авторской подписью. Наблюдая, как ведут себя гости, сколько пьют, я видела, что он, пожалуй, волновался не зря.

Я разговаривала с подружкой Гидеона, работавшей в области рекламы. Мне было интересно узнать побольше о вещах, с которыми я когда-то хотела связать и свою жизнь. Мы беспечно болтали, сравнивая приемы изложения разных баек, потом я обернулась, желая проверить, чем занимаешься ты, но тебя нигде не было. Наверное, в туалет пошел, решила я, или наполнить опустевший бокал, но прошло пять минут, десять, двадцать, а ты все не появлялся.

– Извини, – сказала я, когда уже не осталось сил поддерживать разговор. – Кажется, я потеряла своего парня.

– Неудивительно! – засмеялась она. – Думаю, такое с ним часто случается.

Но мне было не до смеха.

– С чего ты взяла?

Она пожала плечами, словно извиняясь за неуместный ляп:

– Да нет, понимаешь, я лишь хотела сказать, что он такой обаятельный, всем нравится с ним общаться.

– Не знаю, как насчет всех, но мне точно нравится, – отрезала я.

Впрочем, она не ошиблась, ты действительно был очаровашка. Всем хотелось общаться с тобой. У людей возникало чувство, будто их слушают, будто они интересны, будто на них обращают внимание. Я всегда считала, что отчасти поэтому многие люди, которые не любят фотографироваться, тебе не отказывали. У них возникало ощущение, что ты их понимаешь. Мне тоже всегда так казалось.

Я бродила по квартире и нигде не могла тебя отыскать, как вдруг услышала твой голос. Он звучал за дверью запретной библиотеки. Я заглянула внутрь и увидела, что ты разговариваешь с незнакомой мне женщиной. С пышной, словно львиной, рыжей гривой, обрамляющей изящное, как у кошечки, личико. А когда я увидела, как ты, слушая щебет собеседницы, пожираешь ее глазами, сердце мое болезненно сжалось.

– А-а, вот ты где! – воскликнула я.

Ты поднял голову, и я не увидела в твоих глазах даже малейшей тени вины. Ты улыбнулся, будто приглашая присоединиться к компании, но я на это свидание, кажется, уже опоздала.

– Я? – удивленно спросил ты. – Скорее, я должен сказать: «А-а, вот ты где!» Кстати, Рэчел рассказывала мне про свой ресторан. Говорит, может устроить нам скидку на комплексный обед.

Я перевела взгляд на Рэчел: мое появление понравилось ей меньше, чем тебе. Понятно, еще одна жертва твоих чар.

– Очень мило с вашей стороны, – сказала я.

Рэчел натянуто улыбнулась.

– Что ж, поболтали, и хватит, Гейб, – сказала она и приподняла пустой бокал. – Пойду налью себе еще чего-нибудь. Телефон я тебе дала… Звони, если надумаешь заказывать столик.

– Еще раз спасибо, – отозвался ты.

Она вышла из комнаты, и твоя улыбка освещала путь не мне, а ей.

А я не знала, что говорить. Я ведь не застукала тебя за чем-то предосудительным: да, стоял разговаривал про ресторанные скидки. Только зачем в библиотеке? С ней? Почему не разыскал меня?

– И чем вы тут занимались? – спросила я как можно беззаботнее.

Ты прошагал через всю комнату к выходу и, ухмыльнувшись, плотно закрыл дверь.

– Искали укромное местечко, где бы заняться этим.

Ты схватил меня за запястья, держа руки над головой, плотно прижал к книжной полке и крепко поцеловал.

– Сейчас мы с тобой прямо в этой библиотеке займемся любовью, – сообщил ты, – а там пусть они веселятся. И дверь закрывать на замок не стану.

– Но… – промямлила я.

Но ты снова поцеловал меня, перекрыв губами все мои протесты. Мне стало не до того, что я застукала тебя в библиотеке с этой Рэчел. Я думала лишь о том, что твои пальцы, подцепив резинку, стягивали с меня колготки в сопровождении звука расстегиваемой молнии на ширинке.

Я бы не стала мириться с этим сейчас, не стоило мириться и тогда, но ты успокаивал меня поцелуем, снимал тревоги соблазном оргазма. Мне надо было заставить тебя объяснить, в чем дело. Закричать: почему вместо того, чтобы искать меня, ты флиртовал с другой? Но ты был моим наркотиком. Я от тебя балдела и плевала на все остальное.

– Ш-ш-ш… – прошептал ты, задирая юбку.

Неужели от меня сейчас много шума?

Чтобы не закричать, я так сильно закусила губу, что после поцелуя губы наши испачкались кровью.

Я очень любила тебя и ни минуты не сомневалась в твоей любви ко мне, но никогда не забывала о Стефани и где-то в глубине души боялась, что это случится снова. Ты бросишь меня ради другой, такой, как она или, скажем, Рэчел… Да мало ли. Миллионы женщин сталкиваются с тобой в метро, в кафе или в магазине. Наши отношения еще были не вполне устойчивы, шаткие, словно качели. Как правило, мы с тобой были равны, ни в чем не уступали друг другу, но случалось и так, что я вдруг обнаруживала себя где-то внизу, пыталась снова выбраться наверх, боялась, что ты сделаешь финт, рядом с тобой окажется другая женщина, а я так и останусь сломленной, без надежды на восстановление равновесия. Но если бы я даже возразила тогда в библиотеке, вряд ли это что-нибудь изменило бы.

Оказалось, что бояться мне нужно было не женщины, а совсем другого.

Глава 12

Впрочем, такие сомнения возникали не часто. Между нами было гораздо больше общего, мы идеально подходили друг другу. Оба неравнодушные ко всему, что касалось наших чувств, нашего будущего, наших мечтаний о профессиональной карьере. Ты просматривал каждый эпизод телешоу «Вся Галактика», над которым я работала, подкидывал идеи, например о том, как различные виды пришельцев из космоса моделируют социальные ситуации, в которых могут оказаться дети. Казалось, тебя это очень увлекает, а потому я задавала тебе вопросы, не дожидаясь, пока шоу запустят в производство.

Тогда я еще работала не в полную силу. Но уже просматривала сценарии, сценарные раскадровки, посылала отзывы боссу. Возможно, я относилась к этой обязанности серьезней, чем было нужно. Я приносила сценарии домой, мы вместе читали их в лицах и подробнейшим образом обсуждали. Ты всегда хотел исполнять роль Галакто, зеленого человечка, похожего на лягушку. Моей же любимицей была Электра, темно-фиолетовое существо с искрящимися щупальцами. Я заметила, что после чтения сценария «Всей Галактики» тебе легче делиться со мной собственными мечтами. Это шоу делалось для того, чтобы помочь детям выражать чувства, делиться ими с другими, но мне кажется, взрослым оно тоже помогало. Помню, как-то мы работали над одной серией и у нас случился разговор. Было начало ноября, и мы уже прошли треть последнего сезона.

Галакто сидит у себя во дворике, обхватив голову руками. Входит Электра.

Электра. Что случилось, Галакто? Ты выглядишь расстроенным.

Галакто. Папа хочет, чтобы я играл в старбол, а я старбол терпеть не могу!

Электра. А он это знает?

Галакто. Я боюсь ему говорить. Вдруг папа больше не захочет быть моим папой, если узнает, что я не люблю старбол так, как любит он?

Электра. Моему папе тоже нравится старбол, а мне нет, поэтому вместе мы с ним играем во что-нибудь другое. А ты составь списочек, что вам с папой обоим нравится, а?

Галакто. Думаешь, поможет? И я больше не буду играть в противный старбол?

Электра. Думаю, попробовать стоит.

Галакто. Ладно!

– Может, пусть лучше Электра любит старбол, а ее отец нет, как думаешь? – спросила я, когда мы закончили чтение. – Ну, чтобы сломать гендерный стереотип, понимаешь? Стоит предложить?

– Отличная идея! – воскликнул ты, глядя на меня на секунду дольше обычного.

И в эту минуту мне показалось, что тебе по душе не только моя идея, но и каждая грань моей личности.

Я сделала на сценарии пометки, потом перечитала еще раз про себя.

– А как думаешь, может, Электре стоит рассказать, что они с отцом любят делать вместе? Может, диалог станет от этого… крепче?

На этот раз ты не ответил, и я заглянула тебе в лицо. Ты пристально смотрел на голубя, воркующего на пожарной лестнице.

– Боюсь, я постепенно превращаюсь в него, – проговорил ты.

Я опустила распечатку сценария:

– В кого?

Звучит нелепо, но я подумала, будто ты говоришь о голубе.

Ты потер пальцами подбородок:

– В папашу своего. Что буду мечтать, к чему-то стремиться, но у меня ничего не выйдет. Это испоганит мне душу, я разозлюсь на весь мир и всем, кто окажется рядом, принесу только горе.

– А о чем ты мечтаешь? – спросила я. – О чем-то новеньком?

– Ты знаешь, кто такой Стив Маккарри?

Я помотала головой, а ты схватил с пола мой ноутбук, застучал по клавишам и повернул компьютер экраном ко мне. Я увидела обложку журнала «Нэшнл джиографик» и на ней – фотографию какой-то девицы. На голове платок, глаза зеленющие, обалдеть можно. Выражение лица испуганное, затравленное.

– Это его фотография, – сказал ты. – Сегодня на занятиях мы рассматривали его работы, и мне был понятен их смысл. Я чувствовал его всем сердцем, всей душой, всем, чем только можно. Вот так и я хочу снимать. Должен, понимаешь?

Глаза твои пылали, такого огня я в них прежде не видела.

– Я понял, что, если хочу делать что-то хорошо, по-настоящему хорошо, как ты сейчас стараешься делать в этом вашем шоу, мне надо уехать из Нью-Йорка. В другом месте я со своим фотоаппаратом способен сделать гораздо больше.

– Уехать? – эхом отозвалась я. Из всего, что ты наговорил, у меня в голове осталось только это слово, и оно горело там неоновой рекламой. – Как уехать? А как же я?

На секунду лицо твое опустело, и я сразу поняла, что ты ждал от меня совсем других слов. Но, честное слово, чего же ты ожидал?

– Я… я не думал сейчас о тебе… и о нас с тобой… Это просто моя мечта, Люси. – Он словно оправдывался. – Я лишь говорил, о чем мечтаю. Тебя это огорчает?

– А ты хочешь, чтобы я плясала от радости, когда в твоей мечте для меня нет места? – спросила я.

– Я не говорил, что для тебя в ней нет места.

Я вспомнила, что несколько месяцев назад ты рассказывал про своих родителей. Попыталась выключить эту неоновую рекламу, не думать о том, что слово «уехать» может натворить в моей душе, не замечать, что мои вопросы ты оставил без ответа.

– Хорошо, ты просто об этом мечтаешь, – повторила я твои слова. – Но твоя мечта не пустяк для тебя.

В твоих глазах стояли слезы.

– Я хочу, чтобы каждый из нас понял: у людей, где бы они ни жили, одни и те же мечты и мы мало отличаемся друг от друга. Если я смогу это сделать, если смогу протянуть ниточку… – Ты помотал головой – никак не мог подобрать нужных слов. – Но мне надо больше фотографировать, больше учиться, ходить на разные курсы… Перед тем как уехать, я должен уже чего-то достичь.

Значит, время еще есть. У нас с тобой есть время. Возможно, получится, как у тебя с мамой: уезжая, ты будешь любить меня издалека, а закончив работу – возвращаться ко мне. Не так страшно, как казалось на первый взгляд. Может, все выйдет и неплохо.

Я обеими руками вцепилась тебе в руку:

– И ты достигнешь. Если действительно хочешь, у тебя получится.

Потом мы долго сидели обнявшись на диване, дышали в унисон, и каждый думал о своем.

– Можно, я тебе кое-что скажу? – спросила я.

Не глядя на тебя, я почувствовала, что ты кивнул.

– Я очень боюсь, что когда-нибудь я стану как моя мама.

Ты повернулся ко мне:

– Но ты ведь любишь ее.

Это верно. Я любила ее. И сейчас люблю.

– Я тебе рассказывала, что она познакомилась с папой, когда они учились на юридическом? Рассказывала?

Ты покачал головой.

– Она у тебя юрист?

– Была юристом, – ответила я, кладя голову тебе под подбородок. – Работала в окружной прокуратуре Манхэттена, а потом родился Джейсон, за ним – я. И она ушла с работы. Вся жизнь ее сузилась до нескольких близких ей человек. Жена Дона. Мать Люси и Джейсона. Такое случается со многими женщинами. И я не хочу, чтобы это случилось со мной.

Он заглянул мне в глаза:

– С тобой, Люси, этого не случится. Ты человек страстный, ты знаешь, чего хочешь, много работаешь, в отличие от других.

И ты поцеловал меня.

Я тоже поцеловала тебя, но при этом подумала, что и моя мать обладала всеми этими качествами, но они в ее жизни не сыграли никакой роли. Она все равно потеряла себя. Может, сама так захотела, кто знает?

Глава 13

Порой мы принимаем решения и совершаем поступки, которые кажутся нам правильными, но потом, оглядываясь назад, видим, что ошибались. Но некоторые кажутся правильными даже при оценке задним числом. Все вокруг предупреждали не делать этого, и я прекрасно знаю, что случилось потом, но все равно рада, что в тот снежный январский день переехала к тебе.

– Он же хочет уехать, – говорила Кейт, когда мы с ней сидели на мягких кухонных стульях, а перед нами на столе дымились чашки с кофе.

– Но он ведь не сказал, когда именно, – возражала я. – У него пока нет работы. И возможно, не скоро появится. А если и появится, кто знает, надолго ли? Ну, уедет на время, потом вернется.

Кейт одарила меня взглядом, которым, наверное, смотрит теперь на своих коллег в юридической конторе, словно хочет сказать: «Ты хоть сама веришь в то, о чем говоришь? Да и кто может поверить в эту чушь?»

– Пусть даже через месяц устроится, – сказала я, – пусть уедет на несколько лет, пока он здесь, я хочу пробыть с ним рядом как можно дольше. А вдруг завтра конец света? Или я попаду под машину и не доживу до четверга? Я хочу жить сегодняшним днем.

– Послушай, Лю, – начала Кейт. Она провела пальцами по ожерелью от Тиффани, которое ей подарил Том. В последнее время она надевала его каждый день. – Проблема в том, что жить сегодняшним днем – значит не думать о будущем и не строить никаких планов, это ясно само собой. Конец света маловероятен, возможность попасть под машину стремится к нулю. А вот вероятность того, что Гейб устроится на работу фотожурналистом и махнет за океан, а заодно разобьет твое сердце, очень велика. Я лишь пытаюсь помочь тебе уменьшить риски. Для тебя безопаснее оставаться у меня.

Боже, как было скучно и утомительно доказывать всем и каждому правильность своего выбора. Примерно такой же разговор у меня уже состоялся прошлым вечером с мамой. А за несколько дней до этого – с братом Джейсоном. Алексис поддерживала мое решение, но даже я знала, что ее мнению среди наших подруг доверия нет. Я потеряла счет мужикам, с которыми она спала, и любимое ее присловье было: «А почему нет, черт возьми?!»

– Дело в том, Кейт, – сказала я, – что я уже ко всему готова, живу я с Гейбом или нет. Почему бы не получить удовольствие, пока он здесь?

Кейт с минуту молчала, потом потянулась ко мне и обняла:

– Ох, Лю, сама не знаю, за что люблю тебя, но… смотри, сердечко у тебя хрупкое, сможешь ли его защитить? Не нравится мне все это…

Кейт, конечно, была права. Но в тот момент изменить ход судьбы – твоей, моей, нашей – я уже не могла. Поэтому считаю, что мое решение было правильным. Даже сейчас я уверена в этом. Никогда я не жила такой полной жизнью, не чувствовала в себе столько энергии, как в те пять месяцев, что мы провели вместе. Ты поистине обладал даром в корне преображать нашу жизнь. Я счастлива, что мы сделали этот выбор. Пошли наперекор судьбе, проявили свободную волю.

Глава 14

Вскоре после того, как мы съехались, ты записался на очередные курсы фотографии и тебе дали задание фиксировать на пленку самые разные проявления чувств или мыслей. «Поймать красоту» на одной неделе – с этим проблем у тебя не возникло, тут ты был ас. Потом – «поймать печаль». Счастье, упадок, возрождение – ставились и такие задания. Не помню, в каком порядке, зато хорошо помню, что ты, в неизменной шляпе и обмотанный шарфом, облазил с фотоаппаратом весь Манхэттен. Иногда я тащилась за тобой, до самого подбородка застегнув куртку и нацепив самые теплые наушники. Во многих твоих заданиях в конце концов я становилась центральным персонажем, например на фотографии, где я сплю и по подушке разбросаны мои темные волосы. Кажется, задание тогда звучало: «поймать покой». Я до сих пор храню ее в коробке под кроватью, в рамочке, завернутую в коричневую бумагу. Съехавшись с Дарреном, я никак не могла заставить себя избавиться от нее. И даже когда вышла за него замуж. Может, сейчас стоит достать ее и повесить у себя в кабинете. Интересно, как тебе эта идея?

А в тот день ты получил задание «поймать боль».

– Я знаю, куда надо сходить, – сказал ты тем субботним утром, когда проверял, заряжен ли аккумулятор камеры. – На Граунд-Зиро[5].

Дожевывая последний кусок вафли, я помотала головой. Твоя мама прислала тебе вафельницу, помнишь? Купила ее по вдохновению, на распродаже, и взяла с нас слово, что мы будем пользоваться ею как можно чаще. Интересно, она у тебя сохранилась? Хранишь ли ты, как и я, старые вещи, напоминающие о нашей совместной жизни? Или избавляешься во время переездов, выбрасываешь воспоминания вместе со спичечными коробками и кофейными чашками? А я все еще помню эту вафельницу. Хорошая была вещь.

– Иди, если хочешь. А я нет.

– Но у меня же задание. Поймать боль.

Я снова помотала головой, подбирая вилкой остатки сиропа на тарелке:

– Это твое задание, не мое.

– Что-то я не понял… Почему ты не хочешь пойти со мной?

Я даже вздрогнула:

– Просто… Не вижу необходимости смотреть на это.

– Как это, не видишь необходимости? Надо помнить… помнить тех людей, которые погибли, и тех, которых они оставили, помнить, почему это случилось. В общем, надо помнить все. Нельзя забывать.

– Чтобы помнить, мне не обязательно смотреть на останки. Тот день и так навсегда остался у меня в душе.

– Ну хотя бы чтобы отдать последнюю дань. Для этого и приходят на могилы.

Я положила вилку:

– Ты что, серьезно думаешь, что единственный способ выразить свои чувства перед чем-то или перед кем-то – это явиться с визитом туда, где все произошло? Туда, где люди погибли или похоронены? Неужели ты так считаешь?

Ты расстроился, но старался не подавать виду.

– Нет, я так не считаю. Но… мне кажется, мы мало делаем, чтобы помнить. Чтобы понимать.

Я закусила губу:

– Ты имеешь в виду нас с тобой?

– Всех, – ответил ты, крепко сжимая кулаки. – Как могут люди спокойно жить, будто ничего не случилось, когда Америка воюет в Ираке? Когда в гостиницах Индонезии взрываются бомбы? Когда все собственными глазами видели, что случилось с Нью-Йорком? Почему никто не чувствует того, что чувствую я? Почему никто не хочет ничего делать?

Ты закончил фразу с хрипом, видно было, что из последних сил стараешься сдержаться.

Впрочем, ты был прав. Большинство людей не чувствовали так, как ты. Я, например. Во всяком случае, постоянно, каждую минуту. Эти чувства не смогли овладеть моим разумом или пленить сердце, как происходило с тобой.

– Может, людям не надо заставлять себя чувствовать боль, чтобы помнить, что она есть. У них все не так, как у тебя, но это вовсе не значит, что они совсем ничего не чувствуют. И если я не хочу идти с тобой на Граунд-Зиро, это не значит, что мне все равно.

Я не стала дожидаться, что ты скажешь в ответ. Пошла на кухню, прихватив липкие от кленового сиропа тарелки. Посуда была твоя, вилки мои, и на кухне у нас царил полный кавардак.

Я открыла воду и принялась мыть тарелки, по щекам текли слезы, и я никак не могла их унять. Я уже тогда знала, сердцем чувствовала, что ты скоро уедешь и я останусь одна. Твоя мечта не была размытой абстракцией, она требовала немедленного осуществления. В Нью-Йорке ты никогда не был бы счастлив. И никогда не был бы счастлив лишь со мной. Если ты в конце концов хотел добиться успеха, тебе нужно было что-то противопоставить своей разочарованности этим миром, работать вопреки ей. Даже тогда я уже понимала это. Просто надеялась, что ты еще вернешься.

Ты подошел так тихо, что я не заметила, пока не щелкнул затвор фотоаппарата. Я подняла голову: ты застал меня врасплох с глазами, полными слез, – одна катилась у меня по щеке.

– Гейб! – сказала я, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

Не могла поверить, что ты снимаешь меня. Что нашу ссору превращаешь в произведение искусства.

– Я знаю, – сказал ты, кладя фотоаппарат на стол, и поцеловал меня в макушку, поцеловал мои глаза, нос, губы. – Прости меня. Я знаю, что тебе не все равно. Я люблю тебя, Люси.

Я отложила тарелки и обняла тебя, прижав мыльные руки к твоей футболке:

– Я тебя тоже, Гейб. Я тебя очень люблю.

В тот день ты отправился на Граунд-Зиро без меня и сделал десятки снимков. Я понимала, как много это для тебя значит, поэтому пообещала помочь: просмотреть все и выбрать лучшее фото, хотя мне до сих пор казалось, что, глядя на них, я все еще ощущаю острый запах обуглившихся предметов и тел, который витал по улицам города двенадцатого сентября. Но в результате ты так и не выбрал ни одного из них. Ты подал на тему боли ту самую фотографию, которую снял на кухне, когда я мыла посуду с глазами, полными слез. А мне этот снимок никогда не нравился.

Интересно, понравилось бы тебе, если бы я сфотографировала тебя прямо сейчас?

Глава 15

После твоего рассказа о себе и матери, о калейдоскопе на день рождения я поняла, что ты очень любишь делать широкие жесты, устраивать всякие прочувствованные, исполненные глубокого смысла праздничные ритуалы. И тут я была тебе достойной парой. В тот год, в конце февраля, мы решили отпраздновать твой день рождения прогулкой на вертолете, которая завершилась рестораном с дегустацией двадцати обозначенных в меню блюд. Не помню сейчас название, но тебе хорошо известен этот ресторан. Помнишь, тот самый, где после одиннадцати блюд я так натрескалась, что тебе пришлось съесть парочку моих, и твоим рекордом стали двадцать два блюда, а моим – всего лишь восемнадцать, но для меня и это было слишком много. Оставшиеся выходные я чувствовала себя удавом, который проглотил аллигатора, но ты был доволен. Говорил, что день рождения прошел как полагается. Особенно после того, как по дороге домой я сделала тебе минет прямо в такси.

А накануне моего дня рождения в том же году ты прислал мне цветы на работу, дюжину лилий «Звездочет». У меня до сих пор хранится записка, которую ты вложил в букет вместе с завернутой фотографией на тему покоя. Звездочеты для моей девочки, чьи глаза наполнены мерцанием звезд. С днем рождения. С юбилеем. Жду не дождусь вечера. Люблю. Гейб.

Придя домой, я увидела на кровати большую коробку.

– Открой, – сказал ты, усмехнувшись во весь рот.

Внутри лежал наряд из моего любимого магазина, в котором покупки я делала, только дождавшись семидесятипроцентных скидок. Блузка без рукавов из бирюзового шелка с глубоким вырезом спереди и сзади. И коротенькая узкая юбка черного цвета.

– Я подумал, тебе очень пойдет, – сказал ты. – Идеально для похода в театр на балет «Аполлон», а потом, я подумал… можно снова сходить в «Лица и имена». Ты была бы там самая сексуальная.

Я благодарно обняла тебя. Ты такой заботливый, и костюм скроен как раз на мою фигуру. Я представила себе, как ты внимательно изучаешь путеводитель по Нью-Йорку в поисках, куда бы пойти вечером, ходишь по магазину, тебе там немного не по себе, ты щупаешь шелк и сатин, представляя, как это будет на мне сидеть. Выбираешь цвет, чтобы я потрясающе выглядела.

– Как мне повезло, – призналась я. – Честное слово, я самая счастливая девушка в мире, у меня есть ты.

– Наоборот, – возразил ты, – это мне повезло. Жаль, что я не могу сделать что-то еще, чтобы показать тебе, какое это чудо – быть с тобой.

– Ну уж нет, – сказала я, хватая его за ремень, – сейчас я тебе покажу, на что еще ты способен ради меня.

Мы даже не добрались до постели. Странно, что ковер не воспламенился под нами.

Мы лежали рядышком на полу, вокруг валялась одежда.

– Ты когда-нибудь представляла себе, что любовь бывает такой? – спросил ты.

Я прижалась к тебе еще теснее. Рука твоя лежала у меня на плече.

– Нет, даже в самых безумных фантазиях, – ответила я.

– Ты моя звездочка, Люси, мое солнышко. Твой свет, твой магнетизм… Не могу выразить, что ты для меня значишь.

– А я бы сравнила нас с двойной звездой, – сказала я.

Рука моя тем временем медленно ползла вверх по твоему бедру. Не могла оторвать рук от тебя. Никак не получалось себя заставить.

– Мы с тобой как бы вращаемся один вокруг другого.

– О господи, Люси! Душа твоя так же прекрасна, как и твое тело. – Ты положил руку на локоть и заглянул мне в глаза. – Ты веришь в карму?

– Это как у индусов, что ли? Или типа украду чужую машину и меня постигнет та же участь?

Ты улыбнулся:

– В этом городе, конечно, для автомобильных воров тоже есть карма, но я говорю о другом. И не о карме из индийской философии. Да и вообще, мне кажется, это не то чтобы карма… Это, скорее, как… Как ты думаешь, мы вот так полюбили друг друга… так сильно, так крепко… потому что мой папочка был козел? И ты моя награда за пережитое? За что я получил все это? – Ты жестом указал на наши обнаженные тела. – Или, может, имея вот это сейчас, потом я буду страдать, чтобы искупить свое счастье? Может, каждый из нас обладает весьма ограниченным количеством счастья в мире?

Тогда я села и помотала головой:

– Нет, не думаю… Мир устроен иначе. Мне кажется, жизнь – это просто жизнь. Мы живем, попадаем в разные ситуации, принимаем решения, и все происходит так, как и должно происходить. «Воспользоваться мы должны течением» – помнишь, на семинаре у Крамера? Это старая проблема. – (Мы замолчали.) – Но знаешь, о чем бы я хотела подумать? – продолжила я после паузы. – Я бы хотела подумать о том, что на самом деле представляет из себя карма. В индуистском понимании. Может, в прошлой жизни я совершила для кого-то нечто чудесное и в этой жизни получила за это награду – тебя. Такое понимание кармы мне нравится больше, чем идея про ограничение счастья или добра.

Ты снова улыбнулся, но на этот раз грустно. Видно было, ты мне не верил.

– Да мне тоже нравится твой вариант. Просто… меня беспокоит мысль о том, что невозможно обладать вот этим всю жизнь, чтобы до самой смерти был один сплошной праздник.

Я немного подумала:

– А что, такое тоже может быть. Пусть не вся жизнь сплошной праздник, но думаю, к концу жизни можно получить от нее все, что хотел.

И я верю в это, Гейб, до сих пор верю.

– Хотелось бы думать, что ты права, – сказал Гейб.

Мы с тобой больше никогда не говорили на эту тему, но у меня создалось впечатление, что ты так и остался при своем мнении: ни один человек не может получить от жизни все, что хочет. Жаль, я не смогла переубедить тебя. Мне кажется, ты хотел сказать, что надо жертвовать всем, во что веришь. Одной любовью ради другой любви. Одним кусочком счастья ради другого кусочка счастья. Эта теория, сознательно ты верил в нее или бессознательно, объясняла твои поступки. В каком-то смысле она была твоей путеводной звездой на пути, который ты выбрал и который привел тебя, да и меня тоже, туда, где мы сейчас находимся.

Но мне очень хотелось бы думать, что в жизни все обстоит иначе. Что у нас может быть и любящий отец, и любящая подруга жизни. И работа, которая приносит удовлетворение, и личная жизнь тоже. Но, может быть, ты сказал бы, что уж если хотеть чего-то, так крепкого здоровья. Или денег побольше. Или бог знает чего еще.

Интересно, ты до сих пор остался при своем мнении или передумал, а, Гейб?

Жаль, что ты не можешь мне ответить.

Глава 16

Вскоре после моего дня рождения ты записался на курсы, которые вел Пит. Я часто думала: долго ли ты сохранял с ним связь после отъезда из Нью-Йорка? Я знаю, он много для тебя значил. Это очевидно. Этот человек дал толчок твоей карьере. Мне всегда хотелось знать, нашел ли ты хотя бы в нем поддержку и руководство, которых не получал от отца. Когда ты ходил к нему на занятия, когда с его помощью пристраивал фотографии в еженедельник «Виллидж войс», ты казался счастливейшим человеком на свете, прежде я тебя таким никогда не видела. У меня даже мелькала мысль, что, возможно, я не права, и ты не прав – возможно, ты мог бы стать счастливым и в Нью-Йорке.

Кроме того, ты взял на себя ответственность за готовку, потому что я, как правило, допоздна сидела в офисе, пока не уйдет Фил, а он в то время уходил с работы все позднее, ему были нужны новые идеи для очередного сезона программы «Вся Галактика». Помнишь вечер, когда я пришла домой гораздо позже обычного – около девяти, – а ты успел сварить макароны и приготовить к ним вкусный соус? У тебя была уже открыта бутылка вина, и ты успел выпить стаканчик. Когда я зашла, ты как раз накрывал на стол. А в динамиках, подключенных к ноутбуку, напевала Элла Фицджеральд.

– Ну, добрый вечер, – сказал ты.

Твой поцелуй отдавал «Мальбеком».

– У тебя сегодня хорошее настроение, – заметила я, сбрасывая джинсовую куртку.

– Угадай-ка, чью фотографию на днях напечатают в «Нью-Йорк таймс»? – спросил ты.

Я разинула рот:

– Неужели твою?

– Мою! – похвастался ты. – Пит познакомил меня с нужными людьми, и они взяли фотографию, которую я снял в нашем квартале… Помнишь, когда прорвало трубу и посреди улицы забил фонтан? Как иллюстрацию к статье про разрушение инфраструктуры города.

Я побросала сумки на пол и кинулась тебе на шею:

– Поздравляю, мой талантливый, мой блестящий возлюбленный!

Ты поднял меня на руки, отнес на диван, а я в это время думала: вдруг, боже мой, вдруг все-таки это надолго? Вдруг ты никуда не поедешь?

В тот вечер мы сели ужинать полуголые, и я поделилась с тобой своими новостями. Фил попросил помочь ему – обдумать кое-какие идеи для следующих сезонов нашего шоу.

– Это как раз то, что мне надо, – сказала я. – Это мой шанс повлиять на содержание того, что дети в нашей стране видят, изучают, воспринимают.

В ту ночь мы не спали допоздна, устроили мозговой штурм, я выдавала идеи, а ты играл роль невероятно мощного резонатора. Но все равно я своим списком была недовольна. И краем глаза все время видела твой фотоаппарат.

– Послушай, – сказала я. – А может, там найдем какие-нибудь идеи? Интересно, что у тебя на карте памяти?

Ты притащил фотоаппарат в постель, и мы стали просматривать кадр за кадром, пока я не попросила задержаться на фото маленькой девочки в зарешеченном окне квартиры на первом этаже. Малышка обеими руками держалась за прутья решетки.

– Как это можно назвать, по-твоему? – спросила я.

– Одиночество? Родители ушли на работу и оставили ее дома одну. Или, может, мечтательница, мечтает о чем-то своем, несбывшемся?

– Мечтает! Точно! Надо сделать серию, посвященную детским мечтам.

Идея легла в основу первой серии второго сезона.

В начале следующего квартала меня повысили в должности. Но ты уехал раньше.

Глава 17

Спустя совсем немного времени после того, как твоя фотография появилась в «Таймс», нашу программу «Вся Галактика» номинировали на приз «Эмми» для дневных передач, и меня пригласили на церемонию вручения. Приглашение было на две персоны.

Я тут же потащила тебя в «Блумингдейл» – примерять наряды. Впрочем, «потащила» не совсем верно сказано, ты пошел охотно и провел время с удовольствием. Помнишь? Ты сидел на диванчике перед примерочными кабинками, изображал зрительный зал на частной демонстрации мод. Сначала я вышла в облегающем платье без бретелек, с длинным разрезом по правой ноге.

– Сексуально, – заметил ты. – Очень даже пикантно.

– Не совсем то, во всяком случае, для работы не пойдет.

Потом показалась в розовом бальном наряде.

– Мило, – прокомментировал ты, – вылитая Золушка.

Но это было тоже не то.

Тогда я надела темно-синее платье.

– Строгое, простое, – сказал ты. – Красивое и стильное.

Я заметила, что другие женщины в магазине обращали на нас внимание. Те, что постарше, благосклонно улыбались. Молоденькие поглядывали с завистью. Я ловила на себе их взгляды и старалась пригасить улыбку, приглушить чувство, которое нашептывало: «Все идет хорошо». В тот день казалось, что мы с тобой, ты и я, обречены на счастье.

Я примерила еще несколько платьев, пока не добралась до красного шелкового, на бретельках, с низким вырезом на спине, плотно облегающего сверху, но чем ниже, тем свободней, так что при движении платье переливалось волнами. Помнишь, что ты сказал тогда? Я помню. Ты и сейчас словно стоишь перед моими глазами и горящим взглядом осматриваешь меня с ног до головы.

– Сногсшибательно! – воскликнул ты. – Ты поистине сногсшибательная женщина!

Потом поднялся с диванчика, взял меня за руку и закружил посреди секции, где продавались вечерние платья. Затем наклонился ко мне, запрокинул меня назад и поцеловал.

– Бери это, – прошептал ты мне на ухо. – И как можно скорее. Интересно, здесь есть туалет, где можно уединиться? Или по-быстрому возьмем такси?

– Такси, – прошептала я, смеясь.

Глава 18

Когда в тот день мы добрались до дому, ты сгреб меня в охапку вместе со всеми моими пакетами и бегом преодолел два лестничных пролета до дверей нашей квартиры, потом, освободив одну руку, но не отпуская меня, нащупал ключи. Я только смеялась, глядя на это.

– Что ты делаешь? У тебя крыша поехала.

– Не могу больше ждать, – ответил ты, распахнул дверь, внес меня в спальню и швырнул на кровать.

Коробки с пакетами ты побросал на диван, вернулся, на ходу стаскивая через голову рубаху.

– Ты представить не можешь, что я пережил, когда смотрел на тебя в этих нарядах, когда воображал, как ты стоишь там в примерочной голая… Это такая мука!

Я стащила футболку, расстегнула лифчик. Когда снимала его через голову, услышала умоляющий стон:

– О, Люси…

Ты прыгнул в кровать, и я почувствовала твои губы и нежные пальцы на себе и тоже не смогла удержаться от стонов, спине было больно, а потом ты вошел в меня, и тут я снова ощутила полноту бытия, со мной всегда такое бывало в эти мгновения.

– Габриель, – проговорила я, задыхаясь, – когда я с тобой, мне кажется, я бесконечна.

Ты впился губами в мои губы.

– А я с тобой чувствую себя непобедимым, – прошептал ты в ответ.

Да, любовь способна на такое. Она дает тебе чувство бесконечности и непобедимости, словно весь мир раскрыт перед тобой, и все для тебя достижимо, и каждый день кажется чудом. Может быть, это акт, когда ты раскрываешься и впускаешь в себя другого, а может, акт нежности, когда твоя любовь к другому человеку столь глубока, что сердце твое расширяется до пределов вселенной. Я столько раз слышала, как говорят: «Я и не подозревала, как сильно способна любить, до тех пор пока…» – и затем шло, например, такое: «…пока у меня не родилась племянница» или «пока не родила ребенка» или «пока я его (или ее) не усыновила (не удочерила)». Лично я не знала, насколько сильно способна любить, пока не встретила тебя, Гейб.

Никогда этого не забуду.

Глава 19

Мне кажется, в тот день я вся сияла. Я любила, и мой возлюбленный тоже любил меня, да еще так неистово. Ты помог мне выбрать платье для торжественной церемонии награждения, во время которой отметят и мои достижения. О твоем желании уехать я совершенно не помнила, совсем забыла, что в глубине души знаю: по-настоящему ты не вполне счастлив. Потому что в тот день все мне казалось прекрасным.

Глава 20

Утром в день церемонии я сделала себе прическу – вьющиеся волосы, свободно спадающие на плечи. На макияж потратила чуть ли не килограмм пудры, теней для век и туши для ресниц и бровей, губы накрасила в тон платью. Надев же его, реально ощутила, что я неотразима. Приятное возбуждение охватило меня. Все, ради чего я трудилась после окончания колледжа, я заслужила.

– Умна и красива, – сказал ты, слегка улыбнувшись, когда увидел меня.

– Да ты и сам ничего себе, – отпарировала я.

На тебе был однобортный смокинг с жилеткой и галстуком, кудри приглажены гелем, который ты использовал для особо важных мероприятий. Ты весь благоухал, будто только что вышел из салона модных причесок. Уже много позже, улавливая похожий запах, исходящий от мужчины, я сразу вспоминала этот день, да и сейчас то же самое. С тобой подобного никогда не случалось? Бывало ли так, что, учуяв какой-то запах, ты мгновенно оказывался в прошлом и вспоминал обо мне?

Пока в тот день мы добирались до Рокфеллеровского центра, пока я знакомила тебя с коллегами, пока мы рассаживались, я не могла не заметить, что мысли твои витают совсем далеко. Хлопать ты неизменно начинал через секунду после всех остальных. На меня смотрел, закусив нижнюю губу. Так ты всегда делал, когда о чем-то напряженно размышлял, словно снова и снова прокручивал засевшую в мозгу мысль. Что же творилось у тебя в голове?

Наконец объявили нашу номинацию. И победу присудили нам! У меня перехватило дыхание. Грудь распирало от радости. Я представила, что мои родители сейчас со слезами на глазах смотрят телевизор… Впрочем, нет, папа наверняка тщательно скрывает слезы. Джейсон вопит. Кейт, несомненно, тоже радуется. Фил вытащил меня на сцену – за нами подтянулась вся наша группа, – и, пока он говорил, я стояла рядом. Я улыбалась во весь рот, растянула улыбку до ушей. И все время поглядывала на тебя в зале, мне хотелось, чтобы ты разделил со мной радость. Но твои глаза оставались все такими же тусклыми. Ты словно не замечал моего взгляда. «Что происходит?» – мелькнула мысль, но тут мы все повернулись, надо было спускаться со сцены, и когда я снова уселась в кресло рядом с тобой, ты наклонился и поцеловал меня.

– Я люблю тебя, – услышала я шепот.

Потом была вечеринка, всех словно лихорадило, кровь кипела от радости – мы победили! Танцевали, пили, хохотали, ты по очереди общался с женами, любовниками, женихами и невестами моих коллег. Но я видела, что все это время мысли твои были далеко.

Глава 21

Когда мы добрались до дому, я сбросила туфли на высоком каблуке и без сил повалилась на диван. Ты сел рядом, взял в руки мою стопу и принялся разминать, массажем снимая боль после восьмичасового хождения по ножам.

– О господи, – стонала я от удовольствия. – Честное слово, это не хуже секса.

Я думала, ты засмеешься шутке, но нет, ты не засмеялся.

– Люси, – сказал ты, продолжая растирать мне левую стопу, – нам надо поговорить.

Я села на диване, выдернув у тебя ноги и поджав их под себя:

– О чем? С тобой все хорошо? У нас все хорошо? Мне кажется, все замечательно, но если что-то случилось…

– Люси, – повторил ты и глубоко вздохнул, – помолчи. Не знаю, с чего начать, поэтому скажу без предисловий. Мне предложили работу в «Ассошиэйтед пресс». Они посылают меня в Ирак, прикомандировывают к войскам, для начала – снимать репортажи. В перспективе обещают стабильное жалованье. Пит кое-куда позвонил, подергал за ниточки. Он знал, что я хочу работать за границей.

На секунду у меня перехватило дыхание.

– Когда надо ехать? – прошептала я. – Надолго?

– Они хотят, чтобы я отправился через три недели. Работы, как минимум, на два месяца. Но не исключено, что намного дольше.

– И когда ты должен дать ответ?

На самом деле я в этот миг думала: «Два месяца еще не срок, мы справимся. Даже если и дольше. У нас все получится».

– Уже дал, – ответил ты, разглядывая свои ногти. – Я согласился.

– Что-что?

У меня было такое чувство, будто кто-то вынул пробку из нашей с тобой совместной жизни, и, как вода из ванны, она хлынула прочь, словно вихрь торнадо. Я тут же вспомнила Кейт, вспомнила ее слова о том, что ты уедешь и мое сердце разобьется.

Ты все еще смотрел не на меня, а куда-то в сторону.

– Это долго решалось, не сразу, – сказал ты, – но сегодня бюрократическая машина сработала. Я сам не знал, что так получится. Все висело на волоске. Я не хотел тебе говорить, пока все было непонятно. Не хотелось зря расстраивать, если бы ничего не вышло.

Я ощущала каждый удар своего сердца, каждый толчок крови в теле. Открыла рот, но, хоть убей, не смогла вымолвить ни слова.

– Еще несколько месяцев назад, когда я увидел первую статью «Ассошиэйтед пресс» про Абу-Грейб[6], я сразу понял, что должен ехать туда. Картинки способны поменять точку зрения. Изменить убеждения, взгляды. Я не могу оставаться в стороне и думать, мол, пусть другие делают эту работу, тем более что считаю это очень важной работой. Я предупреждал тебя, Люси, что собираюсь уехать. Ты прекрасно знала о моих планах.

Да, знала. Но я же не понимала, что твое «уехать» шло рука об руку с «навсегда». И что это не обсуждается. Что мы не будем искать решение вместе. Более того, я оказалась совсем не готова. Особенно в этот вечер. В такой вечер надо веселиться, радоваться жизни, успеху. Я взлетела на такую высоту, на какой никогда еще не была в жизни. Работа, которую я проделала сама, получила премию «Эмми». И я расслабилась. Позволила себе быть абсолютно счастливой.

Почему ты ничего не говорил о том, что Пит делает какие-то шаги? О том, что тебе должны позвонить? О своих планах? Как мог ты принимать такое решение без меня? Я до сих пор злюсь на тебя, Гейб, за то, что в столь важном для нас деле ты исключил меня. Мы же были с тобой двойной звездой. Вращались друг вокруг друга. Утаив свои приготовления, ты все изменил, ты больше не вращался вокруг меня, ты кружился в другом пространстве, вокруг кого-то другого, чего-то другого. Как только ты стал заводить от меня тайны, мы с тобой потеряли наш шанс.

И слезы вдруг хлынули из моих глаз, слезы гнева, слезы печали, слезы смятения и боли.

– Гейб, Гейб, – повторяла я снова и снова, – что ты наделал? Как ты мог? – Наконец я справилась с собой. – Как же ты мог не сказать мне? Как ты мог сообщить мне об этом только сегодня?

Ты протянул ко мне руки, но я сопротивлялась, отталкивала тебя прочь, даже сама удивлялась, откуда взялось столько силы.

– Если бы я знала заранее, мне не было бы так больно, – говорила я. – Если бы мы с тобой вместе обсуждали все это. Неужели ты не понимаешь? Мы с тобой были единое целое. А сейчас ты отрезал меня от себя. Как мог ты строить какие-то планы без меня? Как мог ты строить такие планы без меня?

Ты тоже плакал, из носа у тебя капало и стекало по подбородку.

– Прости меня, – говорил ты. – Я старался как лучше. Я не хотел сделать тебе больно. Прости меня.

– Не хотел, а сделал, – говорила я, задыхаясь. – Больнее, чем можешь себе представить. Больнее, чем нужно было. Теперь я вижу, что ничего для тебя не значу.

– Это неправда.

Ты вытер нос и снова протянул ко мне руки.

– Не смей! – сказала я. – Не смей прикасаться ко мне!

– Люси, пожалуйста, – умолял ты. – Прошу тебя.

Ты уже плакал даже сильнее, чем я.

– Мне нужно, чтобы ты поняла. Я ничего не могу поделать, это сильнее меня. Я должен, даже против своей воли, это единственное, что дает мне ощущение, будто я живу правильно. У меня в мыслях не было сделать тебе больно. К тебе это не имеет никакого отношения.

– Да, ко мне не имеет. Но это имеет отношение не только к одному тебе. Это имеет отношение к нам обоим. Это говорит о том, что ты уничтожил нас с тобой.

Ты посмотрел на меня так, словно я влепила тебе пощечину. А мне этого и хотелось.

– Ничего я не уничтожил… И это не имеет отношения к нам с тобой, Люси. Честное слово. Это имеет отношение только ко мне. Это нужно только мне одному. Во мне что-то сломалось, и это единственный способ поправить. Я думал, ты поймешь. Ты же всегда меня понимала…

Но нет, на этот раз я не поняла.

– Почему ты не можешь остаться? – перебила я. – Снимай себе Нью-Йорк, тебе разве мало? Да здесь столько сюжетов, на несколько жизней хватит! Вспомни, как ты был счастлив, когда «Нью-Йорк таймс» напечатала твою фотографию.

Ты покачал головой:

– В других местах я способен на большее. Способен работать лучше. Для хорошей работы мне нужна перемена. Мне очень жаль, но это так и есть. Ты же знаешь, как много для меня это значит.

– Знаю, но могут же быть иные пути.

– Других нет.

– Но почему нельзя уезжать в командировку, делать работу и потом возвращаться домой?

Я готова была встать перед ним на колени. Я понимала, это унизительно, но мне уже было все равно.

– Не получится. Пит говорит, если я хочу эту работу, надо забыть обо всем другом.

– Ах, твой Пит говорит! – рассвирепела я. – Значит, с Питом ты обсуждал все это, а со мной нет?

– Люси… – начал ты.

– А знаешь что? – снова перебила я. – Шел бы ты ко всем чертям! – Меня охватила бешеная злость. Я подошла к кровати схватила твою подушку, второе одеяло и швырнула на диван. – Сегодня ты будешь спать здесь.

– Люси, мы же не договорили. – Кончиками пальцев он взял одеяло и растерянно смотрел на него.

– Не о чем больше разговаривать!

Я выключила свет и расстегнула молнию на платье.

Конечно, оба мы долго не могли уснуть. Я перебирала в уме, так и сяк, наш недавний разговор. Как ни ненавидела я тебя в те минуты, мне все равно жутко хотелось встать, подойти к дивану и забраться к тебе под одеяло, почувствовать твое крепкое тело. Только ты мог меня успокоить, но в то же самое время думать о тебе было больно.

Вдруг ты поднялся с дивана и подошел к кровати.

– У меня есть идея, – услышала я твой голос, но промолчала. – Я знаю, ты не спишь. У тебя глаза блестят в темноте.

Шторы мы не задернули. Свет городских огней падал на тебя сзади. Ты словно был окружен световым ореолом. «Как падший ангел», – подумалось мне.

– Ну что? – не выдержала я.

– А может… может, поедешь со мной, а? – В полумраке ты осторожно протянул руку. – Может, так решим эту проблему?

Я тоже протянула руку и коснулась твоей. На секунду показалось, что в твоих словах есть здравый смысл. Но потом вдруг до меня ясно дошло, о чем ты просишь. Я представила себе Багдад. Проблемы с визами. Проблемы с жильем. С работой.

– Но… как ты себе это представляешь?

Ты присел на край кровати, не отпуская мою руку, и пожал плечами:

– Придумаем что-нибудь.

– А где я буду жить? Что буду там делать? А моя работа? А, Гейб?

Меня снова охватила злость. Ты просишь, чтобы ради тебя я бросила все, о чем мечтала, в то время как сам ради меня не желаешь поступиться ничем. Ты даже словом не обмолвился о компромиссе, для тебя это даже не обсуждалось.

Ты покачал головой:

– Не знаю. Но разве другие так не делают? Найдешь новую работу. Скажем, станешь писать статьи, это уже кое-что. Я буду снимать, ты писать к фотографиям тексты. Эх, надо было подумать об этом раньше. Было бы идеально.

– А я-то думала, Гейб, что мои мечты для тебя не пустяк. Взял да выбросил на помойку.

Да, я любила тебя. Очень любила. И сейчас люблю. Но то, о чем ты просил, было несправедливо. Очень больно было сознавать тогда – да и сейчас тоже, – что ты принял решение уехать, не посоветовавшись со мной, и не желал подумать о других вариантах.

– Я этого не говорил.

Я тяжело вздохнула. Это уже слишком…

– Утром поговорим, – сказала я.

– Но… – начал ты и не закончил. – Ладно.

Однако ты не двигался. Продолжал сидеть на кровати и держать меня за руку.

– Гейб, – сказала я.

Ты заглянул мне в лицо. За окном проехала полицейская машина, и свет ее мигалки отразился в твоих глазах.

– Я не могу без тебя заснуть, Люси.

Из глаз у меня снова потекли слезы.

– Это нечестно, – сказала я. – Ты не должен так говорить. Не имеешь права.

– Но это правда, – возразил ты. – Поэтому ты должна поехать со мной в Ирак.

– Только потому, что, когда меня нет рядом в кровати, у тебя проблемы со сном, да? – Я выдернула руку.

– Я не имел в виду буквально. Я хотел сказать, что люблю тебя. Хотел попросить прощения. Сказать, что хочу, чтобы ты поехала со мной.

Ты так ничего и не понял.

Я села в кровати и включила настольную лампу. От яркого света мы оба сощурились. Твое лицо выражало страдание. Ты казался таким незащищенным, ранимым. Несчастным. Потерянным. Как в тот вечер в кафе, когда мы с тобой снова встретились и больше не расставались. Я остро ощущала то семечко граната, твою частичку, которая настойчиво не дает мне прогнать тебя. Когда ты демонстрируешь передо мной свою незащищенность, у меня пробуждается чувство ответственности. Ведь наша истинная сущность открывается только перед людьми, которых мы любим больше всего. Мне кажется, именно поэтому наши отношения развивались так быстро. Уже одиннадцатого сентября между нами исчезли все преграды, наш внутренний мир раскрылся навстречу друг другу. И ты никогда не сможешь этого отрицать. Но в ту ночь этого оказалось недостаточно. Мне нужно было от тебя нечто большее. Мне нужно было твое понимание, честность и способность идти на компромисс. Понимание долга и ответственности. А так – не стоило и бороться.

Я снова взяла тебя за руку:

– Я тоже люблю тебя, но поехать с тобой не могу. И ты это знаешь. Твоя мечта осуществляется там, а моя – здесь.

– Ладно, ты, пожалуй, права, – сказал ты. – Поговорим обо всем утром.

Ты ушел в другой конец комнаты и, скрючившись, улегся на диван. Я выключила свет и стала думать, почему затея отправиться с тобой в Ирак кажется мне бессмысленной. Тому было много причин. И всего лишь одна, которая придавала ей смысл: я представить себе не могу, как буду без тебя жить.

Проснулась я с туманом в глазах, голова раскалывалась. Ты сидел на диване и смотрел на меня.

– Я понимаю, поехать ты не можешь, – тихо проговорил ты, как только я разодрала веки. – Но обещаю, мы не потеряем друг друга. Я ведь хоть иногда буду возвращаться, мы будем встречаться. Я всегда буду любить тебя. – У тебя перехватило дыхание, и ты на секунду умолк. – Но мне необходимо сейчас уехать. А что касается того, что я якобы наплевал на твои мечты… да, я говорил, что похож на отца, Люси. Думаю… думаю, без меня тебе будет лучше.

В голове стучали молотки. В глазах – красные круги. Я совсем тогда потеряла голову и вконец расклеилась. Я разрыдалась в голос, ничего не могла с собой поделать, меня трясло, из горла вырывался невнятный первобытный вой. Так проявляло себя чувство боли, эти звуки хранились у нас в ДНК еще с тех времен, когда наши далекие предки не умели разговаривать. Ты уезжаешь, и ничего с этим поделать нельзя. Ты бросаешь меня. Я знала, что это когда-нибудь случится, но никогда не позволяла себе думать о том, как все будет на самом деле. А оказалось, что это сущий кошмар. Такое чувство, будто сердце мое сделано из тонкого стекла, и кто-то швырнул его на пол, и оно разлетелось на тысячи мелких осколков, а этот кто-то принялся топтать его твердыми каблуками.

Да, ты позвал меня с собой, и это, конечно, очень много для меня значило. Всегда много значило. Но это предложение ничего под собой не имело, оно было совершенно непродуманное. Просто попытка полуночного оправдания, попытка поправить ошибку – загладить вину за то, что не поделился со мной планами раньше, что таил от меня правду, что, выстраивая свое будущее, не принимал меня во внимание. Хотя в глубине души меня всегда грыз вопрос: что бы случилось, ответь я согласием? Сложилась бы наша с тобой жизнь совершенно иначе или все закончилось бы точно так же: я бы сидела в этой ярко освещенной комнате, желая быть где-то в другом месте и в то же время не желая никуда уезжать. Думаю, этого мы никогда не узнаем.

На той же неделе ты собрал вещи и отправился к матери. Надо же было попрощаться с ней перед тем, как уехать навсегда. А я сидела одна в когда-то нашей с тобой квартирке и плакала.

Глава 22

Мы никогда не говорили о том, что было после. Я ни словом не обмолвилась, насколько сломал меня этот удар, не рассказывала тебе, как сидела, глядела на дырки между книжными корешками, в которых некогда стояли твои книги, и никак не могла заставить себя хоть чем-то заполнить их. Как не могла без слез есть вафли. Или надевать деревянный браслет, который ты мне купил на уличной ярмарке на Коламбус-авеню. Мы наткнулись на нее случайно и застряли на весь день, ели блинчики с молодым итальянским сыром и делали вид, что ищем новый ковер для воображаемого лыжного домика.

Однажды вечером, через две недели после твоего отъезда, я взяла с полки над кухонной раковиной бутылку твоего любимого виски. Ты забыл прихватить ее с собой. Налила, выпила, налила еще, и еще, сначала со льдом, потом лед закончился, и я пила просто так. Напиток обжигал губы, но мне казалось, что с каждым глотком я целую тебя. И боль немного поутихла. В первый раз после твоего отъезда я крепко спала всю ночь. Наутро, конечно, была никакая и на работу не пошла, позвонила и сказала, что заболела. Однако на следующей неделе снова напилась. Через неделю – опять. На работу ходила через силу, привыкая к постоянной боли.

Я не могла проходить мимо магазинов, где мы делали покупки, не могла есть в ресторанах, где мы обедали вместе. Целый месяц я спала на полу: когда пыталась уснуть в кровати, слишком остро чувствовала, что тебя нет рядом. А на диване было еще хуже. Сразу вспоминался вечер после вручения премии «Эмми». Половину своей одежды я раздала благотворительным организациям, а плакаты, висевшие у нас на стенах, выбросила в мусорный бак.

Как-то раз, месяца через полтора после твоего отъезда, я сидела одна в полупустой квартире. И вдруг мне пришло в голову позвонить Кейт.

– Я не могу здесь жить, – пожаловалась я.

– А кто тебя заставляет? – ответила она. – Переезжай ко мне.

Я собрала кое-какие вещички и переехала, недели на две. Кейт помогла со сдачей нашей квартиры, и я снова стала жить в Бруклине. Терпеть больше не было сил. Позарез нужно было поменять район и начать жизнь заново. Но даже там приходилось обходить стороной ресторан «Баббис», где мы с тобой были на свадьбе Кевина с Сарой, и «Ред хук лобстер паунд», где мы отмечали День независимости. Ты был для меня везде. Мы прожили с тобой всего год и два месяца, но эти год и два месяца в корне изменили мою жизнь.

Я посылала тебе по электронной почте сообщения, ты помнишь? Но о своих чувствах, о том, что моя жизнь разваливается на куски, ни словом не обмолвилась. C наигранной веселостью я писала:

Мы с Алексис сейчас снимаем домик в Хэмптонсе! Успели арендовать в самую последнюю минуту, думаю, здесь будет весело. Недавно ходили на фестиваль «Летняя сцена», выступал Бен Фолдс. Тебе бы очень понравилось. Как у тебя дела?

А потом ждала и ждала ответа, но так и не дождалась. Все думала, вспоминала, ведь ты говорил, что мы будем на связи. Что не разлюбишь меня. Всякий раз, когда я проверяла почту, меня охватывало сложное чувство грусти и ярости одновременно, столь глубоко в жизни я еще не разочаровывалась. Я начинала писать тебе письма. Язвительные, обличительные. Но, так и не отослав, рвала их на мелкие кусочки. Боялась, если я стану орать на тебя через все континенты, ты совсем вычеркнешь меня из жизни и я больше никогда не получу от тебя весточки. Отчаяние было полное, казалось, я сойду с ума.

Оглядываясь теперь назад, я понимаю, что тебе тоже было несладко, тем более что ты пытался пробиться, отыскать свою дорогу в жизни. И моя весточка из Нью-Йорка, должно быть, показалась тебе едва видимым лучиком с другой планеты. «Летняя сцена»? Хэмптонс? Невозможно представить, о чем ты думал, читая это. Но потом? Потом у меня в голове не укладывалось, как ты мог так игнорировать меня. Как мог сначала обниматься со мной, целоваться, говорить, что любовь ко мне делает тебя непобедимым, а потом ни с того ни с сего взять и исчезнуть.

Через два месяца после твоего отъезда я получила мейл от тебя. Первый с тех пор, как ты прибыл в Ирак.

Я рад, что у тебя все хорошо. А здесь у нас полный дурдом. Извини, что долго не отвечал. Задание оказалось очень трудным, хотя работа мне очень нравится. Репортаж закончил, но меня пока оставляют здесь. Надеюсь, в Нью-Йорке ты не скучаешь!

Это коротенькое письмо я перечитывала, наверное, сотню раз. Может, и две сотни. Вдумывалась в каждое слово. В каждый знак препинания. Выискивала скрытый смысл, вдохновенно гадала, как ты себя чувствуешь и о чем думаешь. Старалась догадаться, скучаешь ли ты по мне или успел найти другую.

Но поняла наконец только одно: не было никакого подтекста, никакого скрытого смысла, никаких тайных намеков. Просто краткий ответ, написанный второпях. Два месяца я прождала впустую. На Gmail я создала особую папку, назвала ее «Катастрофа» и отправила в нее все твои электронные послания, включая и это. Отвечать не стала. Понимала, что просто не вынесу, не смогу, если ты снова проигнорируешь мое письмо.

Глава 23

Порой я слышу от разных людей слова, важность которых доходит до меня далеко не сразу. Причем, как мне кажется, так всегда бывает, когда я разговариваю с братом и у нас идет разговор серьезный, а не что-нибудь типа «Как дела?», «Как работа?». Иногда проходит несколько лет, прежде чем я пойму, что он на самом деле хотел сказать. Так вот, через несколько недель после твоего бегства позвонил Джейсон. Тогда ему было двадцать восемь, и уже около года он встречался с Ванессой. Познакомились они в лаборатории: она работала в отделе связи фармацевтической компании, а он разрабатывал что-то вроде препарата против рака – в этом я плохо разбираюсь.

– Привет, Лулу, – сказал он в трубку мобильника. – Послушай, я… мм… в общем, я хотел узнать, как у тебя дела. Мама сказала, что в последнее время у тебя какие-то сложности.

– Ага, – ответила я, и глаза наполнились слезами; меня тронуло его участие. – Джей, если бы ты знал, как мне его не хватает. Я так люблю его, так его ненавижу, просто… в общем, ужасно.

Голос мой дрожал. Хотя я ни в коей мере не сомневалась в правильности своего решения не ехать с тобой, на сто процентов, но снова и снова прокручивала в голове наши с тобой разговоры, пытаясь придумать слова, которые заставили бы тебя остаться. Что во мне не так, если ты так долго таился от меня? Я пыталась представить, вел бы ты себя иначе с другой. Кейт предупреждала: не исключено, что ты уедешь гораздо раньше. Тогда я ей не верила, но сейчас вижу: она была права.

– О-о, Лю, – сказал Джейсон, – прости, я не хотел, чтобы ты плакала. Я просто… ну, в общем… я понимаю, мы с тобой раньше на такие темы не говорили, но ты помнишь Джослин? Помнишь, когда мы с ней в последний раз расстались?

Уже не припомню, говорили ли мы с тобой когда-нибудь о Джослин. Она была девушкой Джея в колледже и некоторое время после. Они познакомились на втором курсе Принстонского университета и на протяжении пяти лет только и делали, что расходились, опять сходились, снова расходились, и так далее, пока она не решила поступить на медицинский факультет Стэнфордского университета, и, после очередной недолгой попытки сойтись, расстались навсегда. Думаю, их пять с лишним лет ничем не лучше наших… трудно теперь сосчитать… Тринадцать? Или одиннадцать?

– Помню, – ответила я Джею.

На самом деле помнила я довольно плохо. В то время я училась в колледже и существовала в своем закрытом мирке, не очень интересуясь жизнью брата.

– А покончить с этим навсегда мне удалось, когда до меня дошло, что наши отношения в точности повторяют опыт с конфетами «Мишки Гамми». Помнишь? Кажется, я показывал его тебе у нас в лаборатории в колледже, я тогда был на первом курсе. Кладешь в пробирку хлорат калия, добавляешь конфетку, и эти два вещества, которые прекрасно существуют по отдельности, взрываются. Каждый раз. Так вот, Джослин и я были как эти два вещества. Едва мы оказывались вместе, взрыв становился неизбежен, и в каком-то смысле, как ни странно, это было хорошо: кто захочет жить в условиях постоянных взрывов?

– Мм… гм… – ответила я.

У меня было свое на уме. Нет, мы с тобой не разбегались и не сходились снова и снова. Наши отношения в то время были потрясающие, чудесные. Вместе мы были лучше, чем каждый из нас по отдельности.

– В общем, когда я познакомился с Ванессой, все было по-другому. Как… ну, как в «Реакции старого Нассау»[7]. Помнишь такую? Берешь три прозрачных раствора, смешиваешь два, добавляешь третий, сначала ничего не происходит, а потом смесь становится оранжевой из-за йодата калия, а чуть позже – черной. А ты ведь знаешь, это мой любимый цвет, он содержит все существующие цвета – и больше уже не меняется.

Он замолчал. Я тоже молчала. Понятия не имела, что ему отвечать.

– В принципе, я что хочу сказать, Лю, чем дольше отношения, тем они лучше. В отличие от опыта, когда взрывается «Мишка Гамми», здесь длительная реакция. Понимаешь, о чем я?

Тогда я ничего не поняла, зато сейчас мне понятно. И это продемонстрировал мне Даррен. Хотя он, скорее всего, скажет, что любовь подобна качественному вину, букет которого со временем изменяется к лучшему, становится насыщенней.

– Но я так люблю его, Джей. – Это все, что я смогла тогда пролепетать.

– Понимаю, – ответил он. – И я любил Джослин. Да и до сих пор люблю. Возможно, всегда буду любить… хоть немножко. А Ванессу я тоже люблю… но по-другому. Я хочу сказать, что любовь бывает разная, и разновидностей много, и я уверен, когда-нибудь ты полюбишь кого-то еще. Все будет, конечно, иначе, но кое-что, возможно, получится даже лучше.

– Я не хочу, – прошептала я.

Да, я хотела любить только тебя. И не могла себе представить ничего лучшего в жизни, чем любить тебя.

Джейсон немного помолчал:

– Может, пока еще рано говорить об этом. Ты прости меня. Я не очень-то разбираюсь в таких вещах. Но может быть… может, мои слова останутся у тебя в подсознании и ты их вспомнишь, когда они больше всего понадобятся.

– Да. Хорошо. Спасибо, что позвонил.

– Я люблю тебя, Люси, как химический элемент водород любит химический элемент кислород. Тут совершенно другой тип любви. Элементарный.

И я рассмеялась сквозь слезы, потому что только мой брат был способен говорить о любви на примере периодической таблицы элементов.

Глава 24

Тем летом Алексис куда только меня не таскала. По барам, по концертам, по вечеринкам, в кино. Каждый вечер мы наряжались и носились по Бруклину, Манхэттену, Саутгемптону, и, выпив достаточное количество мартини, мне удавалось немного забыться.

Кейт тоже пригласила меня пожить с ней недельку у ее родителей, оставив своего Тома скучать на Манхэттене. Баловала меня гидромассажной ванной, затем отвела в салон, чтобы сделать новенькую стрижку, которую отыскала во французском журнале мод, присланном сестрой. Тогда я и обрезала косу и отдала волосы на благотворительность.

Джулия сообщила, что она тоже в команде Люси и откликнется по первому моему зову, если мне что-нибудь понадобится. Много вечеров мы провели с ней перед экраном телевизора, поедая макароны с сыром, поскольку ты терпеть их не мог, и выискивая в программах самые жестокие боевики.

Все мои подруги обращались со мной потрясающе, в то время их любовь ко мне равнялась по силе ненависти к тебе. Я до сих пор не знаю, простили ли тебя Кейт и Алексис за то, что ты бросил меня. Джулия простила, но тоже далеко не сразу, только после твоей выставки. Ей понадобилось время понять, что между нами с тобой было.

Мама с утра до вечера посылала мне эсэмэски. И всякие статьи по электронной почте, чтобы поддержать мое душевное состояние.

Приехал погостить Джейсон, он катал меня на «американских горках» в Бруклине, угощал хот-догами, веселил разными напитками.

Да что там говорить, все знакомые пытались подбодрить меня, каждый по-своему. И я тоже изо всех сил старалась забыть тебя, хотя понимала, что по-настоящему тут может помочь только время.

Глава 25

В конце лета, где-то через две недели после твоего письма и создания папки под названием «Катастрофа», я познакомилась с Дарреном.

Тебя не раздражает, что я заговорила о нем? Если раздражает, прости, но он ведь тоже неотъемлемая часть нашей с тобой истории. Пускай это тебе не нравится – или он сам не нравится, – но без Даррена наш с тобой жизненный путь был бы другим.

В последние выходные моего пребывания в Хэмптонсе был праздник, День труда, я проснулась, решила заварить кофе и вдруг увидела, что на диване посередине нашей гостиной кто-то спит. Раньше я этого типа никогда не видела. И когда ложилась спать, его здесь точно не наблюдалось. Но у Алексис была подруга Сабрина, которая частенько таскала в дом самых разных людей, порой группами, и неудивительно было, проснувшись утром, увидеть нежданных гостей, спящих на чем попало: на диванах, стульях, иногда даже на полу.

На цыпочках я прошла мимо него на кухню, чтобы приготовить на всех кофе. После твоего отъезда у меня полностью поменялся ночной режим. Просыпаясь утром, рано ли, поздно, с похмелья или нет, я немедленно вставала, потому что лежать в постели без тебя для меня была сущая мука. Поэтому тем летом я взяла на себя обязанность варить на всех кофе.

Дом всегда был полон народу, и я старалась не выглядеть чучелом, которое только что продрало глаза. В то утро на мне было бикини – любимое в этот сезон, с розовым бюстгальтером без бретелек – и коротенькие шортики. Волосы я подвязала косынкой, выпустив сбоку челку, спадающую аккурат на левый глаз. За время пребывания в Хэмптонсе и велопробегов на пляж я загорела до черноты, да и чувствовать себя стала гораздо лучше – даже сама того не ожидала. В зеркало я уже глядела с удовольствием, и мне нравилось увиденное. Оставалось только каким-то образом изгнать из головы вопрос: что бы сказал ты, увидев меня такой, понравилась бы я и тебе тоже?

Из кофейной машины потекла жидкость, и тут проснулся Даррен. Он зашел на кухню, поздоровался и немедленно принялся клеиться, но так неуклюже, что у меня мгновенно уши завяли. Впрочем, может быть, он и не думал клеиться. Он так до сих пор и не признался. Но это не важно. В общем, он стал молоть несусветные пошлости, что в принципе ему не свойственно.

– Неужели я умер и оказался в кофейном раю? Кто это передо мной? Уж не ангел ли, покровитель искусства кофейной варки?

Звучало настолько не смешно, что я даже улыбнулась.

Волосы у него были прямые, как иголки у дикобраза, но торчали в одну сторону, видимо от лежания на подлокотнике дивана. На нем были короткие боксеры и майка с надписью «Нью-Джерси. Выживает сильнейший». «Интересно, куда подевалась остальная его одежда», – невольно подумала я.

Я протянула ему первую чашку, и он отпил.

– Никакой я не ангел, – сообщила ему я. – Честное слово. Я просто Люси.

– Даррен. – Он протянул руку. – Потрясающий кофе!

– Я еще с вечера намолола, – сказала я. – Купила по цене производителя в местном магазине.

Он отпил еще:

– Повезло же кому-то с подружкой, которая так умеет варить кофе.

Помимо воли мне защипало глаза и навернулись слезы.

– У меня никого нет, – призналась я.

– Не может быть. – Он продолжал пить кофе, глядя на меня поверх чашки.

И тогда я стала сравнивать его с тобой. У него волосы прямые, у тебя вьющиеся. Он приземист и мускулист, ты высок и сухощав. У него глаза карие, у тебя голубые. Видно, что ему очень хочется, чтобы я с ним пококетничала, но мне не до этого.

– Пойду соберу вещи для пляжа, – сказала я. – Если вы уйдете раньше, до свидания, приятно было познакомиться.

Он кивнул и приподнял чашку:

– Спасибо за кофе, Люси.

Глава 26

Он ушел раньше, чем я вышла из своей комнаты. Впрочем, нет, вру. Я не выходила, пока не услышала, что он с дружком уходит. Но он, наверное, поговорил обо мне с Сабриной, потому что на следующий день я получила от него запрос на добавление в друзья в сети «Френдстер». И послание: он спрашивал, в каком именно магазине я покупала кофе по ценам производителя.

Мы обменялись несколькими репликами, а потом он пригласил меня на дегустацию кофе с шоколадом – об этом мероприятии он прочитал в газете. Наступило воскресенье, на душе было тихо, приглашение ни к чему не обязывало, да и делать все равно нечего… Я согласилась.

Я бы покривила душой, если бы сказала, что вообще не думала тогда о тебе. Думала, много думала. Но решила развеяться, развлечься, и мне это удалось. Порой даже было очень весело. Мы много шутили, смеялись. Один раз он так хохотал, что кофе чуть не полился у него из носа, – когда прочитал описание сочетания некоего сорта кофе с чем-то еще. Уже несколько месяцев я не проводила так хорошо время без алкоголя.

И когда через недельку он пригласил меня пообедать, я согласилась. Конечно, это был не ты, но он был умен, недурен собой, всегда веселый, все время меня смешил… Чувствовалось, что я очень ему понравилась. И с ним я забывала о тебе, по крайней мере на какое-то время.

Глава 27

Даррен настоял на том, чтобы заехать за мной домой. Явился он в костюме, волосы гладко зачесал назад. А я весь день проходила в летнем платьице, правда новеньком, в белую и желтую полоску, оно все еще было на мне, и в сандалиях. Гость мой выглядел гораздо наряднее, чем я.

Должно быть, Даррен заметил, что я разглядываю его костюм.

– Униформа банкира, – пояснил он. – Переодеться не было времени.

Я улыбнулась:

– А тебе идет, неплохо смотришься.

Как я уже говорила, смотрелся он и вправду отлично. Широкие плечи, узкая талия и прекрасно скроенный костюм только подчеркивал это.

Я хотела заикнуться, что неплохо бы и мне переодеться во что-нибудь пофасонистей, но не успела открыть рот.

– Это платье тебе очень идет. Вообще-то, я готов держать пари, если провести абсолютно объективный опрос, чтобы сравнить коэффициент элегантности наших с тобой туалетов, победила бы ты.

Я рассмеялась.

– Коэффициент элегантности туалетов? – повторила я.

– Это специальный термин такой.

Вы с ним – совсем разные. Абсолютно. Прежде всего, он старше. Ему тогда исполнилось двадцать девять лет. Он спокойней, основательней. Солидный, как сказала о нем Джулия. И с тех пор как ты уехал, никто не мог рассмешить меня так, как он. А это много для меня значило.

Он изогнул руку:

– Мадемуазель?

Я взяла его под руку, мы вышли, захлопнув за собой дверь. В общем-то, я многого ожидала от этого обеда.

Глава 28

В тот вечер, после обеда, Даррен сказал, что не прочь проводить меня домой пешком, ведь именно так должен поступать каждый джентльмен. И шел рядом со стороны проезжей части, как предписывал этикет, чтобы в случае промчавшейся по луже машины он мог прикрыть меня от грязных брызг.

– Пусть я промокну насквозь, зато ты останешься сухой, – объяснил он.

– Понятно, – отозвалась я. – А дама? Что полагается делать даме?

– То, что ты делаешь сейчас, ничего больше, – ответил он, и я снова не удержалась и улыбнулась.

Он прокашлялся:

– Знаешь, когда-то я работал экскурсоводом и даже могу провести экскурсию по Проспект-Хайтс.

– Неужели? – спросила я, не вполне понимая, шутит он или серьезен.

Тогда он заговорил тоном человека из верхушки общества, из тех, кто, к примеру, жертвует университетам целые здания. Да так смешно, что я тут же расхохоталась. Именно такими я себе и представляла всяких Шермерхорнов, Хэвермайеров или Хартли, представителей семейств, в честь которых на многих домах в студенческих городках висят таблички. Я частенько про них думала, когда училась в школе. Мне казалось, что эти люди живут в огромных особняках где-нибудь в Армонке, а лето проводят в Мартас-Винъярде. Мистер Шермерхорн носит красные штаны – на острове Нантакет все такие носят! – у него неизменно загорелое лицо и нижние зубы выдаются вперед. Миссис Хэвермайер не выходит из дому, не нацепив на уши серьги с бриллиантами по три карата каждый. У нее трое детей, и у каждого своя нянька, причем у каждой – свой метод воспитания. Особенно миссис Хэвермайер ценит третью няньку, странно даже, просто души в ней не чает. А семейство Хартли держит декоративных собачек корги, как у английской королевы.

Сейчас, конечно, при желании можно все о них прочитать в Сети, но тогда разрушились бы мои детские фантазии. Кстати, уже много лет я не вспоминала о них.

А Даррен повернулся ко мне и заговорил голосом Шермерхорна:

– Этот большой особняк принадлежит Эштону Крэнстону Веллингтону Лидсу Четвертому из кенсингтонской ветви Лидсов. Это более знатная ветвь семейства. Всем известно, что Лидсы из Глазго – завзятые игроки, аферисты и мошенники. И конокрады. Суп они едят чайными ложечками, а десерт – обеденными вилками. Решительное кощунство. В сущности, уже предприняты шаги к тому, чтобы фамильное имя писалось через дефис: Кенсингтон-Лидс. Вы понимаете, дабы не возникло путаницы.

Я хохотала как сумасшедшая, едва не всхрапывая, отчего хохотала еще сильнее.

А он между тем все таким же тоном мистера Шермерхорна продолжал:

– Поговаривают, что именно по той же причине Джулия Луис-Дрейфус стала писать через дефис свою фамилию. Те, другие Дрейфусы, были ужасные люди. То же самое и с Уол-Мартами. Надеюсь, вы слышали про других Мартов? Так забудьте о них. Устранение путаницы при такой неравноценности фамилий – весьма важная проблема.

Всякий раз, пытаясь что-то сказать, я прыскала от смеха. Наконец мы повернули за угол и направились к моему дому. Даррен остановился перед парадной. Я тоже.

Я увидела, какими глазами он на меня смотрит, и смех оборвался. Кажется, собирается меня поцеловать. Меня охватила паника.

После твоего отъезда я еще ни с кем не целовалась.

Не хотелось целоваться ни с кем после твоего отъезда.

– Я… – Фраза оборвалась, я не знала, что говорить дальше.

Должно быть, Даррен заметил выражение моего лица и, наклонившись, поцеловал меня не в губы, а в лоб.

– Спасибо за очень интересный вечер, – сказал он. – Надеюсь, не в последний раз. – Я кивнула, и он улыбнулся. – Я позвоню.

Наконец я вздохнула свободно.

– Звони, конечно, – ответила я.

Ведь в самом деле, мне с ним было очень весело. И уж лучше проводить время с ним, чем сидеть как сыч в одиночестве или напиваться с Алексис.

И когда он уже зашагал прочь, я вдруг поняла, что мне не хочется, чтобы он уходил. Жизнь становилась чуть светлее, когда он рядом, – мне это нравилось. Очень даже нравилось.

Я повернулась и поплелась к себе, снова думая о тебе.

Глава 29

На следующий день я позвонила Алексис.

– Что ты наговорила про меня Даррену? – поинтересовалась я.

– Я? Ничего, – ответила она.

Я вздохнула. Все утро я вспоминала этот поцелуй в лоб, пока до меня не дошло: наверняка ему про меня что-то рассказали. Подсказали, что, мол, со мной нельзя торопиться.

– Ладно, пускай не ты. Тогда кто? Сабрина? Что она наболтала?

Алексис тяжело вздохнула. Я представила, как она запускает пальцы в свою прическу. Я не видела Алексис уже около года, с моей командировки в Лос-Анджелес. В то время она еще играла в моей жизни очень большую роль, а сейчас… сейчас уже нет. И мне даже грустно оттого, что я по ней совсем не скучаю. Наверное, так бывает, люди меняются, да и жизнь меняется тоже. И мы с ней знаем это лучше других.

– Сказала, что у тебя был серьезный роман, ты только сейчас приходишь в себя, – ответила Алексис. – Сказала, чтобы он был терпелив. Чтобы не травмировать.

Я разозлилась, хотя, казалось, с чего бы, ведь Сабрина, в сущности, была права.

– А он что?

– Ответил, что не только не травмирует, но и поможет прийти в себя.

Я откинулась на спинку дивана:

– Да-а… Смелое заявление. Ему-то что? У него что, комплекс спасителя страдающих девушек? Хочет показать, какой он герой?

– Вообще-то, парень он неплохой, – сказала Алексис. – Вот дружки у него, это да, козлы, а он ничего, очень даже приличный. Конечно, не то что твой Гейб, но все же… Ты знаешь, я вот что хочу сказать, Лю… дай ему шанс…

Как только я услышала твое имя, слезы сами закапали. Не хватало только зареветь белугой, но как этого избежать?

– Не знаю, смогу ли, – отозвалась я, утирая нос рукой.

– Просто один вытеснит другого, вот и все, – гнула свое Алексис. – Поверь, уж я-то знаю.

Из груди у меня вырвался какой-то диковинный звук, то ли рыдание, то ли смех.

– Серьезно, – давила Алексис, – дай ему шанс проявить себя. По крайней мере, он покажет тебе, что есть и другие добрые, хорошие мужики, уверенные, что ты потрясающая.

Я молча кивнула, хотя она этого, конечно, не видела.

– Ладно, дам ему шанс, – пообещала я.

– Я ни о чем больше и не прошу, – сказала она. – Разве что насчет пятницы… У тебя какие планы? Помнишь парня, с которым я познакомилась в метро? Он художник-перформансист, устраивает перформансы в Нижнем Ист-Сайде. Хочешь пойти со мной?

– Тот, который с зелеными волосами?

– Да нет. Разве я тебе не рассказывала? Тот за обедом ковырял в носу. У меня с ним все. Этот – в очках и с бородой.

– Поняла. Считай, что я согласна.

Хотя, если честно, не очень-то хотелось смотреть непонятный перформанс во главе с ненормальным, с которым она познакомилась в метро. Но это все равно лучше, чем сидеть одной и скучать по тебе.

Глава 30

Поцеловать меня Даррен больше не пытался. Ни в следующий раз, когда мы болтались по городу, ни долгое время потом. Незаметно приблизился Хеллоуин.

– Пойдешь со мной Хеллоуин отмечать? – спросил он, позвонив через несколько дней после нашей последней встречи. – Будет весело, обещаю.

Что и говорить, с Дарреном всегда было весело. Рядом с ним легко дышится. Никакого напряга, отдыхаешь душой и телом. И спокойно. И я поймала себя на том, что жду встречи с ним все с бо́льшим нетерпением. А о тебе думаю все реже. И это хорошо, поскольку от тебя не приходило ни единой весточки, а о том, чтобы самой дать о себе знать, не могло быть и речи. Я себя лучше чувствовала, когда не ждала от тебя ответа. Хотя совсем из моей жизни ты никуда не делся. Время от времени в «Нью-Йорк таймс» печатались твои фотографии, твое имя то и дело попадалось мне на глаза, скажем, когда я ехала в метро. И сразу сердце сжималось, билось чаще, мне становилось не по себе, и весь день я чувствовала себя не в своей тарелке. Но рядом с Дарреном такого никогда не было.

– Хеллоуин? – отозвалась я. – Отличная мысль. Костюмы нужны?

– Она еще спрашивает, нужны ли костюмы! – воскликнул Даррен, словно обращаясь к кому-то третьему, хотя я знала, что живет он один… как, впрочем, и я. – Обязательно! Я уже, кстати, думал об этом… «Узник Азкабана»? Ты бы была Гермионой, а я – Гарри. Или давай я наряжусь Человеком-Пауком, а ты Майклом Джексоном.

В голове мелькнула мысль, что ты эти два костюма никогда в жизни не предложил бы. Год назад на Хеллоуине мы с тобой изображали электрическую розетку с вилкой, помнишь? Это было более в твоем духе. Это был наш с тобой стиль.

– Ударим по поп-культуре? – спросила я.

– А что?.. Ладно, можно, я кое в чем тебе признаюсь?

Сердце мое вздрогнуло.

– Давай…

Я понятия не имела, в чем он собрался признаться. И уже жалела о том, что не поцеловала его, даже виду не подала, что хочется.

– Я пытался придумать достойный образ, а потом взял и залез в Интернет, набрал «популярные костюмы на Хеллоуин». Если у тебя есть оригинальные идеи, я слушаю, уже навострил уши. Впрочем, нет, не только уши. И глаза, и нос, и губы, и… в общем… все остальные части тела.

Я рассмеялась. С ним действительно невероятно легко.

– Остальные, говоришь? Честно?

Впервые я ощутила желание пококетничать с ним и поняла, что мне это нравится.

Он помолчал. Я представила его лицо, округлившиеся глаза, порозовевшие щеки.

– Да нет, я вовсе не хотел…

– А как насчет оговорки по Фрейду? – сказала я. – На Хеллоуин? Я надену ночную рубашку с надписью «фрейдистка». А ты будешь изображать самого Фрейда. Я поищу тебе хорошую сигару.

– А что, мне нравится! – засмеялся он. – Уж куда лучше, чем Человек-Паук или Майкл Джексон.

– Во сколько начало?

– В девять. У Гэвина с Арджит на квартире. Помнишь Арджит из Хэмптонса?

– Нет, что-то не припомню.

– Тогда познакомишься с обоими. Я зайду к тебе в восемь, не возражаешь? Пиццу прихвачу. Понятия не имею, чем там у них кормят на вечеринках, поэтому надо подкрепиться на всякий случай.

– Неплохая идея. Ночнушка у меня найдется. А шаблон для надписи завтра поищу.

– А сигара? Ладно, сигара у меня есть.

– Правда?

Видно, я снова смутила его душу.

– Мм… – промычал он.

– Ладно, шучу. Пока, до субботы.

Настала суббота, и Даррен явился ко мне в серой тройке с полосатым галстуком, с белой бородищей и фальшивыми очками. В одной руке он держал коробку с пиццей, в другой – сигару.

– Ну как? Похож я на Фрейда?

– Одно лицо. А как я тебе? Похожа на оговорку по Фрейду?

Волосы я распустила, напялила на себя коротенькую, по колено, кружевную ночнушку, на которой специальным маркером крупными красными буквами вывела слово «фрейдистка». Оставался вопрос, какие надеть туфли, но я решила, что к образу лучше всего подойдут серебристые балетки. Губы накрасила в тон маркеру, ярко-красной помадой.

Глядя на меня, Даррен улыбался сквозь фальшивую бороду.

– Похожа, похожа, – повторял он. – Еще как похожа.

В тот вечер между нами что-то изменилось. Он не стал снова по-идиотски сгибать в локте руку, как подобает истинному джентльмену, – просто взял меня за руку и повел по улицам к дому, где собиралась вечеринка. И там мы с ним легко вписались в игру по переворачиванию стаканчиков, потом – в еще одну, и еще одну, после чего он заметно окосел… впрочем, я, пожалуй, еще больше.

В какой бы части квартиры он ни находился, с кем бы ни говорил, взгляд его неизменно возвращался ко мне, словно проверяя, что со мной все в порядке, и желая убедиться, что я никуда не делась. Я вспомнила, как бывала на подобных сборищах с тобой – тогда все происходило наоборот: это я постоянно блуждала взглядом, выискивая тебя. И такая смена роли мне тоже понравилась.

Когда вечеринка близилась к концу, Даррен снова подошел ко мне. В это время я оживленно болтала с какими-то девицами, понятия не имея, кто это и о чем мы говорим.

– Что-то я уже притомился, – сказал он.

Я повернулась к нему:

– Слушай, я тоже. Может, слиняем?

Он кивнул:

– Беру плащи и жду тебя около двери.

Кое-как попрощавшись с девицами, я направилась к Даррену, который разговаривал с Гэвином. Мне его показали в самом начале, но до сих пор еще не представили.

– Это Люси, – сказал Даррен, когда я подошла.

– А, так вы у нас, значит, бумажная куколка, – хохотнул Гэвин.

– Кто-кто? – не поняла я.

Даррен прожег Гэвина взглядом.

– Вы очень красивая, – быстро поправился он. – Словно куколка.

– Спасибо, – улыбнулась я.

Здесь крылось что-то такое, чего я не знала, но мне было плевать. В тот вечер после вечеринки мне казалось, что все меня обожают. И я была счастлива. До дрожи приятно было шагать с Дарреном по ночным улицам, держать его за руку, дышать бодрящим осенним воздухом.

– Хочешь, провожу до дому? – спросил он.

– Хочу, – ответила я.

Взгляд мой задержался на его выступающих из Фрейдовой бороды губах. Попытайся он поцеловать меня три недели назад, я бы испугалась. И, возможно, перестала бы с ним встречаться. Но сейчас я сама этого хотела. Меня тянуло к нему. Это был, конечно, не ты, и стать тобой он никогда бы не смог, но он такой милый и добрый, такой забавный, такой живой и такой привлекательный. И это было поистине чудесно.

Мы подошли к двери. Даррен остановился. Я тоже. Мы стояли лицом друг к другу. Он снял фальшивую бороду, и я снова посмотрела на его губы.

– Люси, – проговорил он, – я не хочу гнать лошадей, но…

– Поцелуй меня, – произнесла я, и его брови полезли на лоб. – Ты же хочешь меня поцеловать. Так что же ты? Целуй.

Даррен наклонился ко мне, наши губы встретились, такие мягкие и теплые в ночном воздухе. Мы тесно прижались друг к другу. Я вдыхала запах одеколона, которым в тот год пшикалась половина мужчин у нас на работе.

У него был совсем другой запах, не такой, как у тебя. В уголках моих глаз навернулись слезы, и я заморгала, пытаясь прогнать их.

Поцелуй закончился, Даррен улыбнулся, глядя мне в глаза.

«Может, пригласить его к себе? – думала я. – Но правильно ли это будет?»

Вообще-то, мне не хотелось, но еще меньше хотелось, чтобы у него возникли мысли, будто он меня не интересует. Пока я ломала голову над дилеммой, он опередил меня:

– Мне надо идти… Но мы сегодня неплохо провели время, верно? Как насчет четверга, ты свободна?

– Да, – улыбнулась я.

Даррен снова наклонился и еще раз поцеловал меня:

– Я позвоню.

Он зашагал прочь, а я поднялась к себе.

Впервые со дня твоего отъезда мне очень захотелось жить.

Глава 31

Странное возникает чувство, когда одни и те же события у тебя происходят с разными людьми. Ты видишь, как они реагируют, отвечают твоим ожиданиям или разочаровывают их. С Дарреном у меня такое много раз случалось. Я считала, что ты образец мужчины и ведешь себя так, как должны вести себя все мужчины. А на деле оказалось, что никаких образцов не существует.

Когда мы с Дарреном впервые решили вместе выйти на пробежку, он уже второй раз ночевал у меня. Накануне вечером пришел с работы со спортивной сумкой, которую, вообще-то, в спортзал никогда не брал. Сказал, что собирался потренироваться перед работой, но что-то случилось в подземке и у него ничего не вышло. Я поверила. Но на следующее утро, уже во время пробежки, Даррен признался: сумку он набил одеждой и прихватил с собой в надежде, что я приглашу его остаться и ему понадобится не только рабочий костюм.

– А если бы не пригласила?

– Отнес бы сумку домой и утопил бы горе в арахисовой пасте с солеными крендельками.

– С солеными крендельками? Ты серьезно?

– Это очень вкусно. Клянусь, чем хочешь. После пробежки можем купить, если не против.

Даррен бегал быстрее меня, но этим совсем не кичился. Он пропустил меня вперед, потом догнал и пристроился ко мне. И мы могли на бегу спокойно разговаривать – еще один приятный сюрприз. Ты замечал, что я почти никогда не бегала с тобой? И мы никогда об этом не говорили. А возможно, стоило. Когда мы все же выходили с тобой на пробежку, меня не покидало ощущение, будто тебе хочется улететь, а я не даю, держу тебя на веревочке.

Я стала немного отставать.

– Устала? – спросил Даррен.

Я кивнула, пытаясь собраться с силами:

– Могу продержаться еще немного.

– Не обязательно, – сказал он, переходя на шаг.

– Ты бы мог еще побегать. – Я тоже перешла на шаг. – Потренироваться.

Ты всегда так делал, когда я уставала.

Но он покачал головой:

– Не-ет. Мне приятнее прогуляться с тобой. Смысл бегать одному? Да и, знаешь, ходить тоже полезно. За милю пешком сжигаешь ровно столько же калорий, сколько за милю бегом. Просто бегом быстрей.

Я искоса бросила на него взгляд: интересно, он искренне говорит или подыгрывает? Похоже, искренне.

– Зато бег для сердца полезней.

Он пожал плечами:

– Зато – больше времени с тобой.

В тот день я впервые оказалась с ним в постели. И тут тоже все получилось совсем не так, как с тобой. Нет, не хуже – иначе. Двигался он медленнее, был очень чуток, следил, чтобы мне было приятно, старался угадать мои желания. Сначала мне это показалось странноватым, но к концу он окончательно покорил меня. Я даже стала кое-что подсказывать ему, чего с тобой никогда не делала.

– Положи ноги себе на плечи…

Он повиновался, и дело пошло лучше.

– О боже, – шептал он, двигаясь все быстрее.

Я застонала в ответ. Закрыла глаза и чувствовала, как он толкается в меня, приближая к оргазму.

– Давай, давай, – зашептала я, – я скоро кончу.

– Я тоже, – отозвался он шепотом. – Давай кончим вместе.

Я открыла глаза и увидела, что он смотрит на меня. Его темные глаза сейчас казались почти черными.

Я задышала чаще. Он тоже. Мы оба были уже близко, мы поджидали друг друга.

– Сейчас? – спросил он.

– Сейчас, – ответила я.

И тут мы дали себе волю. Глаза мои наполнились слезами, по телу прошла судорога, слезы катились по щекам, затекая в уши.

– Как ты? Нормально? – услышала я его шепот.

– Более чем. Потрясающе!

– И я тоже. Грандиозно!

Он обнял меня одной рукой, и мы лежали, не разговаривая, только жадно дышали.

Потом я вспомнила о тебе, но только на миг. Просто подумала, насколько у нас с Дарреном все совершенно иначе. Но главное, я выдержала. Не сломалась.

Может, и правда нужен другой мужчина, чтобы вытеснить прежнего… А может, он действительно помогал мне вернуться к нормальной жизни.

Глава 32

Забавно наблюдать за неженатой парой на чьей-нибудь свадьбе. Они всячески стараются демонстрировать перед всеми свою любовь, ходят в обнимочку, прижимаются друг к другу, слушая, как их друзья перед амвоном приносят обеты и дают клятвы верности. Но есть и другие пары, во время церемонии они смотрят куда-то в пространство, словно забыв, что рядом стоит их вторая половинка, а потом напиваются в зюзю и всячески выделываются на танцполе. Делают вид, что веселятся, но мне всегда казалось, что в глубине души такие люди очень несчастны. Когда у тебя в личной жизни не все в порядке, чужую свадьбу не так-то легко пережить.

Мы с Дарреном встречались еще совсем недолго, месяца три, не больше, как вдруг по почте пришла открытка: Джейсон с Ванессой приглашали меня на свадьбу. Джей и раньше говорил, что я могу привести с собой кого-нибудь, если захочу, а не захочу, могу и не приводить. Захочу – могу привести парня, захочу – приду с Кейт, или с Алексис, или с Джулией. Главное, чтобы я была довольна и счастлива.

Мы с Кейт часами обсуждали предстоящее событие. Она предложила, конечно, составить мне компанию. Но на душе кошки скребли при мысли о том, что на свадьбу брата я приду не с парнем, а всего лишь с подругой, пусть даже лучшей подругой детства. Можно представить эти полные жалости взгляды друзей моих родителей. Ох, как не хотелось ловить их на себе!

Я даже подумывала отправиться одной, но смогу ли выдержать целый вечер, если никого не будет рядом? Я сомневалась. Прошло уже семь месяцев с твоего отъезда, но я все еще не могла говорить о тебе, чтобы голос не прерывался. И не могла смотреть на вафли.

– Возьми с собой Даррена, – твердила мне Кейт.

Но я была вся в сомнениях.

– Мы с ним всего три месяца, – отвечала я. – Я же не знаю, долго ли это у нас продлится.

– Всего три месяца! – передразнила она меня. – Вспомни, долго ли вы с Гейбом встречались, прежде чем стали жить вместе.

– Сравнила, – возражала я. – Между прочим, мы и раньше с ним были знакомы.

«И любили друг друга до сумасшествия», – добавила я про себя. Даррен, конечно, замечательный мужчина, но это далеко не то же самое.

Она хмыкнула в трубку, словно престарелая, ретроградная тетушка.

– Тебе хорошо с Дарреном?

– Да.

– И как считаешь, тебе хорошо будет с ним на свадьбе брата?

Я немного подумала:

– Да. Пожалуй.

– Отлично. Дело закрыто. Приглашай его, и точка.

Я думала еще месяц, а потом брату с Ванессой понадобилось точное количество гостей, чтобы всех разместить. И тогда я решилась.

– Ты серьезно? – спросил он. – На свадьбу твоего брата?

Жар бросился мне в лицо. Когда мы обсуждали это с Кейт, я нисколько не сомневалась, что Даррен захочет поехать со мной.

– Ты не хочешь?

– Нет-нет! – запротестовал он. – Хочу, очень хочу! Я с большим удовольствием поеду на свадьбу твоего брата. Спасибо, что ты меня пригласила.

Он радостно улыбался, видно было, что он неподдельно счастлив – зубы так и сверкали.

– Не за что. Надеюсь, мы славно повеселимся.

Он поскреб щеку:

– Говоришь, через месяц? – (Я кивнула.) – Я, конечно, понимаю, это может показаться смешным, но мне кажется, это знак.

– Какой знак?

Он сунул руку в портфель, вытащил яркую рекламную листовку и протянул ее мне:

– А вот какой! Раздавали сегодня возле метро у моего офиса. И словно кто-то шепнул мне: не выбрасывай. Это сам промысел Божий.

На бумажке было написано, что податель сего может рассчитывать на пятидесятипроцентную скидку, записавшись на месячные танцевальные курсы. Предложение действительно для двух человек. Учим танцевать фокстрот, ча-ча-ча, танго и быстрый джаз!

Я не удержалась от смеха:

– Ты что, серьезно хочешь пойти на эти курсы?

Тебя на подобные курсы никакой коврижкой не затащили бы.

– Стыдно признаться, – ответил Даррен, – но танцую я не ахти. Но мне кажется, там будет очень весело. И пятьдесят процентов! Какой дурак упустит такую возможность?

Он пожал плечами, и это, не знаю почему, показалось мне ужасно трогательным. Я не удержалась и поцеловала его. Потом обняла за плечи и прижалась щекой к его щеке. Мне было так хорошо на душе.

Проходив месяц на эти курсы, танцевать мы стали ненамного лучше. Мы были худшими в группе, зато только мы с Дарреном получали от танцев истинное удовольствие. Мы так часто хохотали, что преподаватель во время занятий то и дело на нас шикала, а на уроке танго заявила, что, если мы и далее будем относиться к танцам так несерьезно, нам придется покинуть занятия.

Во время церемонии бракосочетания я стояла в одном ряду с подружками невесты и не сводила глаз с Даррена. А он смотрел либо в программку, либо на меня и только время от времени бросал взгляд в сторону Джейсона и Ванессы.

Начались танцы, Даррен сразу потащил меня танцевать, и мы продемонстрировали все, чему научились, – и фокстрот, и танго, и ча-ча-ча, – то и дело наступая друг другу на ноги и заходясь от смеха. В самый разгар ча-ча-ча мой каблук зацепился за край платья, и я нырнула вперед, прямиком в раскрытые объятия Даррена.

– Ну да, есть и такое па, – сказал он.

Поставив меня на ноги, он встал на колени и освободил мой каблук.

– Спасибо. – Я подобрала подол и зажала в руке, чтобы, не дай бог, снова не исполнить это па.

– За честь почитаю, моя госпожа, – отозвался он.

Я только захихикала в ответ, стараясь сильно не шуметь.

– Ну что, – проговорил дядя Джордж, стоявший рядом и снимавший гостей одним из фотоаппаратов, разложенных Ванессой по всей комнате. – Вы двое на очереди?

Я почувствовала, что краснею, и умоляюще посмотрела на Даррена, надеясь, что подобные речи не очень его шокируют. Хотя у нас с ним уже пять месяцев за спиной, лично меня замечание дядюшки бросило в панику. Но Даррен сразу нашелся.

– Если мне повезет, – улыбнулся он.

Я взяла себя в руки и успокоилась. О будущем думать мне было еще рано. Но в эту минуту мелькнула мысль, что любая женщина, рядом с которой окажется Даррен, может считать, что ей повезло. Правда, сама я еще не была уверена, что мне хочется стать этой женщиной.

Глава 33

День святого Валентина всегда казался мне праздником очень странным. Даже в начальной школе, когда нас заставляли писать открытки каждому однокласснику и совать их в склеенные из бумаги почтовые ящички в виде сердечка. Я всегда мучилась вопросом: какую валентинку кому вручать, кому дать со Снупи, кому с Чарли Брауном? А кому – с Люси, мою любимую, потому что у нас с ней одинаковые имя и прическа. Открытку с Люси получали от меня только самые близкие друзья.

Потом я повзрослела, этот праздник стал для меня обычным, как Новый год или Четвертое июля, которые, казалось, должны быть удивительными и прекрасными, но великие ожидания никогда не оправдывали реальность. Стоишь, бывало, в битком набитом баре или лежишь на одеяле, смотришь на затянутое облаками вечернее небо и думаешь: «До чего же скучно, аж тошно».

Первый День святого Валентина после окончания колледжа – за месяц до нашей с тобой встречи – мы вчетвером, Алексис, Джулия, Сабрина и я, пошли проветриться, выпить где-нибудь мартини и в результате совершенно глупо напились. На следующий день Джулия не вылезала из постели до двух часов дня, Алексис после каждой дикой рвоты посылала нам сообщения, всего их в тот день пришло шесть. У меня просто болела голова, правда часов одиннадцать кряду. Ну а с Сабриной, разумеется, ничего страшного не случилось.

Потом появился ты со своими грандиозными праздничными затеями. Валентинов день, который мы с тобой провели вместе, был невероятно веселым, такое мог устроить только ты. Когда я пришла с работы домой, ты уже успел нарезать наши с тобой фотографии в виде малюсеньких звезд и прикрепил их к потолку.

– «Приди, святая, любящая ночь! Изрежь его на маленькие звезды, и все так влюбятся в ночную твердь, что бросят без вниманья день и солнце», – продекламировала я, глядя на твое творение.

– Господи, как я тебя люблю, – отозвался ты, крепко обняв меня.

– А я люблю еще больше, – сказала я.

Ты поцеловал меня в макушку. Я огляделась.

Оказывается, ты сдвинул всю мебель, и посередине нашей квартирки-студии образовалось достаточно места для огромного одеяла, которое мы всегда брали на пикники. На одном углу его красовалось блюдо с горячими бутербродами из трюфелей и сыра, а на другом – наполненное льдом ведерко с бутылкой шампанского. Я скинула плащ, а ты включил запись: положенные на музыку сонеты Шекспира.

– Вот это да, Гейб, – проговорила я, вешая плащ в шкаф.

Твоя изобретательность сразила меня и одновременно вызвала странное чувство, будто я не вполне достойна такого поздравления. Я-то и десятой доли от твоего подарка не сделала в честь Дня святого Валентина.

– Я подумал, что устраивать пикник под настоящими звездами холодновато, вот и пригласил звезды к нам. Шекспировские звезды.

Я крепко поцеловала тебя, сняла туфли, и мы уселись на одеяло.

– Лучше придумать нельзя, чтобы отметить наш с тобой праздник, – сказал ты и взял бутерброд. – Проголодалась?

Я кивнула, и ты протянул бутерброд к моим губам. Я откусила, потом откусил от него ты.

Я прожевала, проглотила кусок и посмотрела на тебя:

– Мой подарок, извини, не столь… экстравагантный.

Я подошла к нашей кровати и достала из-под нее сверток. Это был кашемировый шарф, который я сама целый месяц вязала во время обеденных перерывов на работе, точь-в-точь под цвет твоих синих глаз.

Ты развернул сверток, и улыбка осветила твое лицо.

– Ты что, своими руками?

Я кивнула… Сейчас мне уже не так стыдно за свой подарок.

– Какой мягкий… – Ты намотал шарф на шею и весь вечер просидел в нем. – Мне кажется, я люблю его не меньше, чем тебя, – признался ты.

Я видела, что, собираясь в свой Ирак, ты положил его в чемодан. Интересно, ты надевал его там? Вспоминал ли меня, когда смотрел на него? Если я снова вернусь в твою квартирку, найду ли его среди твоих вещей?

Почти через две недели после свадьбы Джейсона и Ванессы настал День святого Валентина 2005 года. Даррен, конечно, не из тех людей, кто устраивает тщательно продуманный романтический пикник, как это делал ты, но он был добр и щедр. И я знала: он обязательно что-нибудь придумает и мы отпразднуем как следует. Правда, не знала, хочу ли этого сама. Еще сомневалась, не расстаться ли с ним, не понимала, насколько сильны мои чувства к нему, а его – ко мне.

Я позвонила Кейт и поделилась сомнениями.

– Понимаешь, не чувствую я к нему того же, что к Гейбу, – призналась я.

В трубке раздался глубокий вздох.

– Тебе надо быть честной. Мне кажется, отвечая твоему дяде на свадьбе Джейсона, он был серьезен.

– Да я знаю. Поэтому и думаю все время об этом. А тут еще Валентинов день на носу.

– А тебе нравится проводить с ним время?

– Да.

– Ты довольна, счастлива, когда он рядом?

– Да.

– Так. Это уже хорошо. А ты можешь представить, что влюблена в него?

Я думала и об этом. Думала о том, какой он милый, какой щедрый и великодушный, какое у него замечательное чувство юмора. Думала о наших с ним пробежках, о том, как мы ходили на разные вечеринки, как готовили вместе еду. Представляла его обнаженное тело рядом.

– Думаю, я бы могла его полюбить.

– А замуж? Могла бы пойти за него? Ведь представь, ему уже почти тридцать. И он очень скоро об этом задумается. Если уже не начал.

Я попыталась представить это – я и Даррен, свадьба, ребенок, каждый вечер я возвращаюсь домой к нему.

– Может быть. Не знаю. Может быть.

Кейт минутку молчала.

– Ну, тогда я не уверена, что ты должна с ним расстаться. Если бы ты ответила «нет, полюбить его я не смогла бы» или «нет, не могу представить, что выхожу за него», тогда я бы сказала: с ним надо порвать. Иначе это было бы нечестно. Но ты все это можешь спокойно представить, и я уверена, ты должна позаботиться о том, чтобы все шло как идет. Главное, не торопиться, шаг за шагом.

– Ладно, – сказала я. – Пожалуй, это резонно. Посмотрим, куда это приведет.

– И еще, – продолжала Кейт. – На Валентинов день мы с Томом устраиваем вечеринку. Хочешь прийти с Дарреном?

В голове на секунду мелькнула мысль: уж не потому ли она против моего расставания с Дарреном, что хочет заполучить нас двоих на вечеринку?

– Спрошу у него, а потом перезвоню.

Я спросила, и он ответил: «С удовольствием».

– А весь день давай проведем вместе. Ведь это воскресенье, – добавил он.

– Конечно, – обрадовалась я. – Снова придумаем что-нибудь веселенькое?

– У меня есть кое-какие идеи.

Валентинов день с Дарреном означал поездку в Челси, в велосипедный магазин.

– В общем, так, – сказал он, – я все пытался придумать, что тебе подарить на Валентинов день. Хотелось что-нибудь такое… ну, чтобы обоим было приятно. И вот иду мимо магазина и вижу рекламку.

Он протянул мне листок, на котором было написано: Специально для влюбленных! Катайтесь на здоровье с любимыми!

– Захожу, чтобы узнать, о чем это, а там говорят, мол, в День святого Валентина можете взять пару одинаковых велосипедов, только один мужской, другой женский, по цене одного!

Я изумленно заморгала:

– Ты хочешь купить мне велосипед?

Он пожал плечами:

– Нет, вообще-то, я хочу купить два, один тебе, другой мне. А летом, бог даст, будем вдвоем кататься. Либо здесь, либо в Хэмптонсе, если снимем там жилье. Будем ездить на пляж… Скажи, здорово?

Я снова изумилась. Не успела переварить известие о том, что Даррен собирается подарить мне велосипед – а это само по себе уже дикий подарок, – как до меня дошло, насколько тонко и глубоко он все продумал. Ему, видите ли, хочется подарить мне не просто вещь, а с намеком: он планирует быть со мной вместе и всю весну, и даже лето. Если приму, значит соглашусь с его планами, каково? Я представила, как мы с ним катим на велосипедах. А что, наверное, это было бы здорово. И мысль снять домик на пару с Дарреном, а не сидеть там одной казалась вполне заманчивой. А почему бы не пожить с ним? Идея мне нравится, и я уже почти не сомневалась, что чем дальше, тем будет нравиться больше.

– Но это такой большой подарок, – неуверенно сказала я.

– Если честно, твой велосипед размерами будет поменьше, чем мой, – отпарировал он.

Я рассмеялась:

– А цвет одинаковый?

Он поскреб затылок:

– Нет, не думаю. Впрочем, давай съездим и спросим, а?

Это прозвучало как вопрос, словно он на все сто не был уверен, что я приму его подарок или предложение съездить в магазин.

Я сжала его руку в перчатке:

– А что, давай. Если забуду сказать потом – спасибо тебе заранее.

Сама я на Валентинов день собиралась подарить ему бутылку любимого бурбона, но теперь передумала.

– Между прочим, – сказала я, разглядывая рекламку, когда мы уже вошли в дом, – я тоже купила тебе подарок, но теперь верну его обратно. – (Даррен посмотрел на меня вопросительно.) – А вместо этого куплю два велосипедных шлема, одинакового цвета!

Я показала ему листок, где было написано: Осенняя распродажа. Два шлема по цене одного!

Он с улыбкой потянулся ко мне и поцеловал в щеку.

– Я всегда знал, ты – моего поля ягода.

И я стала привыкать к мысли, что он прав.

Глава 34

Через неделю после Дня святого Валентина у меня зазвонил мобильник: на экране я увидела незнакомый номер с кодом другой страны. Я не сразу поняла – какой именно, и как ни странно, в первую очередь подумала не о тебе. Сначала мелькнула мысль: не из Европы ли, из телестудии, которая крутит наше шоу по лицензии? Кто-то пытается разыскать Фила, в офисе его не оказалось, вот и звонят на мой номер. Понимаю, это маловероятно, но ответила я так, как обычно отвечаю на работе.

– Алло, Люси Картер слушает. – (Трубка молчала.) – Алло?

– Люси!

Это был ты. Я узнала твой голос. Я его сердцем почувствовала. Мое имя, произнесенное твоими губами, трепещущей волной прошло по моему телу, и слава богу, что я сидела за столом в рабочем кресле, потому как в эту минуту ноги вряд ли удержали бы меня.

– Гейб? – (В трубке слышалось твое сопение.) – Что с тобой, Гейб? Что там у тебя?

– Да ничего особенного. Глаз подбит. Щека порезана. Губа разорвана. Ну и ребра слегка помяты.

Сердце мое застучало.

– Где ты? Что случилось?

– Да, понимаешь, камеру пытались отобрать, а я не отдавал, ну и побили немножко, пока американские солдаты не вмешались.

– Ты в Багдаде?

– Ага. Сейчас я в зеленой зоне. В безопасности, все в порядке. Просто… просто хотелось услышать твой голос. Надеюсь, ты не против, что я позвонил.

– Конечно не против.

При одной мысли, что ты избит, ранен, истекаешь кровью и хочешь со мной поговорить, глаза мои наполнились слезами. Интересно, подумала я, если бы меня ранили, мысль о ком принесла бы облегчение: о тебе или о Даррене? А может, о Кейт? Или о родителях?

– Что я могу для тебя сделать?

– Уже делаешь. Ты здесь, ты со мной говоришь. Когда эти мордовороты навалились на меня, в голове мелькала только одна мысль: «А вдруг я никогда больше не услышу твой голос, Люси?» И вот со мной все в порядке, я снова слышу твой голос. Так что все хорошо. Мир прекрасен.

Я не знала, как на это реагировать. Что говорить. После стольких месяцев молчания вдруг объявился, вынуждая меня снова страдать… и сам ведь страдает, что меня нет рядом.

– Ты скоро вернешься в Нью-Йорк?

– Думаю, летом. На следующей неделе начальство в «Ассошиэйтед пресс» дает мне недельный отпуск, но я думаю навестить маму. А летом будет нормальный отпуск. Скорее всего, приеду. Соскучился по всем вам. По тебе больше всего.

Я хотела спросить, где ты остановишься, станешь ли жить на старом месте. Достаточно ли сильно по всем соскучился, чтобы бросить свой чертов Ирак и вернуться навсегда. Достаточно ли сильно соскучился по мне. Но не спросила.

– Я тоже соскучилась, Гейб. – Это все, что пришло мне в голову.

В проходе в мой закуток нарисовался Фил.

– Люси! У тебя конспект выступлений на вчерашнем бюджетном собрании?

Я кивала Филу, говорила в трубку, что мне надо идти, ты отвечал, что скоро со мной снова свяжешься, я сказала: «Хорошо, и тогда мы еще поговорим».

Но опять до самого конца твоей поездки к мамочке от тебя не было ни единой весточки, а потом ты прислал по электронной почте коротенькое послание, где сообщал, что чувствуешь себя лучше и с нетерпением ждешь возвращения в Багдад. И тогда все мои тревоги, все опасения, терзавшие сердце при звуке твоего голоса, снова переплавились в злость. Как ты мог… как ты мог позвонить мне, снова вытащить на поверхность мои чувства, если и не собирался доводить дело до конца?! Нет, Гейб, это нечестно. Это уже ни в какие ворота не лезет, и если бы наша жизнь была спортом, а я – судьей, то встала бы во весь рост и закричала: «Фол! Не считается!» – как мы кричали во время игр в летнем лагере. Но в реальной жизни кричать некому и «считается» все.

В тот вечер я целовала Даррена особенно горячо.

Но совсем избавиться от мыслей о тебе не получалось, я постоянно думала: ты все пытаешься доказать, что люди везде одинаковы, и этим думаешь победить зло и насилие, но тщетно, только сам пострадал.

Прежде всего, должна быть какая-то идея. Мудрая идея, которую можно передать следующему поколению. Я хотела ужасы нашей жизни обратить на пользу и таким образом исполнить твою миссию.

Через несколько недель я предложила новый сюжет для очередной серии нашего шоу «Вся Галактика». В нем шла речь о Рокси, мрачной инопланетянке, которая отправилась на другую планету делать снимки для Книги Помощи – эту брошюру с инструкциями она составляла и раздавала друзьям и соседям в предыдущих сериях. Когда она добралась до планеты и принялась фотографировать, не все аборигены поняли, что она делает и зачем. И избили ее. На работе у нас по этому поводу разгорелись жаркие споры, но, увы, насилие в детской среде было на подъеме, и Фил решил, что надо продолжать и исчерпать тему до конца.

Не знаю, читал ли ты отзывы в печати, но эта серия остается самой дискуссионной за всю историю нашего сериала. Впервые в анимационной программе для детей сетевого телевещания было представлено физическое насилие. Ожесточенные споры и дискуссии развернулись и в Интернете, и в новостях, и иных передачах, к обсуждению подключились эксперты. Эта серия перевела телепрограмму «Вся Галактика» в совершенно иное русло. А я снова получила повышение.

За это я должна благодарить тебя. Ведь именно ты подсказал мне идею. Прости, что не сделала этого раньше. Но лучше поздно, чем никогда.

Глава 35

Странно, но когда мы с тобой были вместе, я иногда предавалась мечтаниям о будущем, хотя будущее наше представлялось мне весьма смутным. Мысли приходили в голову неожиданно, словно яркие вспышки. То я представляла, как знакомлюсь с твоей мамой – увы, мне так и не посчастливилось повидать ее лично. То воображала, как мы переезжаем в другую, более просторную квартиру, где у тебя есть свой кабинет и ты работаешь не на кофейном столике. Или видела, как мы вдвоем надолго уезжаем на отдых – и опять, увы, мы так никуда и не съездили.

Зато будущее с Дарреном мне виделось совершенно иначе: никаких вспышек и мечтаний, наше с ним будущее мы обсуждали, причем многократно. У Даррена всегда имелся план. Он любит играть в шахматы, и мне пришла в голову мысль, что он и жизнь свою рассматривает как шахматную партию, просчитывая ее на шесть, восемь или даже десять ходов вперед, чтобы наверняка достичь намеченной цели. Провести пешку. Съесть ферзя. Шах. И мат.

Еще в первый год наших с ним встреч, недели за две до моего дня рождения, он спросил, составляла ли я список необходимых в жизни дел.

– Чего-чего? – не поняла я.

– Ну, понимаешь… список дел, которые ты наверняка хотела бы совершить в жизни до того, как отдашь концы. – Он достал из кармана бумажник, вынул сложенный листок и развернул. – Я свой начал составлять – ого! – почти пять лет назад. Когда исполнилось двадцать пять. С тех пор вычеркиваю, что совершил, добавляю новое.

Было все-таки нечто хорошее в том, чтобы встречаться с парнем, который почти на пять лет тебя старше. Воочию видишь, что жизнь идет вперед, люди встречаются, женятся, все движется своим чередом, нормально, но время от времени разница в возрасте между нами ощущалась острее, казалась глубже, у меня возникало чувство, будто он совершил в жизни гораздо больше, чем я. Нечто подобное я тогда и почувствовала.

Он расправил листок на столе – мы с ним сидели в его любимом ресторанчике, где он обедал по воскресеньям.

Я заглянула в записи и прочитала:

Список дел

1. Покататься на сигвее.

2. Пробежать марафон.

3. Совершить путешествие по греческим островам.

4. Научиться плавать с аквалангом.

5. Совершить круиз.

6. Спасти и приютить домашнее животное.

7. Научиться говорить по-китайски.

8. Сесть за руль гоночного автомобиля.

9. Жениться.

10. Стать отцом.

11. Съездить в Австралию.

12. Выступить в соревнованиях по троеборью.

13. Купить дом на берегу моря.

14. Проехать на велосипеде от Бруклина до мыса Монток.

– Ничего себе списочек, впечатляет. Особенно когда видишь, что уже вычеркнуто. И как тебе Греция?

– Прекрасная страна. Мы ездили с кузеном Фрэнком. Он живет в Силиконовой долине. Отличный парень. Пили там анисовый ликер без перерыва, ныряли под воду с маской и трубкой, ходили под парусом. Ели тоже много – еда там просто фантастика.

– Какой, думаешь, следующий пункт?

Я очень надеялась, что он не скажет «жениться» и не сделает не отходя от кассы мне предложение.

Он заглянул в список, подумал:

– Либо сигвей, либо велосипед. Хотя, может, и троеборье, правда, придется потренироваться как следует.

– А сколько от Бруклина до мыса Монток?

– Около ста двадцати пяти миль. Маршрут я уже разработал, но, боюсь, еще не совсем готов.

– Зато теперь у нас с тобой новенькие велосипеды… – улыбнулась я.

Он вздернул брови:

– Ты что, хочешь поехать со мной?

– Перед твоим днем рождения. Что скажешь? До июня вполне можно набрать форму. У нас три месяца тренировок.

Он перегнулся через стол и поцеловал меня:

– Слушай, лучшего способа отметить свое тридцатилетие я и представить не мог. Но о твоем списке я, вообще-то, спросил потому, что у нас на носу твой день рождения. Что бы ты хотела совершить в жизни?

Мне ничего в голову не приходило.

– Может, стоит начать, а там видно будет.

Я достала из сумки ручку и старую квитанцию. Мой список наиважнейших дел до сих пор хранится на обратной стороне этой квитанции. Вряд ли я показывала его тебе. Кстати, впишу этот пункт прямо сейчас: «Показать список Гейбу». И еще: «Попросить Гейба составить такой же список». Хотя, если впишу эти пункты, вряд ли когда-то придется вычеркивать. Докажи, что я неправа, Гейб. Пожалуйста.

Итак, я составила свой список на обратной стороне бланка и в конце добавила несколько пунктов из списка Даррена, несмотря на то что пункты «два» и «три» казались мне скорее возможностями, нежели желаниями.

1. Съездить в Австралию.

2. Выйти замуж.

3. Стать мамой.

4. Подняться на самый верх Эмпайр-стейт-билдинг.

5. Постоять за штурвалом корабля.

6. Съездить в Париж на длинные выходные, просто так.

7. Стать исполнительным продюсером детских телевизионных программ.

8. Купить туфли «Маноло Бланик».

9. Завести собаку.

10.?

– Все, идеи закончились, – призналась я Даррену.

– Ничего, потом еще что-нибудь придумаешь. Мне все время приходят в голову новые пункты. Но начало отличное. – Он подвинул мой список к себе. – Ну-у, некоторые совсем легкие! Знаешь, что мы сделаем на твой день рождения? Поднимемся на самый верх Эмпайр-стейт-билдинг. И у тебя сразу будет что вычеркивать.

– Да?

– Не сомневайся!

Мне казалось, будто я вижу, как у него в голове вращаются зубчатые колесики, когда он пытается придумать, что бы нам еще предпринять. Уж не тогда ли он решил слетать со мной в Париж и там сделать предложение? Или уже планировал, как мы отметим мое тридцатилетие поездкой в Австралию? Или задумал купить мне в подарок туфельки «Маноло Бланик»? Что-что, а планировать он умеет. И не боится ждать, если считает, что план сработает. Этим его качеством я искренне восхищаюсь.

Потом он посмотрел на мой пункт номер семь.

– Ты хочешь стать исполнительным продюсером детских телепрограмм?

– Да, – кивнула я.

– Клевая работенка, – улыбнулся он.

Я была ошарашена.

– Что ты сказал?

– Работа у тебя прелесть. Как и ты сама.

Я заморгала. Его слова показались… обидными, хотя я понимала, что он совсем не хотел обидеть меня. По крайней мере, я на это надеюсь. Я не могла не вспомнить, как серьезно ты всегда воспринимал мои мечты. Как они важны были и для тебя тоже.

– Моя работа не «клевая». И не «прелесть».

Казалось, Даррен растерялся, не знал, что сказать. Похоже, я удивила его. Он-то понятия не имел, что брякнул глупость. И в результате получилось еще хуже.

– Разве можно говорить человеку, который работает исполнительным продюсером программы… скажем, «Закон и порядок»… что у него «клевая работенка»? Интересно, чем именно она «клевая»?

Даррен наконец обрел дар речи.

– Тихо, тихо, – сказал он. – Я ничего такого не имел в виду. Прости. Ну не так выразился. Ты же знаешь, я считаю, что ты действительно прелесть и все, что имеет отношение к тебе, тоже, само собой, прелесть. Твои туфли, твоя расческа, пачка жевательной резинки у тебя в сумочке. Все это – прелесть, потому что принадлежит тебе.

Я положила ручку, взялась за вилку и зацепила немного макарон, хотя есть уже не хотелось – мне нужно было время обдумать ответ. На языке крутилось: «Я гораздо больше, чем просто прелесть». Еще очень хотелось сказать: «Заруби себе на носу, моя работа для меня – все». И добавить: «Мне необходимо, чтобы ты любил меня не вопреки этому, но и за это тоже». Но Даррен был человек удивительный, вдобавок он просил прощения – он вовсе не хотел меня обидеть. А кроме того, он умный парень. Я была уверена, что со временем он все поймет.

Я проглотила наконец макароны.

– Хотелось бы надеяться, что ты считаешь меня больше, чем просто «прелестью».

– Конечно! – воскликнул он. – Вдобавок ты красавица, ты очаровательная женщина, ты умна и у тебя прекрасное чувство юмора. Хочешь, продолжу? У меня хватает эпитетов для тебя!

Я рассмеялась:

– Ладно, давай еще парочку-другую, я возражать не стану…

Даррен облегченно вздохнул:

– Сексапильная – как тебе? А чуткая, внимательная – что скажешь?

– Ничего, нравится.

Иногда я спрашиваю себя, что было бы, прими я этот разговор всерьез? Начни я высказывать все, о чем думала, но держала при себе? Ведь он до сих пор этого не понимает. Я серьезно.

Глава 36

Готовясь к велопробегу в честь дня рождения Даррена, мы купили две подседельные сумки, по три пары велосипедных шорт на каждого и заказали номера в гостиницах Сейвилла и Саутгемптона – ночевку с завтраком. Отпраздновать решили пораньше, а велопробег устроить в выходные, на День поминовения. На лето мы сняли часть дома в Монтоке, в нем и рассчитывали провести последнюю ночь велопробега и потом на поезде вернуться домой. Все складывалось идеально, как Даррен и любил. В конце марта начали тренироваться, катаясь до Уэстчестера, или через мост Джорджа Вашингтона, или же в сторону Кони-Айленда. Даррен распорядился упаковать в велосипедные сумки еду, одеяла и воду, чтобы устраивать по дороге импровизированные пикнички, а заодно нагрузить велосипеды, тем самым приблизив тренировки к реальным условиям велопробега. Последний маршрут пролегал через Бруклинский мост на Манхэттен, а потом – до самого Клойстерса. День выдался великолепный, солнечный, но не жаркий, мы крутили педали и хохотали по каждому пустячному поводу, и если я стала бы сейчас все пересказывать, это вовсе не показалось бы тебе смешным.

– Как мне все-таки повезло, что я встретил тебя, – сказал Даррен, когда мы вернулись домой.

– Обоим повезло, – отозвалась я, – мы с тобой оба нашли друг друга.

И в тот миг мы действительно это чувствовали. Так и было на самом деле.

В утро, когда мы собрались выезжать, я встала пораньше. При воспоминании о нашей последней долгой тренировке меня охватило приятное волнение, хотя на душе было чуть-чуть тревожно. Нам с Дарреном предстояло довольно долго пробыть вместе, столь долго еще не приходилось. Мне казалось, что для нас это – своеобразный испытательный пробег и от него зависит наше будущее. А что, если нам надоест быть вместе, если мы устанем друг от друга до тошноты? И более того, если не надоест – что тогда?

Но тут проснулся Даррен, перевернулся на другой бок, и наши головы оказались на одной подушке.

– Как я тебе благодарен за то, что едешь со мной, – прошептал он. – Все будет великолепно. И я вот что еще хочу сказать: если понадобится остановиться и отдохнуть или вдруг захочется на поезде прокатиться, не переживай, это нормально. Жилы рвать не станем, договорились?

У меня отлегло от сердца.

– Ничего, как-нибудь справимся, – сказала я и поцеловала его.

В первый день все шло хорошо, ехали весело, хотя после тридцати миль стало слегка тоскливо. Невозможно поговорить нормально! Крутишь педали, и только. Даррен ехал впереди, он знал маршрут, а я – за ним, разглядывая его спину, изучая футболку, следя за частотой движения ног. Напевала про себя песенки, чтобы не скучать.

– Привал! – вдруг объявил он. – Время обеда.

Перед отъездом он приготовил десять бутербродов с арахисовым маслом и ягодным желе. Мне он выдал помягче, с арахисовым маслом, хрустящие взял себе. А желе мы оба любили, земляничное больше всего.

– Да позволит ли госпожа моя, – поинтересовался он, когда мы съехали на обочину и побросали велосипеды на траву, – привлечь ее внимание бутербродом? Или лучше двумя?

Я сладко потянулась и рассмеялась:

– Пока одного хватит.

Мы сняли шлемы, велоперчатки, сполоснули руки и сели перекусить.

– Перекур с дремотой? – спросил он, откидываясь на спину и кладя голову на подседельную сумку.

– С дремотой, – подтвердила я, кладя голову ему на грудь.

– Поразительно, – продолжал он, – я когда-нибудь говорил тебе, что в прошлом году в день рождения я загадал желание: встретить потрясающую девушку, чтобы была красива, отважна, умна и с чувством юмора… и вдруг, не прошло и трех месяцев, встречаю ее в этом доме на берегу моря, а?

Я села, мне хотелось видеть его лицо.

– Послушай, если твои желания обладают такой силой, будь с ними в этом году поосторожней.

– Ой, а я уже задумал.

– Кто бы сомневался, – улыбнулась я.

– Но тебе не скажу, а то не исполнится, – засмеялся он.

– Правильно. Держи в секрете.

Он пригладил мои вихры:

– Приготовься, к вечеру у нас попы будут болеть. Но я прихватил минеральный лед и ибупрофен. И вазелин для попы. Если сильно натрем.

– Что? – не поняла я.

– Мне бы не хотелось крутить педали с натертой попой, вот что.

Он посмотрел на меня застенчиво, и я сразу представила, каким он был в шести-, восьми- и тринадцатилетнем возрасте. Мне показалось, что в этом взгляде я увидела всю его жизнь. Он был такой милый тогда, и мое сердце переполнилось нежностью.

– Я люблю тебя, – сказала я.

В первый раз я сказала ему это. А он посмотрел мне в глаза, секунду помолчал, улыбнулся.

– И я тебя люблю. Очень. – Потом он поднялся и поцеловал меня. – Хочешь, открою тайну? – (Я кивнула, хотя понятия не имела, что он собирается сказать.) – Я давно уже тебя люблю. С того самого дня, как мы стали ходить на эти смешные уроки танцев, помнишь? Тогда я тебя и полюбил.

– А почему не сказал?

– Отпугнуть боялся.

Его искренность стала глотком прохладной воды. Она была обезоруживающей. Я снова поцеловала его, на этот раз за то, что он был прав. Он бы действительно тогда отпугнул меня.

Даррен хорошо меня понимает. С самого начала многое понял. Хотя о нашей с тобой связи наверняка понятия не имеет. Но за это я не виню его.

Глава 37

Некоторые люди, уходя из нашей жизни, уходят навсегда. Можно снова встречаться с ними, но общение ограничивается ничего не значащим «привет, как дела». Но есть и другие: встретишься с такими после долгой разлуки – будто вчера расстались. Одно удовольствие.

Так и случилось, когда я снова увидела тебя. Прошло чуть больше года с твоего отъезда. И несколько месяцев – после твоего звонка. Ты прислал мне по электронной почте письмо:

Привет, Люси!

Я только что приземлился в аэропорту Кеннеди. Ты свободна на этой неделе? Очень хотелось бы повидаться. Может, посидим где-нибудь в среду или в четверг?

Гейб

P. S. В самолете смотрел «Всю Галактику». Очень понравилась серия со сновидениями.

Письмо я открыла у Даррена дома. Было воскресенье, мы только что вернулись из Монтока. Вечером хотела отправиться к себе, но у Даррена в холодильнике оказалась еда, и я задержалась, мы как раз собирались по-быстрому перекусить, а уже потом – домой, где меня ждала стирка и подготовка к завтрашнему рабочему дню. Даррен выгружал из сумки мокрые пляжные вещи и бросал их в ванну, чтобы не заплесневели, а я рыскала по кухонным шкафчикам в поисках чего-нибудь к бутербродам. Потом достала из сумки смартфон, чтобы проверить, не случилось ли на работе чего-нибудь этакого, пока мы ехали в поезде. Нет, с работы ничего, зато – сообщение от тебя. К счастью, Даррен был в другой комнате.

Мое тело настолько сильно реагирует на тебя, что даже страшно, кажется, в жизни так не бывает. Это началось с той самой минуты, когда я встретила тебя, и я всегда ждала, даже надеялась, что наваждение когда-нибудь пройдет. Но нет, не прошло.

Едва я увидела на экране твое имя, у меня екнуло сердце. Я открыла письмо. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Лучше не надо». Я всегда знала, что снова встречусь с тобой. Я хотела тебя видеть, хотела узнать, как у тебя дела. Но также я понимала, что придется объяснять все Даррену. Не затем, чтобы спросить разрешения, конечно, – просто было бы неправильно не сообщить ему о нашей встрече.

Когда я сказала, что получила послание от бывшего парня, на его лице не дрогнул ни один мускул. Но когда добавила, что собираюсь увидеться с тобой, лицо Даррена потемнело, хотя он быстро взял себя в руки.

– Скажешь, когда? – спросил он.

– Конечно.

– А потом ты придешь сюда?

Спать с тобой я вовсе не собиралась. Да и вообще не думала сидеть с тобой допоздна. Но было ощущение, что в тот вечер мне захочется побыть одной. И все-таки я понимала, что придется пойти на маленький компромисс. Ради Даррена. Потому что я любила его.

– Естественно, – сказала я.

Казалось, мой ответ его очень обрадовал, и мы продолжили прервавшийся разговор. Говорили про нового парня Алексис, серфера, она познакомилась с ним в прошлые выходные в «Дитч плейнс». Про свадьбы, на которые нас пригласили летом, целых три и все – его друзей, говорили, что, может быть, возьмем напрокат машину и поедем в Филадельфию, на свадьбу Брэда и Трейси, хотя, наверное, лучше на поезде, а по городу можно разъезжать на такси. Разговаривая с Дарреном, внешне я была абсолютно безмятежна, но в душе… больше всего мне хотелось побыстрее залезть в смартфон и посмотреть, ответил ли ты. Узнать, когда же точно мы с тобой встретимся. Нет, гораздо лучше, спокойнее ничего не слышать друг о друге. Нет ничего мучительнее ожидания.

В четверг утром переодевалась я раза четыре, примеряя разные наряды. Сначала натянула свободное, струящееся складками платье, скрывающее мои формы. Подумала, может, тогда наша встреча пройдет в более или менее платоническом ключе. Потом снова взглянула в зеркало. Я не видела тебя больше года, не хотелось, чтобы ты думал, будто я совсем за собой не слежу. Надела облегающее. Но потом подумала: так может показаться, что я слишком для тебя стараюсь. Тогда переоделась в летние брюки и футболку без рукавов. Но вдруг вспомнила: я всегда тебе нравилась в юбках. И надела узкую прямую юбку, шелковую блузку без рукавов и босоножки на каблуке. В этом наряде я чувствовала себя уверенной, успешной и ответственной. На презентациях у нас в конторе я всегда надевала что-то подобное. Наконец выпрямила волосы утюжком, довольно долго провозившись с челкой.

На работе весь день все валилось из рук. Мне надо было просмотреть сценарии последних серий «Всей Галактики», и один пришлось четыре раза перечитывать, пока до меня не дошло, что в этой серии происходит.

После работы я не торопясь зашагала к ресторану «Пацца нотте». И все равно пришла на несколько минут раньше и уже подумывала, не пройтись ли вокруг квартала, но вместо этого вошла внутрь и заняла два места в баре. И получила сообщение, что ты опаздываешь. Это было на тебя не похоже. Тогда я заказала бокал вина. К тому времени, как ты пришел, весь взъерошенный и с извинениями, я успела половину выпить.

– Господи, Люси, как приятно встретиться с тобой! – сказал ты, обнимая меня.

В ответ я тоже обняла тебя, не менее крепко, и вдруг поняла, что твой запах совершенно не изменился. Ученые утверждают, что запах – мощный спусковой крючок, приводящий в действие механизмы нашей памяти. Я верю в это на все сто процентов. Едва я прижалась щекой к твоей рубашке, меня мгновенно выбросило во времени в прошлое.

Мы оторвались друг от друга, и ты долго вглядывался мне в лицо.

– Не могу насмотреться, – наконец сказал ты. – Ты выглядишь… потрясающе. И стрижка мне очень нравится.

Я вспыхнула:

– Спасибо. Ты тоже ничего.

И это была сущая правда. За то время, что тебя не было, ты слегка похудел, черты лица стали еще более выразительные. Волосы, как всегда, торчали кудряшками, но были короче и аккуратнее. Ты сильно загорел, а волосы на руках посветлели.

Меня так плотно окутал опьяняющий морок твоей личности, что я плохо помню, о чем мы говорили в тот вечер. А ты помнишь? Кажется, о моей передаче, о твоей работе, о наших родственниках. Я помню только чувство, с каким разговаривала с тобой, – живое, захватившее меня целиком. Словно каждая молекула моего тела очнулась и бодрствовала, пребывала в состоянии возбужденной готовности к чему-то. Все другие чувства отошли на задний план, размазались, потому что рядом был ты, сидел передо мной и улыбался так, словно никого, кроме меня, в мире не существует.

Мне очень не хотелось обманывать Даррена, да я и не думаю, что это случилось бы, но все же была слегка разочарована тем, что ты даже не попытался. Хотя бы поцелуй в щечку и тут же, ненароком, в губы, хотя бы руку положил мне на колено, что ли. Иногда я думаю: что бы случилось, сделай ты это? Изменилось бы хоть что-нибудь? Или изменилось бы совершенно все?

Даррен прислал сообщение, всего лишь «привет», ничего больше, но я сразу поняла, как ему тяжело сознавать, что этот вечер я провожу с тобой. Наверное, он сейчас дома, тревожится. Даже странно, что ему совсем не стоило волноваться. Волноваться надо было уже много позже, но тогда, я думаю, ему и в голову не пришло, что я могу спать с тобой. Он решил, что я уже полностью и окончательно принадлежу ему. На самом же деле он никогда не владел мной целиком.

Глава 38

Через несколько дней после нашей встречи Кейт предложила пробежаться по магазинам. Прислала сообщение, что они с Томом уезжают, причем далеко, в Испанию, в первый раз путешествуют вместе, да еще и целых десять дней, и ей хочется обновить гардероб.

– А что тебе нужно? – спросила я, явившись к Кейт в ту самую квартиру, которую когда-то с ней делила.

Они с Томом жили отдельно, каждый в своей квартире. Кейт заявила, что не съедется ни с кем, пока на ее пальце не появится обручальное кольцо. От этих ее слов меня охватило странное чувство, захотелось оправдываться перед ней за то, что я вдруг переехала к тебе. Я знала, у нее всегда был такой образ мыслей, но мне казалось, стоит ей встретить своего принца, она растает и передумает. А Том и вправду был удивительный парень, спокойный, заботливый, великодушный и щедрый. Но нет, она не передумала.

Кейт покопалась в смартфоне и отыскала список:

– Так, два купальника, плащ, длинное платье, буду надевать в Сан-Себастьяне и Барселоне. Да и, может, туфли на танкетке, гулять по Мадриду. И еще, пожалуй, большую соломенную шляпу. Посмотри, вот шикарная, как думаешь?

Я улыбнулась:

– В такой шляпе ты будешь похожа на кинозвезду. Совсем как… мм… Грета Гарбо.

Она покосилась на меня, и мы расхохотались.

– Да ты же понятия не имеешь, что носила Грета Гарбо, разве нет? – сказала она, положив руку мне на плечо.

– Абсолютно, – согласилась я. – Но она ведь была шикарная женщина, да?

– Очень даже, – вздохнула Кейт. – Но мне кажется, ты имеешь в виду Хеди Ламарр. В широкополых шляпах она была потрясающая.

– Да-да, точно, Хеди Ламарр. – Я в свою очередь обняла Кейт за талию. – Так что, куда идем? Будем проверять все магазины подряд или сразу в универмаг?

– В универмаг, – ни минуты не колеблясь, ответила она. – По-моему, ближайший – «Блумингдейл», а потом можно полакомиться их йогуртом.

Услышав название универмага, я, конечно, сразу вспомнила о тебе. Весь последний год с лишком я старалась туда не ходить, и это было довольно легко, поскольку жила я в Бруклине. Но я уже решила, что пора снова включать в свою жизнь хоть что-то связанное с Гейбом, и возражать не стала.

– Обожаю этот йогурт! – Вот и все, что я ответила.

В универмаге мы перебрали все вешалки с купальниками. Кейт хотела найти такой, чтобы гармонировал со шляпой в стиле Хеди Ламарр, которую еще предстояло купить, поэтому мы искали нечто в классическом стиле и сдержанных расцветок. Набрав шесть или семь купальников, мы направились в примерочную.

Я уселась в кресло, разложила купальники на коленях и между прочим сообщила Кейт – ей первой, – что недавно встречалась с тобой в баре.

– И как? – осторожно спросила она.

– Очень странное чувство. Я люблю Даррена, очень люблю и нисколько не сомневаюсь в этом. Но у нас с ним все настолько иначе, чем у меня с Гейбом. Не могу понять, как именно я люблю Даррена, меньше, что ли, или… Или просто по-другому… Вот как у тебя с Томом, с ним тебе лучше, чем без него?

Кейт посмотрела на меня очень серьезно, словно раздумывала, как правильнее ответить на мой вопрос. Мне очень нравится эта ее черта. Она всегда взвешивала и продумывала каждое слово, даже когда мы были маленькими.

– Нет, – наконец ответила она. – Не лучше и не хуже. Так же хорошо, как с тобой в этой примерочной.

Я протянула ей купальник.

– А вот я, когда рядом Гейб, чувствую, словно жизнь во мне расцветает, такого ощущения у меня нет и не будет ни с одним человеком в мире, – призналась я. – Ты, конечно, не в счет, я тебя очень люблю, – прибавила я.

– А Даррена?

– Даррена… С ним все совершенно иначе. Меня беспокоит, что этого мне будет мало. Мое чувство к Гейбу такое огромное, что по сравнению с ним всего будет мало.

Кейт натянула купальник, поправила лямки.

– Что скажешь? – спросила она, разглядывая себя в зеркале.

– Честно?

– Обязательно.

– Если честно, мне кажется, режет попу пополам в самом пикантном месте.

Кейт оглянулась, посмотрела на отражение своего зада:

– Ничего себе! Ты права. Очень странно. – Она принялась стаскивать с себя купальник. – Между прочим, на днях мы с сестрой разговаривали о мужчинах, и все такое, и вот она рассказала кое-что интересное.

Ты когда-нибудь видел Лиз, сестру Кейт? Нет? Наверняка я говорила тебе о ней, даже если ты не был с ней знаком. Она училась в Брауне[8] и во всем, буквально во всем, была полной противоположностью Кейт – художественная, творческая натура. После университета, когда нам с Кейт исполнилось по шестнадцать, Лиз уехала в Париж и устроилась на работу в журнал «Вог». У нее было множество романов, и с мужчинами, и с женщинами, и она до сих пор для меня остается интереснейшей личностью.

– И что именно?

– Каждый свой роман она сравнивает с пламенем. Это может быть пожар, например, мощный и неотразимый, величественный и опасный, он способен сжечь тебя дотла, не успеешь даже сообразить, как сгорела. А бывает – как пламя в камине, горит ровно, постоянно, тебе с ним уютно и тепло. У нее случались и другие варианты, как костер, например, или как бенгальский огонь – когда переспишь с кем-нибудь ночку, и все. Но мне больше всего запомнились сравнения с пожаром и с камином.

– А у вас с Томом что, пламя в камине?

– Да, – кивнула она. – Именно то, что мне нужно. Безопасность, постоянство и тепло.

– И мы с Дарреном, думаю, как дрова в камине, – сказала я, размышляя над ее словами. – А вот с Гейбом был настоящий пожар.

– Да, думаю, так и есть, – отозвалась Кейт.

Она уже успела надеть бикини. Красное в белый горошек, с высокой талией.

– Слушай, тебе очень идет. С ума сойти.

Она повертелась перед зеркалом.

– А что, мне нравится! – сказала она, любуясь отражением. – Первый оставляем, второй берем.

– Ну и что Лиз говорит… что лучше? – спросила я.

Расстегивая лифчик, Кейт покачала головой:

– Говорит, от тебя все зависит. Кому что нравится. Кому чего хочется. Говорит, что каминный вариант ей скоро надоедает. И она предпочитает пожар, хотя в последнее время начинает склоняться к промежуточному варианту. Да, мне кажется, это как раз и будет пламя костра. Когда отношения на грани, еще немного – и тебя сожрут, но что-то мешает зайти слишком далеко. Говорит, у нее ничего подобного еще не было, но она хочет найти что-нибудь в этом роде.

– А можно укротить пожар или, наоборот, раздуть каминный огонь?

– Не знаю. – Кейт шагнула, переступая через трусики. – Лиз говорила, ей еще ни разу не удалось превратить один тип отношений в другой. Но я вот что хочу сказать, если расширить эту метафору: пожарные способны укротить любой пожар, почему обыкновенный человек не может? Главное, не дать погаснуть совсем.

Я протянула Кейт еще одно бикини, а сама думала, не поискать ли и мне костер на поляне? Может, стоит попробовать разные типы отношений с мужчинами, а уже потом решить, чего тебе хочется?

– Меня только вот что беспокоит, – продолжила Кейт. – Как быть, если откажешься от удивительного камина, желая попробовать костер, и вдруг увидишь, что это совсем не то? А твой камин уже тю-тю.

– Ты опять о вас с Томом?

– Может быть, – пожала она плечами. – Сама не знаю.

– Думаю, все не так просто. Постой, в этом лифчике сиська выпирает сбоку.

Кейт опустила голову, посмотрела.

– И правда. Нет, это не пойдет. – Она принялась стаскивать лифчик через голову. – Мне кажется, с мужиками всегда надо взвешивать риски. Степень своего счастья нужно помножить на коэффициент потери этого счастья за счет потенциального получения счастья с другим. Лично я не знаю, хочу ли здесь рисковать. Ну, типа где находится порог. Если я на восемьдесят процентов счастлива с Томом, стану ли я рисковать ради возможности девяностопятипроцентного счастья с другим? А какого максимального счастья можно достичь с мужчиной? Не думаю, что сто процентов.

– Нет, не сто, это точно, – отозвалась я. – Нет в мире совершенства.

Я подумала, во сколько процентов можно оценить счастье быть с тобой и во сколько – с Дарреном. И как ты или Даррен оценили бы счастье со мной в процентном отношении? Как ты считаешь? Были ли мы с тобой счастливы одинаково, если в процентах? И сколько процентов мы набрали? Восемьдесят? Восемьдесят пять? У меня такое чувство, что я была счастливее тебя, ведь уехал-то от меня именно ты, по собственной воле. Если ты и не думал обо всем этом в таком вот ключе, ясно было, что хотел рискнуть, посмотреть, не станешь ли счастливее без меня, зато с любимым делом.

И что, получилось? Хоть чуточку получилось?

Я-то знаю, в конце концов ничего у тебя не вышло.

Глава 39

Порой кажется, что год тянется, как вечность, раздробленная на крошечные отрезки времени. И каждый отрезок столь огромен, словно он равняется целой жизни внутри самой жизни. Таким для меня стал 2004 год. Был крошечный кусочек времени, когда мы с тобой жили вместе, кусочек, когда мы расстались, кусочек, когда я познакомилась с Дарреном. Тот год разбился на три отдельных периода. Но двенадцать месяцев после нашей с Дарреном встречи ощущались как единый монолит. Однажды в субботу, после позднего завтрака с Джулией, я перешагнула порог квартиры Даррена, а там меня уже поджидал сюрприз.

– А ты знаешь, через две недели у нас с тобой годовщина. Как будем отмечать?

Мне тут же захотелось заглянуть в смартфон и проверить по календарю, хотя я понимала, что он прав. Такие, как он, подобные дни не забывают. Кроме того, лето подходило к концу, в это время в прошлом году мы с ним и познакомились, именно в конце лета, самого грустного в моей жизни.

– Может, на выходные съездим в Монток? – спросила я, схватив стакан с водой.

Обычно Даррен сам предлагал варианты на выходные и решал, когда ехать в загородный дом.

– Само собой, – ответил он.

Можно было догадаться. Наверняка отметил этот день, подавая заявку.

– Может, сходим в рыбный ресторанчик? – предложила я, добавляя лед в стакан. – Помнишь, на пристани… шикарное место! Туда в основном ходят только взрослые, и все разряженные в пух и прах.

Даррен подошел ко мне и поцеловал:

– А мы что, не взрослые?

– Ну, ты понимаешь, о чем я, – засмеялась я.

Он снова поцеловал меня, на этот раз в нос.

– А что, отличная идея. Мне пришла в голову еще одна мысль. Насчет подарков.

«Интересно, – подумала я, – уж не хочет ли намекнуть на обручальное кольцо».

Месяц назад у Сабрины случилась помолвка, главным образом потому, что она забеременела, но в целом мысль была привлекательная. Удовлетворительная, я бы сказала, словно нашлась деталь мозаичной головоломки, которая долго не могла отыскаться и которую больше искать не нужно. Ни сейчас, ни потом.

– Что насчет подарков? – спросила я.

– Ну, – начал он, – я все думал о наших с тобой списках задуманных дел, так вот, в моем есть пункт: «Спасти и приютить домашнее животное». А в твоем – «Завести собаку». Я давненько подумываю об этом, так что… В общем, у меня для тебя сюрприз. Понимаю, рановато еще, но как только мне пришло это в голову, я не мог ждать ни минуты больше!

Он прошел к закрытой – что, кстати, очень нехарактерно для него – двери спальни, вошел… а когда вернулся, на руках у него извивался крохотный, белый, пушистый комочек, который вдобавок лаял. В общем, щеночек. На руках у него был щенок. Я обмерла.

– Посмотри, что я тебе принес! Я вот что подумал… щеночек будет жить у меня, а потом, может быть, настанет день, и ты переедешь ко мне, и мы заживем втроем, ты, я и собачка.

– Собачка? Ты купил мне собаку? – ошарашенно спросила я.

– Очень надеюсь, что эта собачка и твоя тоже. Наша с тобой. Это сучка.

Он протянул мне щенка, и я взяла его на руки. Он мгновенно облизал мне шею, подбородок и нос.

– Лучше не найдешь во всей Лиге защиты животных Северного побережья. А я там перезнакомился со всеми собачками.

Щенок тявкнул, словно хотел меня поприветствовать. Я тоже сказала «привет», и он заулыбался широкой собачьей улыбкой.

Ах, вот в чем, значит, дело. Мысль подарить мне собаку была по-дарреновски глубоко и тщательно продумана. Только он не понимал, да и до сих пор не понимает, одного: мне самой хотелось бы познакомиться со всеми собаками в Лиге защиты животных Северного побережья. Мне тоже хотелось бы участвовать, тоже принимать решение, какую собаку выбрать и выбирать ли вообще. Мне кажется, он считает, что в его поступке есть нечто галантное, он делает широкий жест, ставит меня перед фактом, но на деле… обращается со мной, как с малым ребенком. Покровительственно, свысока. Словно моего мнения для него не существует. Ты так никогда со мной не обращался.

– Жаль только, что я не перезнакомилась, – заявила я. – Подарок, конечно, потрясающий, но… у меня такое чувство, будто я пропустила самое интересное.

Он смутился, сдвинул брови:

– Да самое интересное только начинается! У нас теперь есть собака!

Я вздохнула:

– Это понятно… Но было бы лучше, если бы мы выбирали вместе. Чтобы это действительно была наша с тобой собака. Которую мы выбрали вместе. Даррен, мне хочется, чтобы мы с тобой были на равных, все делали сообща, понимаешь?

– Люси, – проговорил он, подходя ко мне вплотную, – конечно, мы с тобой на равных. Просто мне хотелось сделать тебе сюрприз, вот и все. Неужели мне нельзя иногда изумлять свою прекрасную возлюбленную каким-нибудь сногсшибательным подарком?

Что тут скажешь? В этом контексте мое поведение выглядело крайне глупо. Не запрещать же ему делать мне сюрпризы. Как можно сердиться на человека, который совершил нечто потрясающее, подарил мне собаку?

А собачка тем временем попыталась залезть языком мне в ноздрю, будто все поняла и хотела развеселить меня. Все может быть.

– Почему нельзя, – наконец промямлила я. – Как хоть ее зовут?

– Понимаешь, ее подобрали на улице и без паспорта. Один работник называл ее Энни, из-за кудрявой шерсти, но вот что мне пришло в голову: давай удлиним имя!

– Интересно как?

– Эннивесари![9]

И тут я действительно рассмеялась. Потому что это совершенно нелепое для собаки имя звучало почему-то идеально. И она тоже была совершенно идеальная собачка, добрая, умная и вовсе не пустолайка. Слава богу, до обручального кольца не дошло, хотя брать на себя ответственность за еще одно живое существо – это, скажу я тебе, дело серьезное. Раз уж я ответила «да» Энни, можно догадаться, как легко будет сказать «да» по другому поводу.

Глава 40

Я всегда делила людей на два вида: тех, кто любит делать подарки, и тех, кто любит их получать. Сама я всегда любила, и до сих пор люблю, получать подарки. Но, во второй раз празднуя Рождество с Дарреном, я поняла, что делать приятное другому тоже замечательно.

На это Рождество мы собирались поехать в гости к родителям Даррена в штат Колорадо. С его семьей я уже успела познакомиться. Сначала – с самой младшей из его старших сестер, а также с ее мужем. Потом – с двумя другими сестрами, с их мужьями и детьми. А потом – и с родителями. Далее время от времени мы встречались то с теми, то с другими в разном составе на разных мероприятиях и вечеринках. Но на этот раз мне впервые предстояло провести праздники лицом к лицу со всем семейством сразу. Каждый из них по отдельности – неплохой человек, особенно его отец, спокойный, как эпицентр урагана, каким был клан Максвеллов. Но я немного беспокоилась: выдержу ли столько времени с ними? И еще я боялась, что стану скучать по своим родным.

Родители Даррена арендовали огромный дом в Вейле, и мама Даррена посулила большую рождественскую елку. Туда же заранее отправились огромные коробки с подарками. Со своими подарками мы слегка припозднились, поэтому выбрали совсем маленькие, чтобы уместились в чемоданах. Думали прихватить Энни, но мой брат предложил присмотреть за ней, взять с собой в гости к родителям, и я решила: если Энни поживет у моих родных, с ней там будет и частичка меня, а потому согласилась.

– У тебя важное событие, – сказал Джей, когда я сообщила ему, что собираюсь встречать Рождество с родственниками Даррена, а не со своей семьей. – Неужели он смог залечить твои раны?

Я вспомнила наш разговор полуторагодовой давности, когда я призналась, что не хочу любить никого, кроме тебя. Да, чувства мои с тех пор сильно переменились.

– Все может быть, – ответила я брату.

– Что ж, я рад за тебя, хотя в Рождество буду скучать по тебе.

В голосе Джея я почувствовала легкую усмешку.

– Я тоже. Очень скучать. Но когда вернусь, обязательно увидимся. Как насчет совместного завтрака в первый день нового года? Ты, Ванесса и мы с Дарреном.

– Неплохая мысль. Я уже предвкушаю.

На прошлой неделе мы с Дарреном съездили к моим родителям: мне нужно было забрать лыжные штаны, шлем и защитные очки.

– Даррен – неплохой мужик, – сказал мне отец. – Жаль только, что в Рождество не увидимся, но бог даст, будущий год встретите с нами. И Пасху тоже.

– А что, отличная мысль, – улыбнулась я.

В общем, Даррен моим родственникам понравился, и мы с ним бывали у них гораздо чаще, чем с тобой. Не знаю почему. Возможно, потому, что нам хватало друг друга, мы ни о ком больше не думали. Наш же с Дарреном мир включал в себя всех родных и знакомых, хотя организацией наших выходов в свет и приемом гостей занимался в основном он – именно он отмечал в календаре, куда пойти, с кем повидаться, чтобы на всех хватило времени.

А уж эту нашу поездку он ждал с огромным нетерпением. Составлял бесконечные списки, чтобы, не дай бог, ничего не забыть, и только проверив и перепроверив все чемоданы, объявил, что к отъезду мы готовы, за день до Рождества можно отправляться. А потом подцепил грипп.

Двадцать третьего декабря из носа у него потекло, появился кашель, и спать в тот день он отправился пораньше, надеясь, что к утру станет лучше. Мы еще раньше договорились, что перед отъездом я приеду к нему, останусь ночевать, а на следующий день мы отправимся в аэропорт. В итоге мне пришлось устроиться у него в гостиной и смотреть «Эту удивительную жизнь». В постель я легла только после полуночи, когда он уже три часа как спал. Я прижалась к нему, пытаясь согреться, и тут поняла, что у него высокая температура. Я прижалась губами к его лбу, как всегда делала мама, когда мы с братом заболевали. Лоб горел.

Даррен открыл глаза, и в полумраке я разглядела, что взгляд у него какой-то мутный.

– Даррен, – прошептала я, – ты весь горишь. Тебе плохо?

Он долго и мучительно откашливался:

– Вообще-то, не очень. Голова болит. Думаешь, у меня жар?

Я отправилась за градусником, я знала, что он лежит в шкафчике с лекарствами. Измерила температуру – оказалась 102,4.

– Не может быть. Наверное, испортился.

Я протерла градусник спиртом, измерила свою температуру.

– Нет, градусник нормальный. Мне кажется, у тебя грипп.

Я дала ему выпить телинол, и мы оба уснули.

Наутро он проснулся рано, температура оставалась все так же высокой, все тот же мучительный, сотрясающий тело кашель, головная боль, а насморк даже усилился.

– Похоже, я действительно заболел, – сказал он, когда я проснулась от его кашля.

– Да, очень похоже.

И тут на глазах у него показались слезы. В первый раз я увидела, как он плачет.

– Через четыре часа у нас самолет. Вряд ли мы сегодня попадем в Колорадо. Я даже не знаю, смогу ли встать.

Хотя Даррен никому не доверял решать подобные вопросы, да и до сих пор не доверяет, я быстренько позвонила в аэропорт и, долго объясняясь, извиняясь, чуть ли не умоляя, добилась того, что нас передвинули на другой рейс, на пару дней позже. Потом позвонила его матери и объяснила ситуацию. Надела сапоги, пальто и побежала в аптеку за лекарствами: против кашля и жара, против простуды и гриппа.

– Я испортил тебе Рождество, ты прости меня, – сказал он, когда я вернулась.

Я поцеловала его пылающий лоб:

– Ничего не испортил, я все равно собиралась провести его с тобой.

Он принял лекарство и снова заснул, а я потихоньку вышла на улицу. Купила небольшую елочку, не выше трех футов, больше мне было не унести, гирлянду с лампочками, блестки, мишуру, снежинки – все это продавалось уже с двадцатипроцентной скидкой. Еще я купила коробку красных и золотых елочных украшений, звезду на верхушку – все остальное было распродано. И пока Даррен спал, превратила его гостиную в рождественский вертеп. Даже подарки для родственников распаковала и положила под елку, которую установила на кофейном столике – так она казалась выше. Я хотела вернуть ему хоть какую-то часть счастья, которое он дарил мне последний год.

– Люси! – послышался из спальни голос Даррена, когда я уже прикрепляла последнюю искристую снежинку к стене над диваном. – Ты что, мебель там двигаешь?

Я услышала медленные шаги и кашель, дверь спальни открылась, Даррен остановился, прислонившись к дверному косяку, бледный, взъерошенный, с темными кругами вокруг глаз. Он оглядел гостиную и не промолвил ни слова.

– Ну как, Даррен? Нравится? Не хочу, чтобы болезнь помешала нам встретить Рождество по-человечески. – Я шагнула к нему и увидела в его глазах слезы.

– Люси, – сказал он, – я люблю тебя так сильно, что порой не понимаю, как сердце у меня выдерживает.

Я подошла и обняла его крепко-крепко, как никогда еще не обнимала. Мне очень захотелось показать ему, как сильно и я его люблю.

Отношения с Дарреном для меня словно коньяк хорошей выдержки: чем дольше мы были вместе, тем больше я любила его, тем крепче становился наш союз.

Глава 41

У каждого в жизни бывают переломные моменты. Таковыми для меня стали события одиннадцатого сентября. Твой отъезд в Ирак тоже обернулся для меня переломным моментом. И третий такой момент – Рождество с Дарреном. К тому времени мы были с ним вместе чуть меньше полутора лет, но я уже не сомневалась, что мы поженимся. Может, не сразу, но это случится наверняка, если, конечно, не помешает что-то непредвиденное. А вернее, если в моей жизни снова не появишься ты. Мне всегда почему-то казалось, что только ты, только твое появление может помешать мне выйти за Даррена. Я много думала, значит ли это, что я не должна выходить за него, но уже тогда понимала: быть с тобой мне уже никак нельзя, и я не могу представить, как буду жить без него. Я любила его, любила по-настоящему, глубоко и искренне. Конечно, не так, как я любила – и люблю – тебя.

Ты до сих пор мне снишься – я говорила об этом, – с тех самых пор, как от меня уехал. То снится наш с тобой пикник в Центральном парке, то мы в номере какой-то гостиницы, то рвем где-то яблоки. Иногда во сне повторяются реальные события, иногда нет. Но всегда сон заканчивается тем, что ты крепко обнимаешь меня, губы наши сливаются – и я просыпаюсь, сердце бьется как сумасшедшее, и меня охватывает чувство глубокой вины за то, что лежу в постели с Дарреном, а снится другой, хотя прошло уже много лет. Что я только ни делала, чтобы эти сны прекратились, но они все равно снятся.

А я тебе снилась когда-нибудь? Может быть, ты прямо сейчас видишь меня во сне?

Однажды утром, в преддверии моего двадцать шестого дня рождения, я открыла «Нью-Йорк таймс» и увидела снятую тобой фотографию. На ней были запечатлены пакистанцы, протестующие против бомбежек, убивающих гражданское население. Не иракцы, а пакистанцы. Значит, ты сменил место работы. Переехал в другую страну, а мне даже не сообщил.

Ночью ты снова мне приснился, но этот сон был уже не такой, как прежде. Мне снилось, что мы с тобой идем через Таймс-сквер и вдруг попадаем в толпу бегущих туристов. Наши руки разъединились, нас оторвали друг от друга, и я стала искать тебя. Во сне я очень испугалась, наверное, звала тебя и проснулась оттого, что Даррен трясет меня за плечо:

– Просыпайся, Люси. Тебе приснился кошмар.

Я очнулась мокрая от пота, все еще дрожа от жуткого страха.

– Что тебе приснилось? Ты все время повторяла слово «бейб»[10]. О ком это ты?

– Я… не знаю, – промямлила я.

Но, конечно, я сразу поняла, какое именно слово выкрикивала во сне: я звала тебя, Гейб.

Даррен дал мне напиться, снова залез под одеяло и прижал меня к себе.

– Все хорошо, – шептал он. – Я здесь, с тобой. Спи. А я буду отгонять дурные сны.

Я крепко обняла его, но знала, что никто и никогда не сможет отогнать от меня подобный сон. Потом я долго не могла уснуть и, только когда солнце показалось из-за горизонта, снова забылась сном.

В тот день на работе я послала тебе по электронной почте письмо:

Давно не получала от тебя известий, но случайно узнала, что ты в Пакистане. Фотография очень понравилась. Ты там надолго?

Ответ пришел очень быстро.

Привет, Люси! Очень рад получить от тебя весточку. Надеюсь, у тебя все хорошо. В Пакистане я был несколько месяцев, но меня просят перевестись туда официально. Думаю, скорее всего, соглашусь. Летом, возможно, появлюсь в Штатах. Надеюсь, встретимся. Когда есть возможность (в самолете, например), с большим интересом смотрю «Всю Галактику». Ваша команда делает замечательную работу. Мне все еще очень нравится твой Галакто.

Ты помнишь это письмо? Я была очень рада его получить. Узнав, что ты не стал менять местонахождение, не уведомив меня, я успокоилась, словно мир снова завращался с нормальной скоростью. Вообще-то, я и сама не знаю, почему для меня это имело такое значение. Думаю, все еще хотелось что-то значить для тебя, чтобы у тебя возникала потребность делиться со мной новостями, хотя у меня уже не было желания делиться чем-либо с тобой. Какой-нибудь психолог очень позабавился бы, столкнувшись с подобной ситуацией.

Только вот почему ты не сообщил, что как раз в это время познакомился в Исламабаде с журналисткой Раиной, ведь именно из-за нее у тебя возникли мысли о переводе в Пакистан. Не знаю, правда, каково бы мне пришлось, узнай я об этом тогда. Если честно, я даже рада, что ты утаил от меня этот факт.

Глава 42

В тот год Даррен подарил мне на день рождения туфли «Маноло Бланик». И мы решили наконец съехаться. Мы с ним встречались уже немного более полутора лет, а летом у нас обоих заканчивался срок аренды жилья.

– Давай подберем что-нибудь новенькое, – сказал он, – хватит жить по разным углам, у нас должен быть общий дом.

Мысль мне понравилась. Вспомнился переезд к тебе… Было немного странно перекладывать в ящиках твою одежду, чтобы поместилась и моя, и неловко, когда ты предложил снять со стены пару постеров, чтобы я повесила свои. Ты уступал мне часть своего пространства, и мне не хотелось делать больше, чем было позволено, много чего менять, хотя, будь моя воля, я бы все перевернула вверх дном.

– Как думаешь, какое жилье подыскивать? – спросил Даррен, беря с кофейного столика ручку и листок бумаги.

Разговор происходил в его квартире. Впрочем, мы с ним по большей части проводили время в его квартире. Наверное, потому, что она была больше и до метро ближе. Да и для Энни у него имелась собачья кроватка. Энни ее очень любила, но она была велика, чтобы каждый раз таскать ее из одной квартиры в другую, а покупать еще одну – дороговато.

– С посудомоечной машиной, – ответила я, водрузив ноги в носках на столик. – Светлое. И большое, на сколько денег хватит.

Он кивал, быстро записывая.

– Добавляю: недалеко от метро, с хорошими ресторанами и магазинами поблизости и с двумя спальнями.

– Двумя спальнями? – удивилась я, и ноги мои сами собой упали со столика на пол.

– Хм, одна для гостей, – пояснил он, не глядя на меня.

Но я почему-то подумала о детях. Съезжаться с Дарреном – это совсем не то, что съезжаться с тобой. Тут дело намного серьезней. Было такое чувство, будто мы брали обязательства друг перед другом. Словно делали еще один шаг к обручению.

В выходные мы ходили смотреть варианты жилья. Даррен ни за что не позволил бы нам поселиться в квартире, которая, по его мнению, не идеальна. Агент по недвижимости готов был нас убить.

– Думаю, это то, что надо, – заявила я Даррену в одно апрельское воскресенье.

Квартира была в доме довоенной постройки, расположение комнат на первый взгляд казалось беспорядочным, с коридорчиками, нишами и арочным проходом, ведущим на кухню. Располагалась на втором этаже, и в большей спальне была неоштукатуренная кирпичная стенка.

– Мне очень нравится, – добавила я.

– А мне ты очень нравишься.

Я засмеялась и шлепнула его.

– А квартира?

– Тоже. И не только потому, что она нравится тебе.

– Отлично, – сказала я.

В тот же день мы подписали контракт, а через три недели переехали. Наснимали кучу фотографий, и я поместила наши улыбающиеся физиономии в «Фейсбуке». Отправились в магазин «Кровати, ванны и прочее» и накупили всего самого забавного: копилку в форме сдобной булки, заварочный чайник с вылепленным лицом, занавеску для душа, на которой нарисована занавеска для душа, где в свою очередь нарисована занавеска для душа, и так далее до бесконечности.

– Mise en abyme, – сказала я.

Даррен посмотрел на меня так, будто я заговорила на чужом языке, впрочем, он не ошибся.

– Принцип матрешки, – пояснила я. – Образ в образе, снова и снова.

– Я не знал, что это так называется.

Ты это знал, но я в тот миг о тебе не думала. Не думала и когда Даррен платил за все, что мы нагрузили в тележку, не думала, когда мы вернулись домой и играли с Энни, заставляя ее бегать и приносить нам всякие вещи. Но я не могла не сравнить нашу с Дарреном первую ночь на новом месте с той, которую мы с тобой в первый раз провели в твоей студии и которая потом стала нашей, а затем и моей.

Мы с Дарреном принялись вдвоем готовить обалденный обед: на медленном огне у нас булькали разные соусы, жарились корнуэльские куропатки, а в холодильнике стыло шампанское. После обеда пошли прогуляться с Энни, смотрели кино, занимались любовью.

С тобой же заказали пиццу, распили бутылку шампанского, а потом предавались сексу, где только можно. На диване, на полу, на кофейном столике и на кровати, конечно. А наутро проснулись и все повторили.

Мы с тобой никогда не мыли друг другу голову в душе, как с Дарреном в первое же утро. Не знаю, почему мы не додумались до такого, это ведь так здорово, мыть голову тому, кого любишь, наслаждаться тем, что он моет голову тебе. Очень сближает. Может быть, это связано с нашей генетической памятью, общей с обезьянами; они обожают чистить партнеров.

У нас с тобой не было привычки оставлять друг другу записочки в холодильнике. С Дарреном же мы приклеивали бумажки к разным контейнерам и бутылочкам: на бутылке с молоком было написано «Я тебя люблю», на апельсиновом соке – «Ты прекрасна», а на коробке с сыром – «Я так счастлив», а рядом с изображением попугая ответ: «И я тоже».

Не помню, с чего это началось, зато помню, как я сразу подумала: «Такого Гейб никогда бы не стал делать. Небось сказал бы: игра для дебилов». Надеюсь, что это не так. Надеюсь, что я ошибаюсь. Ведь мне игра очень нравилась.

Глава 43

Той весной, когда ты ненадолго появился в городе, мы встретились за чашкой кофе, и я сразу ощутила, что ты изменился. Город тоже изменился. На месте разрушенных башен в Манхэттене началось строительство Башни Свободы. Было такое ощущение, будто перевязывают рану или делают крутую татуировку, скрывая шрам. Я понимала желание выстроить на месте трагедии нечто грандиозное и величественное, что бы высилось на фоне нью-йоркского неба и заявляло этим подонкам: «А вот хрен вам!» Но этот район казался мне священным, слишком свежа еще была рана. Не успела зажить, рановато было что-то строить на этом месте.

Нас-то все это мало коснулось. Коснулось других, людей, которые выпрыгивали из окон, когда башни горели и разваливались на части. А если здесь вырастет новое здание, мне труднее будет их помнить. В общем, я старалась держаться подальше от этой части Манхэттена. Ужасно, наверное, стыдно признаться, но я туда ни разу не ходила, хотя и прошло достаточно времени. И сейчас не хожу. Даже когда там установили мемориал в память погибших. Ходить одной… я вряд ли смогла бы, а с Дарреном идти не хотелось.

Впрочем, мы с тобой не говорили ни про Башню Свободы, ни про мемориал, ни про утро.

Ты начал с того, что стал расхваливать «Всю Галактику», особенно серию, которую смотрел во время полета в Лондон.

– Это где Электра доказывает дедушке, что может отремонтировать его космический корабль, хотя он считает, что надо попросить ее брата. Это ты ее делала?

– Виновна по всем пунктам, – улыбнулась я.

– Я так и думал, – сказал ты, отпивая кофе. – У меня было чувство, словно я заглянул в твою черепную коробку.

Даррен никогда не заводил разговора про «Всю Галактику». И такого уж точно никогда не сказал бы. При этой мысли у меня болезненно сжалось сердце и стало грустно. Как все-таки было здорово жить с близким человеком, неравнодушным к моей работе, который меня понимал.

– А как там Исламабад?

– Нормально. Там все… нормально.

Для тебя – для нас с тобой – подобная отговорка указывала на нежелание затрагивать тему. Я поняла и попыталась догадаться, в чем дело. Ты казался спокойным. Откинулся на спинку стула, чашку с кофе держал на коленях.

Я решила осторожно прощупать почву:

– С жильем у тебя все нормально?

– Нормально. У нас отдельный домик. Живу не один, с другими журналистами.

– Как интересно. Теплая мужская компашка, да?

Ты упорно смотрел в чашку с кофе.

– Вообще-то, если честно, – начал ты, – мы живем с Раиной. Мы познакомились во время первой моей командировки туда. Потом вместе работали над статьей. – Ты пожал плечами и замолчал.

– И не только над статьей, наверное, – подсказала я.

Я подумала, уж не такую ли совместную жизнь и работу ты имел в виду, когда предлагал нам ехать вместе.

Ты снова пожал плечами, словно тебе стыдно было все это мне рассказывать.

– Она для меня – Пегас, – пробормотал ты в конце концов, – как и ты.

Слова стали ударом ниже пояса, хотя, казалось, с чего бы – я ведь всегда была против подобной интерпретации этого мифа. Но я знала, что для тебя значит имя мифического коня. Впрочем, у меня уже больше двух лет был Даррен, а у тебя в это время – никого, и вполне справедливо, что ты тоже наладил личную жизнь. Но все равно слышать это было больно. Сколько бы времени я ни провела с Дарреном, он так и не занял в моем сердце твое место, и мне очень неприятно было думать, что кто-то займет мое место в твоем.

– Это хорошо, – сказала я. – Я очень рада за тебя, Гейб.

Ты запустил пальцы в шевелюру. Сотни раз прежде я видела этот твой жест.

– Спасибо. А как твой парень? Как его… Дэниел? Деррик?

– Даррен. Ничего. Он у меня хороший.

Интересно, ты нарочно путался в именах? Я не сомневалась в этом, но тогда ничего не сказала.

Я рада, что в тот день мы с тобой встретились, выпили кофе и разошлись. Ревность пугала меня, вынуждала подвергать сомнению мою связь с Дарреном, а мне этого очень не хотелось. Все-таки я любила его. А ты любил другую.

Глава 44

Некоторые фразы способны изменить весь мир. Не мироздание, конечно, но твой, личный мир. И на первое место я бы поставила фразу: «Выходи за меня замуж».

В последнюю неделю мая, вскоре после нашей с тобой встречи, Даррен попросил меня упаковать сумку: на выходные, в День поминовения, он планировал совершить со мной юбилейное путешествие. Неожиданные четыре дня выходных – приятный повод отпраздновать начало совместной жизни и близкий двухлетний юбилей наших встреч. Он все еще не понял, что подобные внезапности я, мягко говоря, не очень люблю, но, со своей стороны, я продолжала держаться молодцом и не подавать виду. Ему нравилось планировать все заранее самому, а потом преподносить мне сюрприз, поэтому я решила своих чувств не демонстрировать, а ценить его старания хотя бы за то, что это доставляет ему удовольствие. И все же я не могла прекратить попыток разобраться, куда мы едем. В данном случае я была бы не прочь посетить Кейп-Код или побережье в штате Мэн, ведь нам выпало целых четыре дня, мы оба любили отдыхать на пляже и вместе там еще ни разу не были. Но когда Даррен вручил мне список дорожных вещей, купального костюма в нем не упоминалось.

– А ты ничего не забыл? – спросила я.

Даррен уже готовился ко сну и подошел ко мне в одной футболке и трусах; от него пахло туалетным мылом и зубной пастой. Он взял у меня список и внимательно, пункт за пунктом перечитал.

– Нет, ничего. Все правильно.

– А купальники?

– Не надо. Все, что понадобится, будет на месте.

Я еще раз перебрала в голове возможные варианты. Может, мы едем в Беркшир? Или на тот курорт, о котором все уши нам прожужжала его старшая сестрица из Коннектикута? А что, тоже неплохо. Оба местечка интересны.

– Ты сможешь завтра уйти с работы ровно в пять? – спросил он.

– Да. Я уже говорила с Филом. Он не против.

Даррен подошел к своему чемодану и тоже стал собирать вещи.

– Я заеду за тобой на работу – и вперед!

– Можно встретиться возле проката машин.

– Нет. – Он аккуратно сложил брюки, чтобы не помять стрелки, и сунул их в чемодан. – Думаю, гораздо разумнее будет, если я заеду за тобой.

Я прекратила собираться и стала смотреть, как он скатывает носки и, вытягивая шею, сует их в кеды, по три пары в каждый – даже странно, как они все поместились.

Порой я смотрела на него, и в голове вертелась только одна мысль: «Он мой. Это мой парень, я могу обнимать его, сколько душе захочется, он моя поддержка и опора». О тебе я в таком ключе никогда не думала. Мне всегда казалось, что ты принадлежишь только себе и лишь позволяешь мне пользоваться собой, когда тебе хочется. Я никогда не обладала тобой полностью. А с Дарреном такое чувство было. И эта уверенность, что он целиком и полностью принадлежит мне, помогала закрывать глаза на вещи, на которые, возможно, стоило обратить внимание.

В ту ночь я тихонько проскользнула в постель у него за спиной, обняла его сзади и поцеловала в шею:

– Ладно, я все поняла, эта поездка – сюрприз. Не буду совать нос в твои планы.

Он повернулся и поцеловал меня в ответ, и я почувствовала, как что-то твердое уперлось мне в живот.

– Эй, – сказала я, вскидывая брови.

– Эй, – тихо отозвался он.

Тогда я задрала ему рубашку, поцеловала в грудь, потом ниже, еще ниже, до самой резинки трусов, стащила их, встала на колени и поцеловала совсем низко.

– О, Люси! – простонал он, подтянул к себе и уложил рядом.

В ту ночь мы не спали очень долго, чуть ли не до рассвета.

На следующий день на работе я ходила как пьяная и на целых десять минут опоздала к Даррену: когда выскочила на улицу, он уже ждал.

– Где ты была? – спросил он, едва я подбежала к нему.

Он расхаживал туда-сюда по тротуару, рядом стоял лимузин.

– Но таких машин в прокате нет, – сказала я.

Он засмеялся, недовольный вид как рукой сняло.

– Верно, нет. Мы едем в аэропорт.

– В аэропорт? – как эхо повторила я.

– Я отвезу тебя в Париж! Что у тебя написано в списке? «Съездить в Париж на длинные выходные, просто так».

Я вытаращила глаза:

– Ты что, серьезно?

Я была ошарашена. Вот это сюрприз! Парижские каникулы! Такое случается только в кино, в жизни так не бывает! Но нет, оказывается, бывает! И это случилось со мной!

Нет, это невероятно великолепный жест! И как романтично! Тысячи женщин хотели бы оказаться на моем месте. Но на смену первоначальному потрясению пришло странное чувство, как и в день, когда Даррен принес Энни. Опять все случилось без моего участия. А что, если мне захочется посетить другое местечко во Франции? Биарриц, например? Или Живерни?

– Серьезно, как глобальное потепление, – сказал он. – Быстро садись, а то опоздаем.

Он открыл передо мной дверь машины. Я уселась.

– Постой, а паспорт?

– Он здесь, – ответил Даррен, устроился рядом со мной и похлопал по сумке с ноутбуком.

Когда мы прибыли в аэропорт Кеннеди и ждали посадки, выяснилось, что и места у нас в бизнес-классе.

– Ты что, с ума сошел? – сказала я.

– Ни капельки. Набрал очков по кредитной карте, получил премию. Так что, считай, бесплатно. – Я подозрительно заглянула ему в глаза, и он засмеялся. – Если бы я даже и платил, это стоит того, чтобы устроить тебе первую экскурсию в Париж.

Кормили в самолете так вкусно, как я нигде и никогда не ела. Вдобавок каждому выдали по бутылочке вина. Даррен налил мне, комментируя свои действия с таким ужасным французским прононсом, что я смеялась до слез. И сразу испарились последние остатки раздражения, я уже не злилась, что он готовил это путешествие втайне от меня. Потом мы уснули, держась за руки, и проснулись, только когда стюардесса принесла нам завтрак.

Выйдя из аэропорта, мы сели на поезд в город, потом пересели в метро.

– Куда едем? – спросила я.

– Это еще один сюрприз, – ответил он.

Мы вышли из метро, поднялись наверх и оказались перед собором Нотр-Дам. Я ахнула.

– Красивый, скажи? Но это еще не сюрприз. Жить мы будем в апартаментах тут рядышком. Надеюсь, в реальной жизни они выглядят не хуже, чем на фотографиях.

Даррен нашел эту квартирку в Интернете и снял ее на три дня, что до появления Airbnb было невозможно. Не все, конечно, оказалось как на фотографиях, но все равно смотрелось очень мило. Имелся даже балкон, выходящий на Сену. Квартирка была отделана именно так, как, по нашим представлениям, должна выглядеть квартира истинного парижанина: всюду лепнина, кричащие краски, странные детали. И круглая кровать.

– В жизни не видел ничего подобного, – сказал Даррен, входя в спальню. – Такого на фотографиях точно не было.

Я стояла рядом и с изумлением разглядывала это чудо:

– Я и не знала, что бывают круглые простыни. И одеяла. Может, это такой французский стиль?

Даррен почесал в затылке:

– Думаю, это такой стиль хозяина. – (Я засмеялась.) – Надеюсь, все будет хорошо, – сказал он, обнимая меня за плечи.

– Конечно, – согласилась я. – Нас ждет кроватное приключение.

Спать нам в ту ночь пришлось, тесно прижавшись друг к другу, чего мы обычно не делали, иначе ноги наши свешивались бы, не вписавшись в круг кровати. И я бы не сказала, что сплетение ног и рук – занятие неприятное. Да и для нас с тобой оно было обычным. Интересно, ты со своей Раиной тоже так спал? Или с – как ее там – Алиной? А с другими женщинами, которых, я нисколько не сомневаюсь, у тебя хватало и до нее, хотя мне ты о них и словечком не обмолвился?

Следующий день прошел в суматошной череде достопримечательностей: Нотр-Дам, Лувр, Эйфелева башня, Сент-Шапель. Обедали мы на улице, наблюдая, как в начале каждого часа менялась мерцающая подсветка Эйфелевой башни, словно она сбрасывала с себя на город некую волшебную пыль.

– Ты довольна? – спросил Даррен за десертом, на который нам подали крем-брюле и «Вин санто»[11].

– Еще бы… мне кажется, мне все это снится. Спасибо тебе.

Я смотрела на усыпанное звездами ночное небо, на парижские здания, на булыжную мостовую улицы. На улыбающегося Даррена. Сердце мое было переполнено. Но вдруг, где-то в тайниках души, там, где пряталось и желание вместе планировать эту поездку, зашевелилась мысль: насколько он старается для меня? Может, ему просто хочется быть этаким героем, способным преподнести своей возлюбленной подобный подарок, выходные в Париже? Широкие жесты Даррен делает постоянно, из года в год, и я до сих пор не могу понять: все это для меня или больше нужно ему самому?

Как раз перед тем, как мы отправились в Париж, когда он уже признался, что задумал некое таинственное юбилейное путешествие, я купила ему в подарок браслет. Со специальной металлической пластинкой, на которой можно заказать гравировку. И я заказала с одной стороны его имя, а с другой, внутренней, – надпись: «Я тебя люблю. XO[12], Люси».

Когда мы доели крем-брюле, я достала из сумки коробочку:

– Я для тебя кое-что приготовила. Подарок на нашу годовщину.

– И я тоже кое-что припас для тебя.

– Постой, я думала, твой подарок – эта поездка, – сказала я, вертя в руках коробочку.

– Да. Но это еще не все. Впрочем, я знаю местечко получше, чтобы обменяться подарками. – Он посмотрел на часы. – Только надо немного пробежаться… Ты не против?

Я посмотрела на свои туфли:

– Я же на каблуках.

– Совсем чуть-чуть. Я поддержу, чтобы ты не упала.

Он оплатил счет, и, держась за руки, мы помчались по булыжным мостовым Парижа, пока не оказались на середине моста Пон-Нёф.

– Уложились на «отлично»! – воскликнул Даррен, глядя на Эйфелеву башню: на ней как раз включили дополнительную подсветку.

Он встал на одно колено и вынул из кармана брюк крохотную коробочку. Не успела я глазом моргнуть, не говоря о том, чтобы осмыслить происходящее, как он протянул коробочку мне:

– Люси, выходи за меня замуж.

Меня бросило в жар, сердце затрепетало. Возможно, этого стоило ожидать, и все же он застал меня врасплох. И в эту минуту о тебе я забыла напрочь. Забыла и об обиде на Даррена за то, что задумал эту поездку без меня. И о том, что он равнодушен к моей работе, считая мои мечты и амбиции «клевыми», в то время как для меня они имели огромное значение. Сейчас я думала только о том, какой он хороший. Как сильно меня любит. Как много смысла он вложил в свое предложение, как тщательно все продумал. И о том, что он целиком и полностью мой, без остатка. И о том, что мне это очень нравится.

– Конечно, – ответила я. – Да, да!

Он встал и попытался надеть мне кольцо – ему было все равно, на какой палец, и он схватил меня за правую руку, пока я не протянула ему левую.

Потом мы целовались, а Эйфелева башня все мерцала, и это было так романтично, как в какой-нибудь книге, или в кинофильме, или даже в дневнике пятнадцатилетней девицы.

С тех пор я все время думаю, устроил бы ты нечто подобное, предлагая кому-нибудь руку и сердце? Как ты просил свою Алину? Не припомню, чтобы ты рассказывал о вашей помолвке – ты рассказал только, чем все у вас закончилось.

Глава 45

Через несколько недель после нашего возвращения Даррен отправился в Монреаль – на холостяцкую вечеринку, куда его пригласил друг Арджит накануне своей свадьбы. И в этот же день, в пятницу вечером, мне позвонил Джей.

– Лю, – сказал он, – послушай, у тебя воскресенье свободно?

Я уже заранее решила воспользоваться отсутствием Даррена и в субботу утром договорилась позавтракать и выпить с Алексис, днем съездить с Кейт в Метрополитен-музей, а вечером пообедать с Джулией в корейском районе города. Мы собирались жарить мясо на палочках, и она обещала рассказать мне о серии своих неудачных свиданий с парнями, с которыми знакомилась по Интернету. На воскресенье я ничего не планировала. Мне хотелось провести его дома, поваляться на диване в компании одной только Энни. Есть сухой завтрак из коробки, что Даррен считал неприличным, смотреть телевизор и не снимать пижамы хотя бы часов до двух дня.

– Вообще-то, да, а что случилось?

Я представила, как Джей, прижав к уху трубку, скребет бороду.

– Ну… у меня к тебе огромная просьба… можешь сделать для меня одолжение?

На Джея это было не похоже, он никогда не просил об одолжениях для себя.

– Конечно, Джей. Говори, что надо.

– Можешь прийти в мою лабораторию на День семьи? Ванесса, конечно, придет, но… в общем, там будет много детей, и… я с тобой об этом еще не говорил, но мы с Ванессой тоже хотим детей. Стараемся. Уже больше года. Я и подумал, ей будет легче, если ты будешь рядом. Приедешь?

Вот за что я люблю своего брата: когда стало ясно, в чем суть одолжения, оказалось, что просит-то он не для себя. А для Ванессы.

– Конечно, – ответила я.

И я отправилась в Нью-Джерси и все воскресенье провела, разгуливая по лаборатории Джея, наблюдая, как он с коллегами демонстрирует перед детьми химические опыты. Ясно было, что «семейный день» – на самом деле «детский день», задуманный, чтобы заинтересовать детей наукой или дать им возможность увидеть, чем занимаются их родители, хотя обычно посторонним туда вход запрещался. Вообще-то, сначала я не совсем понимала, зачем я здесь, но как только оказалась в лаборатории, до меня дошло: женщине, которая безуспешно старается забеременеть, не так-то просто идти туда одной.

Я не вполне была уверена, что вправе обсуждать с Ванессой эту проблему, поэтому о детях вообще старалась не заговаривать. Мы стояли с ней рядом, позади группы других наблюдавших, как Джей приводит в полный восторг школьников начальных классов, показывая свой любимый опыт «йодные часы», где совершенно прозрачная жидкость вдруг становится оранжевой, потом черной, и так далее по кругу… И вдруг Ванесса сказала:

– Знаешь, я даже в парк теперь не хожу.

– Правда? – спросила я.

– Тяжело смотреть на мамаш с колясками, на детские площадки с малышней.

– Можно себе представить.

Стоящие впереди охнули, когда жидкость снова стала оранжевой.

– А к врачу обращалась?

– Да… пару недель назад. – На меня она не смотрела, уставилась на лабораторный стол, где проходил опыт. – Сейчас принимаю лекарства. Так что будем надеяться…

Я бросила на нее быстрый взгляд:

– Думаю, у вас все получится. Нужна лишь небольшая помощь, в этом нет ничего плохого. Многие с этим сталкиваются, сначала ничего, а потом раз – и готово, беременная.

Жидкость резко почернела. Ванесса посмотрела на меня:

– Знаю. Просто никак не ожидала, что со мной тоже такое случится.

Потом она извинилась и отправилась в туалет, а я подошла к столу, который всем своим видом говорил: такие опыты можно устраивать и дома. Там стояли бутылки с перекисью водорода, средством для мытья посуды и закваской. Подобный набор я видела в первый раз и не знала, что получится, если смешать эти вещества. Я разглядывала стол и ломала голову над его загадкой.

– Пена, – раздался голос.

Я повернулась и увидела коллегу Джея. Мы не были знакомы, но на нем красовался лабораторный халат, а на груди – табличка с именем. «Доктор Кристофер Морган». Он был высокого роста, примерно как ты, с вьющимися волосами, тоже как у тебя, но на этом сходство заканчивалось. Глаза темные, широкий нос, который прекрасно гармонировал с квадратным подбородком.

– Привет, – сказала я. – Меня зовут Люси Картер, я сестра Джейсона.

Он сощурил глаза.

– Вижу-вижу. По бровям, – улыбнулся он. – На девушке такие брови гораздо лучше смотрятся. Только брату не говорите. Ах да, кстати, меня зовут Крис.

– Нет, не скажу, – засмеялась я. – Приятно познакомиться.

Крис обошел стол, подкрутил пробку на бутылке с перекисью водорода.

– Похоже, мой опыт никого не интересует. Я думал, что было бы здорово показать детишкам «чудо», которое легко повторить дома, но, похоже, эксперименты, вещества для которых легко найти на всякой кухне, их не интересуют. Наверное, я плохо знаю детей.

На вид он был довольно молод, примерно моего возраста. Может, на год старше. Скорее всего, подумала я, у него нет детей, а также племянников и племянниц.

– А мне интересно, – сказала я. – Очень хочется посмотреть на вашу пену.

Он удивленно вскинул брови:

– Правда? Вы не шутите?

– Ни капельки.

Брякнула, а у самой в голове мелькнула мысль: я заигрываю с ним, что ли? Или мы просто разговариваем? Мне даже показалось, что бриллиант на моем пальце заметно потяжелел.

– Хорошо, – сказал он, откручивая пробку. – Пена так пена… сейчас полезет.

Разливая ингредиенты по мензуркам, он задавал мне вопросы: где я живу, чем занимаюсь, каким ветром меня занесло в Нью-Джерси? Я опять поймала себя на том, что, отвечая, ни разу не упомянула о Даррене. И поняла, что это с моей стороны очень нехорошо.

– А знаете, я ведь частенько бываю в Нью-Йорке. Может, встретимся, когда приеду в следующий раз, сходим куда-нибудь посидим?

– Я… – промямлила я, но тут же спохватилась и подняла левую руку с кольцом на пальце. – Да я с удовольствием… но, увы, не могу. У меня есть жених. Очень жаль, конечно.

– Да? Действительно жаль. Я не…

– Нет-нет, – перебила я его. – Вообще-то, я сама виновата, если произвела ложное впечатление.

Крис еще раз посмотрел на мою руку, потом перевел взгляд на стоящие перед ним ингредиенты.

– Хотите сами добавить закваски? – наконец спросил он.

Я улыбнулась, добавила, получилась пена. Но уже потом, когда мы с Ванессой и Джеем ехали домой, одна мысль настойчиво сверлила голову: что бы случилось, не будь я помолвлена? Дала бы Крису свой номер? Мы встретились бы с ним в баре? Открыла бы я для себя что-нибудь новое и удивительное в его поцелуе?

Я так долго встречалась с Дарреном, а до этого и с тобой, что забыла о существовании других мужчин. Тысяч других мужчин. Я вспомнила разговор с Кейт – про Лиз и ее метафоры, где любовное чувство сравнивается с пламенем. Не рановато ли я отбрасываю все другие возможности? Может, стоит попробовать поискать и познать, что такое чувство-костер, чувство, как бенгальский огонь, другие варианты, о которых Лиз рассказывала Кейт?

Но потом я приехала домой, а там уже Даррен поджидал меня с подарками из Монреаля, и мы вместе приготовили спагетти карбонара, выгуляли Энни, он рассказывал про холостяцкую вечеринку, где было много смешных нелепостей, и я хохотала от души, а сама думала: «Да, это именно то, что мне надо. То, чего я хочу». Но я иногда вспоминаю этот день и думаю: а вдруг нутро подсказывало мне нечто такое, что ни умом, ни сердцем я не признавала, не хотела признать? Что было бы, если бы я его послушала? Оказались бы мы здесь сейчас такими, какие есть?

Глава 46

Говорят, что дождь на свадьбу – к счастью. Я думаю, эту примету нарочно кто-то придумал, чтобы молодожены в день свадьбы не расстраивались, увидев мрачное, затянутое тучами небо.

Именно такой день выдался и у нас с Дарреном, когда мы поженились. Солнце, казалось, изо всех сил старается пробиться сквозь тучи, но безуспешно. Свадьба у нас состоялась через полгода после того, как Даррен сделал мне предложение, – в праздник Дня благодарения 2006 года. Он сказал, что хочет поскорее стать моим мужем и не может ждать ни минуты дольше. А я была так очарована романтичностью происходящего, что, ни секунды не раздумывая, согласилась. Мне было двадцать шесть лет. Даррену – тридцать один. Кроме трех сестер Даррена и моей невестки Ванессы, у меня были еще три подружки невесты: Кейт, Алексис и Джулия.

Я заставила всех девушек надеть желтые платья, считая, что это цвет счастья, ведь мы с Дарреном хотели, чтобы на нашей свадьбе все были счастливы. Не меньше, чем мы сами. Ни один человек не мог рассмешить меня, как Даррен. Никто другой не мог превратить хмурый, ненастный день в солнечный и безоблачный. И возможно, даже хорошо, что день выдался хмурый, потому как для меня свадьба с Дарреном – счастье, он сам был для меня солнцем. И будущее с ним казалось мне безоблачным.

Даже букет в моих руках был из подсолнечников – не очень-то изысканно, понимаю. Я поместила фотографии в «Фейсбуке» – многие так делают, и я думаю, ты увидел мои подсолнечники. Впрочем, тебе я приглашения не посылала. Это было бы неуместно. И в тот год вообще с тобой не виделась. Я отправила тебе электронное письмо, когда обручилась, но ты не ответил, не сообщил, что приехал в город. Но я видела фотографию на странице Адама в «Фейсбуке» – там был ты, он, Джастин и Скотт. И подпись: «Мальчики вернулись в город!» Когда мне попалось это фото, у меня кольнуло в сердце, но я, помню, тогда еще подумала: к лучшему, что мы не увиделись, к лучшему, что мы незаметно исчезли из жизни друг друга.

Праздновали нашу свадьбу в ресторане «Боутхаус» в Центральном парке. Да-да, я знаю, в нашем районе – в нашем с тобой районе! – но, оформляя заказ, я об этом не думала. Мама настаивала, чтобы мы праздновали в Коннектикуте, его родители предложили Джерси, Даррен считал, что было бы неплохо отпраздновать в Монтоке. Но мне почему-то хотелось в Нью-Йорке, тем более что я знала: желание невесты – закон. И когда Даррен увидел «Боутхаус», утопающий в деревьях парка, со множеством разбегающихся тропинок, он просиял. Даже пригласительные открытки придумал: фотография, на которой видны только наши ноги, обутые в кроссовки, а внизу надпись: «Прилетите вы на самолете, или на поезде примчитесь, или на машине, или на своих двоих придете – ждем вас с радостью на нашей свадьбе!» Знаю-знаю, ты бы глаза вытаращил, если бы получил такое по почте. И не думаю, что вы с твоей Алиной дожили до дня, когда надо заказывать пригласительные открытки на свадьбу. Но даже если я и ошибаюсь, мне кажется, к этому обычаю ты равнодушен и на него наплюешь.

Ночь накануне торжества я провела у родителей в Коннектикуте и только успела проснуться в своей детской кровати, как зазвонил телефон. Номер на экране высветился длинный, звонок был из другой страны. Звонить могли несколько человек: Лиз – сестра Кейт, коллеги из Великобритании или Германии, где «Вся Галактика» имела почти такой же успех, как и в Штатах, но сердце подсказывало, что звонишь ты. Ответила я не сразу, ждала, когда проиграет вызов еще раз, и еще, и только тогда нажала на кнопку. Наверное, думала я, ты тоже решил пожелать мне счастья.

Но ты понятия не имел, какой у меня день. Во всяком случае, не подал виду. Я до сих пор не вполне уверена, уж не дошло ли до тебя подсознательно, что позвонить надо именно в этот день. Или кто-то подсказал тебе? Может, в «Фейсбуке» увидел, мало ли. Но возможно, все было совсем не так. Возможно, просто совпадение.

– Люси?

– Гейб? – откликнулась я.

– Да, это я. Прости, если помешал. Понимаю, давно мы с тобой не общались. Но я… но ты была мне нужна.

Я села в кровати – тело само среагировало на твой голос, так и прежде бывало.

– Что случилось? – Я уже представила себе всякие ужасы: взрывы, раны, оторванные руки и ноги.

– Раина – никакой не Пегас, – сказал ты.

Я облегченно вздохнула. Слава богу, ты не ранен, не разорван на куски. По крайней мере, физически. Надеюсь, и душевно тоже.

– Что у вас случилось?

– Она познакомилась с одним типом из гуманитарной помощи. И он ей понравился больше, чем я. Сказала, он более надежный. Я что, не надежный, а, Люси?

Я не сразу нашлась с ответом, но потом решила, что откровенность за откровенность будет лучше всего.

– Не знаю, – сказала я. – Мы с тобой больше года не общались. И я уже не знаю, какой ты.

– Нет, знаешь! Я все тот же. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо. Просто… мне нужно знать, Раина права?

Я не верила собственным ушам: неужели в то самое утро, когда должна состояться моя свадьба, мне придется проводить сеанс психоанализа со своим бывшим парнем?

– Мне кажется, – сказала я, стараясь подбирать слова поделикатней, – фраза «быть надежным» подразумевает, что на первое место ты ставишь человека, с которым живешь, свои отношения с ним. Не обязательно во всех случаях жизни, но как правило. Это означает, что решения надо принимать так, чтобы они устраивали обоих, составляющих единое целое, даже если приходится идти на небольшие компромиссы и поступаться чем-то личным. Это значит все делать вместе. А Гейба, которого я знала, вся эта муть мало интересовала.

Наступила долгая пауза.

– Пожалуй, ты права, не интересовало, – проговорил ты так тихо, что я едва уловила разочарование в голосе. – Я надеялся, ты скажешь что-то другое.

– Прости. И мне кажется, сегодня не совсем удачный день для таких разговоров.

– У тебя-то все в порядке? Извини, мне надо было сразу спросить. Если хочешь поговорить о чем-то другом…

– Да нет, просто… сегодня я выхожу замуж.

Можно представить, как нелегко мне было выговорить это. Потому что я говорила с тобой.

– Люси, – голос твой задрожал, словно я влепила тебе пощечину, – сегодня ты выходишь замуж?

– Да, сегодня я выхожу замуж, – эхом повторила я.

– А-а… – произнес ты. – Вот черт!

Я до сих пор помню, как ты это произнес, помню даже интонацию. «А-а… Вот черт!» Каждое слово само по себе звучало целой фразой.

Я молчала.

Трубка тоже молчала. У меня на душе кошки скребли.

– Все будет хорошо, – прервала я затянувшуюся паузу. – Найдешь себе другого Пегасика.

– А что, если… – Ты не закончил фразу, словно боялся произнести ее, а может быть, боялся за меня, боялся, что я ее услышу.

– Обязательно найдешь, – сказала я тихо и совсем уже тихо добавила: – Мне надо идти.

– Да, – сказал ты. – Я… Извини, что позвонил.

– Нет, что ты, не беспокойся. Все в порядке.

– Извини, – повторил ты.

Мы разъединились, но я, конечно же, все оставшееся утро думала только о тебе.

Глава 47

Если бы не водостойкая тушь для ресниц, вряд ли бы я достойно выдержала этот день. Пока меня одевали, пока укладывали волосы, пока милая женщина по имени Джеки накладывала мне на лицо маску, я все думала, все вспоминала твои слова. А-а… Вот черт! И еще в ушах звучало оборванное: А что, если?.. Я нисколько не сомневалась, что Даррен – именно то, чего я хочу. Думала, что не сомневалась – до твоего звонка. А ты заставил меня призадуматься.

Джеки в конце концов надоело бесконечно подводить мне глаза, потому что они у меня были на мокром месте, и тогда мама попросила всех очистить комнату.

– Подождите за дверью, нам надо поговорить, – сказала она, теребя жемчужные бусы у себя на шее, словно семейная драгоценность обладала магической силой.

Как только комната опустела, она подошла ко мне.

– Люси, – спросила она, – в чем дело?

Говорить правду мне очень не хотелось. Еще бы, как признаться в том, что в день свадьбы я думаю только о тебе и сомневаюсь, правильное ли приняла решение.

– Да так, расчувствовалась что-то, – ответила я.

Мама пристально посмотрела мне в глаза, как бывало в детстве, и ее холодный взгляд сразу прочитал в них ложь.

– Люси, я твоя мама. Выкладывай, в чем дело, я же все вижу.

И я ей рассказала. Не все, лишь кое-что из беспокоящего меня много месяцев, в чем я никому никогда не признавалась.

– Мама, мне кажется, Даррен любит меня больше, чем я его.

Она обняла меня, осторожно, чтобы мой влажный макияж не стерся о ее шелковое платье цвета шампанского.

– Ох, бедняжка ты моя! В таких ситуациях равенство бывает далеко не всегда. И соотношение постоянно меняется. Кто кого больше любит, кто в ком больше нуждается. Твои чувства к Даррену, твое к нему отношение… уже через год все это будет другим. – Она взяла меня за плечи и, отстранив, заглянула в глаза. – И я не думаю, что это так уж плохо, если сейчас он любит тебя чуточку больше, чем ты его. Потом сама увидишь, он станет относиться к тебе, как к принцессе.

Я засмеялась и вытерла глаза. Мама смотрела на меня все тем же пронизывающим насквозь взглядом.

– Но ты не все мне сказала.

Я опустила голову, разглядывая элегантный маникюр на ногтях.

– Утром звонил Гейб.

– Гейб Сэмсон?

Я кивнула, и глаза мои снова наполнились слезами.

– Что, если он именно тот человек, с которым мне надо быть, а вовсе не Даррен?

Мама оперлась о стол и снова затеребила бусы. Какое-то время она молчала. Но не очень долго.

– Я хочу, чтобы ты подумала… хорошенько подумала о том, что тебя связывает с Дарреном и что с Гейбом, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты подумала, с кем тебе будет лучше, какой отец будет лучше для твоих детей. Если считаешь, что не Даррен, тебе сегодня не надо выходить замуж. Даже если это и не Гейб. Если ты думаешь, что существует человек, который сделает тебя счастливее, чем Даррен, можешь спокойно встать и уйти. Будет нелегко, но ты справишься. Скажи только слово, я передам твоему отцу, он сообщит гостям. Но тогда назад дороги уже не будет. Если ты сегодня скажешь Даррену «прощай», это прозвучит как «прощай навсегда». Я видела, что вы с ним небезразличны друг другу, вам хорошо вместе. Но если ты считаешь, что это не то, никто силком тебя замуж не тащит.

Я кивнула. Мать подошла к окну. И я подумала о тебе, Гейб. О том, какие удивительные чувства ты возбуждал во мне… но ведь и ужасные тоже. О том, что ты всегда больше думал о себе, чем о нас с тобой. О том, что в конце концов твоя жизнь стала сплошное «Гейб-шоу», и чтобы удержать тебя рядом, мне пришлось бы играть роль актрисы второго плана при звезде. Понимаю, тебе нелегко это слышать, но это правда. Вот о чем я подумала в тот день.

Думала я и о Даррене. О том, что он, конечно, не совершенство и до сих пор не воспринимает всерьез мою работу. Порой я даже думала, что и меня он не воспринимает всерьез, и это меня очень тревожило. Но я поняла, что это все в моих руках, можно больше работать – и он увидит, как много работа для меня значит. Можно помочь ему понять, что я хочу быть его равноправным партнером. А кроме того, я же все-таки любила его. Мне очень нравился его смех и чувство юмора, я любила его улыбку. Характер у него легкий, не угрюмец какой-нибудь, быть с ним всегда легко и приятно. И он дает мне чувство стабильности, постоянства. Я ведь с ним счастлива, почти всегда. И мы с ним построили фундамент для прекрасного будущего. Нет, я ни за что не уйду от него, и здесь, в ресторане «Боутхаус», мы сегодня отпразднуем нашу свадьбу.

Я вытерла глаза:

– Спасибо тебе, мама. Я все поняла. Все в порядке. Я готова.

Мама глубоко вздохнула и обняла меня:

– Ты же знаешь, я всегда и во всем буду на твоей стороне.

– Знаю, – отозвалась я, уткнувшись ей в шею и вдыхая запах духов «Шалимар».

– Только всегда помни, – прибавила она, – безрассудная страсть и любовь – разные вещи.

Я кивнула.

Неужели у меня к тебе безрассудная страсть? Неужели у нас с тобой взаимная безрассудная страсть? И может ли такая страсть длиться столь долго? Или все-таки между нами была любовь? Хотелось бы думать, что да.

Глава 48

Работая над сериалом «Вся Галактика», я искала интересные примеры из жизни, старалась собрать как можно больше реальных человеческих историй на материале самых разных стран, чтобы сценаристы потом использовали этот материал как основу для той или иной серии, однако, кроме Европы, я еще нигде не бывала. Поэтому медовый месяц мы с Дарреном решили провести в Турции. Я хотела собственными ушами услышать призыв муэдзина к молитве. Хотела своими глазами увидеть хотя бы крохотный кусочек страны, которую я изучала. Во время пребывания там я постоянно что-то записывала. Однажды я увидела, как на улице женщина с покрытой головой разговаривает с другой, с распущенными до плеч волосами. Я тут же достала обрывок бумажки и записала для памяти: что-то в этом роде можно использовать в нашей следующей серии, только герои будут инопланетянами, конечно.

– Что ты все пишешь! – воскликнул Даррен. – У нас медовый месяц, в конце концов. Работать будем в Нью-Йорке. Я вот ни разу не позвонил в офис, пока мы здесь, а ты все пишешь, все бормочешь себе под нос.

Я остановилась, не закончив фразы.

– Но ты же знаешь, работа для меня – все. – И вдруг вспомнила, что говорила по телефону тебе, когда ты в последний раз звонил. – Нет, на первом месте, конечно, мы с тобой. Сейчас закончу.

Так я и сделала.

И все же в голове без конца крутился вопрос: как бы все было, окажись сейчас и здесь мы с тобой? Уж ты бы не требовал, чтобы я прекратила писать, наоборот, мы бы с тобой все обсуждали, и ты делился бы со мною идеями. И мы с тобой вместе искали бы подходящие виды и ракурсы для съемки, как некогда бродя по Манхэттену, до дыр стирая подошвы кед.

Путешествуя по стране, мы с Дарреном добрались до Каппадокии. Там побывали в местности, похожей на лунный пейзаж, перед самым рассветом поднялись на воздушном шаре и встретили восход солнца. Ощущение было потрясающее, такого буйства красок я еще не видела, самые разные оттенки розового, оранжевого, пурпурного. Даррен обнимал меня, чтобы я не замерзла, а я, созерцая величественную картину с огромной высоты над землей, всей душой чувствовала, как он меня любит. Но все время вспоминала тех женщин на улице. Жаль, что не удалось поговорить с ними, расспросить, как они живут и что бы хотели рассказать американским детям о Турции.

Потом мы с Дарреном побывали в местечке, которое называлось долина Дервент. В путеводителе Даррен прочитал: «Долина Дервент – долина Воображения. Здесь находится множество скальных образований, похожих на скульптуры людей или животных. Вы с удовольствием проведете время, силою вашего воображения угадывая в этих образованиях самые разные фигуры».

Мы с ним стояли рядом, смотрели и видели то верблюда, то дельфина, то змею в шляпе.

– Мне кажется, вон там Дева Мария, – сказал он, показывая на высокий скальный столп. – А вы как думаете, миссис Максвелл?

Во время путешествия он называл меня «миссис Максвелл». Сначала мне нравилось, забавляло, но потом стало раздражать. Еще раньше я сказала Даррену, что официально возьму его фамилию, но на работе меня будут называть как прежде, Люси Картер. Интересно, в твоем телефоне набрано это имя? Или после нашей с Дарреном свадьбы ты поменял его? Твой начальник называл меня Люси Картер-Максвелл. Вообще-то, и ты тоже. Наверное, и в мыслях так ко мне обращаешься.

Я внимательно оглядела скалу, на которую указывал Даррен, пытаясь отыскать малейшие признаки матери с ребенком и покрова на ее голове.

– Нет, мне кажется, это человек с фотоаппаратом, – сказала я.

Глава 49

Я знаю много замужних женщин, которым годами не удается зачать ребенка. У Ванессы с Джеем получилось только после курса кломида – и даже родилась тройня. Кейт дважды пришлось прибегнуть к методу оплодотворения инвитро или, как говорят, «в пробирке». Даррен же шутит, мол, стоит ему чихнуть, я сразу беременею. Я улыбаюсь, хотя ничего смешного в этом не вижу. Сразу вспоминаю выражение «биологическая мать» из романа «Дающий», который я читала в старших классах. Там написано, что почетная обязанность и священный долг каждой женщины – как можно чаще беременеть.

Прошло совсем немного времени после свадьбы, и Даррен стал заговаривать, что пора уже заводить детей. Возраст у нас, считал он, идеальный. Именно в этом возрасте у его родителей родилась его старшая сестра. Да и Кейт недавно сообщила, что ждет ребенка, но лично я не вполне была уверена в правоте Даррена. Упомянутая тройня родилась неделей раньше срока, но все, как ни странно, обошлось. Ванесса с Джеем наняли няньку и ночную сиделку, на подхвате была еще и мама Ванессы, которая прожила с ними первые полгода, и тем не менее, когда звонил Джей, мне казалось, что я разговариваю не с человеком, а с зомби. В первую неделю он позвонил из лаборатории, когда я все еще сидела у себя в офисе.

– Ты можешь разговаривать? – спросил он.

– Вообще-то, я на работе. – Я плотно прижала мобильник к уху. – У тебя все в порядке?

– Нормальным людям нельзя рожать троих детей сразу. Я, конечно, скотина, но домой возвращаться не хочется.

– Ты не скотина, Джей, ты устал. Тебя можно понять. Отдохни еще полчасика. Но потом обязательно иди домой. Ты нужен своим малюткам. И Ванессе тоже нужен.

– Представляешь, все трое – абсолютно одинаковые, не поймешь, кто из них кто. Особенно если голые.

Я помолчала, правда недолго. Иногда я думаю, узнал бы меня мой брат, если бы встретил на улице, вне привычного окружения.

– Подумай и вспомни, как ты различаешь вирусы. Будь внимательней. Обращай внимание не на сходство, а на различия.

Я надеялась, совет ему поможет. А вообще, мне было жалко его. Три ребенка сразу действительно многовато, они с Ванессой такого подарка не ждали.

Он тяжело вздохнул:

– Обожаю тебя, как водород – кислород. Ладно, работай.

– Я тебя тоже люблю, Джей, – ответила я и дала отбой.

В общем, после таких разговоров о тройне я отнюдь не была уверена, что сама хочу поскорее завести ребенка. Зато Даррен в этом не сомневался. И еще раз напомнил, что и в моем, и в его «списке дел» есть пункт: стать отцом или матерью.

– А кроме того, – добавил он, – нам нужен как минимум год, чтобы догнать Ванессу и Кейт.

Нам хватило и месяца.

Сначала несколько недель подряд я чувствовала дикую усталость и спать отправлялась до девяти вечера. Потом, не помню сколько, но тоже много недель, меня страшно тошнило, в разгар деловых переговоров приходилось пулей выскакивать, чтобы не заблевать сценарную комнату вместе с рукописями. Потом это состояние, слава богу, прошло, но началось другое: несколько месяцев как минимум каждый час мне надо было бегать в туалет пописать.

В общем, чтобы более-менее привыкнуть к своему положению, понадобилось месяца четыре, а то и больше. В конце концов я примирилась с мыслью о том, во что превратится моя жизнь, когда родится ребенок. Но, примирившись, почувствовала на удивление приятное возбуждение. Я и не думала, что так будет, и теперь все свои обеденные перерывы на работе бегала по магазинам, присматривала детские распашонки и мебель для детской комнаты. В свободную минуту я читала статьи о пользе вскармливания грудью, о родах в воде и о том, когда лучше всего в детское питание включать арахисовое масло. Ребенок стал для меня идеей фикс.

Я даже порой задумывалась: так уж ли важна для меня успешная карьера? Возможно, материнство – удел гораздо достойней? Думала даже, стоит ли возвращаться на работу, когда закончится декретный отпуск. Понимаю, после всех моих заявлений – мол, не желаю обрекать себя на роль жены и матери, хочу приносить пользу своей работой – мысли о том, чтобы бросить карьеру, могут показаться бредом сумасшедшего. Да и Дарреном я была больше всего недовольна потому, что он никак не мог этого понять. И все же мне казалось, будто я превращаюсь в другое существо, в некую альтернативную Люси, у которой совершенно поменялись, трансформировались приоритеты. Но что делать, я так и в самом деле чувствовала. Конечно, под влиянием беременности. А Даррен очень хотел, чтобы я сидела дома. «Кто будет лучше тебя заботиться о нашем ребенке?» – повторял муж, и я начала думать, что он, пожалуй, прав.

У самого Даррена на работе все шло невероятно успешно. Сделки, которые он заключал, производили такое впечатление на начальство, что его повысили до директора, назначив умопомрачительное жалованье. Он стал зарабатывать в пять с лишним раз больше, чем я, а ведь и у меня зарплата была неплохая. Имея такой доход, он захотел купить большую квартиру в престижном районе.

– Давай переедем на Манхэттен, – заявил он однажды утром, сидя с газетой «Нью-Йорк таймс» на коленях и с Энни, разлегшейся у ног. – В район Верхнего Ист-Сайда, как думаешь?

Но Манхэттен – наш с тобой район. Твой и мой. И с тех пор, как ты пять месяцев назад позвонил мне, я чувствовала это еще острее. Хотя на Манхэттене мы с Дарреном играли свадьбу, он так и не стал «нашим». Нашим с мужем районом был Бруклин.

– А мне нравится Бруклин, – отозвалась я. – Парк-Слоуп, например. Или Бруклин-Хайтс. Что скажешь?

Вот так, даже будучи замужем и ожидая ребенка, я думала о тебе. Все важные решения в жизни я принимала с оглядкой на нас с тобой. На самом-то деле я надеялась, что это пройдет и ты снова покинешь мои мысли, как уже бывало раньше. Так и вышло, более или менее. Но в ту минуту ты все еще был рядом, твой образ жил в душе и направлял мои мысли.

– Ты уверена? – спросил Даррен. – Между прочим, там Шестая муниципальная школа – отличная школа… – Он пожал плечами. – Но мне кажется, мы можем позволить себе устроить ребенка в частную школу.

– Значит, Бруклин?

Даррен уже изучал каталог недвижимости в Бруклин-Хайтс.

– Ага, нашел! – воскликнул он через пару минут. – Вот, слушай: двухэтажный особняк на Лав-лейн, четыре спальни, три ванные и еще один туалет.

Он притянул меня к себе, поцеловал в живот. А потом – в губы. Я обняла его:

– А зачем тебе четыре спальни?

– Когда-нибудь пригодятся, – ответил он, хитро улыбаясь.

Я догадывалась, чего ему надо: большая семья, в какой вырос он сам. Я же пока не знала, как к этому относиться, но такой возможности уже не исключала.

– Так что, съездим посмотрим? – спросила я.

И мы отправились на просмотр. Столь огромных апартаментов в городе я раньше не видела. Большая столовая, просторная кухня, где тоже была обеденная зона, – да что я говорю, ты все это знаешь. Ты ведь там бывал.

Как только мы купили особняк, переехали и стали отделывать детскую… В общем, как только все это случилось, я по-настоящему ощутила себя матерью. И стала с нетерпением ждать появления на свет моего ребенка.

Глава 50

Не знаю, почему люди придают такое значение числам, кратным пяти: с помпой отмечают тридцатый день рождения, двадцатипятилетие свадьбы? Пятилетие со дня окончания колледжа… Наше пятилетие выпало на лето, когда я была беременна, через неделю после переезда в новые апартаменты в Бруклине. Даррен то и дело твердил, что не остановится, пока все спальни не заполнятся детишками, но мне было не до этих разговоров, я вся сосредоточилась на конкретном ребенке, который рос и набирал вес у меня в животе.

Я узнала, что ты появился в городе, хотя мне об этом не сообщил. С тех пор как я вышла за Даррена, ты вообще перестал поддерживать со мной связь. И наверное, правильно сделал. Мне вполне было достаточно мыслей о тебе, явись ты в натуральном виде, у меня бы случился передоз.

Но я думаю, ты не хотел на пятилетии выпускников застать меня врасплох, а может, сам хотел подготовиться, узнать мою реакцию еще до того, как мы встретимся лично. В тот день ты прислал сообщение. Всего два слова.

Вечером будешь?

Добрые две минуты я стояла и тупо смотрела на экран мобильника. Ты не знал, что я беременна. Наверное, стоит сообщить до того, как мы встретимся. Только через полчаса я ответила.

Ты увидишь перед собой беременную женщину в синем платье.

Возможно, это был не вполне изящный способ сообщить тебе новость. Ответа я не дождалась. Но весь оставшийся день, конечно, один вопрос не выходил у меня из головы: о чем ты сейчас думаешь? Расстроился или, наоборот, рад за меня? Будешь избегать меня на вечеринке или станешь нарочно искать общения?

– Что с тобой сегодня творится? – спросил Даррен, трогая меня за плечо. – Зову тебя, зову, уже четыре раза окликнул, а ты словно в облаках витаешь. Застегнуть тебе платье?

– Извини, – отозвалась я, – задумалась, вспомнила колледж. Да, будь добр.

У Даррена есть один пунктик: он обожает застегивать на мне платья. Считает, что в этом действе, в акте одевания близкого человека, есть что-то особенно интимное. Куда более интимное, чем в акте раздевания. Говорит, что здесь проявляется не вожделение, а сама любовь.

– Галстук тебе повязать? – спросила я.

Он радостно заулыбался.

А как ты подготовился к нашей встрече? Где остановился? У друзей? Или в гостинице? Ты не дал мне возможности спросить тебя об этом.

Встреча прошла в несколько безумном ключе – ты согласен? Все старались держаться поближе к своим мужьям и женам. Несколько барышень, включая меня, щеголяли дорогими платьями свободного покроя для беременных. А мне вспомнился «Блумингдейл» – там, много лет назад, я ловила на нас с тобой такие же ревнивые взгляды. На встрече выпускников женщины смотрели на меня с завистью. Как же, подцепила успешного мужа, жду ребенка. И какая разница, что все мы учились в престижном университете Лиги плюща, что женщины у нас обрели профессии юристов и врачей, драматургов и банкиров, советников и преподавателей, – все они, подходя ко мне, задавали одни и те же вопросы: о ребенке и о том, как мне живется в браке. И ни одна не спросила, где я работаю, чем занималась после получения диплома. Ни одной не было дела до того, что меня недавно повысили в должности, назначили заместителем продюсера, что сейчас я занимаюсь разработкой собственного шоу под названием «На ракете сквозь время», которое помогает детишкам освоить историю, понять, как прошлое влияет на настоящее. Нет, все вопросы ограничивались примерно такими: «Когда собираешься рожать?», «Уже известно, мальчик или девочка?», «Вы с ним давно женаты?», «Где познакомились?». Я бы не удивилась, если бы узнала, что добрая половина незамужних женщин, с которыми я разговаривала, нынче же летом поедут отдыхать в съемные домики Хэмптонса. Я подумала, что разумнее всего поступили те мои сокурсницы, которых здесь нет.

А потом я увидела тебя. Ты стоял по другую сторону палатки, разговаривал с женщиной, и ее ладонь лежала у тебя на руке. Ты что-то сказал ей, она улыбнулась в ответ. Ты засмеялся. И вдруг ни с того ни с сего меня затошнило.

– Мне нужно на свежий воздух, – шепнула я Даррену, который отыскал в толпе очередного инвестиционного банкира и обсуждал с ним профессиональные проблемы.

– Да что ты? – испуганно сказал он. – Тебе плохо?

– Слегка подташнивает. Скоро пройдет.

Период утренней тошноты, свойственной всем беременным, прошел у меня несколько недель назад. Даррен привык наблюдать, как меня полоскает, но все равно ощущение для обоих было не из приятных.

– Ты уверена?

– Совершенно, – ответила я и двинулась к выходу из палатки.

Оказавшись снаружи, я слегка отдышалась и повернулась, собираясь идти обратно. Стенки палатки были прозрачные и не скрывали происходящего внутри. Но я никак не могла отыскать тебя, а давешняя женщина уже разговаривала с кем-то еще, все так же положив ладонь на руку собеседника. Это зрелище помогло мне гораздо больше, чем свежий воздух. Тошноту как рукой сняло.

Я уже хотела возвращаться к Даррену, как кто-то коснулся моего плеча. Это был, конечно же, ты.

– Люси, – произнес ты.

– Гейб… Привет.

Плечо, которого ты коснулся, пошло мурашками.

– Красивое платье, – сказал ты.

Как-то раз Даррен заметил: под подобными фразами мужчина подразумевает, что женщина в этом платье выглядит обольстительно. Но я никогда не понимала, прав он или нет. Надо было спросить, что именно ты имел в виду.

– Спасибо. У тебя рубашка тоже красивая.

На твоих щеках появились ямочки.

– Глазам не могу поверить… Ты нисколько не изменилась.

Я повернулась к тебе боком и натянула переднюю часть платья, чтобы оно прильнуло к телу.

– А так?

Твои глаза на мгновение округлились, ты улыбнулся:

– А так… это…

– Именно, – сказала я, – это ребенок.

Живот был еще не очень большой, всего четыре месяца. Но обычные свои наряды носить я уже не могла. Пришлось покупать новое платье.

– Что ж, поздравляю, Люси. Я очень рад за тебя.

– Спасибо. – Я отпустила платье. – А ты как, что новенького?

Улыбка исчезла, ты пожал плечами:

– Странное чувство всегда, когда возвращаешься в Нью-Йорк. Словно в фильме «Назад в будущее». Я вернулся в мир, который шагнул далеко вперед, пока я не смотрел на него. – Он снова опустил взгляд на мой живот.

– Твой мир тоже изменился.

Ты покачал головой:

– Никак не могу это объяснить. Да, мой мир изменился, но мой Нью-Йорк… Все время кажется, что он должен оставаться таким же, каким был. Что все должно быть так, как в день, когда я покинул его, словно детская спальня, когда заходишь в нее уже взрослым. – Ты вдруг замолчал, потом продолжил: – Наверное, думаешь, что я несу чушь.

– Нет, почему. Вовсе не чушь. Изменилось место, где ты чувствовал себя в безопасности.

– Да, – сказал ты, не отрывая взгляда от моего живота. – Да… – повторил ты. – Наверное, мне надо идти. Очень рад был повидаться с тобой, Люси. Удачи тебе. Я очень рад за тебя, честное слово.

Быстрым шагом ты направился к бару, устроенному рядом с солнечными часами.

Мне хотелось окликнуть тебя, сказать, чтобы не уходил так скоро. Хотелось поговорить еще, расспросить, понять, что ты чувствовал в ту минуту, услышать, чем ты живешь, что делаешь. Хотелось, чтобы ты снова притронулся ко мне, вызвав мурашки на коже.

Но ты правильно сделал, что ушел. Продолжать разговор не было смысла, это не привело бы ни к чему хорошему. Я молча вернулась к Даррену.

– Как ты, радость моя? – спросил он.

– Гораздо лучше, – ответила я и положила голову ему на плечо.

Он продолжил свою беседу и, не прерывая ее, обнял меня за талию и поцеловал в макушку.

Мурашки по телу не побежали, но все равно было приятно.

Глава 51

Живя с тобой, живя с Дарреном, продолжая работать, я усвоила одну истину: мне следует любой ценой избегать всяческих сюрпризов. Подготовившись, я гораздо легче справляюсь с острой ситуацией. Меня не покидает мысль о том, что, будь я в курсе твоего отъезда, знай заранее о твоих переговорах насчет работы в «Ассошиэйтед пресс», я бы гораздо легче перенесла разлуку. Но она явилась для меня полной неожиданностью, и… и поэтому мне было так тяжело. Вот почему мы с Дарреном решили заблаговременно узнать, кого ждем: мальчика или девочку. Мне хотелось определенности, чтобы суметь подготовиться. Через несколько недель после встречи выпускников мы узнали, что у нас родится девочка. Сообщать персонально всем интересующимся я не стала. Кто захочет, увидит в «Фейсбуке».

Из-за нелюбви ко всяким сюрпризам я стала читать книги – уж и не знаю, сколько я их перечитала, – о разных способах рожать детей, о том, чего можно ожидать, какие неожиданности могут застигнуть врасплох. Я надеялась, что, во-первых, это поможет мне подготовиться, а во-вторых, прекратятся ночные кошмары, в которых я рожала в самых немыслимых условиях – в метро, в офисе, в такси. А еще приснилось, что ребенок во время родов рвет мое тело пополам, как в фильме «Чужой». По совету врача я составила план родов, прекрасно понимая, что у ребенка, возможно, есть собственный план рождения, в который он меня точно не посвятит.

Схватки начались вечером, после того, как мы отобедали в кафе «Хайтс». Я съела бургер… нет, половину бургера, если быть точной, потому что у меня в желудке тогда для еды почти не оставалось места. Ребенок должен был родиться через два дня, двадцать первого ноября. И Даррен сказал, что нам надо чаще куда-нибудь выходить, пусть даже ради половины бургера, и прогуливаться пешком от дома до ресторана и обратно. К тому времени мы все подсчитали. Выбрали имя Виолетта – в честь бабушки Даррена, которая скончалась, когда ему было шестнадцать лет. Имя мне очень понравилось – красиво звучало, напоминало цветок, а также означало цвет. И уменьшительная форма приятная – Ви. Второе имя тоже придумали – Энн, в честь моей двоюродной бабушки. Виолетта Энн Максвелл. Мне очень нравилось.

Так вот, после ресторана, когда мы пешком возвращались домой и плащ едва прикрывал мой живот, я вдруг почувствовала, что трусы у меня стали подозрительно влажными. Или тебе это неинтересно? Вообще, не все ли тебе равно, что я чувствовала в вечер рождения Виолетты? Если скажешь «замолчи», я замолчу. Только дай знак, намекни. Нет? Хорошо.

Помню, в голове пронеслась мысль: «Неужели? Сейчас?» В числе моих скромных задач во время беременности стояло и испытание «мокрых трусов». И пройти его следовало «без ошибок» – мы часто потом повторяли эту фразу Виолетте, когда учили ее пользоваться горшком. Кейт, например, приходилось менять трусики чуть ли не после каждого чиха. И я очень надеялась, что со мной этого не случится. Но когда до нашего дома оставался один квартал, жидкость пошла уже струей, и я наконец поняла, в чем дело.

Я обернулась к Даррену:

– Кажется, у меня воды отходят.

Он застыл как вкопанный:

– Правда? – В глазах его было неподдельное волнение. – Погоди, тебе кажется или ты уверена?

– Кажется, уверена.

Он засмеялся, обнял меня и поцеловал:

– Идти сможешь? Как себя чувствуешь? Может, вызвать врача? Сейчас же, а?

Хотя мне было очень тревожно – я не знала, что меня ждет, а мои ноги намокли и совсем замерзли, я сказала, что уж квартал до нашего дома как-нибудь прошагаю, а врача вызовем, когда доберемся. Всю дорогу он держал меня за руку и что-то быстро говорил, быстрей, чем обычно, кажется, решал, кому надо позвонить и что не забыть взять с собой, когда поедем в больницу. «Зарядку для мобильника! Ноутбук! Айпод и колонки!» Он заранее заготовил список, что мы с ним будем слушать на каждой стадии схваток и родов. Я, впрочем, не была уверена, что мне захочется слушать хоть что-нибудь из списка, но главное, он был чем-то занят, возился, делал приготовления.

Мы сидели дома, ждали, пытались смотреть фильм, который я совсем не запомнила, как вдруг начались схватки. Мы вызвали такси и помчались в больницу. Через двенадцать часов родилась Виолетта. Она была настоящая красавица, сущий ангел, с темными волосиками и темными глазками и такими длинными ресничками, каких я у новорожденных ни разу не видывала.

У Даррена есть еще один пунктик: он считает, что все новорожденные всех его друзей – и тройня Джея с Ванессой не исключение – похожи либо на Уинстона Черчилля, либо на мистера Магу[13]. Он до сих пор время от времени открывает ноутбук, показывает мне фотографию ребенка своих знакомых в «Фейсбуке» и спрашивает: «Черчилль или Магу?» И честное слово, они действительно всегда очень похожи либо на одного, либо на другого.

Когда нашу Виолетту помыли, одели, завернули плотным конвертиком, с полосатым чепчиком на головке, и медсестра вручила ее мне, я посмотрела на Даррена:

– Черчилль или Магу?

– Послушай, мне кажется, это первый ребенок за всю историю человечества, который не похож ни на того, ни на другого. Знаешь, на кого она похожа? На тебя! Надо же, повезло девчонке.

Он скинул туфли и залез ко мне в постель, и мы все трое прижались друг к другу. В эту минуту я испытала настоящее благоговение перед чудом, которое сотворили мы с Дарреном. Тем более что девочка похожа на меня, и я благословляла законы биологии, благодаря которым стало возможно такое счастье.

– Люблю тебя, – сказала я.

– Люблю вас обеих, – отозвался Даррен.

Я хочу, чтобы ты понял: я очень, по-настоящему люблю Даррена. Пусть наше чувство и несовершенно, но оно есть, и это истинная любовь.

Глава 52

Когда я обручилась с Дарреном, мне показалось, что я вступила в некий клуб, членство в котором насчитывает десятилетия, столетия, тысячелетия: Женский клуб невест. Примерно то же самое чувство охватило меня на свадьбе, словно Женский клуб жен очень укрепился, стоило мне надеть подвенечное платье, подойти к алтарю и сказать: «Да». И еще раз я испытала подобное, ни с чем не сравнимое чувство членства в особом клубе, когда родила ребенка. Женский мир для меня словно разделился на две половины: тех, у кого есть дети, и тех, у кого их нет. На Матерей и Бездетных.

Но даже в этом клубе было свое подмножество: Мамы, которые взывали к помощи Господа, и Мамы-спецы, помещающие в «Фейсбуке» фотографии детишек, одетых в девственно-чистые наряды, сладко спящих на сатиновых подушках и с подписями типа: «Мне снится папа».

К этой породе мам я не относилась. И до сих пор не отношусь. Никогда такой не стану.

Вступить-то я в Клуб мам вступила – пришлось, тут уж никуда не денешься, – но день, когда мы с Виолеттой были чистенькие, накормлены и спали больше пяти часов в сутки, я считала удачным. Мне полагался трехмесячный декретный отпуск, но к концу второго месяца я уже совершенно измоталась и выдохлась. Сказка под названием «Сижу дома с ребенком» оказалась совсем не сказкой.

Минимум раз в день звонила Кейт: спросить, как дела, и узнать, не нужно ли мне чего, хотя ее помощь исчерпывалась двухминутной болтовней по телефону. Полгода назад она родила дочь Викторию, и в ее фирме к материнству относились очень благородно и великодушно – на работу она вышла совсем недавно, зато пахала как сумасшедшая, стараясь всем доказать, что она отнюдь не хочет посвятить свою жизнь только детям.

– Скоро будет полегче, – утешала она меня. – Вот увидишь.

Но, увы, легче не становилось.

Я продолжала кормить Виолетту грудью, а ела она почти непрерывно, день и ночь. Во всяком случае, так мне казалось. Бывали дни, когда я даже рубашку не надевала, не до этого было. И еще я столкнулась с проблемой, которую назвала «Система уровней фекальных отправлений». Первый уровень – еще туда-сюда, терпимо. Уровень второй – это полный подгузник. Уровень третий – когда течет через щели подгузника по ногам. Четвертый уровень – расползается по спине. И самый страшный – пятый, когда весь ребенок с головы до ног перемазан фекалиями. Тут уже без ванны никак не обойтись. Да и мне, чаще всего, надо менять одежду. В случаях с третьим, четвертым и пятым уровнем я выбрасывала столько ползунков, что на бедную девочку не оставалось что надеть.

Тем не менее Виолетта не остановилась на достигнутом и однажды ухитрилась дойти до следующего фекального уровня, шестого. Утро началось прекрасно. Доченька была чистенькая, я тоже, мы с ней только что перекусили – правда, за последние несколько дней я вряд ли спала больше трех часов в сутки. Стояла жуткая жара, и на Виолетте были только ползунки и маечка. Дочь моя уже начала улыбаться, и, когда она это делала, я таяла от счастья.

Словом, день выдался на славу, и я решила приготовить настоящий обед, а за последние два месяца такое случалось со мной не более двух раз. Я усадила Виолетту в детское креслице, оно качалось и успокаивало ее. Потом разморозила куски курицы и стала обваливать их в сухарях. Работало радио, передавали песенки шестидесятых годов, которые напомнили мне об отце, и я стала подпевать – как раз звучала песня «My Girl». Руки мои были в яйце и панировочных сухарях, настроение прекрасное. И вдруг Виолетта расплакалась.

Я обернулась к ней и обмерла. Да это уже самый настоящий шестой уровень, такого ужаса еще не было! Может, все из-за качающегося креслица, или из-за позы, в которой она сидела, или оттого, что на ней было так мало одежды, ползунки да маечка, но не только ее ножки испачкались в какашках, а также ручки… и волосы тоже. Я чуть не задохнулась от неожиданности, но быстро ополоснула руки и подняла дочь с креслица. Она замахала ручками, и какашки попали мне на лицо, на рубашку и на руки. А потом ее вырвало. На мою прическу. Она продолжала кричать, закричала и я.

В таком состоянии нас обнаружил Даррен.

– Люси! – донесся его крик от входной двери. – Что там у вас? И почему Виолетта…

И тут он добрался до кухни.

– О господи! – воскликнул мой муж. Он бросил портфель на пол и скинул пиджак. – Да это просто агрегат для производства какашек. Давайте обе скорее в душ.

Я судорожно вздохнула:

– Разденься сначала. Ты же не хочешь изгадить костюм. Она у нас не только какашки производит. Блюет тоже будь здоров.

– Вот черт! – Он расстегнул рубашку и бросил ее на пиджак. – Интересно, как бы назвать эту сцену? «Голый мужик спасает жену от обгадившегося ребенка»?

Я посмеялась и предложила свой вариант: «Голый мужик с обгадившимся ребенком занимается тем, чем жена – днем и ночью».

– Ты серьезно? Неужели это случается так часто?

Он наконец разделся до трусов и взял у меня Виолетту.

– Надо же, какая толстенькая, – сказал он, держа ее за подмышки.

– Ну, шестой уровень бывает не часто, – просветила я его, – а вот пятый частенько.

– О чем это ты?

Мы втроем уже шагали к большой ванной комнате, где имелись и ванна, и душ. В ванну мы поставили пластмассовую детскую ванночку. К нам присоединилась и Энни, которая ничего не понимала и потому отчаянно лаяла.

Даррен набирал воду в ванночку, я разделась и залезла в душ, Энни успокоилась и улеглась на коврике. Окутанная паром под струей горячей воды, я пыталась растолковать Даррену свою «Систему уровней фекальных отправлений». Покончив с этим, сообщила, что после декретного отпуска хочу вернуться на работу. Не просто хочу – мне это необходимо. Этот разговор у нас с ним возникал периодически, начиная с последних недель беременности, но окончательное решение я все откладывала – считала, что в ситуации слишком много переменных, много такого, чего я не знаю. Впрочем, я уже знала, чего хочет Даррен.

– А я думал, мы уже все обсудили, – сказал он.

– Да, обсудили, – ответила я, поливая шампунем заблеванную голову. – Но теперь надо переобсудить.

– Но мне показалось, что ты согласилась… что с тобой Виолетте будет гораздо лучше, чем с чужой женщиной. Кто о ней позаботится лучше тебя?

Я сунула голову под струю:

– Скажу тебе откровенно, Даррен, мне кажется, ты неправ. И это еще далеко не вся проблема. Я много думала. Мой дедушка когда-то говаривал: «Кто может, тот делает». Он имел в виду эстафету ответственности. Если можешь помочь кому-то, если способен сделать доброе дело, принести пользу, значит не должен сидеть сложа руки. И я способна на это. Я могу внести вклад в нашу жизнь, гораздо больший, чем сидя с Виолеттой дома. В день Одиннадцатого сентября я дала себе слово прожить свою жизнь так, чтобы от меня была какая-то отдача. И я хочу так жить. Я без этого не могу.

– Неужели тебе не нравится сидеть с Виолеттой дома? – Даррен будто не слышал ни словечка из всего сказанного.

– Почему? Нравится. У нас бывают удивительные минуты. Но еще больше мне нравится быть заместителем продюсера. Я очень люблю создавать телепередачи. Последние пять лет я работала как вол, и у меня хорошо получалось. А здесь у меня получается плохо.

– Опыт приходит не сразу, – сказал он, отправляя грязные ползунки и маечку в мусорное ведро. – Не могу поверить, что ты считаешь свою работу более важным делом, чем твоя дочь.

Я уже едва сдерживалась, очень хотелось пнуть что-нибудь, разбить. Или расплакаться. Или пнуть и расплакаться. Я в последний раз ополоснула голову и выключила душ.

– Конечно, я так не считаю, – возразила я, закутываясь в махровое полотенце. – Но мое собственное счастье для меня не пустой звук. И если я буду сидеть дома, если к этому сведется вся моя жизнь, мне будет обидно. Я стану на нее злиться. И на тебя тоже.

– Кажется, писает, как думаешь? – спросил он, опуская Виолетту в ванночку.

– И это бывает, – ответила я, становясь на колени и принимая у него дочку.

– Многие женщины мечтают о такой возможности. Зачем тебе работать? Я зарабатываю достаточно. Я и работаю для того, чтобы тебе не нужно было работать.

– Нет, – возразила я, намыливая шампунем голову Виолетты, – ты работаешь, потому что любишь свою работу. Ты любишь зарабатывать, любишь, когда люди уважают тебя за это. Любишь получать по максимуму при заключении крупной сделки.

– Но это не единственное…

– И тебе нравится быть кормильцем семьи, – перебила я. – Мне это очень понятно. Тебе нравится о нас заботиться. И я ценю это, честное слово. Но не делай вид, что ты работаешь только для того, чтобы мне не нужно было работать. Ты работаешь, потому что тебе от этого хорошо, ты получаешь удовольствие от работы. И мне моя работа приносит удовлетворение, мне хорошо на работе.

Даррен молчал. Я подняла голову, посмотрела на него, и мне показалось, что он смотрит на меня оценивающе.

– Тебе захотелось бы бросить свою работу? – спросила я. – Сидеть с Виолеттой каждый день, и каждую ночь тоже, в отрыве от общества? Да, она удивительное создание, мы с тобой любим ее. Но ты бы захотел этого?

– Это неразумно с финансовой точки зрения, – ответил он, пока я отмывала спинку Виолетты мочалкой в виде уточки.

– Мой вопрос не об этом.

– Это нелепый вопрос. На твою зарплату не проживешь.

– А ты представь, – процедила я сквозь зубы, – представь, что с финансовой точки зрения было бы все в порядке. Представь, что мы могли бы прожить на мою зарплату. Что у тебя было бы все. Был бы ты доволен? Захотел бы поменяться со мной ролями?

– Но многие жены моих сослуживцев… – начал он.

– Я не жена твоего сослуживца! – отрезала я. – Я – это я. И ты не ответил на вопрос. Повторяю, ты бы захотел бросить работу и сидеть целыми днями дома? Хотя бы теоретически, а?

Виолетта была уже чистой, я вынула ее из ванночки. Она все плакала, пока я не запеленала ее в ярко-розовое полотенчико с капюшоном, к которому были пришиты заячьи ушки. И хвостик тоже имелся.

– Не такой я себе представлял нашу жизнь, – промычал Даррен. – Не этого я хотел.

Я посмотрела ему в глаза, прижимая дочку к груди. Глаза мои наполнились слезами, и я не смогла остановить их.

– Я тоже не этого хотела.

Он открыл рот, но, похоже, не знал, что сказать.

А я на него больше не смотрела. И не сказала больше ни слова. Насухо вытерла Виолетту и понесла ее в детскую, надела новые ползунки, а сверху – полосатую пижамку.

– Ну как, – спросила я дочку, – теперь лучше?

Она улыбнулась и что-то пролепетала. А я вытерла слезы с заплаканных щек пеленкой.

За спиной послышались тихие шаги Даррена; он вошел в комнату.

– Нет, – сказал он, – не захотел бы. Не захотел бы бросать работу и каждый день сидеть дома с ребенком.

Я кивнула, прижимаясь губами к головке Виолетты, ощущая тепло ее тельца на груди, черпая из нее силу, ради нее же. Ей нужна была мать, которая сумела бы себя защитить, которая не страшилась бы идти к своей цели. Я должна стать примером для Виолетты.

– Теперь ты меня понимаешь. – (Он подошел и обнял меня за плечи.) – Мне очень жаль, что я не похожа на всех этих женщин, жен твоих коллег. Мне жаль, что, сидя дома с ребенком, я не буду счастлива. Но такова уж я есть. Мне необходимо работать.

– Молчи, молчи, – сказал он. – Не надо просить прощения за то, что ты такая, какая есть. Это я должен просить у тебя прощения.

Мне хотелось спросить: «За что?» Хотелось убедиться, что это не уловка, лишь бы я сейчас успокоилась. Но…

– Извинение принято, – сказала я.

И только теперь, оглядываясь назад, я вижу, что просить-то прощения он просил, но искренностью в словах и не пахло. Он просто понял, что в ту минуту ему лучше поступить именно так.

Следующий день мы посвятили поискам няньки. И где-то через месяц я вышла на работу. Я, конечно, очень скучала по Виолетте, гораздо сильнее, чем предполагала. Но благодарила судьбу за то, что она послала мне Даррена. И за то, что у нас есть альтернатива, что мы в состоянии нанять кого-нибудь в помощь, когда она нам позарез нужна. И за то, что Даррен действительно желал мне счастья.

Глава 53

Есть в моей жизни мгновения, которые я могу вспомнить так ясно и живо, словно снова оказалась в прошлом, словно память моя ожила и я способна слово в слово повторить все, что было тогда сказано, а есть такие полосы, дни и недели, которые кажутся одной неразличимой массой. Месяцы, когда я вернулась на работу, а Виолетта была еще совсем маленькой, слились в моей памяти в одно расплывшееся пятно. Я мало спала, работала сразу над двумя новыми передачами; не отходя от сценариев, сцеживала молоко из груди и старалась как можно больше свободного времени проводить с Виолеттой. В «Фейсбук» заглядывала, только чтобы отметиться фотографиями пяти-, шести- и семимесячного ребенка. Поэтому твоих фотографий с Алиной я не видела. Развитие ваших отношений прошло мимо меня. Не будь я так занята, обратила бы внимание, что со встречи выпускников мы с тобой вообще не общались, но мне было не до того. Психологически я вернулась в то состояние, в котором ты не играл большой роли, в котором я пребывала до того, как ты позвонил утром в день моего бракосочетания.

И вот однажды я поместила в «Фейсбуке» фотографию восьмимесячной Виолетты, после чего листала ленту новостей, ставила «лайки» фотографиям Джулии о ее путешествии в Амстердам и вдруг увидела сердечко. Я открыла уведомление и прочитала: «Габриель Сэмсон обручился с Алиной Александровой». Внизу было фото: ты стоишь, обнимая за талию очень красивую женщину с золотисто-каштановыми волосами, широко поставленными карими глазами и широченной улыбкой. Сердце мое сжалось. «Тебе-то что до этого? – сказала я себе. – Ты замужем, у тебя ребенок, ты больше года его не видела, и четыре с лишним года он вообще тебе не принадлежал». Но все-таки меня это касалось. Мне было не все равно. На фотографии я увидела свое «это могло случиться». Увидела дорогу, по которой не пошла.

Целый час я сидела за компьютером и рассматривала твои фотографии: вы с ней вдвоем на отдыхе в Хорватии. Я в Хорватии никогда не была. Потом – вы с ней в Китае, стоите на Великой Китайской стене. И в Египте, ты танцуешь со своей Алиной, на ней юбка, в которой исполняют танец живота, из ярко-красного шифона с серебряными монетами. Меня удивило, как сильно я все-таки ревновала, как я завидовала этой жизни. Мне самой хотелось залезть на Великую Китайскую стену и исполнить танец живота в Египте.

Ты снова жил в Багдаде, она, похоже, там же, вы оба работали в газете «Гардиан». Я вышла на сайт газеты и прочла все до единой статьи, которые она написала. Потом набрала ее имя и прочитала о ней в Википедии. Потом узнала, что в Википедии есть и твоя страница. И ваши страницы теперь связывала новая информация, добавленная совсем недавно, – о вашей помолвке.

Я вбила в поисковик свое имя – оказалось, моей страницы в Википедии нет. И страницы Даррена тоже. Потом заплакала Виолетта, и я отошла от компьютера. Но чуть позже в тот же день отправила тебе коротенькое послание:

Поздравляю!

Ответа не получила.

Глава 54

В сентябре я все еще жила словно в тумане после того, как намучилась с Виолеттой, но жизнь потихоньку входила в нормальную колею. По ночам доченька наконец стала спать хорошо, и последнюю неделю августа мы всей семьей провели в Уэстхемптон-Бич – сняли там домик. Виолетте очень понравилось купаться в бассейне, мы обмазывали ее солнцезащитным кремом, опускали в ванночку, к которой крепился козырек от солнца, и она болталась в воде, как поплавок, а мы в это время плавали рядом. В общем, хорошо было, как в раю.

– А тебе здесь понравилось, – заметил Даррен, глядя, как плещется Виолетта.

Мы сидели на ступеньках бассейна в самой мелкой его части с бокалами холодного шардоне.

– Тебе, похоже, тоже. – Я положила голову ему на плечо.

– Да, – сказал он. – Надо бы купить здесь что-нибудь свое.

– А что, когда-нибудь купим, – согласилась я. – Хотя и сейчас меня все устраивает, на пару летних недель можно и снимать дом.

– Когда-нибудь, – повторил он. – Между прочим, этот пункт есть у меня в списке, помнишь?

У меня такого пункта не было.

– Конечно, – ответила я. – Давненько мы ничего не вычеркивали.

Он покачал головой:

– Почему? В этом году мы стали родителями. Оба можем вычеркнуть.

– Верно, – засмеялась я. – Беру свои слова назад. Со списками у нас все идет потрясающе.

– Да, – подтвердил он и поцеловал меня, а Виолетта радостно обрызгала нас водой.

Об этом я размышляла в то утро в метро: вспоминала неделю в Уэстхемптоне, бассейн и наш замечательный отдых. Потом подняла голову. Мужчина напротив читал «Нью-Йорк таймс». На странице, обращенной ко мне, я увидела название статьи: «Из отеля „Раббл“ в Пакистане извлечено еще несколько тел». Я сразу подумала о тебе. Где ты сейчас? В Пакистане? В последнем сообщении говорилось, что ты в Багдаде, но может, переехал? Могло ли случиться, что ты остановился в этой гостинице?

Оставшийся путь до работы я едва дышала. В офисе сразу залезла в «Фейсбук» на твою страничку и увидела ту самую статью в «Ассошиэйтед пресс», про гостиницу. Людей, погибших от взрыва, ты знал лично, но тебя там не было. Ты все еще работал в Ираке.

– Ох, слава богу! – прошептала я.

Потом прокрутила твою страничку, мне было очень интересно, что ты поделывал все это время. В глаза бросилось изображение маленького разбитого сердечка. Вы с Алиной порвали отношения. Но почему? Что у вас случилось? Честное слово, мне стало не по себе. Все-таки очень хотелось, чтобы ты был счастлив. На мгновение мелькнула мысль позвонить тебе, но я не решилась.

День прошел своим чередом, потом неделя, месяц, но я все время возвращалась мыслями к тебе, гораздо чаще, чем после рождения Виолетты. Следила за публикациями твоих фотографий. Думала, не собираешься ли ты в ближайшее время приехать в Нью-Йорк, а если приедешь, дашь ли мне об этом знать?

Глава 55

Порой бывает так, что обычный день преображается и становится экстраординарным, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Так и случилось в январскую пятницу. Я сидела дома, работала, слушала лепет Виолетты, общающейся с нянькой, отвечала на письма из офиса. Виолетте уже исполнился год и два месяца, она начала говорить, правда, знала всего несколько слов, но это не мешало ей в стремлении объяснить нам все тайны мироздания. Во всяком случае, нам с Дарреном так казалось, когда она несла бессмыслицу по нескольку минут подряд.

Няня Мария отвечала ей на испанском – это была идея Даррена, попробовать вырастить дочь двуязычной. Я сказала, что хорошо бы и на одном языке научилась разговаривать, но он был непоколебим, и я махнула рукой. И все же попросила Марию читать книги по-английски, вдобавок носила дочь в музыкальные классы, в игровые группы и на чтение вслух в местной библиотеке. Мне казалось, это вполне справедливый компромисс. Кстати, Виолетта так и не освоила испанский, кроме отдельных слов: hola, adios, por favor и gracias[14], пока не стала смотреть мультик «Даша-следопыт». Вот она, волшебная сила телевизора! Другим детишкам запрещали смотреть все подряд, но Виолетта изучала все мои передачи, а вдобавок и некоторые викторины. Она стала моей личной фокус-группой в количестве одного человека: было очень интересно наблюдать, что именно привлекает ее внимание, какую передачу она воспринимает, какую нет. Я втайне дрожала, когда она, не отрываясь от экрана, смотрела «На ракете сквозь время». А на «Гийоме» она встала и вышла из комнаты. Лично я терпеть не могу эту передачу. Кейт тоже жалуется, что ее Викторию «Гийом» может научить только хныканью и жалобам. Думаю, она права.

Я писала ответ на запрос по поводу бюджета очередной серии «Всей Галактики», справилась наполовину, когда в компьютере прозвенело: пришло письмо. От тебя.

Привет, Люси,

прости, что давно не писал. Очень давно. Кажется, прошла целая вечность. Завтра я буду в Нью-Йорке по пути в Вашингтон на инаугурацию. Не могу пропустить такое событие. Просто невероятно, мы выбрали в президенты первого афроамериканца! Все здесь у нас в экстазе. Мне кажется, избрание Обамы очень много значит для нашей страны – новый курс приведет к тому, что мир станет лучше, добрее. В общем, я бы очень хотел повидаться с тобой. Буду рад, если сможешь завтра днем выпить со мной кофе.

Гейб

Я не могла поверить глазам. Даже отвечать сразу не стала. Держалась до самого вечера, потом как бы невзначай обмолвилась Даррену о твоем приезде.

– Неужели ты все еще с ним общаешься? – спросил он, искренне удивленный.

– Нет, – покачала я головой, – мы не виделись и не общались со встречи выпускников. И вдруг он присылает письмо.

Даррен расстегнул воротник:

– Послушай, можно попросить тебя об одном одолжении?

Я замерла. Неужели попросит никуда не ходить?

– О каком?

– Не могла бы ты прихватить с собой Виолетту?

Слегка ошарашенная, я даже присела:

– Ты мне не доверяешь?

Даррен глубоко вдохнул:

– Доверяю. Тебе доверяю. Ему – нет. Я не знаю, зачем он хочет видеть тебя. И я считаю, что тебе стоит взять с собой Виолетту.

Я кивнула. Я понимала, если откажусь, Даррен может подумать бог знает что. А мне очень этого не хотелось.

– Конечно. Возьму с собой Виолетту. Но мне кажется, ты зря волнуешься, просто старый знакомый хочет встретиться, поболтать.

Уже поздно вечером я написала ответ:

Рада получить от тебя весточку. 3 часа дня в Бруклин-Хайтс устроит? Там есть кафе «Старбакс», на Монтагю-стрит.

Про Виолетту ничего не сказала.

Ответ пришел мгновенно.

Отлично.

У нас был план.

На следующий день я одела Виолетту в детские джинсы, сапожки и серый свитер с розовым сердечком на груди. В волосы вплела розовый бантик. Сама оделась почти так же, правда, мой свитер был коричневый и без сердечка. Да и без бантика обошлась.

Застегнув поплотнее зимние куртки, мы отправились на встречу. Даррен в это время занимался в спортзале.

Сквозь стеклянную дверь кафе я разглядела тебя. Опустив голову, ты сидел за столиком и что-то читал на экране смартфона. Я пристроила прогулочную коляску у входа, подхватила Виолетту на бедро и открыла дверь. Ты поднял голову.

– Привет, Люси, – произнес ты. – Привет…

– Виолетта, – подсказала я. – Виолетта, познакомься, это мамин друг, его зовут Гейб. Гейб, это моя дочка.

– Пливет-пливет, – сказала Виолетта.

Это слово она и мне, и Даррену неизвестно почему произносила всегда дважды.

– Вот это да, – сказал ты, вставая. – Вы с ней как две капли воды.

Неужели сходство именно со мной – а не с Дарреном – сделало Виолетту для тебя более… привлекательной, что ли? Приемлемой? Симпатичной?

Похоже, Виолетте дядя понравился, она протянула к тебе ручонки, и ты взял ее к себе.

– Пливет-пливет, – повторила она и похлопала тебя по щекам.

– Пливет-пливет, – отозвался ты.

Потом свободной рукой обнял меня:

– Так давно не виделись. Я рад, что ты пришла.

Я забрала Виолетту, и мы сели друг напротив друга. Я положила на столик картонные книжки, несколько кубиков, и Виолетта принялась играть.

– У тебя возникли проблемы с невестой? Я читала в «Фейсбуке».

Я не знала, сколько у нас времени, и мне хотелось расспросить о твоих делах. Потому что Даррен прав: для этой встречи у нас не было особого повода, тем более после такого долгого перерыва.

– Привыкаю потихоньку, – засмеялся ты.

Я пожала плечами и нагнулась, чтобы поднять книжку, сброшенную Виолеттой на пол.

– Небось хочешь знать, что случилось, – сказал ты.

– Только если сам пожелаешь рассказать.

Ты рассказал про Алину – ее пригласили на работу в федеральном округе Колумбия, и вы оба поняли, что карьера – штука гораздо более важная, чем ваши отношения. Ей хотелось отправиться в Колумбию, тебе – остаться за границей, и никто не мог пойти на компромисс. Разумеется, я тут же подумала о нас с тобой, о том, что ты бросил меня по той же причине.

– В общем, история двух хороших людей, судьбой предназначенных друг для друга, – сказал он.

«Интересно, уж не о нас ли ты говоришь?» – подумала я.

– Мне очень жаль.

– За-аль, – эхом повторила Виолетта еще одно известное ей словечко, глядя на нас снизу вверх.

– Ты что, клонировала саму себя? – засмеялся ты. – Отксерила? Какая чудесная девчурка!

– Ты чудесная девчурка? – спросила я Виолетту.

Она заулыбалась и захлопала в ладошки.

– А ты, я вижу, вполне счастлива, – сказал ты. – С Дарреном, с Виолеттой…

– Да, – ответила я, и это была правда.

– Я рад, что хоть кто-то из нас счастлив.

Эти слова прозвучали у тебя не саркастически, не злорадно, нет, просто задумчиво.

– Я от тебя не уходила, – напомнила я, – ты сам ушел.

– Да, знаю. Я много думал о том, какие у меня были варианты, какие я принимал решения. И почему. Как бы пошла жизнь, если бы я этого не сделал.

Ты был ужасно задумчив, словно подводил итог жизни, судил себя.

– Ты думаешь, был бы более счастлив, если бы остался? – рискнула спросить я.

– Сам не знаю, – вздохнул ты. – Бывают дни, когда я думаю, что был бы счастливей, если бы вообще не занимался фотографией. Я гордился своей профессией, считал, что делаю важное дело. Но мне было очень нелегко. Это занятие очень многое отняло у меня. Однако… Не знаю. Может, такие, как я, не бывают счастливыми. Может, я вообще не тот человек, каким себя считал.

– Мама! – сказала Виолетта.

– Виолетта! – отозвалась я.

Она снова повернулась к своим игрушкам.

– Просто мне хочется сразу много и разного, – сказал ты, глядя на мою дочь, листающую картонные страницы книжки. – Не знаю, можно ли это все совместить.

– Просто сейчас у тебя неприятности. Это пройдет.

– Да вот не проходит, – произнес ты, глядя в свою чашку. – Мне очень не хватает… тебя, нас с тобой, того, что у нас было. – Он поднял голову, посмотрел мне в глаза. – В самолете я всегда смотрю твои передачи. А когда мне страшно, я думаю о тебе. А когда грустно, мне становится жаль, что я от тебя уехал.

Сердце мое дрогнуло.

– Перестань, не надо, – сказала я, крепко прижимая к себе Виолетту.

Ты запустил пятерню в свою шевелюру:

– Прости. Забудь, что я говорил.

Я развернула Виолетту лицом к себе, приготовилась встать.

– Послушай… Я очень рада была повидаться, Гейб, но нам с Виолеттой уже пора. – (Ты кивнул.) – Надеюсь, ты найдешь все, что ищешь.

– Спасибо. – Твой голос осекся. – Я тоже.

– Скажи дяде «до свиданья», Виолетта.

– До свиданья, – сказала она и снова протянула к тебе ручонки.

Ты обнял ее, посмотрел на меня, видно было, что тебе хочется и меня обнять. Но ты передумал, опустил голову и быстро пошел прочь. Я плотно застегнула наши с Виолеттой куртки, надела ей капюшон. День выдался хмурый, но я поискала в сумочке солнечные очки. Не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел мои слезы. Как и тебе не хотелось, чтобы твои слезы увидела я.

Глава 56

В то лето мы с Дарреном отправились на свадьбу Гэвина, впервые нарядившись так, как давно уже не наряжались. Мы не виделись с ним с рождения Виолетты, а с его невестой я вообще была не знакома.

Когда я зашла в гостиную в синем платье с глубоким вырезом, Даррен даже присвистнул.

– Знойная женщина!

– Ладно, пошли уже, красавчик, – улыбнулась я.

Надо было явиться пораньше, поскольку Даррену на свадьбе выпала почетная роль шафера. Гэвин весело приветствовал нас, едва мы вошли.

– Теперь у меня есть своя бумажная куколка, – засмеялся он.

Я не вспоминала об этом много лет, но в первый день знакомства он назвал меня бумажной куколкой Даррена.

– А что это вообще значит? – спросила я.

– Да не важно, – отмахнулся Даррен и повернулся к Гэвину. – И что я должен делать, дружок?

Они уединились, а я направилась к кучке жен и подружек остальных шаферов, окруживших поднос с бокалами шампанского. Все было очень продумано. Узнаю Гэвина.

Позже, в разгар праздника, я оказалась рядом с Гэвином у барной стойки. Мы оба уже успели порядком захмелеть. Как, впрочем, и все остальные.

– Нет, ты мне скажи, – начала я, – что такое бумажная куколка?

Он засмеялся:

– Если скажу, Даррен меня убьет… но… в общем, тем летом он составил контрольный список, по пунктам, какой должна быть идеальная подруга. И ты подошла по всем параметрам. Брюнетка. Хорошо образована, закончила заведение из Лиги плюща. Живешь в Бруклине. Рост между пятью футами, двумя дюймами и пятью и пятью. Выросла на Восточном побережье. Хорошая фигура. Не помню, что там было еще, и ладно… и главное, у тебя в основном бумажная работа, вот мы и прозвали тебя…

– Бумажной куколкой, – закончила я.

– Точно!

Он чокнулся со мной. В его бокале плескался «Джонни Уокер», в моем – водка с мартини. Отпил.

Да, уж что-что, а списки Даррен составлять мастер, тут удивляться не стоило. Но почему-то любовь его ко мне вдруг показалась какой-то… мелковатой, что ли, раз он так обстоятельно все высчитывал. Моя личность свелась к списку абстрактных атрибутов, и сознавать это было неприятно.

К нам подошел Даррен.

– Говорят, у меня была бумажная работа, – сказала я ему. – И слава богу, ростом не подкачала, ни на дюйм выше, чем требуется, иначе признали бы негодной.

– Не знаешь, что искать, – не найдешь, чего хочешь, – засмеялся он. Немецкий ликер на травах, который он пил с шаферами, подействовал – обычная сдержанность Даррена испарилась. Говорить он стал громче. – Да, признаюсь, в то лето я всюду искал тебя.

– Или другую, которая подошла бы по параметрам. – Я тоже утратила способность держать себя в руках.

– Прекрати! Мне нужна была именно ты, – сказал он, обнимая меня за талию и притягивая к себе. – А этот список… он лишь помогал мне сосредоточиться на достойных женщинах.

– Достойных? – повторила я.

– Перестань, – сказал он, опрокидывая еще порцию, протянутую Гэвином. – Пошли лучше потанцуем.

Я послушно поплелась за ним, и как только мы принялись отплясывать твист – а плясали мы отвратительно, – как неожиданно расхохотались, и все мысли про чертов контрольный список испарились. Но в последнее время я много размышляла об этом. Если бы я тогда составила подобный список, не думаю, что Даррен в него бы вписался. Да и ты тоже! И если бы Даррен сделал его сейчас, вряд ли я стала бы его бумажной куколкой.

Глава 57

Я как-то читала, что в Нью-Йорке люди относятся к своим дням рождения гораздо серьезнее, чем где бы то ни было в мире. Точных данных у меня нет, я не могу сослаться на источники, и если бы кто-нибудь на работе сделал подобное заявление, я непременно попросила бы предоставить доказательства, но мне хватило единичного случая, чтобы не оспаривать это утверждение.

На мое тридцатилетие Даррен решил нас – меня, Кейт и Джулию – побаловать: спа-день в «Блиссе», а для нас двоих заказал недельную поездку в Австралию.

– У тебя же в списке есть этот пункт! – сказал он.

Слава богу, хоть на этот раз он сначала посоветовался со мной. Кстати, о наших списках обязательных дел: мы с ним успешно исполняли их пункт за пунктом. Пять месяцев назад на холостяцкой вечеринке в Майами он даже прокатился на сигвее и вычеркнул из своего списка пункт номер один.

– А как же Виолетта? – спросила я.

Ей уже было почти два с половиной годика; раньше на длинные выходные мы оставляли ее с моими или Даррена родителями, но надолго и дальше Калифорнии никогда не уезжали.

– Пусть от нас немного отдохнет, – сказал он.

Виолетта сидела на полу рядом с Энни и рисовала цветными карандашами. Она обожала это занятие, могла часами что-то черкать на бумаге. Нисколько не преувеличиваю.

– Эй, Ви! – сказал он.

– Эй, папа! – отозвалась она.

– А знаешь, что я тебе скажу? Ты целую неделю будешь жить с бабушкой и дедушкой, а мы с мамочкой кое-куда съездим!

– Дедушкой! – Глаза Виолетты радостно округлились. – Хорошо. – И она продолжила что-то разрисовывать.

– Думаю, скучать не будет, – сказал Даррен.

И мы отправились. На самолете из Нью-Йорка до Сан-Франциско. Потом – от Сан-Франциско до Гавайских островов. С Гавайев – на Фиджи. А с Фиджи – до Сиднея. Я очень не люблю летать на самолетах. Интересно, мы когда-нибудь говорили с тобой об этом? Замкнутое пространство, воздух повторного цикла, невозможность никуда выйти – все это пугает меня, особенно когда я слишком долго думаю о предстоящем полете. Поэтому Даррен и решил лететь короткими перелетами, чтобы я за это недолгое время не успела как следует испугаться. Думаю, идея очень неплохая, ведь всякий раз, когда кажется, что полет затягивается, начинаешь нервничать, а тут, глядишь, не успел оглянуться – и посадка. С тех пор я всегда стараюсь так летать. Правда, из Нью-Йорка в Тель-Авив все-таки летела прямым рейсом. Это самый быстрый способ туда добраться.

Как бы то ни было, за день до моего дня рождения мы прибыли на место, и лимузин доставил нас из аэропорта в отель «Фо сизонс».

– Я забронировал номер с гостиной и спальней, – сообщил Даррен, когда мы немножко отдохнули на заднем сиденье автомобиля.

– Как тебе не стыдно, – сказала я.

Он пожал плечами:

– Мы с тобой с самого медового месяца нигде не бывали. И кто знает, когда еще появится возможность.

Мы добрались до отеля, и я позвонила родителям.

– С Виолеттой все в порядке, – сказала мама. – У нас гостит Джейсон с Ванессой и с тройняшками. Ей очень понравился твой старый детский игровой комплекс.

Я не знала, стоит ли говорить с Виолеттой, но, прикинув, что она сейчас развлекается, решила позвонить позже.

– Ты только посмотри на это! – позвал меня Даррен из спальни.

– Мама, я скоро перезвоню. Поцелуй за меня Виолетту.

– Конечно, – ответила она.

Я отправилась в спальню и увидела на туалетном столике вазу с клубникой в шоколаде и бутылку шампанского. А на кровати лежала коробка, а в ней – дюжина роз на длинных стеблях.

– Что ты им сказал? – спросила я.

– Что у нас годовщина, – ответил он. – И попросил лучший номер.

Он поцеловал меня, и в его объятиях мне стало лучше, спокойнее. Когда я с ним, у меня такое чувство, будто я пришла наконец домой с работы и сбросила туфли на каблуке. Чувствуешь себя естественно, свободно, непринужденно.

– Я люблю тебя, – сказала я, а он тем временем скользнул рукой под мою рубашку и расстегнул лифчик.

В результате прекрасные розы валялись по всему полу.

Посреди ночи я очнулась в жутком страхе, словно забыла что-то важное. Перебрала в голове все возможное. Зарядку к мобильнику я взяла. Переходные устройства для компьютера – тоже. Лифчики и трусики. И носки. Макияж. Дезодорант. Кеды. Маме позвонила, с Виолеттой поговорила. И вдруг все поняла. Я ткнула Даррена в бок.

– Я забыла противозачаточные таблетки, – шепотом сообщила я ему, когда он уже достаточно проснулся, чтобы воспринимать слова.

– Очень хорошо, – пробормотал он. – Самое время зачать второго ребенка.

И снова заснул как убитый. Зато я – нет. Всю ночь таращилась в потолок и думала, очень ли Даррен расстроится, если я попрошу его надеть презерватив.

Стоит ли думать? Конечно, причем очень.

Лиам был зачат в Австралии.

Глава 58

Я сделала интересное открытие по теме беременности: у всех она протекает по-разному. И проявления могут быть разные, день на день не приходится. Еще мне всегда говорили, что с разными детьми беременность протекает по-разному, и это мне казалось особенно странным. Разве организм не должен каждый раз реагировать одинаково? Но оказалось, я была не права. Все мои беременности хоть немножко, но отличались друг от друга, неизменными оставались лишь страшная усталость и тошнота. А с Лиамом к усталости добавилась еще и бессонница. И вот, когда Даррен уже собирался ложиться спать, я все еще сидела одна в гостиной и смотрела «Ежедневное шоу». И вдруг увидела на экране тебя.

После очередной рекламной паузы появился Джон Стюарт.

– Спасибо, что вы с нами, – сказал он. – Сегодня вечером у нас в гостях известный фотограф. Он работает в издательстве «Ассошиэйтед пресс» и совсем недавно написал свою первую книгу под названием «Непокорные». Это иллюстрированное повествование об Арабской весне. Встречайте – Габриель Сэмсон.

Вот ты и оказался в моей гостиной, через полтора года после того, как мы расстались в кафе на Монтагю-стрит. Джон Стюарт демонстрировал странички из твоей книжки, а ты рассказывал о том, что видел, что пережил, и я не могла не почувствовать некоторую гордость за тебя. Признание, которое ты получил за свою работу, было огромным: множество наград, самых разных, и, судя по вопросам, на которые ты отвечал, отклики на твою книгу были тоже очень внушительные. По всей видимости, на следующие выходные ожидается рецензия в «Таймс», а от некоторых музеев и галерей поступили предложения об организации выставки твоих фотографий.

– Создается впечатление, что вы везде востребованы, от Лондона до Нью-Йорка, до Омахи и Небраски, – сказал Джон Стюарт. – Я бы предложил вам начать с Омахи. Там готовят потрясающие бифштексы.

Ты засмеялся в ответ:

– Я, конечно, обожаю хороший бифштекс, но пока у меня в планах Нью-Йорк. Этот город много для меня значит.

– Про жителей Нью-Йорка всякое говорят, и не всегда хорошее, – подхватил Джон. – Но все равно ребята мы неплохие. А если серьезно, бифштексу из Омахи я предпочел бы нашу нью-йоркскую пиццу, я готов ее любить каждый день.

– Абсолютно согласен, – сказал ты. – И – нью-йоркских женщин.

Интервью закончилось, но я все сидела, уставившись в экран. Да, ты был великолепен. И похоже, вполне счастлив. Я за тебя была очень рада. Правда, не давал покоя вопрос: кого ты имел в виду под «нью-йоркскими женщинами»? Меня? Или еще кого-то? Или просто так брякнул, пошутил перед камерой? Я попыталась выбросить эти мысли из головы. Но не так легко это сделать, когда в три часа ночи лежишь в постели и таращишься в потолок.

Глава 59

Бессонница – это ужасно, но с рождением Лиама стало еще хуже. До четырехмесячного возраста он ни разу не спал больше четырех часов подряд. Я превратилась в зомби. Самый надежный способ усыпить его снова – как следует покормить. И тогда у меня появлялось чуть больше времени, чтобы почитать новости в телефоне.

Второго мая, без четверти десять вечера, я как раз кормила сына, когда пикнул телефон и пришло сообщение, что вечером выступит президент с обращением к нации.

– Интересно, к чему бы это? – спросила я Лиама.

Он не ответил, сосредоточенно продолжая сосать.

Около одиннадцати Лиам уже лежал в кроватке, я читала новостные сообщения, которых было, наверное, тысячи. Без двадцати пяти двенадцать я была в гостиной, слушала президента Обаму: «Добрый вечер. Сегодня я могу сообщить американскому народу и всему миру, что Соединенные Штаты провели спецоперацию, в результате которой был уничтожен главарь „Аль-Каиды“ Усама бен Ладен, террорист, на чьей совести убийства тысяч невинных людей, мужчин, женщин и детей».

Потом я вошла в «Твиттер» и увидела твои фотографии, а также фотографии, сделанные твоими коллегами-фотокорреспондентами и запечатлевшие ликование людей у ворот Белого дома. Лично мне смерть Усамы бен Ладена особой радости не доставила, но некоторое облегчение я все-таки ощутила. Пришло чувство безопасности, словно его смерть явилась завершением некоего пазла, который с 2001 года оставался незаконченным. Думаю, ты чувствовал то же самое, поскольку оставил свой комментарий, в котором говорилось:

Мир сегодня стал лучше, чем был вчера.#Операция «Копье Нептуна».

Я видела, как у тебя на страничке появлялось все больше фотографий, отсылок к статьям, посланий от политиков и журналистов. Я открыла чат и отправила тебе сообщение.

Не могу поверить.

Понимаю. У меня чувство, что мир соскочил со своей оси.

У меня на душе было то же самое.

Глава 60

Через два месяца мне на работу позвонила Джулия. С тех пор как она ушла с телевидения и занялась книгоизданием, виделись мы с ней реже, но все же старались поддерживать связь – встречались минимум раз в два месяца. И по телефону, как всегда, говорили много. Ее жизнь сильно отличалась от моей, поскольку она до сих пор не была замужем, бегала на свидания, все еще пользуясь тем, что может ей предоставить огромный Нью-Йорк и чего я не делала уже много лет.

– Читала сегодняшний выпуск «Куда пойти в Нью-Йорке»? – спросила она.

– Ох, Джулия, уже и не помню, когда в последний раз видела эту газету.

Я развернула кресло к окну, чтобы наблюдать за происходящим на улице. У меня уже почти год был свой кабинет с окном, и мне никогда не надоедало смотреть на здания через дорогу и на бегущие внизу автомобили.

– А вот сегодня, может, и захочется. Там – статья про Гейба, ну, про твоего бывшего, Гейба. У него, оказывается, открывается фотовыставка в Челси, в галерее Джозефа Лэндиса. Я не читала ни рецензий, ни интервью с ним, но заголовок и цитаты потрясающие.

Я смотрела, как на улице остановилось такси и подобрало пожилую пару с чемоданами.

– Люси! – позвала меня Джулия.

Я пыталась понять, чего же мне сейчас хочется.

– А давай сходим? – предложила я. – Сегодня же, в обеденный перерыв. Встречаемся там, идет?

– Ладно, обед сегодня у меня отменяется, – ответила Джулия. – Значит, в полпервого?

Я заглянула в свое расписание мероприятий:

– А если в час?

– Хорошо, в час.

Мы встретились возле галереи. Несмотря на будний день, на выставку явились не только мы с Джулией. Успех твоей книги и рецензия в газете собрали довольно много любопытных. «Свет. – Прочитали мы на стене. – Ретроспективная выставка фотографий Габриеля Сэмсона».

Мы с Джулией переходили от одной фотографии к другой за группой незнакомых дамочек, которые, как и мы, воспользовались перерывом на обед. За нами брело несколько студентов Нью-Йоркского университета. В начале галереи висели фото Арабской весны, некоторые из тех, что показывал Джон Стюарт, листая твою книгу. Захватывающие, поразительные фотографии, как и все твои работы, цепляющие сразу, – как у Стива Маккарри, которым ты восхищался.

– Сколько надежды! – то и дело повторяли дамочки перед каждой фотографией. – Посмотрите, сколько надежды во взглядах.

Дошло до того, что Джулия закатила глаза и одними губами стала их передразнивать.

Но хотя она и закатывала глаза, сама то и дело повторяла: «Захватывающе! Эффектно!» И это была правда, тебе удивительно удавалось схватить переживание, найти правильный ракурс, наполнить изображения цветом, чувством, энергией.

– Говорят, этот парень крутой, – сказал за спиной студент. – Типа залезет на гору, спрячется между камней и все равно снимет, как ему хочется. Я слышал, в Ираке его здорово избили – фоткал жену не того человека.

Я вдруг поняла, что сама-то понятия не имела, почему на тебя напали в Ираке. Знала, что избили, но не более того. И после этого ты набрал меня. Надо, наверное, было расспросить тебя. Уж не потому ли ты так и не позвонил мне из Аризоны?

Продвигаясь от одной фотографии к другой, я обратила внимание, что размещены они в обратном хронологическом порядке. И благодаря этому казалось, что надежда и решимость в глазах людей растет – более ранние фотографии исполнены с гораздо большей энергией, чем поздние. Потом сопровождающий текст на стене сообщил, что мы уходим еще глубже в прошлое, когда не было ни Арабской весны, ни фотографий из твоей книги, и мы увидели снимки, сделанные в Афганистане, в Пакистане, в Ираке. Рецензии на выставку я не читала, но поняла, что все эти снимки – из книги «Непокорные». Очень интересно было сравнить фото разных стран. Дальше я увидела знакомые виды Нью-Йорка, девочку за зарешеченным окном – ту, которая вдохновила меня на создание серии «Всей Галактики», посвященной детским мечтам. Потом завернула за угол и застыла как вкопанная: вся стена передо мной была увешана моими фотографиями.

– Ничего себе, – сказала Джулия за моей спиной.

Мне двадцать четыре года, я смеюсь, запрокинув голову, с бокалом в руке. А вот – сижу на диване, улыбаюсь, протянув к тебе руки. А вот – на кухне, радостная, в руке тарелка с вафлями. Потом еще фото, где мне двадцать три, я надеваю туфли на каблуке, волосы распущены, свисают чуть ли не до пола. А в самом конце экспозиции – фотография, которой я сама даже не видела: я сплю на кушетке, одна рука лежит на ноутбуке, другая сжимает страницы рукописи.

На стене надпись: Все, к чему прикасается женщина, исполненная света, становится светлее. Lucy, Luce, Luz, Light[15].

Добравшись до конца выставки, мы увидели на столике стопку книг, а рядом небольшая табличка: «Книги подписаны автором».

Я остановилась.

– Ты чего? – спросила Джулия. – С тобой все в порядке? Я…

– Сама не знаю, – сказала я. – Где уж тут в порядке…

Не знаю, как назвать сложные чувства, переполнявшие меня. О чем ты думал, развешивая по всей стене эти фотографии, почему мне ничего не сообщил?

– Я куплю эту книгу, – заявила я, указывая на стопку.

Женщина, которая мне звонила, смотрела на меня не отрываясь. Потом взглянула на имя в кредитной карте.

– Так это вы… – сказала она, – Люси.

– Да, это я, – кивнула я.

Кажется, она хотела что-то еще сказать, но, видно, передумала, вручила для подписи квитанцию и протянула книгу.

Я расписалась, отдала ей квитанцию.

– Он очень талантлив, – сказала она.

– Да, я знаю. Всегда таким был.

На обратном пути в офис я пыталась собрать мысли в кучку, голова шла кругом. Наконец добралась, села за стол, сунула книгу в ящик стола. Сосредоточиться ни на чем не могла. Тогда открыла почтовый ящик и послала тебе письмо.

Привет, Гейб,

сегодня была на твоей выставке в галерее Лэндиса. Не знаю, что и сказать. Очень мило с твоей стороны, но мне бы хотелось, чтобы ты спросил сначала меня. Или хотя бы сообщил. Я была слегка потрясена, когда, повернув за угол, увидела на стене себя.

Люси

Ответ пришел сразу.

Люси!

Я понимаю, мне следовало спросить сначала тебя. Но я боялся, что ты откажешь. А без твоих портретов экспозиция казалась неполной. Фотографируя тебя, я научился улавливать духовное свечение предметов и людей. Ты была моей музой, ты дарила мне вдохновение, когда я делал все эти снимки.

Очень рад, что ты сходила на выставку.

Гейб

Отвечать я не стала. Уж слишком опасной грозила стать наша связь. И я все еще не распутала клубок чувств, не разобралась в ощущениях после того, как увидела свои фотографии на стене.

По дороге с работы я прочитала интервью в «Куда пойти в Нью-Йорке». Оказывается, корреспондент задал тебе вопрос и обо мне тоже. Много ты ему не сказал, но назвал меня своей музой, своим светом. Так и напечатали! Черным по белому. Это было довольно бесстыдно с твоей стороны, Гейб. Так что… Даже не знаю, как это назвать. Себялюбие? Ты не подумал, каково будет Даррену, если он это увидит? Какие последствия грозят мне? Скорее всего, нет. Наверняка тебе и в голову не пришло задуматься. Я понимаю, говоря о своем искусстве, ты не желал кривить душой, ты стремился описать свой внутренний мир с предельной искренностью, может быть, даже хотел, уж и не знаю… послать мне весточку, что ли. Но, господи, ты же поставил меня в идиотское положение! Потому что придется рассказать все Даррену до того, как он услышит это со стороны. И я знала: радости ему это не доставит.

Мне пришлось ждать, пока не закончится ужин. Пока дети не улягутся спать. Пока мы не выгуляем и не накормим Энни.

– Хочешь выпить? – спросила я.

– Кто же пьет по средам, – ответил он. – И тебе не стыдно? – (Я вяло улыбнулась.) – Небось устала на работе? – спросил он. – Ладно, наливай.

Во время медового месяца мы открыли для себя замечательный напиток – раки, и нам обоим он очень понравился. Я налила себе и мужу, подсознательно желая напомнить ему, как нам хорошо было вместе, вдвоем, когда мы только поженились. Мне показалось, ему это сейчас не помешает.

– Ну рассказывай, какие там у тебя проблемы? – спросил он, когда я вручила ему стопку и села на диван.

С моей работой он примирился, а когда родился Лиам и я ясно дала понять, что и с двумя детьми не намерена сидеть дома, даже стал интересоваться, задавать вопросы. А иногда, когда мы проходили мимо витрины, в которой красовались коробки с завтраком «На ракете сквозь время», или стояли на автобусной остановке перед плакатом с надписью «Блистай!» – моя передача, где ведущую роль играют девочки, намекая на то, что у меня есть дочь, – в его улыбке я различала нотку гордости за меня. И это, в свою очередь, заставляло улыбнуться и меня. Но на его вопрос отвечать я не стала.

– Знаешь, сегодня мы с Джулией в обеденный перерыв ходили на фотовыставку, – сказала я.

– Да-а? – Он с любопытством повернулся ко мне, желая узнать, к чему это я клоню. – Как у нее дела?

– Хорошо, – осторожно ответила я. – Это была выставка Гейба. Моего бывшего, ну, ты помнишь, Гейба. Утром она вычитала про выставку в «Куда пойти в Нью-Йорке», мы и пошли.

Даррен застыл.

– Понятно, – сказал он.

Я взяла газету, лежавшую на столике, открыла на нужной странице и протянула ему.

– Там были и мои фотографии, Даррен. Но клянусь, я не знала об этом.

– Это уже серьезно. – Он быстро просмотрел текст.

– Вот именно, – отозвалась я. – Я была в ужасе. Я…

Я чувствовала себя виноватой, будто мне нужно оправдываться, будто все это я устроила, но нет же! Во всем виноват был ты, Гейб.

Даррен поднял голову, оторвавшись от интервью. Он был потрясен. Лицо его побледнело.

– Не хочешь ли ты, таким образом, сообщить мне, что у тебя с ним…

– Нет! – вскрикнула я. – Нет! Между нами ничего нет. Я не видела его с того самого времени, как мы с Виолеттой встречались с ним в кафе. Еще даже до того, как забеременела Лиамом. И еще мы с ним перекинулись посланиями в «Твиттере» в тот вечер, когда убили бен Ладена. И все! Честное слово. Клянусь тебе!

С лица Даррена постепенно уходила бледность.

– Значит, ты и вправду не виделась с ним. Он в самом деле сделал это без спроса.

– Клянусь тебе жизнью наших детей!

И Даррен рассвирепел. Он скомкал журнал:

– Козел! Надутый, самовлюбленный козел! Надо позвонить в галерею. Надо потребовать, чтобы они это немедленно поснимали.

– Успокойся, – сказала я. – Этого делать не надо. Вообще ничего не надо предпринимать.

Я и сама немного успокоилась и, как ни сердилась на тебя, не хотела, чтобы выставку закрыли. В глубине души мне нравилось, что там висели мои портреты. Я ощущала себя непростой личностью. Значительной. Избранной.

Даррен тяжело вздохнул:

– Пожалуй, ты права. Я лишь размышлял вслух. Не стоит раздувать это дело.

Я отпила раки. Даррен тоже. Потом залпом осушил стопку. Я последовала его примеру. Слава богу, кажется, обошлось. Не знаю, чего я ждала, в том числе и от него, но все закончилось хорошо. У нас с Дарреном все было хорошо.

Он погремел кусочками льда в бокале:

– Завтра вечером после работы мы обедаем не дома. Я заказал столик в потрясающем местечке. А потом пойдем и посмотрим эту твою выставку. Если в галерее висят фото моей жены, я хочу их видеть.

– Конечно, – кивнула я. – Как скажешь, так и будет.

На следующее утро я надела на работу черное облегающее платье и туфли на каблуке. Я знала, что Даррену очень нравится этот наряд. Однажды на званом обеде, выпив пару бокалов вина, он даже присвистнул.

– Черт возьми, – прошептал он, – здесь нет ни одной такой потрясающей красотки, как моя жена!

После обещанного умопомрачительного обеда в ресторане «Дель Посто» мы взяли такси и поехали в галерею. Вошли, пристроились в хвосте вереницы посетителей, медленно переходящих от фотографии к фотографии и словно вместе с тобой совершающих пронизанное лучами надежды и света путешествие обратно во времени из страны в страну. Но Даррен схватил меня за руку:

– А где же ты?

– В самом конце. – Я показала в сторону зала за углом в конце галереи.

Даррен потащил меня сквозь толпу – а в этот вечер в галерее собралась огромная толпа, куда бо́льшая, чем в день, когда приходили мы с Джулией, – и мы свернули за угол. Он остановился. Рука его обмякла, он отпустил мою ладонь. Даррен смотрел и смотрел широко раскрытыми глазами и не говорил ни слова.

Я тоже смотрела на себя, на свои изображения на стене. Пыталась увидеть все это его глазами. Он считал, что знает меня лучше всех, а здесь я была совсем иная, увиденная глазами другого человека. Он видел ту Люси, у которой еще не было Даррена. Люси, любящую другого. Люси, делящую с этим другим тайны и мечты, вдыхая в них энергию, наполняя собой. Не думаю, что у меня с Дарреном было нечто подобное. Для него оказалось не так-то просто увидеть меня твоими глазами. Я шагнула к нему, встала рядом, но он даже не пошевелился.

Наконец он посмотрел на меня – его глаза пылали злостью. Ревностью. И болью.

В тот вечер мы в первый и единственный раз поссорились – из-за тебя, конечно. Даррен хотел, чтобы я дала ему слово никогда больше не вступать с тобой в контакт, но, понимая его чувства, согласиться я никак не могла. И в конце концов мой умненький шахматист Даррен пошел на попятный и отказался от своего требования. Таким жалким, таким неуверенным в себе я его еще никогда не видела.

– Ты меня любишь? – спросил он.

– Да, люблю. Да, конечно люблю.

– А его ты любишь? – спросил он надтреснутым голосом.

– Нет! – твердо ответила я. – Я люблю только тебя.

И это была правда, по крайней мере, я тогда так думала. Я поклялась, что люблю его больше, чем когда-либо любила тебя, и что ты ему не соперник, поскольку у нас с ним семья, дети. К концу вечера мы помирились и успокоились. Занимались любовью. Уснули в объятиях друг друга.

После этого я решительно заставила себя на какое-то время выбросить тебя из головы. Мне помогла злость: очень уж задело, что ты поставил меня в столь дурацкое положение, когда, не спросив, выставил мои портреты. Я делала это ради Даррена, ради Виолетты и Лиама, ради нашей семьи. Но долго сердиться на тебя не могла. Ведь на самом деле я была очень даже польщена тем, что мои портреты вписались в эту ретроспективу. Мне льстило, что я столь много значила не только для тебя, но и для твоей работы. Распутывая этот сложный клубок чувств, в глубине души я трепетала при мысли о том, что ты назвал меня своей музой.

Глава 61

Иногда кажется, что жизнь тащится неспешно, день за днем еле-еле, пока не происходит событие, которое заставляет тебя остановиться, оглядеться и понять, что прошла уйма времени, а ты и не заметил. Юбилей, день рождения, другой праздник. Одиннадцатого сентября 2011 года Виолетта подходила к отметке в четыре года. Лиаму недавно исполнилось восемь месяцев. Я была продюсером трех разных детских шоу, а еще для двух разрабатывала сюжеты. С Дарреном мы были женаты уже почти пять лет. Прошло более семи лет с тех пор, как ты покинул Нью-Йорк. И ровно десять лет, как мы с тобой познакомились. Десять лет после террористических атак, которые дали толчок нашей взрослой жизни, сплели наши с тобой судьбы, чтобы потом они разошлись в разные стороны.

У Виолетты в детском садике одиннадцатого сентября был праздник, День героев. В Проспект-парке устроили собрание, на котором детишкам рассказали о подвиге, совершенном в тот день пожарными, полицейскими и врачами «скорой помощи». После этого, когда Виолетта видела на улице пожарную машину, полицейский автомобиль или карету «скорой помощи», она останавливалась и скандировала: «Вперед, герои, вперед! Вперед, герои, вперед!» До сих пор так делает. И Лиам тоже. В такие минуты я не могу смотреть на них без улыбки.

Памятные мероприятия проходили по всему городу. В соборе Святого Патрика, в церкви Троицы служили службы, в Историческом обществе открылась фотовыставка. В Граунд-Зиро в небо били два ярких луча голубого света, теряясь в бесконечности гораздо выше башен, и их было видно за многие мили. И тут позвонил ты. Впрочем, я и сама подумывала позвонить тебе, хотя понимала, что этого делать не следует.

Не сомневаюсь: ты это помнишь.

Ты был тогда в Кабуле.

– Весь день о тебе сегодня думаю, – признался ты.

– И я тоже, – ответила я, быстренько скрывшись в комнату Виолетты и прикрыв за собой дверь.

– Я не знал, захочешь ли ты ответить.

Я постаралась вспомнить все твои попытки со мной связаться.

– Разве такое хоть раз случалось?

– Нет, никогда, – тихо произнес ты.

Я села на кроватку Виолетты, рассказала, как проходит День героев, что творится в Нью-Йорке. Ты пожалел, что тебя сейчас здесь нет.

– А стоило быть, как мне кажется. Залезли бы на крышу Венского общежития и сняли бы панораму города.

– Да, было бы здорово.

После этого мы замолчали, не зная, о чем говорить еще. Но и прерывать связь не хотелось ни тебе, ни мне. Мы сидели и молчали, прижав мобильники к уху.

– А давай представим, что мы сейчас там, – сказала я.

– И нет никакого дыма, и виден далекий горизонт.

Я закрыла глаза.

– И птицы, и синее небо, ни единого облачка, и люди идут по улицам, по своим делам, – продолжала я. – И доносится детский смех с детской площадки внизу. И никто не боится, что жизнь его может в любую секунду оборваться.

– А еще что ты видишь? – спросил ты.

– Эмпайр-стейт-билдинг. Его хорошо видно.

– Да. Стоит себе, крепкое и гордое здание.

– Да. Крепкое и гордое здание.

Я открыла глаза.

– А что, мне нравится, – сказал ты. – Спасибо тебе, Люси.

– Пожалуйста, – ответила я, хотя не вполне понимала, за что ты меня благодаришь.

– Ладно, мне надо ложиться, здесь у нас уже совсем поздно. – Ты даже зевнул посередине фразы.

– Хорошо. Спокойной ночи. И добрых снов.

Ты снова зевнул:

– Я очень рад, что ты ответила.

– А я рада, что ты позвонил.

Потом мы дали отбой, и я поняла, как много для меня значил разговор с тобой в этот день. Иначе день показался бы ущербным, неполным.

А ты? Ты тоже почувствовал нечто подобное?

Глава 62

Бывает так, что какие-то слова, фразы, имена людей застревают в мозгу и преследуют тебя изо дня в день. Не знаю, звучат они повсюду на самом деле или я просто напряженно жду их и поэтому сразу обращаю внимание.

После твоего звонка одним таким словом стало «Кабул». Вторым – «Афганистан».

И вот через три дня я услышала эти слова по Национальному общественному радио. Разбомбили американское посольство в Кабуле. Я сразу подумала о тебе. И, не успев даже сообразить, что делаю, схватилась за телефон.

С тобой все в порядке?

Я стояла и, не отрываясь, смотрела на экран, пока не увидела точки: ты пишешь ответ.

Жив-здоров. Даже не ранен. Меня там не было. А вот друзьям досталось.

Потом снова точки.

Хотя и со мной не совсем все в порядке.

Я не знала, что на это отвечать. Поэтому не ответила.

Прости.

Глава 63

Я частенько думаю, что на протяжении нашей жизни мы обретаем разных людей. В том числе и Людей – с большой буквы. Тех, к кому всегда обращаемся в случае крайней необходимости, на кого всегда можем положиться. Если нам повезет, такими Людьми для нас сначала становятся родители. Потом родственники. Друзья детства. Супруги.

Но ты, похоже, так и не обрел Людей, в отличие от большинства, потому что долго не сидел на одном месте, а может, в силу своего характера: уж такой ты был человек. Правда, у тебя была мама. Из «Фейсбука» я знала: ты частенько ездил с ней повидаться. И еще, я думаю, у тебя была я. Но во всем остальном у тебя было полно и знакомых, и друзей, с которыми ты делил кров, к которым время от времени ездил в гости, но рассчитывать на них в трудную минуту ты не считал удобным. По крайней мере, в то время, когда мы были вместе, и я допускаю, что и потом, ведь звонил ты всегда именно мне.

Однажды субботним днем зазвонил мобильник, и на экране я увидела твой номер. Мы с Виолеттой гуляли в парке Коксаки. Я раскачивала ее на качелях. Коксаки не официальное название парка. Просто прошлым летом Матео – сын Вивианы, моей знакомой, – и еще четверо ребятишек, поиграв здесь на детской площадке, подхватили вирус Коксаки. Вот Вивиана и заклеймила парк. Словечко прижилось, все живущие поблизости родители подхватили название с той же легкостью, с какой детишки подхватывают вирус, – и несколько месяцев никто сюда не ходил. Но здравый смысл подсказал нам, что за зиму вирус, скорее всего, погиб, и в тот день на качелях взмывала не только моя Виолетта.

Даррен в это время был с Лиамом в бассейне, на уроке плавания в режиме «папа и ребенок».

Я изо всех сил толкнула качели с Виолеттой и нажала на зеленую кнопку мобильника. И услышала в трубке всхлипывания. Виолетта подлетела ко мне, и я запустила ее в новый полет.

– Гейб! – сказала я. – В чем дело? Ты что, ранен? Где ты?

Послышался глубокий вдох.

– В аэропорту Кеннеди, – прозвучал ответ. – У меня умерла мама, Люси. Умерла, понимаешь?..

Потом я услышала, как ты задышал, после чего разразился бурными рыданиями. Сердце мое болезненно сжалось – так всегда бывает, когда я слышу плач Виолетты или Лиама. Или Джейсона.

– Ты в каком терминале? – спросила я. – У тебя еще есть время?

– В общем зале, – ответил ты. – У нас стоянка четыре часа.

– Сейчас приеду. Минут через сорок.

Я остановила качели. Я действовала автоматически, как всегда в критической ситуации – например, на работе, когда надо немедленно что-то предпринимать, соображать на ходу и делать вид, будто ничего особенного не происходит.

– Больше качаться не будем? – спросила Виолетта, болтая ножками и пытаясь снова расшевелить качели.

– Ви, – сказала я, – у нас с тобой есть очень важное дело. Надо срочно съездить в аэропорт, повидаться с одним мамочкиным другом. Ему сейчас очень грустно, потому что его мамочка должна надолго уехать, и он, наверное, плачет. А мы приедем и утешим его, пожалеем, и ему станет лучше.

Она подняла ручки, чтобы я сняла ее с качелей.

– Мамочка, мне тоже иногда бывает грустно, и я плачу.

– Да, – ответила я. – Мне тоже.

Я усадила Виолетту в коляску, посмотрела на время. Урок плавания у Даррена закончился, но после бассейна они обычно заходят в кафешку неподалеку, вместе с другими папашами и детишками. Я взяла себя в руки и позвонила ему. Да, сейчас мне придется непросто.

– Мне надо срочно ехать в аэропорт, ненадолго, – сообщила я Даррену; в трубке слышался лепет Лиама.

– Что? – рассеянно спросил Даррен. – Зачем это?

О тебе мы не разговаривали с того самого вечера после выставки. Я понимала: ему моя затея очень не понравится. Но я не могла тебя оставить вот так, одного, плачущего в аэропорту, в седьмом терминале. Снова все те же семена граната. Я обречена, как Персефона.

– Мне только что позвонил Гейб… Гейб Сэмсон, – выдохнула я. – У него умерла мать, и он сейчас в аэропорту. Ему очень плохо.

Даррен молчал. Слышно было, как Лиам повторяет одно и то же слово: «рогалик».

– А ты, значит, собираешься сделать ему хорошо, да? Нет уж…

– Но у него никого больше не осталось.

– У него и тебя не осталось. У него тебя нет, понятно? Да подожди ты минуту, сейчас куплю тебе рогалик, – сказал он Лиаму.

– Понятно. Конечно нет. У тебя есть я. И у Лиама. И у Виолетты. Но у него умерла мать. И он позвонил мне. Он не должен оставаться один в такую минуту. Ты бы захотел остаться в одиночестве, случись такое с тобой?

– Но я не стал бы звонить чужой жене, – жестко сказал Даррен.

– Для него я не чужая жена, а просто друг, близкий друг, которому можно позвонить в трудную минуту.

– Он назвал тебя своим светом, черт бы его побрал!

– А я сказала, что у меня есть муж, и этот муж – ты. И плевать, как он меня называл! Прошу тебя, давай обсудим все не по телефону. С глазу на глаз, когда не будет рядом твоих друзей и наших с тобой детей.

Я живо представила, как сжимаются его челюсти. Как он закрывает глаза, потом медленно их открывает.

– Ты берешь с собой Виолетту? Ты же знаешь, я ему не доверяю.

– Да, я беру с собой Виолетту.

Конечно беру, куда же я ее сейчас дену? И Даррен это знал, хотя и находился на другом конце Бруклина.

– Хорошо, – сказал он. – Но мне это очень не нравится.

Я понимала: потом мне придется заглаживать ситуацию, придется многое объяснять и много извиняться, но сейчас надо мчаться в аэропорт. Надо встретиться с тобой.

На короткое время остановившись, чтобы забросить коляску домой, такси высадило нас у седьмого терминала. Мы вошли внутрь. Ты уже вышел из охраняемой зоны – без билета туда не пускали – и ждал нас у выхода. Сгорбившись, сломленный горем, ты сидел на скамейке. Локти упер в колени, подбородок положил на руки. Как только увидел меня, из глаз снова полились слезы. Я подбежала с Виолеттой на руках и села рядом, усадив дочь на колени. Интересно, что творилось в ее маленькой головке тогда… и что творилось в твоей? Оглядываясь сейчас в прошлое, я думаю, что это было не совсем педагогично с моей стороны. Виолетте не стоило присутствовать при этой сцене, видеть человека в таком ужасном состоянии. Если бы я соображала ясней, то позвонила бы какой-нибудь знакомой мамаше из нашего квартала, а Даррену сказала бы, что поеду без Виолетты, пусть с ума сходит, сколько хочет. Все бы тогда было по-другому.

Ты протянул ко мне руки и через Виолетту обнял меня. Я тоже, и Виолетта обняла насколько смогла маленькими ручонками.

– С тобой все в порядке, – пролепетала она. – Крови совсем нет.

Ты немного успокоился, и я нашла в сумочке ручку с блокнотом, после чего предложила Виолетте порисовать, а ты рассказал, что у твоей мамы была аневризма мозга. И тебе очень больно еще и потому, что почти год ты не мог съездить в Аризону повидаться с ней. А еще у тебя такое чувство, будто ты сорвался с якоря, не знаешь, куда плыть, как жить дальше, и тебя больше ничто не связывает с этой жизнью – уйдешь, и никто даже не заметит.

– Я замечу, – сказала я.

Пока мы разговаривали, Виолетта сидела на полу и рисовала, свободной рукой обнимая тебя за ногу.

– Думаю, и она тоже заметит.

Ты слегка улыбнулся печальной улыбкой.

Потом мы подошли к стойке, где продавали еду, и ты купил воду. Я предложила тебе съесть что-нибудь, бутерброд или хотя бы банан, но ты сказал, что кусок в горло не лезет.

Когда прощались, ты казался спокойней, чем в первые минуты, но у меня не выходили из головы твои слова: мол, у тебя такое чувство, будто ты сорвался с якоря, и так далее. Вокруг меня всегда было столько людей, и я не могла представить себе это чувство. Да и не хотелось.

Глава 64

Дети – поистине удивительные существа. Честное слово, удивительные. Открытые, заботливые, любящие, особенно когда им четыре с по- ловиной года.

– Мамин друг Гейб плакал, – сообщила она куклам. – Ему очень грустно.

– А можно, я подарю Гейбу эту картинку? – спросила она. – Тут нарисовано сердечко, солнышко и леденец на палочке. И наклейки, где человек улыбается. Потому что он радуется.

– Давай я сфотографирую, и мы пошлем ему на телефон, а?

Она кивнула и торжественно вручила мне картинку.

– Только не забудь поставить мобильник на зарядку, а то работать не будет, – предупредила дочь.

Эта ее фраза больше говорит обо мне, чем о ней. Или, пожалуй, об обеих.

Я сфотографировала картинку и послала тебе на электронный адрес, присовокупив небольшое объяснение. Помнишь? Через несколько минут пришел ответ.

Передай Виолетте спасибо.

– Хорошо, – сказала дочка. – Передай ему «пожалуйста».

Потом, за обедом, она рассказала все Даррену. И, к моему удивлению, добавила:

– Надо как-нибудь еще подбодрить его. Пусть приходит со мной поиграть. Я научу его печь булочки.

Мы с ней недавно стали заниматься выпечкой, и Виолетте этот процесс казался настоящим волшебством. Она подолгу могла стоять перед стеклянным окошком духовки и смотреть на противень с тестом, пока он не покрывался румяной корочкой и не превращался в булочку или пирог. Наблюдения свои она частенько сопровождала восторженными комментариями.

Даррен вскинул брови и посмотрел на меня.

– Она сама это придумала. Только что, – поспешила вставить я.

– Папочка, он был такой грустный, – сказала Виолетта. – Большой дядя, а плакал, как маленький. А когда человек плачет, надо его подбодрить. Нам в школе мисс Мелисса так говорила.

Я закусила губу. Я понимала, какие чувства обуревали Даррена, но также понимала, что, как и Виолетта, беспокоюсь о тебе и была бы не прочь встретиться с тобой еще раз перед твоим отъездом за океан.

– Она права. Тем более что так говорит мисс Мелисса.

В недоумении я пожала плечами. Я не собиралась ни на кого давить. Пусть сам думает и решает. Потому что ты, Гейб, как ни крути, а вывесил на своей ретроспективе портреты чужой жены. Но и без этого эпизода я бы все равно поняла Даррена, ответь он отказом. Он имел полное право не подпускать моего бывшего любовника к нашему дому. Если честно, я на его месте, скорее всего, сказала бы «нет». И мне бы следовало задуматься: чем обернется для всех нас твой визит? А я не задумалась. Мой брак казался таким крепким, и мне даже в голову не приходило, что, впустив тебя в свою жизнь, я изменю свое отношение к Даррену и наша семейная идиллия даст трещину. А ведь так и случилось. В то время я этого еще не понимала. И даже несколько месяцев спустя не понимала. Но, проанализируй я внимательно развитие событий, мне кажется, увидела бы: это было одно из тех мгновений, когда стоишь перед распутьем и не подозреваешь, что выбранное направление приведет в тупик.

А Даррен об этом думал, и на лбу его уже прорезалась складка шахматного игрока.

– Ну хорошо, – сказал он через несколько секунд в ответ на умоляющий взгляд Виолетты и мое деланое равнодушие; я сидела, уткнувшись в тарелку, и притворялась, что режу на мелкие кусочки лососину. – Ты права, Ви. Когда человеку грустно, его надо подбодрить.

Уж не перестал ли он видеть в тебе угрозу, подумала я в тот миг, уж не подействовали ли на него мои слова или слова Виолетты? Не пришло ли ему в голову, что, оказавшись в нашем доме, где стены увешаны семейными фотографиями, ты изменишься и я перестану быть для тебя столь желанной. Или посчитал, как, впрочем, и я тоже, что наш брак достаточно крепок, а остальное не имеет значения. Я никогда не интересовалась, почему он согласился, – приняла все как есть. Но я не сомневаюсь, причина была. Даррен ничего не делает просто так.

Таким образом ты и получил приглашение зайти к нам в гости и испечь булочки с моей дочерью. Признаюсь, я очень удивилась, когда ты согласился.

По электронной почте мы договорились о дне визита – в пятницу, когда я работала дома, хотя я в конце концов вообще взяла отгул. Ты собирался прилететь в Нью-Йорк на два дня и прибыл к нам сразу из аэропорта. Виолетта настояла на том, чтобы специально для тебя украсить квартиру разноцветными надувными шариками и на каждом нарисовать улыбающуюся рожицу. Так и сделали: на некоторых шарах рожицы были с высунутым языком. На других – с длинными ресницами. Или – с густыми бровями.

– Хочешь шарик? – предложила Виолетта Лиаму.

Мой сын уже подбирался к отметке в полтора года, и Мария собиралась идти с ним в Транспортный музей – он очень любил играть в железную дорогу.

– Хочу зеленый, – сказал он.

Виолетта вручила брату зеленый шарик, и они с Марией ушли.

Я загрузила машину детской стиркой, и мы с Виолеттой принялись доставать все, что нужно для выпечки. Когда пришел черед миски для смешивания ингредиентов, раздался звонок, и дочка побежала к двери. Энни с лаем бросилась за ней.

– Алло! – ответила я в трубку домофона.

– Это я, – отозвался ты.

– Это он! – воскликнула Виолетта.

Я нажала на кнопку и открыла дверь. Через несколько минут ты стоял в моей гостиной. Первое, что бросилось в глаза: ты побрил голову. Виолетта тоже заметила.

– А где… где твои волосы? – спросила она, нахмурив тоненькие брови.

Когда она так хмурилась, становилась похожей на Даррена.

Ты бросил на меня быстрый взгляд, потом снова посмотрел на нее:

– Волосы? Мм… в стирку отдал.

– В стирку? – удивленно отозвалась она.

Ты пожал плечами, и на мгновение на твоих щеках появились ямочки.

– А ты разве не моешь голову, когда она грязная?

– Почему, мою… Но только в ванной! – кивнула Виолетта.

Ты поставил сумки на пол:

– А я подумал, что в прачечной будет проще.

Виолетта посмотрела на меня:

– А можно, я тоже буду отдавать волосы в стирку?

– После об этом поговорим, – ответила я.

Она двинулась на кухню и, не сомневаясь, что ты идешь следом, стала рассказывать о будущих булочках. Но ты стоял рядом со мной. Я протянула руки, и ты бросился мне в объятия. Я почувствовала на шее твои слезы.

– Зачем ты побрил голову? – тихонько спросила я.

Ты выпрямился и потер пальцами глаза:

– Траурный ритуал. Решил, что так надо. А что, я очень изменился?

– Изменился, но узнать можно. Ну как, поможешь нам с выпечкой?

– Конечно. И большое тебе спасибо. У тебя такая чудесная дочь. Спасибо за то, что не отказала ей в просьбе утешить и поддержать печального взрослого дядю. За то, что сама поддержала. Может, это покажется чушью собачьей, но в Аризоне я держался еще и потому, что ждал этого дня.

Мы замесили тесто, вылепили булочки разной формы, выложили на противень, и я сунула его в духовку. А Виолетта достала кастрюльку для макарон.

– А вот так мы делаем, чтобы не обжечься, – сообщила она тебе.

Потом включила освещение духовки, поставила кастрюльку на пол перед дверцей духовки и уселась перед кастрюлькой.

– Теперь до дверцы не достать, – сказала она и похлопала по полу перед собой.

Ты сел с ней рядом, и вы молча просидели все двенадцать минут, пока пеклись булочки. «Интересно, о чем ты сейчас думаешь?» – промелькнула мысль. «А Виолетта?» Но спрашивать я не стала. Смотрела на вас и надеялась, что этот день поможет тебе, участие Виолетты не пройдет даром и ты поймешь, что есть еще люди, которым не безразлична твоя жизнь, пусть даже у тебя умерла мама. Я не хотела, чтобы ты чувствовал себя одиноким и брошенным.

Зазвенел таймер, Виолетта принесла мне варежку, висевшую на шкафчике рядом с раковиной.

– Ну вот, – сказала я, – все готово! А пока остывает, можно поиграть в «прятки в замке».

– «Прятки в замке»? – переспросил ты, вставая и убирая кастрюльку.

Виолетта повернулась к тебе. Я тем временем открыла духовку.

– Мы наряжаемся, будто живем в замке, и играем в прятки. Если хочешь, будешь королем.

Я чуть противень не уронила. Раньше королем она разрешала быть только Даррену. Когда приходил Джей, она назначала его волшебником. А двое дедушек, мой отец и отец Даррена, вообще становились придворными шутами.

– А ты, значит, моя королева?

Виолетта уже тащила тебя к коробке с нарядами.

– Нет! – возразила она с таким видом, будто более нелепого предположения невозможно представить. – Я фея! А королева у нас мама.

Ты оглянулся на меня – я выключила духовку и направилась к вам.

Виолетта водрузила нам на головы короны, а себе нацепила крылышки.

– Ладно… Король и королева, я сейчас спрячусь у вас в замке! Досчитайте до двадцати трех и ищите!

«До двадцати трех?» – произнес ты одними губами, глядя на меня.

Я пожала плечами. Виолетта убежала, и мы принялись считать.

– Громче! – прокричала она из коридора.

Мы досчитали до тринадцати.

– Эй! – послышался ее голос. – В этом замке есть ров с водой!

– Понарошку? – прокричала я.

– Нет, настоящий!

И тут до ушей донесся странный звук. Ошибиться было трудно. Виолетта шлепала ножками по луже.

Я выскочила в коридор:

– Ты где?

– Не скажу! Замок заколдован, и мы играем в прятки!

Дверь в комнату, где стояла стиральная машина, распахнулась, и вода уже заливала коридор.

– О господи! – пробормотала я и ринулась туда.

Ты побежал к Виолетте:

– Нашел! Теперь король подхватывает фею и учит ее летать!

Ты поднял стоящую в луже Виолетту на руки.

– Выше! – смеялась она. – Феи летают очень высоко!

Вытаращив глаза, я стояла столбом перед постирочной комнатой. «Черт побери! – думала я. – Черт, черт, черт побери!» Из задней части стиральной машины хлестала вода. Я вытащила из кармана мобильник и позвонила Даррену.

– У тебя все в порядке? – ответил он после первого гудка.

– У меня да… А вот в нашей постирочной не все. Нас заливает. Стиральная машина сломалась. Как позвонить водопроводчику?

– Вот черт! Сейчас пришлю его номер. Или, может, сам позвоню?

– Нет-нет, я позвоню. А с машиной что делать? Выключить? Выдернуть из розетки?

– Понятия не имею. Спроси водопроводчика. Сейчас пришлю номер. Сообщи потом, как дела.

Я дала отбой и переключилась на почту. Ты подошел с летающей Виолеттой.

– Где у вас щиток? Надо отключить ток на машину.

– Ты уверен? – спросила я, лихорадочно нажимая кнопки в поиске послания от Даррена. – Я собиралась спросить у водопроводчика.

– Уверен, – отвечал ты, кружа Виолетту. – Во-первых, выключи машину, вода перестанет бежать… и… с электричеством ничего нельзя делать, стоя в воде.

– А-а… Пожалуй, ты прав. Щиток на кухне.

Вы с Виолеттой полетели на кухню.

– Фея решила приземлиться и отдохнуть! – прокричал ты и поставил Виолетту на стол.

– Еще хочу!

– Королю надо кое-что починить, – ответил ты.

Голову твою все еще украшала корона, правда, она слегка помялась и сбилась набок.

Мы с дочкой смотрели, как ты поправляешь корону и щелкаешь выключателем, под которым написано «Постирочная».

– Звонить водопроводчику? – спросила я.

Ты уже стягивал ботинки с носками.

– Погоди, сейчас гляну, – ответил ты, закатывая штанины.

Я сняла Виолетту со стола, понесла к постирочной, и мы стали смотреть, как ты отодвигаешь машину от стенки и закрепляешь болтающийся шланг соединительной муфтой. Вода больше не хлестала, лужа в постирочной уменьшилась – в полу посреди помещения имелось сливное отверстие.

– С этим надо быть осторожнее, обязательно следить, – сказал ты. – Позже можешь вызвать водопроводчика на всякий случай, но для начала снова включим машину, посмотрим, нет ли течи.

Ты выпрямился, на голове у тебя все еще торчала нелепая корона. «Вот так мы и жили бы, если бы все пошло по-другому», – подумала я.

– Что с тобой? – спросил ты, глядя на меня с легкой тревогой.

– Спасибо тебе, – спохватилась я и улыбнулась. – Тебе королевская корона не идет… Ты больше похож на рыцаря в блестящих доспехах. Спасибо, что спас наш замок от затопления.

– Да, терпеть не могу заниматься делами в короне… Зато мне всегда нравился Ланселот.

Ты хотел поиграть со мной? В Ланселота и Гиневру? Вполне допускаю и это.

Я сглотнула слюну, моля Бога, чтобы ты не прочитал мои тайные мысли – когда-то у тебя это хорошо получалось, – и повернулась к Виолетте, все еще сидевшей у меня на руках.

– Ну, моя сказочная принцесса, кажется, булочки уже остыли, можно кушать. Хочешь попробовать?

Она сползла на пол и побежала на кухню с криком: «Да! Да!»

– Булочку, моя королева? – сказал ты, поправляя на мне корону.

Я заглянула тебе в глаза и увидела в них печаль, хотя ты тщательно старался замаскировать ее. В хаосе затопленной постирочной я совсем забыла о причине твоего визита.

– Как ты? – спросила я.

– Лучше. Спасибо тебе за сегодняшний день.

– Я очень рада… Пожалуйста.

Хотелось потянуться к тебе, обнять, как и тогда, когда ты зашел в дом, но я удержалась. В конце концов, Гиневра же вышла замуж за короля Артура.

– Пошли поскорее на кухню, – сказала я, – пока Виолетта не залезла на шкаф.

Потом мы уселись за стол и ели булочки, которые испекли вместе, втроем.

Какое-то время после этого мы с тобой обменивались электронными письмами, но Даррену я о них не говорила. А потом ты стал так много разъезжать по миру, что мне едва удавалось проследить твои маршруты: Филиппины, Россия, Северная Корея, Южная Африка. Паузы между нашими посланиями становились все дольше, и однажды я поняла, что мы с тобой не общались уже много месяцев. Виолетта, кажется, совсем о тебе забыла. Впрочем, время от времени она спрашивала, не отдать ли ей волосы в стирку, и я отвечала не сразу – вспоминала о тебе и молила Бога, чтобы у тебя все было хорошо.

Глава 65

Осенью, после того как ты починил нашу стиральную машину – а ты ведь действительно ее починил, я тебе об этом сообщала, верно? – мне позвонила Кейт, и звонок ее встревожил меня. Даррен в это время смотрел гольф, дети играли в гостиной. Энни возилась под диваном, скорее всего подбирала остатки сухого завтрака, который Лиам разбрасывал, где только мог. Я пыталась разобраться с непрочитанными номерами «Нью-Йоркера» и подумывала, не отказаться ли от подписки вообще, потому что смотреть на растущую пачку непрочитанных номеров было тяжко – вместе с ней росло и чувство собственной неполноценности. Да еще и напоминало о том, как мало у меня оставалось времени на себя – все уходило на работу и семью.

– Как ты относишься к трусикам с прорезью? – спросила Кейт без предисловий.

– Мм… – промычала я, убедилась, что Лиам и Виолетта строят высокую башню, и вышла на кухню. – Вообще-то, я никогда об этом не думала… Не понимаю, какой от них толк. Это как очки без стекол или лифчик без «чашечек».

– А что, такие бывают? Лифчики без «чашечек»?

– Понятия не имею. Я просто объясняю. А почему ты спрашиваешь? Что это за трусы с прорезью?

Кейт вздохнула в трубку:

– А тебе разве никогда не хочется… ну, не знаю. Добавить в свою жизнь немножко огня?

– Ты имеешь в виду секс?

Странно, на Кейт это было очень не похоже. До этого звонка я ни разу в жизни не слышала, чтобы она рассуждала о таких вещах, как «трусики с прорезью», или о недостатке огня в жизни. Свой девичник перед свадьбой она устроила в спа. Кобелям был вход туда воспрещен.

– Я разговаривала с Лиз, рассказала ей, что у меня с Томом все как-то стало… пресно. Она и посоветовала – говорит, надень трусики с прорезью.

Ага, ситуация немного прояснилась. Лиз, наверное, трусики с прорезью носит постоянно. А также лифчики без «чашечек», если таковые вообще существуют.

– Может, дело не в сексе? – спросила я.

Кейт снова вздохнула:

– Вообще-то, да, вся жизнь стала ужасно пресной. Каждое утро один и тот же поезд на работу, вечером опять поезд, домой. Через две электрички приходит с работы Том и задает мне один и тот же вопрос. Я умываюсь – он чистит зубы, я чищу зубы – он писает. И так каждый вечер. На днях сначала почистила зубы, потом стала умываться – он обалдел и не знал, что делать. Неужели так будет всегда?

Лично я не считала, что жизнь стала пресной, но, если честно, порой действительно она казалась несколько… однообразной, что ли, монотонной.

– Понимаю, о чем ты. У меня то же самое. Каждый день, ровно в две минуты шестого, звонит Даррен и спрашивает, когда я буду дома. Моя ассистентка уже надо мной смеется. С тех пор как мы с ним вместе, у нас всегда одна и та же туалетная бумага – «Шарман ультра стронг». Месяц назад я даже подумала, что будет, если куплю «Шарман ультра софт»? Правда, так и не купила.

– А ты попробуй, – сказала Кейт.

– Да, а ты сядь на другую электричку. Сделай стрижку. Съезди куда-нибудь на выходные только с Томом. Девочек можешь оставить у нас.

– Ты серьезно? Присмотришь за ними в выходные? – спросила она.

– Конечно, – ответила я. – Заказывай билеты.

– А ты?

– Куплю другую туалетную бумагу.

Мы дружно рассмеялись.

Кейт на самом деле оставила на выходные девочек у нас, а сама с Томом укатила проветриться. А я купила бумагу «Шарман ультра софт». А смысл? Каждый день столько дел: о том позаботься, там присмотри, так что с рутиной даже легче, думать не надо. Выбрать другой сорт туалетной бумаги – на это же силы тратить нужно, а где их взять?

Однако разговор с Кейт заставил задуматься: действительно, порой кажется, пресновато мы с Дарреном живем. Но расслабляться нельзя: может случиться кое-что похуже рутины.

Глава 66

В ту зиму, через несколько месяцев после второго дня рождения Лиама, мы заболели всей семьей. Первой простудилась Виолетта, довольно серьезно, и уже неделю не ходила в садик. Она была вялая, не отпускала меня ни на шаг, и мое сердце разрывалось всякий раз, когда она задыхалась от кашля и в ее крохотной грудной клетке что-то клокотало. У тебя, Гейб, тоже разрывалось бы. Такая печальная, такая жалкая… Энни не отходила от нее. Даррен тоже неважно себя чувствовал, и, в довершение всего, сделка, которой он занимался, прошла не так гладко, как ожидалось, и он раздражался по каждому поводу, и с детьми, и со мной.

Дня через четыре мы с Виолеттой лежали на диване, прижавшись друг к дружке, Энни смотрела по телевизору передачу «Блистай!», а Лиам сидел на полу, играл в любимые деревянные паровозики. Даррен расхаживал по квартире с финансовым отчетом в руках, изучая его на ходу. Зайдя в гостиную в третий или в четвертый раз, он подошел ко мне:

– У Лиама из носа течет.

– Салфетки на кухонном столе, – подсказала я ему.

Он пристально посмотрел на меня:

– Я работаю. И в конце концов, кто у них мать?

– Прости, что ты сказал?

Виолетта вытерла мокрый нос о мой свитер.

– Я работаю, – повторил он.

Я изумленно уставилась на него. Порой он выдавал такое, что у меня невольно возникала мысль: «Неужели за этого человека я вышла замуж?» Нечасто, конечно, но бывало. Обычно – когда дело касалось ухода за детьми, моей роли в семье в качестве жены и матери.

Не говоря больше ни слова, я встала с дивана, взяла Виолетту на руки, сходила на кухню за салфетками и вытерла Лиаму нос.

Ночью я проснулась от плача Лиама. Мы совсем недавно сменили ему детскую кроватку с решетками на обыкновенную, но он все еще не понимал, что ночью может вставать самостоятельно. Я посмотрела на Даррена. Он тоже очнулся, правда не вполне.

– Лиам плачет, – пробормотал он, с трудом разлепляя веки.

– Слышу.

Мою голову словно набили ватой.

– Идешь к нему?

Это был не совсем вопрос.

– Угу, – промычала я, вылезая из кровати.

Подойдя к спальне Лиама, я увидела Виолетту в дверном проеме.

– Мамочка, он меня разбудил, – пожаловалась она и прошла за мной в комнату.

– Меня тоже, – отозвалась я, вынимая сына из постели. – Иди спать.

– А можно, я останусь?

Спорить сил не было.

– Ладно, – сказала я и повернулась к Лиаму. – Что случилось, деточка?

Плач Лиама затих, он только слегка поскуливал и хныкал.

Я вытерла ему лицо, по которому размазались сопли.

– Мне жарко, – сказал он; дыхание его было прерывистым.

Я коснулась губами его лба, как когда-то – лба Даррена перед самым Рождеством. Но я тоже болела, и на себя полагаться не стоило. Тогда я поставила сыну градусник. Он показал 101,4. Я тяжело вздохнула.

– Ладно, дружок. Хоть ты этого и не любишь, но я буду тебя лечить.

Я впрыснула в заднюю полость рта Лиама тайленол, вставила ему в рот носик кружки-непроливайки. Протестовать и сопротивляться у него из-за болезни не было сил. Он глотнул и закашлялся.

– Знаю, знаю, миленький, – сказала я. – Болеть не очень приятно.

– Болеть не очень приятно, – повторил он, и его нижняя губка задрожала.

Тут же закашлялась и Виолетта, прикрывая рот локтем, как ее учили в детском садике.

Да, вид у обоих был несчастный. Я чувствовала себя не лучше.

– А хотите, сегодня ночью будем спать все вместе?

Виолетта кивнула и полезла к Лиаму в кровать. Я устроилась посередине, положила головку Лиама себе на плечо, надеясь, что так ему будет легче дышать.

– Мамочка, я тебя очень люблю, – сказал он, закрывая глаза.

– И я тебя тоже очень люблю, – сказала Виолетта, прижимаясь ко мне с другой стороны.

– И я вас люблю больше жизни.

И тут я вспомнила о тебе, Гейб. Давно не вспоминала, но сейчас, в темноте, всплыл в памяти тот день, около года назад, когда мы вместе пекли булочки и ты чинил у нас стиральную машину. Вспомнилось чувство, охватившее меня при мысли, что и мы так могли бы жить, если бы все пошло по-другому. Интересно, как бы ты вел себя в ситуации, когда двое детей заболели? Встал бы с постели, сказав мне, чтобы я спала дальше, и пошел бы успокаивать плачущего ребенка? Захотел бы взять их к нам в постель, с насморком и температурой? Да, ты бы не стал ждать, что все это падет на меня, сам бы вытирал им сопли и прыскал в горло лекарство. Ни минуты не сомневаюсь в этом.

В ту ночь, обнимая в кровати своих детей, я представляла, что было бы, окажись на месте Даррена ты. Мы бы с тобой делали вафли для Виолетты и Лиама. Ты бы всегда надевал эту дурацкую корону. И все мы ходили бы в одинаковых рождественских пижамах.

Очнувшись, я подумала, что бредила из-за высокой температуры. Но, пожалуй, не только из-за нее.

Глава 67

Год 2013-й порой вспоминается как год разочарований и утраты иллюзий. Похоже, я то и дело не оправдывала ожиданий Даррена своими поступками. А он разочаровывал меня своей реакцией на них. Да и своими ожиданиями тоже. Он цеплялся к такой ерунде… Виолетта пошла в первый класс, и он решил, что мне надо позже уходить на работу – сначала провожать дочь в школу, хотя с этим вполне справилась бы Мария. Меня пригласили на конференцию в Лос-Анджелесе, а он хотел, чтобы я отказалась, потому что ехать надо было на шесть дней, и это, по его мнению, много – детям вредно так надолго оставаться без мамы. Он все еще пытался превратить меня в женщину, которую вообразил себе, составляя глупый список наиважнейших дел. Но он ведь не мой Пигмалион, а я не его Галатея.

Впрочем, я не вполне справедлива к нему. У нас бывали и веселые минуты. В августе мы две недели провели в прекрасном доме в Ист-Хэмптоне и даже пригласили к себе на недельку Ванессу с Джеем и с тройняшками. Детишки прекрасно проводили время, купались, строили замки из песка, копали пещеры, в которых можно стоять во весь рост, и мы с Дарреном тоже замечательно себя чувствовали, ведь на работу ходить не надо было. В сентябре мы взяли Виолетту с Лиамом на бейсбол – болеть за нашу команду «Нью-Йорк янкиз», и места нам достались отличные, позади «дома». Сам Остин Ромин подписал детишкам по мячу, и они не переставая говорили об этом еще неделю. В первый раз в День благодарения мы принимали гостей и пригласили семью Даррена и мою тоже, и все они чудесно провели время. В целом у нас все было неплохо, хотя и далеко не идеально.

Вероятно, поэтому, увидев в телефоне Даррена женское имя – Линда – дело было на новогодне-рождественских выходных, – я сразу подумала, что у него роман. Толкование ситуации чаще всего характеризует не ситуацию, а толкователя. Например, на встрече выпускников, увидев рядом с тобой женщину, державшую тебя за руку, я сразу сделала вывод: это твоя любовница, а если нет, значит ты хочешь затащить ее в постель. Мы на все смотрим сквозь фильтр наших желаний, сожалений, надежд и страхов.

И вот, увидев имя Линда без фамилии, я похолодела, потом меня бросило в жар. Я и не представляла, что Даррен способен меня обманывать. Он всегда казался таким надежным, таким твердым и верным. Я стала убеждать себя, что все это неправда, и искать тому доказательства. Пыталась вспомнить, где я могла встретить имя Линда, – кто-нибудь из его офиса, или из колледжа, или знакомая Даррена по спортзалу. Но ничего не вспомнила. Тогда в поисках загадочной Линды вошла на страничку мужа в «Фейсбуке». Нашла только двух: двоюродную сестру из Нью-Мексико и жену знакомого из колледжа, который жил в Филадельфии. Я глубоко вздохнула, решив, что, скорее всего, это одна из них. Пришлось оправдать его за недостаточностью улик, хотя, конечно, имя без фамилии в списке телефонов выглядит очень подозрительно.

– Ты давно общался с родственниками? – небрежно спросила я за обедом, уплетая макароны с сыром и кубиками из куриного мяса.

Лиам почему-то предпочитал мясо в виде кубиков, поэтому оные всегда присутствовали в нашем меню. И вообще, по характеру сын очень напоминал моего брата.

Даррен покачал головой:

– Да-да, надо бы позвонить, поздравить с Новым годом.

– Мне тоже надо бы, – сказала я.

Итак, это не кузина Линда.

– А может, съездим с детьми в Филадельфию на денек? Неделя свободна. Ты общаешься со своими из колледжа? Давненько мы с ними не пересекались.

Даррен пожал плечами:

– Далековато. Да и вообще, я с прошлой весны – со свадьбы Джоша – ни с кем не общался. Неужели мы приближаемся к точке, когда меняют старых друзей на новых?

Я отпила красного вина – перед ним тоже стоял бокал, – хотя красное к макаронам с сыром и куриными кубиками не подходит. Но зимой я белое вино не люблю.

– Что ты хочешь этим сказать?

Лиам старательно сооружал из куриных кубиков башню. Виолетта молча поглощала макароны с сыром, макаронину за макарониной.

– Да ничего особенного. Просто бо́льшую часть времени мы проводим, общаясь с соседями, чьи дети одного возраста с нашими. Я и не припомню, когда мы в последний раз виделись с Кейт и Томом, с их девочками, а они ведь живут в Уэстчестере, всего в часе езды. Может, на этой неделе повидаемся с ними, как думаешь?

– Неплохая мысль. Я ей позвоню.

– Кому, тете Кейт? – спросила Виолетта. – А у нее будут новые маскарадные костюмы для нас с Самантой и Викторией?

Саманта – на полтора года младше Виолетты, а Виктория – на полгода старше, но разница в возрасте уже не имела большого значения, как раньше, когда они были совсем маленькие.

– Вполне возможно, – ответила я.

Она удовлетворенно кивнула и вернулась к макаронам.

Я на время выбросила Линду из головы.

Но недели через две Даррен отправился в спортзал, а телефон забыл дома. Минут пятнадцать я поглядывала на него, потом не выдержала и решила раз и навсегда узнать, кто такая Линда. Набрала код разблокировки – год нашей свадьбы, – и айфон тут же пропиликал, что код неправильный. Меня снова бросило в жар и в холод, как и в первый раз, когда я увидела имя этой Линды. Я попробовала день рождения Виолетты, потом Лиама. Потом Даррена. Наконец свой. Все без толку. Я знала, что, если в шестой раз наберу неправильный код, айфон совсем отключится. Но если честно, я уже не знала, что набирать. Уж не день ли рождения самой Линды? Пришлось вернуть аппарат на кофейный столик.

Может, рассказать о своих подозрениях Кейт? Нет, я и так чувствую себя полной дурой. У меня же никаких доказательств. А кроме того, у Кейт и с Томом полно проблем. Не хватало еще моих. Однако, хотя у меня не было никаких улик и соответственно предлога, звонить Кейт или спрашивать Даррена, зачем он сменил код, я боялась. Кто такая Линда? Почему она у него в телефоне без фамилии? Ведь как только я узнаю, что он меня обманывает, назад дороги уже не будет – меня ждет страдание, горечь измены, ссоры и слезы. Я содрогалась при мысли об этом. А как это скажется на детях, на мне самой, на жизни каждого из нас? Гораздо легче делать вид, что у нас все хорошо.

Следующие несколько месяцев я держала ушки на макушке, и от моего внимания не укрылось, что три или даже четыре раза Даррен, вернувшись с работы, говорил по телефону в коридоре. Неужели это все та же Линда?

В марте он два раза работал в субботу. Опять Линда?

И в выходные пошел на гольф с друзьями из офиса. А если не с ними?

Полгода я ночами не смыкала глаз. Лежала с ним рядом, думала, как ему удается так крепко спать, когда на душе столь ужасная тайна, когда он предает меня. В голове вертелись самые разные картины, и невозможно было от них избавиться: я видела его в объятиях какой-то женщины, то она представлялась мне блондинкой, то рыжей, иногда похожей на меня, но гораздо моложе. Впрочем, не важно, как она выглядит, главное – это было ужасно. Я потеряла аппетит. Зато пить стала больше. «Но почему, почему он махнул на нас рукой?» – думала я. Что заставило его так поступить с нами?

Порой мне хотелось, чтобы и ему стало больно, как мне, – физически, эмоционально, как угодно, – лишь бы показать ему, как он обходится с человеком, которого поклялся любить до самой смерти. А иногда хотелось, чтобы он повинился передо мной, сказал, что бросил ее, что все еще любит меня и всегда будет любить. Я думала, этого окажется достаточно, чтобы я простила ему все. Сердце мое бросалось из крайности в крайность, оно, как шарик в пинг-понге, прыгало то на одну сторону стола, то на другую. Хотя через все мои переживания красной нитью проходила одна мысль, и она ошеломляла меня: я потерпела сокрушительное поражение. Я оказалась недостаточно милой, недостаточно умной, недостаточно хорошей женой. И это моя вина, что он так себя ведет. Мысль об этом поражении парализовала меня.

Мне кажется, именно поэтому я не стала никому жаловаться, честное слово. Боялась, что стоит заговорить о своих страхах вслух, они обернутся реальностью. Наш брак потерпел неудачу. Мы проиграли. Я потерпела поражение.

Любовью мы с Дарреном уже не занимались так часто, как прежде. После рождения Лиама – раз или два в месяц, не более, это стало нормой. Я и думать забыла о том, чтобы предохраняться. С тех пор как я увидела имя Линды в его телефоне, меня не покидали противоречивые чувства: с одной стороны, я очень расстроилась и злилась на Даррена так, что не желала даже притрагиваться к нему, с другой – мне не хотелось давать ему повода утешаться в чужих объятиях. Несколько месяцев я терзалась подозрениями, не спала ночами, уставившись в потолок, мучила себя картинами, где Даррен расстегивает на ком-то платье, поправляет воротничок, надевает туфельки. В конце концов однажды я не выдержала и сунула руку ему в трусы. Но Даррен уже засыпал.

– Не сейчас, – пробормотал он и отвернулся.

Меня будто ударили ногой в грудь. Когда тебя вот так отвергают, это больно, это физически больно. Как он может хотеть не меня, а другую? Я пыталась анализировать все его действия, все слова, боль и подозрения усиливались, но я продолжала молчать. Но был и плюс в том, что я уже не сомневалась в измене мужа: погружаясь в лихорадочный сон, я грезила о тебе и уже не ощущала за собой никакой вины.

Той весной я стала чаще заглядывать на твою страничку в «Фейсбуке». Мне еще больше нравились твои фотографии. Я даже оставила комментарий к статье, которую ты поместил. Ты заметил его? Задумался ли о том, зачем я это сделала?

Глава 68

Всему свое время. Я эту мудрость хорошо усвоила. Это касается и работы, и встреч с друзьями, и любовных связей – и особенно нас самих.

В середине июня ты на несколько дней прилетел в Нью-Йорк. После того как боевики ХАМАСа похитили трех израильских подростков, руководство «Ассошиэйтед пресс» решило послать тебя в Иерусалим. Ты же заявил, что перед тем, как окунуться в атмосферу новой страны и ее конфликтов, тебе необходимо глотнуть воздуха Америки. Тебе пошли навстречу. Ты уже был довольно известным фотокорреспондентом, и, я думаю, начальство старалось учитывать твои желания. Ты уже успел побывать и на Украине, и в Москве. Не представляю, как это у тебя получалось: каждые несколько месяцев, иногда даже недель – новая страна. Или частые переезды помогают тебе забыться? Не так часто думать о покойной матери, о других потерях?

Ты прислал сообщение, что тринадцатого числа твой самолет приземлится в Нью-Йорке; спрашивал, сможем ли мы встретиться. Я ответила согласием, не подумав даже поставить в известность Даррена. Решила, что он не заслуживает того, чтобы с ним советоваться. У него завелись тайны, и у меня будут свои.

Даррен давно уже хотел свозить детей в гости к его родителям в Джерси, и я сказала, что он может сделать это в субботу и без меня. Я же за это время отдохну, приведу ногти в порядок, встречусь с подругами, а с детьми ему помогут бабушка с дедушкой.

– Неплохая мысль, – сказал он. – А в следующее воскресенье я играю в гольф, не возражаешь?

– Договорились, – ответила я, а у самой мелькнула мысль, уж не подразумевает ли он под «гольфом» свою Линду?

Поначалу меня мучили угрызения совести, ведь я солгала ему или, по меньшей мере, сказала не все о своих планах на выходные, но когда прозвучало слово «гольф», чувство вины улетучилось. Моя скрытность была оправдана.

Утром я послала тебе сообщение:

Встретимся на Манхэттене? Даррен везет детей на один день в Нью-Джерси.

В конце-то концов, Манхэттен ведь наш с тобой район.

Отлично! Встречаемся в ресторане «Лица и имена», идет? Он все еще процветает? Сейчас поищу в Интернете.

Ожидая продолжения, я радостно смеялась.

Куда он денется. Пообедаем там? В двенадцать?

Прекрасно!

Я отправилась на маникюр с педикюром, чтобы моя ложь Даррену хоть немного походила на правду. Я еще никогда не обманывала его так беспардонно, как сейчас. И мне это было не очень-то по душе. Но если твоя ложь хоть частично становится правдой – на душе как-то легче.

Полчаса я выбирала, что надеть на свидание с тобой. День стоял солнечный и теплый, словом, погода идеальная, можно было выбирать что угодно: платье, юбку, брюки. Я остановилась на самом простеньком варианте. Джинсы, черная футболка, туфли без каблука, неброские украшения. И макияж – как во времена, когда мы были вместе, подвела черным верхнее веко. Ты заметил?

Я зашла в ресторан, а ты поджидал меня, сидя на диване возле камина.

– Не захотели для нас разжигать, – сказал ты. – Говорят, какой камин в июне?

Я уселась рядышком.

– Что ж, они правы. – Я оглядела тебя с головы до ног. Волосы уже отросли, ямочки на месте, но глаза усталые, утомленные, словно слишком много успели повидать на своем веку. – Как ты? – спросила я.

– Наверное, для таких вещей я уже староват, – отозвался ты. – Как раз сейчас об этом думал. Ничего хорошего от этой командировки не жду, причем такое со мной впервые. – Ты помолчал, разглядывая меня. – Ты-то как?

Несколько месяцев я держалась, никому и словечком не обмолвилась о своих проблемах, но с тобой можно было говорить открыто. Тем более что у нас не осталось общих знакомых, которым ты мог бы все передать. И никто о нас с Дарреном не станет болтать за нашими спинами.

– Ты знаешь, кажется, Даррен мне изменяет, – прошептала я.

Слезы навернулись на глаза, я попыталась остановить их, да не тут-то было. Ты обнял меня, прижал к груди. Не говорил ни слова, просто прижал – и все. А потом поцеловал в лоб.

– Если это правда, он полный идиот. И недостоин тебя. Ты самая умная, самая привлекательная, самая потрясающая женщина из всех, кого я знаю.

И пока я заказывала яблочный мартини, а ты – виски, в память о прежних временах, ты держал меня за талию. А пока мы пили, я продолжала прижиматься к тебе. Потом заказали еще. Мне было так хорошо от близости твоего тела. Я вспомнила лихорадочный сон, где мы в рождественских пижамах делали вафли, и подумала, каково бы это было – каждый день приходить домой, где ждешь ты, видеть твое участие, твое понимание, черпать в тебе энергию.

У меня закружилась голова.

– Надо бы закусить, – сказала я. – Я не привыкла пить так много и так быстро.

Мы заказали кусочки жареного сыра моцарелла и блюдо кубинских мини-сэндвичей. Я уже много лет не ела ничего подобного, отвыкла и набросилась с жадностью, стараясь смягчить действие алкоголя. Но несмотря на это, когда я встала, собираясь навестить туалет, пришлось воспользоваться твоей макушкой, чтобы не потерять равновесие.

– Как ты? – спросил ты уже во второй раз, придержав меня за талию.

– Несколько месяцев мне не было так хорошо, как сейчас, – ответила я.

В туалете я все думала: как же уютно мне в твоих руках, как отдалилась я от Даррена, сколько боли и страдания держала в себе эти месяцы. Я уже страстно желала близости, которую чувствовала в наших объятиях. Я закрыла глаза и представила, как наши губы соприкасаются. Представила тепло твоих губ, их вкус. Представила, как отдаюсь тебе, полностью, как когда-то давно, позабыв о всякой сдержанности, позволяя тебе делать все, что захочешь. Я хотела этого. Мне было это необходимо. Я так долго и усердно старалась сохранить наш брак, сдерживала себя, но теперь все, не могу больше. Мне нужно, чтобы кто-то другой взял за меня ответственность. Нужно, чтобы ты взял ответственность на себя.

Когда я вернулась к нашему диванчику, ты уже оплатил счет.

– Прогуляемся в парке? – предложил ты. – Можно взять там в баре чего-нибудь.

– Хорошо.

Я протянула тебе руку. Ты принял ее и встал. Едва наши пальцы соприкоснулись, меня словно током ударило. Ты посмотрел на меня, наши взгляды встретились. Дыхание мое замедлилось, невольно повинуясь твоему ритму. Ты сделал шаг ко мне.

– Гейб… – начала я.

Но ты отпустил мою руку.

– Прости, – ты отвел глаза, – я слегка забылся.

– Гейб, – повторила я, пытаясь вложить в одно слово все, что сейчас чувствовала.

Ты снова поднял на меня взгляд, и на этот раз мы оба смотрели друг на друга не отрываясь. Я протянула руку и кончиками пальцев коснулась твоих губ.

– Мы не должны… – пробормотал ты, обеими руками держа меня за руку.

И вдруг – я уже не знаю, кто потянулся первым, ты, или я, или оба, – мои губы сошлись с твоими, и неожиданно все, что прежде казалось неправильным, встало на свои места.

Ты подтянул меня ближе, наши тела прижались друг к другу, бедра к бедрам, живот к животу, грудь к груди.

– Где ты остановился? – прошептала я.

– В «Варвике», на Шестой авеню. Но… Люси…

– Все нормально, все хорошо. Ничего никогда не хотела сильнее, чем быть сейчас с тобой.

Я снова поцеловала тебя, и ты застонал, засовывая, как когда-то давно, ладонь в задний карман моих джинсов.

Когда мы оказались в номере, мне кажется, раза четыре ты спрашивал, вполне ли я уверена, что хочу именно этого. И всякий раз я отвечала «да». Я была хмельна, но во мне бурлила энергия. Я знала, чего хочу. Знала, что мне нужно.

– А ты, ты сам… хочешь? – спросила я.

– Конечно! Но не хочу, чтобы ты пожалела потом.

Я поцеловала тебя еще крепче, мне хотелось как следует насладиться вкусом твоих губ. Это был прежний вкус Гейба с примесью виски, этот букет был мне хорошо знаком.

– Люси, Люси, Люси, – шептал ты, словно не мог поверить, что тебе выпал случай произносить мое имя снова и снова.

Ты ухватился за край моей футболки. Я взяла тебя за руку – мне вдруг стало немного стыдно.

– Я уже не такая, как прежде, – прошептала я.

Ты стащил с меня футболку, оглядел с головы до ног.

– Ты великолепна, – услышала я твой шепот.

Мы лихорадочно раздевали друг друга. Ты поднял меня и бросил на кровать. Одиннадцать лет назад ты всегда такое проделывал со мной. Я протянула руки и повалила тебя на себя, провела ладонями по спине, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими пальцами. В сознании всплыла строчка из Каммингса: «Тогда люблю я свое тело, когда оно с твоим в союзе»[16]. Да-да, Гейб. Я люблю свое тело больше, когда оно с тобой, я и себя люблю больше в такие минуты.

– Ты лучше всех, – прошептал ты, погружаясь в меня. – Никто с тобой не сравнится. И нет ничего лучше этого.

В ответ я выгнула спину и застонала.

– Никто… – выдохнула я. – И ничего…

Потом мы валялись голые на простыне, твое тело обвилось вокруг моего, как когда-то. Рука лежала на моем животе. Я вспомнила, как мы с тобой в первый раз пришли в ресторан «Лица и имена», как потом отправились к тебе, как ты шептал мне признания в темноте.

– А почему бы тебе не поехать со мной в Иерусалим? – вдруг спросил ты.

– А почему бы не скатиться вниз по радуге и не сплясать на Луне? – ответила я.

– Я серьезно, – сказал ты, целуя меня в шею.

– Это похоже на дежавю. Хотя сейчас я, наверное, с работой что-нибудь придумала бы. Могла бы работать удаленно. Организовала бы филиал. Начальство вряд ли захотело бы меня потерять.

Ты тихонько вцепился зубами в мочку моего уха и потянул:

– Потрясающая красавица!

Я перевернулась, чтобы видеть твое лицо.

– Но теперь я не могу. Ты же знаешь, не могу. У меня дети, как я их оставлю? А взять их в Израиль Даррен ни за что не позволит. Тем более если узнает, что я еду к тебе. – Я сплела пальцы с твоими. – Но будь я одна, ни на секунду не задумалась бы, полетела бы сейчас же.

До сих пор не верится, что я решилась такое сказать. Что я на полном серьезе думала над твоим предложением, проведя с тобой в постели всего один день. Хотя у нас ведь был не один день, верно? К этому дню я шла тринадцать лет. А кроме того, я считала, что Даррен бросил меня, что он нашел другую… такую, у которой проставлены галочки на всех пунктах нового, составленного для нее списка наиважнейших дел.

Ты больше ничего не сказал, склонился ко мне и провел языком вокруг моего соска. И я почувствовала, как что-то твердое уперлось мне в ногу.

– Еще? – спросила я.

Ты оторвался от моей груди.

– С тобой я чувствую себя как двадцатитрехлетний юноша.

– Тогда давай еще.

В ответ ты стал прокладывать тропинку из поцелуев от моего живота вниз.

Мы с тобой снова стали двойной звездой, вращаясь друг вокруг друга, и на много световых лет от нас не было ни единой планеты, ни даже астероида. Мне бы думать о своих детях, о муже, но все мои мысли тогда были только о тебе, о том, что ты со мной сотворил, какие чувства возродил во мне. О том, что, несмотря на все годы, разделявшие нас, наша связь с тобой оказалась крепче, чем когда нам было по двадцать четыре года. Мы оба изменились, но не стали от этого менее совместимыми, даже наоборот. Мы много говорили тогда о нас с тобой, о том, что надо не терять нашей связи, не терять друг друга, о том, будет ли у меня возможность хотя бы на время приехать к тебе в Иерусалим. Ты набрал у меня в телефоне свой новый адрес.

– Я еще хочу тебя видеть, как сейчас, – говорил ты, проводя рукой по моему обнаженному телу.

И по всему телу от плеч и до лодыжек у меня побежали мурашки. Соски отвердели. Я перевернулась на бок и обвила рукой твою грудь:

– Я тоже хочу. Но пока не соображу, как это устроить.

– Если он тебе изменяет, ты должна его бросить, – сказал ты, опуская подбородок мне на макушку. – Ты должна быть со мной.

Я поцеловала тебя в шею и вздохнула. Я лежала с тобой рядом, и у меня кружилась голова, это был восторг, настоящая эйфория; я снова оказалась во власти неизлечимой привычки. Вернуться бы к первому дню и отбросить опасную зависимость. Но я не хотела.

– Это не так-то просто, – возразила я. – Но я попробую найти подходящий повод слетать в Иерусалим по работе… Может, лучше Лондон? Это было бы более правдоподобно. Мы не могли бы встретиться там?

– Люси, я готов встречаться с тобой где угодно. – Ты еще крепче прижал меня к себе. – Я и думать не смел, что мне выпадет еще один шанс. И я не хочу тебя больше терять. Ты для меня – свет. Всегда была для меня светом.

– Знаю, – тихо произнесла я, впитывая каждое слово. – Но сейчас на мне ответственность, от меня зависят другие люди. Отчасти поэтому я не выясняла с Дарреном отношений насчет той, другой женщины. Что будет с Виолеттой и Лиамом, если я брошу их отца? Вспомни, каково было вам с мамой, когда от вас ушел отец.

Ты помолчал немного.

– Но что станет с тобой, если ты с ним останешься?

– Для меня главное дети, о себе я не думаю. И может быть, Даррен сделает первый ход. Давай подождем, посмотрим, что приготовила нам судьба.

– «Воспользоваться мы должны теченьем»?

Услышав цитату из Шекспира, я улыбнулась:

– Ты заметил, когда мы вместе, всегда всплывает Шекспир?

– «Когда на суд безмолвных, тайных дум / Я вызываю голоса былого, – Утраты все приходят мне на ум, / И старой болью я болею снова»[17], – процитировал ты. – У меня всегда с собой в рюкзаке книжка его сонетов. В какую бы дыру судьба меня ни забросила, Шекспир всегда со мной, а это моя любимая строфа. Где бы я ни был, она всегда приходит на память, когда я думаю о тебе.

Я снова стала твоей рабыней, Гейб, ведь несмотря на то, что ты порядочно изменился за эти годы, в главном ты остался прежним. Все тот же Гейб, который при каждом удобном случае цитировал Шекспира, и, глядя на тебя в такие минуты, я и сама чувствовала себя юной, полной надежд, и жизнь казалась бесконечной. В голове мелькнула мысль: не попросить ли тебя остаться? Интересно, как ты ответишь: так же, как десять лет назад, или иначе? Но мне было страшно: вдруг ты скажешь то же самое. И тогда все очарование нашего свидания разрушится.

– Ладно, даю тебе время все обдумать. Чтобы было пространство для маневра, – сказал ты.

– Да, это лучше всего, – отозвалась я, а сама подумала, что лучше бы маневрировал ты.

Ты взял меня за руку:

– Но знай, я все время буду думать о тебе.

– И я тоже, – ответила я шепотом.

Мы поцеловались в последний раз, и я отправилась домой на метро, ни на минуту не расставаясь с тобой в мыслях.

Глава 69

Тайны бывают разные. Сладостная тайна, которой хочется наслаждаться, смаковать, как конфетку; тайна, подобная бомбе, способная разрушить твой мир; тайна захватывающая: чем чаще ты делишься ею с другими, тем интереснее жить. Наша с тобой тайна обладала всеми качествами бомбы, но для меня она была сладостной. Я вернулась домой, приняла душ, вспоминая твои ласки, слова, объятия. Потом надела старую спортивную толстовку, которую носила, когда мы с тобой жили вместе, натянула рейтузы. И вместо того чтобы сесть за компьютер и хотя бы ответить на письма, я достала потрепанную книжку «Любовник леди Чаттерли». Эту книгу я не перечитывала с окончания колледжа. Непонятно, как ей удалось за все эти годы избежать ссылки в букинистический магазин, но я была рада этому. Я открыла пятнадцатую главу – Джон Томас и леди Джейн. Помнишь эту главу? В ней описывается, как леди Чаттерли и Меллорс убегают в сад, прячутся в сарае и там вплетают друг другу в лобковые волосы цветы. Когда я училась, эта сцена казалась мне очень сексуальной. Да и до сих пор я считаю ее таковой.

Где-то около часа я читала про Конни и Меллорса, про Хильду и Венис. Думала о том, что наше с тобой свидание очень похоже на ночь, которую провели Конни и Меллорс перед поездкой Конни в Италию.

Потом послышался звук вставляемого в замочную скважину ключа. Даррен вернулся.

– Мамочка! – Первой в дом вбежала Виолетта.

– Мамочка, мамочка! – За ней вприпрыжку несся Лиам.

Они с разбегу запрыгнули ко мне на диван, и я расцеловала обоих.

– А папа раскрыл нам тайну, – сообщил Лиам.

– Ш-ш-ш, – сказала Виолетта, – тайны нельзя рассказывать. Ты что, забыл? Папочка очень долго хранил ее, нам даже не полагалось об этом знать.

В голове у меня снова вспыхнуло имя Линды. Но не мог же он про нее рассказать детям!

Вошел Даррен, поставил на пол сумку с детскими вещами:

– Ага, проболтались, и тридцати секунд не прошло.

– Мы не проболтались, папочка, – сказала Виолетта. – Честно-пречестно, правда, Лиам?

Лиам закивал.

Даррен тяжело вздохнул и затопал наверх.

– Подожди! – крикнула я ему в спину. – В конце концов, вы мне скажете, что у вас за тайна?

– Погоди, узнаешь. Сейчас вернусь и кое-что тебе покажу.

– Как провели время? – спросила я детей, хотя мне было не до этого.

– Гуляли в парке с дедушкой и бабушкой, – сказала Виолетта. – Помнишь парк? Он совсем маленький, меньше, чем у нас, зато там есть лабиринт с высокими стенами.

– Помню, конечно. И еще там есть детские качели.

Она закивала.

– Да, и мы на качелях качались, – сказал Лиам.

– Но он меньше весит, и папа помогал, чтобы я не оставалась внизу. – Виолетта соскочила с дивана. – Надо посмотреть, как мои куклы поживают.

– И мое лего, – сказал Лиам, спрыгивая следом.

Я пошла за ними наверх, чтобы отыскать Даррена. Он был в кабинете, включал компьютер. Даррен часто напоминал мне, что эта комната станет детской, если у нас появится третий.

– Ох уж эти маленькие засранцы, – сказал он, открывая на экране компьютера несколько окон. – Я не собирался тебе говорить, пока все не будет готово, но они подслушали наш разговор с отцом. Я хотел уложиться к нашей с тобой годовщине. Неужели прошло почти десять лет? Не верится даже.

– Восемь лет, – уточнила я. – Мы поженились восемь лет назад, в ноябре.

– Но познакомились – десять. – Он повернул ко мне экран. – Я купил дом!

Я даже не сразу поняла, о чем он.

– Ты купил… что?

– В этом вся тайна! Я обхаживал их с того самого лета, когда Виолетта родилась. Очень уж захотелось купить дом, где мы с тобой познакомились. И в январе наконец уломал их продать.

Я все еще мучительно пыталась понять, что, собственно, происходит. Даррен встал и взял меня за руку:

– Я понимаю, в последний год у нас с тобой не все шло лучшим образом, но ведь прошлым летом мы были так счастливы в Ист-Хэмптоне, я и подумал…

На глаза навернулись слезы.

– Даррен, – проговорила я, сжимая его руку.

Так он, значит, все-таки любил меня, он все-таки хотел, чтобы у нас все было хорошо. До этой минуты я не была в этом уверена. Но как же его роман? Я совсем запуталась, ничего не понимала. Зачем роман, если он собирается купить дом?

Он тоже крепко сжал мою руку:

– Я скрывал от тебя, что все это время работал с агентом по недвижимости… милая женщина, средних лет, ее зовут Линда… с самой осени. Я говорил тебе, что в марте с друзьями играл в гольф, а на самом деле ездил туда и завершил сделку.

Агент по недвижимости? Мне стало плохо.

Все эти месяцы я уже не сомневалась в том, что он мне изменяет. Даррен стал для меня другим человеком, я сама создала его новый образ, насочиняла, чего он хотел и как предавал меня. Мне казалось, что для меня теперь все ясно. Я думала, что вижу его насквозь, а он никогда не понимал меня. Но я ошиблась. Все оказалось совсем иначе.

– А сейчас, в эту минуту, там делают ремонт. Дом довольно обветшал за это время. Что скажешь? Удивил я тебя? Ты о чем-то догадывалась?

И я вспомнила Даррена, в которого когда-то влюбилась, который смешил меня так, что щеки болели, который умел разгонять любые грозовые тучи и ненастье превращать в солнечный день. Правда, я уже не припомню, когда в последний раз мы с ним смеялись до слез, но прежний Даррен никуда не делся, я просто его не замечала. Я почему-то стала видеть в нем только плохое, и в наших отношениях тоже, а хорошего не замечала. А он все это время из кожи лез вон, чтобы купить дом, где мы с ним познакомились. Старался сделать нашу жизнь лучше. Правда, поступил он в который раз в точности так, как я просила его никогда не поступать. Снова лишил меня права участвовать в принятии важных решений.

Все это было для меня слишком неожиданно. Я не выдержала и расплакалась.

– Тебе нравится? – спрашивал он. – Ты от радости плачешь?

– Да… это прекрасно, – ответила я, вытирая глаза.

Чувство вины угрожало поглотить меня полностью. И – стыда.

Даррен обнял меня.

– Для тебя – все самое лучшее, – прошептал он мне на ухо.

Потом вдруг ногой захлопнул дверь и поцеловал меня с такой страстью, которой я не видела уже давно.

Я тоже поцеловала его, и вот уже второй раз за последние пять часов мужчина раздевал меня. Второй раз целовал мою грудь. Второй раз толкался твердым членом у меня между ног. И тело мое отвечало ему, но сама я не чувствовала ничего.

– Я терпеть не могу скрывать от тебя что-либо, – сказал Даррен уже потом, когда снова надел на меня спортивную толстовку. – Но сейчас ты так отреагировала, что, кажется, игра стоит свеч. На следующие выходные можно съездить туда и снова познакомиться с домом.

– Хорошо, – сказала я, убедившись, что глаза у меня сухие, а на лице довольная улыбка. – Прекрасная идея.

Он снова поцеловал меня и открыл дверь.

– Тайна раскрыта! – прокричал он детям. – Мама знает о нашем новом доме! Надо это дело отметить! Кто желает пиццы?

Я испугалась, что кусок застрянет у меня в горле.

Глава 70

В понедельник утром на работе я старалась не думать ни о тебе, ни о твоем гостиничном номере, ни о Даррене с его домом на берегу океана – надо было сосредоточиться на новой передаче, над которой я работала. Название еще не придумали, но идея была в том, чтобы пригласить знаменитых музыкантов и попросить их сочинить несколько песенок, слушая и распевая которые дети знакомились бы с разными формами государственного устройства. В первом выпуске речь должна была пойти о монархии, и мы уже вели переговоры с Элтоном Джоном, чтобы он сочинил несколько песен. Идею мне подсказала Виолетта: в День национальных выборов она спросила, за кого я проголосую, если придется выбирать принцессу.

Мне надо было позвонить агенту Элтона Джона и подготовить замечания по предложенному сценарию, но я никак не могла взять себя в руки. Мне до ужаса хотелось с кем-нибудь поговорить о том, что случилось у нас с тобой, у нас с Дарреном… но было ужасно стыдно. Я знала, что брат в любом случае любить меня не перестанет, а Кейт все равно останется моей лучшей подругой, но уж очень не хотелось, чтобы они изменили обо мне мнение, пусть даже чуть-чуть, если я признаюсь, на какие способна выкрутасы. А я думала, что такое вполне возможно. Я бы на их месте, наверное, изменила бы.

Но вот Джулия могла бы меня понять. После похода на твою выставку она не раз спрашивала о тебе. Она ведь не замужем и вряд ли станет придавать супружеской измене большое значение, как Кейт или Джейсон. И я позвонила ей.

– Послушай, – с места в карьер начала она, – я как раз собиралась тебе звонить. У меня для тебя новости.

Я поправила телефонный провод и посмотрела в окно:

– Хорошие?

– Потрясающие! Сегодня утром я подала заявление.

– Неужели нашла новую работу?

Джулия искала уже несколько месяцев, но должность главного художника на дороге не валяется, тем более что она хотела продолжать работать с книгами для детей.

– Нашла! – Я словно наяву видела ее улыбку. – Ты сейчас разговариваешь с новым главным художником серии «Литтл голден букс» издательства «Рэндом хаус». Через три недели я приступаю к работе!

– Поздравляю! Это действительно здорово. Виолетта обожает книжки из этой серии. У нас их штук двадцать наберется.

– Если захочет что-нибудь, чего у нее нет, дайте знать. Когда заступлю на должность, стащу для вас лишнюю книжечку.

Джулия всегда при встрече что-нибудь дарила детям. Наверное, половина книг на наших полках – ее подарки.

– Спасибо, – ответила я. – Виолетте идея понравится.

– Слушай, я все о себе болтаю… Ты же хотела мне что-то сказать, не зря же звонила.

– Да ничего особенного по сравнению с твоей новостью. Я просто так позвонила, давно не общались.

Нет, не могла я об этом рассказывать. Даже Джулии. Не могла признаться, что натворила, во что заставила себя поверить, что наговорила тебе и как была неправа. А уж в том, что в глубине души я, несмотря ни на что, все еще хотела бросить Даррена и быть с тобой, тем более не могла признаться.

Просто… Гейб, ты словно влил в мои жилы новые жизненные соки. Даже не знаю, как это выразить словами. Когда ты рядом, мир кажется необъятным и в нем открывается множество новых возможностей. Я сама кажусь себе умнее, привлекательнее, красивее. Ты всегда видел меня такой, какой не видел никто. Ты понимал мою душу, понимал мою суть и не хотел изменить меня. Ты хотел быть со мной, потому что я – такая, какая есть. Даррен же – несмотря на то, что я такая, какая есть. Думаю, лучше эту ситуацию не описать. И мне пришлось приложить все силы, чтобы не поддаться искушению – позвонить и уйти к тебе. Нет, я ни за что не стану причиной страданий моих детей. Даже если ради этого придется навсегда подавить свои чувства.

Глава 71

Всю неделю после нашего свидания я старалась выбросить тебя из головы, но события на Ближнем Востоке, конфликт между Израилем и сектором Газа не давали мне этого сделать: все газеты кричали о них, весь Интернет гудел от новостей. Казалось, весь мир вопит мне в уши: «Он там! Думай о нем!» Я внимательно разглядывала каждую фотографию, выискивая среди корреспондентов твое имя. И нашла-таки, под совершенно поразительной фотографией. На ней было снято пять женщин, все в платках, и все они скорбно о чем-то кричали. Одна вытянула перед собой руки, словно хотела остановить происходящее за кадром. Я прочитала, что на фотографии запечатлены похороны убитого палестинского мальчика. Так я узнала, что ты покинул Иерусалим и сейчас работаешь в секторе Газа.

Прошло несколько недель, и средства массовой информации стали называть этот конфликт настоящей войной. Я не отрывалась от экрана телевизора, мне было страшно: сражения становились все более ожесточенными. Часто показывали детей, очень многих, некоторые по виду были совсем маленькие, первоклашки, как моя Виолетта, или даже дошкольники, как Лиам. Я смотрела интервью с женщиной, которая призналась, что у нее трое детей и они спят в разных комнатах: если бомба попадет в дом, есть шанс, что не убьет всех разом. Сообщали, что множество семей вообще остались без крова.

– А давай переключим на Си-эс-ай, – попросил как-то Даррен, плюхаясь рядом на диван, когда я смотрела новости.

– Давай, – ответила я и переключила канал.

Но, глядя на экран, я не видела событий сериала. Мои мысли – да и сердце тоже – были в секторе Газа.

Глава 72

Когда ты позвонил, я была на работе.

– Гейб, – сказала я.

– Я больше здесь не могу, – сообщил ты. – Возвращаюсь домой.

Сердце в груди забилось чаще.

– Что у тебя происходит?

– Никогда не видел ничего подобного. Женщины, дети… – Твой голос осекся. – И все время думаю о тебе, – продолжал ты. – О нашем номере в «Варвике». Я был неправ, когда просил тебя поехать со мной в Иерусалим. Лучше самому остаться в Нью-Йорке. Даррен все еще с Линдой? Ты с ним говорила о ней?

У меня перехватило дыхание. Именно этого я и хотела тогда, на это только и надеялась. Но сейчас все изменилось. И я завиляла:

– Гейб, ты делаешь прекрасную работу. Я видела твою фотографию на первой странице «Нью-Йорк таймс». Ты показываешь всему миру, что там происходит. Ты же всегда мечтал об этом.

Слышно было, как изменился твой голос.

– Я думал, что смогу как-то повлиять на события, но… это просто картинки, Люси. Они ни на что не влияют. Мир как был дерьмом, так и остался. А сейчас… мне кажется, сейчас я жертвую слишком многим. Я не могу без тебя. Все время только и думаю о тебе.

– Я тоже очень скучаю. Но, Гейб, если ты вернешься… я не могу обещать… не надо приезжать только ради меня, Гейб. Не ставь меня перед выбором. Даррен мне не изменял. Он… он купил мне дом. Дом, где мы познакомились. А Линда – его агент по недвижимости.

Мое сердце чуть не разорвалось, пока я все это выговаривала, но я твердо знала, что поступаю правильно ради моих детей, ради собственной жизни. Мне нужно было нести на себе этот крест, нужно было сохранить свой брак, нашу семью.

Я слушала твое тяжелое дыхание и ждала ответа.

– Ты этого хочешь, Люси? – тихо спросил ты. – Дом решит все проблемы?

Я закрыла глаза:

– Нет, конечно. Не решит. Но начнем с этого. Я говорила, что детей своих не брошу. Я не хочу разрушать семью.

Я представила твое искаженное страданием лицо. И старалась держать себя в руках.

– Думаю, в любом случае мне надо вернуться, – сказал ты, и голос выдал твое волнение. – Ради себя самого. Я хочу подать заявление об уходе. Надеюсь, к концу лета буду дома. И… от тебя ничего не жду. Жизнь очень коротка, Люси. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы мы оба были счастливы.

Я не знала, что ответить, ведь я тоже хотела, чтобы мы оба были счастливы. Но понятия не имела, как это устроить.

– Хорошо, – сказала я. – А пока береги себя. Мы… Когда вернешься, мы еще поговорим.

– Я люблю тебя, Люси.

Я не могла оставить эти слова без ответа, тем более что сама чувствовала то же самое.

– Я тоже, – прошептала я, и к горлу подступили слезы. – Я тоже люблю тебя, Гейб.

Любила, люблю и всегда буду любить. В ту минуту я поняла это ясно. Даррена я тоже люблю, но у нас с тобой все по-другому. Если бы я не встретила тебя, меня вполне бы удовлетворил Даррен. Но я вкусила запретный плод. Я отведала плод древа познания. И увидела, что жизнь может предложить мне гораздо больше.

Я понимала, что придется забыть и не думать больше о том, что могло бы быть, если… И то, что, видите ли, Гейб мне нравится больше, не есть достаточный повод для уничтожения союза с добрым и великодушным человеком. И уж тем более не повод, чтобы принести страдание своим детям.

В тот день работать я больше не могла и попросила отгул. Поехала домой и легла спать на диване в обнимку с «Любовником леди Чаттерли».

Глава 73

Есть некоторые вещи, о которых мы знаем, не догадываясь об их существовании.

Мне следовало все понять, когда в полдевятого вечера я заснула в кровати Лиама, не дочитав до конца рассказ из книжки «Если дать мышонку печенье».

Мне следовало все понять, когда у меня случилась задержка в пять дней, потом – в десять.

Но до меня все никак не доходило, пока я не проснулась среди ночи от ощущения, что не успею добежать до туалета – вырвет раньше. Я протянула руку и схватила контейнер для мусора, стоявший возле прикроватного столика.

– О господи! – промычал Даррен, подскакивая на постели. – Тебя что, тошнит?

Я вытерла рот рукой и наконец сообразила.

– Кажется, я забеременела, – со стоном сообщила я. – У нас есть тест на беременность?

Я покрепче завязала пластиковый пакет с мусором, чтобы не пахло, пытаясь сообразить, что к чему. Стала высчитывать недели. До этого я не сомневалась, что не залетела в день, когда была с тобой и через несколько часов – с Дарреном. Но, видимо, ошиблась. Все тело мое вспыхнуло, когда в голове молнией сверкнула мысль: «Чей же это ребенок?»

– Постой, ты серьезно? – спросил Даррен.

– Так же серьезно, как Пражская дефенестрация[18], – сказала я, стараясь ничем не выдать своего потрясения. Своего ужаса.

Даррен спрыгнул с кровати и заключил меня в объятия.

– Но это же прекрасно! – воскликнул он. – Мы с тобой наполним маленькими человечками весь дом! Ты же знаешь, мне всегда хотелось иметь больше детей. И наш новый дом будет самым прекрасным, самым счастливым домом на свете!

– Да, наверное… – промямлила я, а сама думала совсем об иных перспективах, и голова шла кругом.

«Говорить или не говорить?» – лихорадочно соображала я.

Если скажу, бросит он меня или нет? Вышвырнет вон? Если это случится, нашей семье конец. Нет, признаваться ни в коем случае нельзя. Но если ребенок и в самом деле твой? Как можно позволить ему воспитывать твоего сына?

– Прости, меня снова тошнит, – сказала я и побежала в туалет.

Неужели это случилось со мной? В голове не укладывалось. Какая-то мыльная опера.

Я знала, что совсем скоро ты вернешься в Нью-Йорк. И решила подождать. Сообщать тебе пока не было надобности. Во всяком случае, по телефону. И не сейчас.

Жаль, что я не поступила иначе. Если бы знать, что у нас не осталось времени, если бы знать, что все вот так закончится, я бы связалась с тобой в тот же день. Как жаль, что нельзя отмотать назад время и сделать звонок. Может быть, с тобой этого вообще не случилось бы.

Глава 74

На нашу жизнь влияет множество факторов, способных кардинально ее изменить. Наши решения, например. И конечно, ход вещей в мире, судьба, Бог, высшие силы – называйте как угодно. Я сама не знаю. Я тринадцать лет пыталась разобраться с этим вопросом.

В тот вторник я ехала на работу на такси. То ли по причине неопределенности положения, то ли из-за чувства вины или осознания того, что я так еще и не поговорила с тобой, но тошнота в последние недели превзошла саму себя. А потому в метро спускаться я не рисковала: боялась, что меня вырвет на соседа. В общем, ездила на такси. Даррен предложил машину с шофером, который возил бы меня на работу и обратно, но это было бы слишком. Так что каждое утро я ловила такси. А иногда и вечером. Тот, кто называет это состояние «утренней тошнотой», – оптимист. У меня всегда лежала в сумочке парочка пластиковых пакетиков, но до сих пор в такси меня не рвало. Другое дело – на работе. Мне кажется, я так перепугала свою помощницу, что она дала обет безбрачия.

Дышать я старалась медленно – вдох через нос, выдох через рот, – пытаясь успокоить свой организм. И вдруг зазвонил мобильник. Номер незнакомый, но на всякий случай я ответила – вдруг что-то связанное с Виолеттой или Лиамом. Когда становишься матерью, привычки меняются, в том числе и в обращении с мобильником. Меньше всего мне хотелось оказаться вне зоны, когда я нужна своему ребенку.

– Алло?

– Простите, это Люси Картер-Максвелл?

– Да, – ответила я, хотя прежде так меня никто не называл, разве что в «Фейсбуке» значилась двойная фамилия.

– Меня зовут Эрик Вейсс, – представился звонивший. – Я главный редактор издательства «Ассошиэйтед пресс». Я работаю с Габриелем Сэмсоном.

– Слушаю вас.

– Я звоню, чтобы сообщить, что Гейб серьезно ранен.

Он замолчал. Я прекратила дышать.

– Ранен? Но с ним все в порядке?

– Его положили в больницу в Иерусалиме.

И только теперь, несмотря на бешено стучащее сердце, я оценила ситуацию.

– Постойте, а почему вы звоните мне?

Эрик тяжело вздохнул:

– Я просмотрел персональный файл Гейба и нашел ваше имя. Там было написано, что в случае чрезвычайной ситуации звонить надо вам. Что вы его доверенное лицо с правом принятия решений. Вы его близкий друг, да? Мы вынуждены просить вас сделать некоторые необходимые распоряжения.

– Какие распоряжения? Что случилось?

– Простите, – сказал Эрик, – позвольте рассказать все с самого начала.

И он рассказал. Ты работал в городе Газа. В районе Шеджайя шли бои. Совсем рядом с тобой взорвался снаряд. Все произошло очень быстро, и ты не успел укрыться. Первую помощь на месте оказал израильский врач, сотрудники «Ассошиэйтед пресс» доставили тебя в иерусалимский госпиталь, но ты уже ни на что не реагировал и не мог самостоятельно дышать. Еще он сказал, что, по его мнению, ты вряд ли выберешься. Что ты в свое время подписал один документ, так называемый НПР[19], но никто о нем не знал, тебя подключили к аппаратуре и теперь, чтобы ее отключить, требуется мое распоряжение.

– Нет, – сказала я. – Нет, нет, нет, нет, – твердила я снова и снова.

– Мэм, – обернулся ко мне водитель такси, – с вами все в порядке?

– Прошу вас, – прошептала я, – поверните обратно. Мне срочно надо домой.

Я вошла в нашу квартиру, залезла в постель и заплакала. И так проплакала несколько часов. Потом я позвонила Кейт и во всех подробностях рассказала о случившемся.

– Похоже, мне надо лететь в Иерусалим, – сказала я. – Я не могу дать распоряжение на отключение аппаратуры, пока не увижу его сама. Я не могу дать ему умереть, когда рядом с ним нет ни одного знакомого лица… А если он очнется, совсем один, все болит, ничего понять не может…

– Там идет война, – медленно проговорила Кейт, словно мысли у нее в голове разматывались по мере того, как она их формулировала. – Но я работаю с одной корпорацией, штаб-квартира которой находится в Тель-Авиве, и они занимаются своим делом, как обычно. Так что не думаю, что там настолько опасно, как кажется. По крайней мере, на территории Израиля…

– И еще я беременна, – не дала я ей договорить.

– Ты? Беременна? – обескураженно произнесла она – смена темы оказалась для нее совершенно неожиданной. – И когда… Послушай, я и не думала, что ты хочешь еще детей. Погоди-ка. Я сейчас… – (Я услышала, как захлопнулась дверь в ее кабинете.) – И что, как это все у тебя…

– Возможно, это ребенок Гейба, – тихонько сказала я. – Сама не знаю.

До сих пор я ничего не говорила ей о нас с тобой, о том, что произошло в гостинице «Варвик», поэтому и о беременности она не знала. Мне было слишком стыдно, я очень боялась, что она обо мне плохо подумает. Но сейчас дело дошло до такой точки, что мне стало все равно. Кейт нужна была мне. Мне нужен был хоть кто-нибудь, на кого можно опереться.

– Ох, Люси, – сказала Кейт, – Люси… – Она помолчала немного. – А почему ты мне ничего не сказала? Ладно, об этом мы еще поговорим. А сейчас вот что: хочешь, я полечу в Иерусалим с тобой?

Я выдала некий звук, нечто среднее между всхлипом и вздохом облегчения.

– Как я люблю тебя, Кейт! Ты прости, что я не… В общем, ты самая-самая лучшая подруга в мире.

– Смотри же не забывай об этом.

– Но все-таки, хотя я и беременна, хотя там и идет война, я должна лететь в Иерусалим одна.

Я понимала, что объяснить ситуацию Даррену и при этом скрыть от него случившееся в гостинице «Варвик», будет очень непросто. И скорее всего, даже пытаться не стоит. Если бы я всерьез беспокоилась о крепости своего брака, то подписала бы все необходимые бумаги в Нью-Йорке и сказала бы Эрику Вейссу: пусть врачи делают, что считают нужным. Умом я понимала: так и следует поступить, но не могла. Тем более если ребенок, которого я носила под сердцем, – наш с тобой ребенок. Как бы я потом объяснила ему, что бросила его отца, когда он больше всего во мне нуждался?

– Ты смеешься? – спросил Даррен, недоверчиво глядя на меня, когда я втолкнула его в нашу спальню, едва он пришел с работы. – Ты хочешь, чтобы я позволил беременной жене лететь туда, где идет война, потому что она, видите ли, желает сидеть у постели бывшего любовника? – Он заявил это таким тоном, что я стиснула зубы.

– Во-первых, это не так опасно, как кажется. А во-вторых… послушай, Даррен, я вовсе не прошу у тебя разрешения, я сама решаю, что делать.

– Значит, ты хочешь сказать, что летишь? И у меня совсем нет права голоса? – Он нервно расхаживал взад и вперед перед нашей кроватью. – И какого черта этот козел сделал тебя доверенным лицом?

Я потрясенно смотрела на него округлившимися глазами и заговорила не сразу. Даррен почти никогда не бранился, но теперь тон его был исполнен желчи и злобы.

– Еще раз повторяю: мне надо лететь, иначе я всю жизнь не прощу себя.

Говоря это, я задыхалась от гнева, но тем не менее одна мысль вертелась в мозгу: неужели мой поступок разрушит нашу семью? Я просила тебя не прилетать в Нью-Йорк и не ставить меня перед выбором, но когда в конце концов дошло до дела, я уже сомневалась, кого бы выбрала. Очень может быть, что тебя.

– Ты что, не понимаешь? Там идет война! Может, туда и самолеты не летают.

Но я уже все проверила.

– Есть несколько рейсов, – сказала я спокойнее. – И вряд ли мне надо будет ехать в сектор Газа. Не волнуйся, со мной ничего страшного не случится.

– А с ребенком?

– Скорая медицинская помощь у них даже лучше, чем наша. Я читала в Интернете.

Пока не время было сообщать ему, что ребенок, возможно, твой. И я сомневалась, что такое время когда-нибудь настанет.

Кажется, Даррен успокаивался. Видно было по лицу, что он прокручивает в голове разные сценарии и понимает, что с последним аргументом спорить трудно.

– Прошу тебя, верь мне, – сказала я. – Мне действительно надо.

Он несколько секунд тер лоб.

– Спаси тебя Господь, Люси, – наконец сказал он. – Я не знаю, что у тебя с этим человеком и как ему удается держать тебя на коротком поводке. Десять лет назад он бросил тебя. Думаю, такое трудно забыть. Если надо, что ж, лети. Но как можно скорее возвращайся. Самое позднее – в воскресенье. Там очень опасно.

– Отлично.

Если я вылетаю завтра, то у меня в Иерусалиме три дня. Хотелось бы больше, но нельзя допустить, чтобы наша семья распалась, надо идти на компромисс. Даррен действительно человек хороший, вон как расстроился, однако же согласился. С другой стороны, это и усложняет ситуацию. Было бы куда проще, окажись он скотиной.

Я заказала билеты: туда на завтра и обратно на воскресенье утренним рейсом. Собрала вещи. Позвонила Кейт, рассказала о своих планах.

После того, что случилось между тобой и мной, я никак не могла поверить, что судьба приведет нас к такому финалу.

Глава 75

Я летела в салоне первого класса, и соседкой моей оказалась пожилая женщина, по всем признакам – ортодоксальная еврейка. Голову ее покрывал шелковый платок, завязанный на затылке. Когда я усаживалась, она улыбнулась.

Я улыбнулась в ответ, думая только о том, что нужно помедленней дышать: нельзя было допустить приступа рвоты, и я старалась не обращать внимания на солоноватый привкус в горле. Впрочем, это не помогло. Пока продолжалась посадка, я успела сбегать в туалет самолета, встала на колени перед унитазом, и меня вырвало.

– Прошу тебя, сделай так, чтобы этого не случилось во время полета, – вслух произнесла я, отдышавшись, и вытерла губы.

– Хорошо? – спросила соседка на ломаном английском, когда я вернулась на место.

Должно быть, заметила мое бледное лицо.

– Беременность, – сообщила я кратко, кладя ладонь на живот, и добавила: – Ребенок.

Кто знает, сколько ей известно английских слов.

Она кивнула и порылась в сумочке. Потом протянула мне коробочку с леденцами, на которой было что-то написано на иврите.

– Помогает, – сказала она. – Я ем их в самолете.

Я поднесла леденец к носу:

– Имбирь?

Она пожала плечами. Этого слова она не знала.

– Помогает, – повторила она.

Что ж, подумала я, мне терять нечего. Развернула фантик и сунула конфетку в рот. Пососала немного, и действительно стало чуть лучше.

– Спасибо, – сказала я.

– У меня пять. – Она ткнула пальцем в мой живот. – Всегда тошнило.

– А у меня третий.

– Вы еврейка? – спросила она, вероятно пытаясь понять, почему я, будучи беременной, лечу в Израиль в разгар войны.

– Нет, – ответила я.

– Ваш… – Она помолчала, подыскивая слово, и остановилась на самом понятном: – мужчина в Исраэле?

Я смиренно приняла тот факт, что она употребила слово «мужчина», а не «муж».

– Да. Он журналист. И он в больнице. Его тяжело ранили в Газе.

В глазах защипало. Кроме Кейт и Даррена, я ни с кем еще не говорила о тебе, о том, что с тобой произошло.

Вдруг женщина обняла меня обеими руками и забормотала что-то на иврите или на идише – я ни слова не понимала, но все равно это меня успокаивало. Стыдно признаться, но я плакала у нее на плече, а она гладила меня по голове. Когда я наконец проревелась, она продолжала держать меня за руку. А потом, когда принесли еду, она похлопывала меня по руке, словно говоря: «Все будет хорошо».

Потом я заснула на несколько часов, а когда очнулась, обнаружила, что меня заботливо укрыли одеялом.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– У Бога есть план, – сказала она. – А ребенок – всегда милость Божия.

Не знаю, верю ли я в этот план или в милость Божию. Мне не по душе мысль, что таков был замысел Бога о тебе. Кроме того, мне известны случаи, когда ребенок отнюдь не становился благом. Но твердая вера этой женщины, ее спокойная сила помогали мне. Есть нечто успокаивающее в мысли, что мы всего лишь актеры на сцене и действуем согласно сценарию, созданному кем-то другим.

Неужели таков замысел Бога, Гейб? И существует ли сам Бог?

Глава 76

В Тель-Авиве мы приземлились точно по расписанию. Я сообщила Даррену, что со мной все в порядке, взяла такси и поехала в больницу. Странное возникло чувство от осознания, что не нужно посылать тебе сообщение о своем прибытии. Или звонить, спрашивать, в каком ты остановился номере, как тебя найти. Звонить было некому. И говорить было не с кем. Я была одна… не считая ребенка.

– Я очень рада, что ты со мной, – пробормотала я, глядя на свой живот.

И сразу же стало не так одиноко, ведь рядом есть еще одно существо, которое чувствует и переживает вместе со мной.

В больнице меня встретили двое охранников, которые проверяли вещи у посетителей.

– Мне нужно узнать, где лежит один ваш пациент, – решительно заявила я, предъявляя свой багаж и даже не поинтересовавшись, говорят ли они по-английски.

– Вон там справочное, – ответил один охранник, указывая на стол за своей спиной, когда я прошла через раму металлоискателя и получила вещи обратно. – Там ответят на все ваши вопросы.

Я бросилась туда, волоча за собой чемодан на колесиках.

– Прошу вас, – обратилась я к женщине за столом, – мне нужно узнать, в какой палате лежит Габриель Сэмсон.

Она, похоже, заметила, что я расстроена. К тому же сказывался полет в течение десяти с половиной часов и смена часовых поясов. Наверняка глаза у меня были воспаленные, волосы – растрепанные. Женщина мгновенно отыскала твое имя в компьютере.

– Восьмой этаж, – сказала она. – Палата интенсивной терапии номер восемьсот два. – И указала в сторону лифта.

В лифте я нажала на цифру восемь и почему-то стала вспоминать, на каком этаже был твой номер в отеле «Варвик». Закрыв глаза, я представила себе, как твой палец нажимает на кнопку. Кажется, шестой. Или пятый? По щеке покатилась слеза. Если ты умер, подумалось мне, значит мне одной придется хранить наши воспоминания. Единственный на земле человек, который все это испытал лично. Я сделаю даже больше. Буду помнить все, до последней подробности.

Лифт остановился, дверь открылась. Я пошла по коридору, подошла к сидящей за столом дежурной и сказала, что пришла повидаться с тобой. Она кивнула и предложила мне присесть. Сказала, что врачи придут совсем скоро. Сняла трубку и заговорила на иврите.

– Погодите, – сказала я. – Мне надо видеть Гейба, понимаете? Немедленно… Это можно сделать?

Она прикрыла микрофон ладошкой:

– Очень скоро вы его увидите. Но сначала врачи хотят поговорить с вами.

Я примчалась сюда сразу из аэропорта, с вещами: у меня был чемодан и большая сумка. Я покорно подтащила их к убогому казенному стулу и села. Закрыла глаза и стала вспоминать нашу первую встречу. Во что ты был одет? В белую футболку? Или серую? Был ли на ней карманчик? Эмблема с левой стороны? Да, у нее был небольшой вырез в виде буквы «V». Это я хорошо помню.

Кто-то прокашлялся передо мной, и я открыла глаза. Это был мужчина в медицинском халате. Чем-то он напомнил мне Джейсона.

– Миссис Максвелл? – осведомился он.

Я кивнула и встала.

– Да, я Люси Максвелл. – Я протянула руку.

Врач пожал ее.

– Меня зовут Иоав Шамир, – сказал он. – Я врач-невролог, и мистер Сэмсон – мой пациент.

Его английский был почти идеален, только букву «р» он проглатывал.

– Спасибо, что заботитесь о нем.

Две женщины, стоявшие за спиной доктора Шамира, шагнули вперед.

– Меня зовут Дафна Мизрахи, – представилась та, что повыше; акцент у нее был более ярко выражен. – Я врач интенсивной терапии.

Я пожала руку и ей.

– Приятно познакомиться, – тупо сказала я.

Затем представилась третья. Халата на ней не было. Только яркое летнее платье. Плечи прикрывал шейный платок.

– Меня зовут Шошана. Шошана Бен-Ами, – сказала она. – Я социальный работник. Я попросила, чтобы нам предоставили комнату. Прошу вас, пройдемте.

Ее английский звучал как британский. Наверное, подумала я, она выросла в Англии и переехала в Израиль недавно, может, с кем-то из родителей, и с детства владеет обоими языками.

– Хорошо, – ответила я и потопала за ними.

После долгого перелета, после смены часовых поясов, в ситуации, напоминающей сюрреалистический фильм, казалось, будто я не иду, а плыву, будто это происходит со мной во сне, где все звуки доходят до слуха, словно сквозь вату.

– Вам известно, что произошло? – спросила доктор Мизрахи, когда мы пришли в небольшую тихую палату и расселись.

Здесь был стол, несколько стульев, телефон.

– В общем-то… не очень, – призналась я и поставила на пол сумку.

– Не желаете узнать подробности? – спросила она. – Я взяла с собой медицинскую карту.

Обычно я желаю получать всю информацию. Чем больше знаю, тем больше владею ситуацией. Но сейчас я отказалась.

– Я просто хочу повидаться с ним, – сказала я.

Доктор Мизрахи кивнула:

– Повидаетесь, совсем скоро, но сначала мы хотим проинформировать вас кое о чем.

Доктор Шамир сидел напротив меня.

– Как вам известно, – сказал он, – ваш друг получил чрезвычайно серьезную травму в области мозга. Вы не хотели бы ознакомиться с результатами тестов?

Я тяжело вздохнула:

– Скажите только одно: каковы шансы, что он встанет на ноги? И как много времени это займет?

Врачи обменялись взглядами.

– У него поражен нижний участок мозга, – сказал доктор Шамир. – Этот участок контролирует важнейшие жизненные функции.

– Глотание, дыхание, например, – пояснила доктор Мизрахи.

– Но возможно ли восстановить эти функции? – спросила я.

Надежда – штучка с перьями… В душе моей поет… Без слов одну мелодию… Твердить не устает…[20] Ты ходил на этот семинар в Колумбийском университете? Посвященный поэзии Дикинсон? Не помню. Как жаль, что я этого не помню.

Они снова переглянулись. На этот раз первой заговорила доктор Мизрахи:

– Мы с доктором Шамиром провели тест на остановку работы мозга. Тест показал, что мозг вашего друга… он не функционирует.

– Но он может снова начать функционировать? Как сломанная нога, например, как больное горло. Его мозг может восстановиться?

В такси я представляла, как ты очнешься, едва услышав мой голос. И скоро будешь здоров и счастлив в моих объятиях.

Доктор Шамир посмотрел на меня в упор. За толстыми стеклами очков его карие глаза казались огромными.

– Мистер Сэмсон находится в состоянии мозговой смерти, – ответил он. – Это означает, что он никогда не сможет самостоятельно дышать, самостоятельно глотать, говорить, ходить. Мне очень жаль.

Мистер Сэмсон находится в состоянии мозговой смерти. Мощная волна тошноты подкатила к горлу. Я дико огляделась вокруг, ища мусорный бачок, увидела в ближайшем углу, рванулась к нему, и тут же меня стало рвать. Мозговой смерти. Мозг мертв. Умер. Ты ушел из жизни. Навсегда. Мой организм отвергал это, он отвергал все.

Мышцы живота напрягались волнообразно, пытаясь освободить меня от всего, что только можно.

Доктор Мизрахи подошла и встала на колени рядом.

– Сделайте глубокий вдох, – велела она. – Через нос.

Я попыталась, и рвота прекратилась.

– Еще разок.

Потом она помогла мне подняться и отвела к стулу. Я не плакала. Онемела. Мне казалось, что мое сознание раскололось на две части. Та часть, которая воспринимала окружающий мир, словно отделилась от меня, поднялась к потолку и наблюдала за происходящим сверху.

Шошана вышла из комнаты и скоро вернулась с чашкой воды.

– Может, вам еще что-нибудь нужно? – спросила она.

Я покачала головой. Я чувствовала себя роботом. И губы, и все тело двигались механически.

– Простите меня, – произнесла я.

– Вам не за что просить прощения, – сказала Шошана, похлопав меня по руке.

– Я беременна. – Мне хотелось все объяснить. – Меня и так все время тошнит. Я думаю…

– И давно? – спросила доктор Мизрахи.

– Больше восьми недель.

Она кивнула и села на свободный стул рядом со мной.

– Вы можете оставить его на искусственном поддержании жизнеобеспечения, – сообщила доктор Мизрахи. – Период времени и возможные риски мы с вами обсудим отдельно. Но я всегда советую родственникам и друзьям подумать и о том, чего бы хотели сами люди, которые им дороги. Как бы они захотели прожить остаток своей жизни? – Она взяла лежащую на столе папку, отыскала нужную бумагу. – Это копия НПР, которую нам прислали из издательства «Ассошиэйтед пресс».

Я взяла листок и сразу узнала столь знакомую мне угловатую подпись. Бумага была датирована третьим октября 2004 года. Я начала читать документ, но бросила. Я знала, что это означает. Чувствовала я себя все так же: общая оцепенелость, словно я не человек, а робот, словно я не вполне присутствую там, где нахожусь. Я не знала, что еще можно сказать. Крайнее одиночество, заброшенность. Очень хотелось, чтобы здесь со мной был ты.

– Когда я его увижу?

– Доктор Мизрахи может отвести вас хоть сейчас, – сказала Шошана. – Или можете посидеть со мной, поговорить. О чем пожелаете. – Она протянула мне пластиковый мешок. – Здесь фотоаппарат мистера Сэмсона, его мобильный телефон и бумажник. А также ключи от дома. Ключ от номера в гостинице. Все эти вещи были при нем.

Я заглянула в мешок. Мобильник разбился. Фотоаппарат на удивление цел и невредим, только линза забрызгана засохшей грязью или кровью.

Я судорожно вздохнула. Для меня все это уже было слишком. Затуманенное сознание вдруг сконцентрировалось на предметах, которые остались после тебя. Мне теперь ими тоже придется заниматься? Вдруг остро захотелось, чтобы рядом со мной оказался Даррен. Уж он бы знал, что делать. Или Кейт. Да, надо позвонить Кейт. Но сначала надо увидеть тебя. За этим я сюда и приехала. За этим и мчалась в такую даль.

– Спасибо, – сказала я. – Можно увидеть его прямо сейчас?

– Конечно, – ответила она, встала и взяла мой чемодан.

– Приготовься, сейчас потребуются все наши силы, – пробормотала я, обращаясь к ребеночку… да и к себе самой тоже.

Я встала и поплелась за Шошаной и доктором Мизрахи. Мы вышли из палаты. Доктор Шамир сказал, что, если я пожелаю поговорить с ним еще, он в моем распоряжении.

Я кивнула, и он ушел.

Мы двинулись по коридору. Потом я остановилась. Шошана замедлила шаг и посмотрела на меня:

– Да?

Я еще раз глубоко вздохнула. Никак не могла поверить, что решусь на этот вопрос.

– Скажите, на каком сроке беременности можно определить отцовство?

Доктор Мизрахи тоже остановилась. Ее взгляд быстро скользнул по моему животу, и она снова подняла глаза:

– Надо сделать анализ крови, восьми недель вполне достаточно. Заодно определяется и пол ребенка.

Я еще крепче вцепилась в пластиковый мешок с вещами, которые остались после тебя.

– Спасибо.

И мы пошли за доктором Мизрахи дальше, на свидание с тобой.

Глава 77

Я шагнула в твою палату, но пришлось остановиться в дверях. Снова вернулось предчувствие тошноты, хотя на этот раз мне удалось побороть ее.

Изо рта у тебя торчала дыхательная трубка. Сухие губы потрескались. Голова забинтована, под глазами фиолетовые синяки. На левой руке от локтя до запястья – перемотанная бинтом шина. Вокруг – трубки, пикающие приборы. Но это был ты. Ты здесь. Грудь мерно поднималась и опускалась. Ты живой. Я помнила, что минуту назад говорили врачи, но мне было все равно.

– Гейб, – выдохнула я едва слышно.

В палате стоял металлический запах, и еще пахло больницей, это был запах пота, крови, смешанный с запахом антисептиков. Я опустилась на колени возле твоей кровати и взяла тебя за руку. Пальцы были обнадеживающе теплыми. Я прижала их к щеке. Мне хотелось, чтобы ты провел большим пальцем по моим губам, хотелось услышать твой голос.

Припомнился наш последний разговор. Тот самый, где мы сказали друг другу о нашей любви. Тот самый, в котором я попросила тебя остаться в Иерусалиме и не вынуждать меня делать выбор.

– Беру свои слова обратно, – проговорила я. – Я не хотела. Ты только вернись. Вернись, Гейб. Пожалуйста. Не покидай меня.

Но чуда не случилось. Ты даже не пошевелился. Ни один мускул не дрогнул, не задрожали веки.

Из груди моей вырвалось рыдание, я не могла сдержаться. Горло перехватило. В груди болело. Все тело трясло. Я рухнула на пол.

Не знаю, когда Шошана вошла в палату, но она стояла рядом, рука ее лежала у меня на плече.

– Миссис Максвелл, – сказала она. – Люси…

Я подняла голову и посмотрела не на тебя, на нее. Попыталась остановить сотрясающие тело рыдания. Она подняла меня с пола.

– Давайте немного пройдемся, – предложила она. – У вас здесь есть кто-нибудь, кто мог бы побыть с вами?

– Никого, – покачав головой, с трудом выговорила я.

Я вспомнила о Кейт. Может, ее попросить прилететь ночным рейсом? Она бы примчалась, если бы я попросила. Я судорожно вздохнула.

– Все будет хорошо, – сказала Шошана, выводя меня из твоей палаты. – Скоро закончится время для посетителей. Вам надо немного отдохнуть. Нет необходимости принимать решение сегодня.

– Хорошо, – ответила я дрожащим голосом.

– Может, вам нужна машина, чтобы доехать до гостиницы? Или до квартиры мистера Сэмсона?

Номер в гостинице у меня был забронирован, но я вспомнила, что в пластиковом мешке лежат ключи от твоей квартиры. Адрес тоже был забит у меня в телефоне, ты сам набирал его, когда мы лежали в постели. Да, лучше поехать туда.

– Машина… Было бы хорошо.

Шошана кивнула, куда-то удалилась и через несколько минут вернулась с моим чемоданом.

– Я провожу вас на улицу, познакомлю с водителем. – Она протянула мне карточку. – Обычно я не делаю этого, но… В общем, тут номер моего личного телефона. А на обратной стороне я вписала номер мобильника.

– Спасибо, – поблагодарила я и сунула карточку в сумку.

Она подхватила мой чемодан, и, пройдя через вращающуюся дверь, я поплелась за ней к автостоянке. В голове мелькнула и тут же пропала мысль: если так исполнилось мое желание не выбирать между тобой и Дарреном, то жить в этом мире я больше не хочу.

Что скажешь, Гейб? Не сам ли ты вызвался делать репортажи из сектора Газа? Увековечивать события именно там, именно тогда и таким образом? И в результате – оказаться здесь, на этой койке? Или это было предопределено судьбой? Ты был обречен на такой конец? У меня есть собственные соображения на этот счет, но я бы хотела выслушать твои.

Глава 78

Водитель повез меня по кривым улочкам, видимо, хотел устроить по дороге небольшую экскурсию. В Израиле я была впервые, и понимаю, стоило бы больше обращать внимание, вникать в атмосферу этих мест, но голова у меня все еще была как в тумане. Перед внутренним взором стояла больничная палата, койка, а на койке – ты. Вспоминался доктор Шамир и его слова. Мистер Сэмсон находится в состоянии мозговой смерти. «Не думай об этом, – твердила я себе. – Думай о том, что делаешь сейчас. Крепись. Думай о его квартире».

Покажется ли она мне знакомой? Почувствую ли я себя в ней как дома? Узнаю ли я о тебе что-нибудь новое, чего не хотела бы знать? На мгновение мелькнула мысль, не лучше ли повернуть и поехать в гостиницу, но я отогнала ее. И если честно, мне все-таки очень хотелось увидеть место, где жил ты. Окунуться в атмосферу, которая тебя окружала.

– А-а, Рехавия, – сказал водитель, когда я назвала ему адрес. – Хорошее местечко.

Он оказался прав. Район был действительно очень симпатичный: красивый и тихий. Я старалась не думать больше о том, что видела и слышала в больнице, стала рассматривать здания, мимо которых мы ехали. Представила себе, будто на твой вопрос, поеду ли с тобой в Иерусалим, я ответила «да». Может быть, я ходила бы за продуктами на этот рынок. Пила бы кофе в этом маленьком кафе. Было бы нам с тобой хорошо здесь вместе или отношения испортились бы? Сквозь туман в голове и общее оцепенение я вдруг вспомнила о Виолетте и Лиаме, и мне стало больно. Я не видела их менее суток, а уже сильно скучала. Хотелось обнять их, прижать к себе теплые, маленькие тела, ощутить, как их ручонки обвивают мою шею. Нет, ни за что я не смогла бы их бросить.

Машина остановилась перед твоим домом, я взяла вещи и подошла к входу. В красивую арку из камня была встроена металлическая калитка, а за ней деревянная дверь. Я бы тоже выбрала такой дом. Крепкий, солидный, в нем, должно быть, спокойно жить, словно эти стены веками давали многим семьям защиту, чувство безопасности. Я порылась в пластиковом пакете, вынула связку ключей, попробовала один, другой, пока не нашла нужный, открыла калитку, а потом и дверь. Поднялась на третий этаж и снова стала подыскивать ключ.

Оказавшись внутри одна, я почувствовала себя незваным гостем. Совсем забыла, что в Иерусалиме ты пробыл недолго, почти сразу отправился в Газу. Но даже здесь ты трудился не покладая рук. Так и не успел привести в порядок квартиру. Всюду коробки с книгами, открытые, но не распакованные. Фотографии в рамках не висели на стенах, а стояли прислоненными к ним. Ковры простенькой расцветки, такие, как я видела на базарах в Турции. Коричневый диван. Деревянный письменный стол, заваленный приборами и проводами. Стул. Я представила, как ты сидишь на нем и работаешь за компьютером, обрезаешь снимки, подбираешь нужный цвет, увеличиваешь контрастность – словом, делаешь все, чем занимался, когда мы жили вместе. Я изо всех сил старалась думать, что ты все еще живешь здесь, а не лежишь там, в больничной палате. Ты был живой, ты отдавался любимому делу, ты улыбался. По крайней мере, в моем воображении.

Я распахнула дверь в твою спальню и сразу увидела одеяло, которым швырнула в тебя, когда ты сообщил, что уезжаешь, – оно лежало свернутым в ногах кровати. Я взяла его в руки и прижала к щеке. Оно до сих пор хранило твой едва уловимый запах. У кровати стояла ночная тумбочка, и на ней лежала книжка «Весь невидимый нам свет» Энтони Дорра. Я села на кровать и заметила в книге полоску бумаги вместо закладки – видимо, здесь ты остановился. Страница двести пятьдесят четыре. До нее ты успел добраться. Весь роман так и не прочитал. Жизнь внезапно оборвалась. Как пленка в киноаппарате. Так и не дожил до своего естественного конца. Столько всего не успел сделать. И многого никогда уже не завершишь, не увидишь, не узнаешь.

– Я прочитаю эту книгу до конца, – произнесла я вслух. – Буду читать ее для тебя, Гейб.

Я посмотрела на закладку. Это был наш с тобой счет из ресторана «Лица и имена». Пальцем проследила дату. Если бы я даже знала тогда, что вижу тебя последний раз, вряд ли поступила бы иначе. Все равно всем телом прижалась бы к тебе в баре. Все равно занималась бы с тобой любовью в гостиничном номере, снова и снова. И все равно сказала бы, что поехать с тобой в Иерусалим не могу.

И все равно не перестаю думать, что бы случилось, скажи я тебе «да». Был бы ты более осторожен, если бы знал о ребенке – очень возможно, твоем ребенке?

Я положила руку на живот. Был ли он зачат нами в тот самый день?

Я оцепенело прошла обратно в гостиную, а из нее на кухню. Холодильник был почти пуст: горчица, несколько бутылок пива. В шкафу нашла пачку кофе в зернах и наполовину пустую пачку чая. Еще два пакета претцелей, один не распечатан, другой закрыт скрепкой. Не знала, что ты так любишь претцели. Почему я этого не знала?

Вернувшись в гостиную, я обнаружила зарядное устройство и подключила к розетке свой мобильник. Там же лежали два фотоаппарата и планшет. Я подумала, что ноутбук ты, наверное, забрал в Газу и таскал его всюду с собой. Стала прикидывать, как получить его обратно. «Может, кто-нибудь из „Ассошиэйтед пресс“ поможет, – думала я. – Надо им позвонить. И Кейт надо позвонить. И Даррену, обязательно».

Мобильник немного подзарядился и принялся звякать, сообщая о текстовых посланиях и голосовых сообщениях. Это может быть мама, брат, Кейт, Даррен, Джулия, кто-нибудь с работы. Я выдвинула ящик письменного стола в поисках листка бумаги, чтобы составить список ближайших дел, но нашла только конверт, больше ничего. На нем было написано: «Завещание Габриеля Сэмсона».

Закусив губу, я вскрыла его. Текст, исполненный твоим угловатым почерком, заполнял всю страницу. Эта бумага до сих пор у меня хранится.

Я, Габриель Винсент Сэмсон, в здравом уме и твердой памяти заявляю, что это моя последняя воля и завещание, которое отменяет все прежние написанные мной завещания.

Своим душеприказчиком я назначаю Адама Гринберга. В случае, если он будет не в состоянии или не пожелает исполнить мою просьбу, душеприказчиком я назначаю Джастина Кима.

А они знают, что произошло? Позвонил ли твой начальник и им тоже? Я, пожалуй, сама позвоню. Прежде всего Адаму.

Своего душеприказчика я наделяю полномочиями оплатить с моих счетов все издержки, связанные с моей смертью и погребением, а также все неоплаченные счета или долги.

Люси Картер-Максвелл я завещаю права на все мои произведения: все фотографии, которые я когда-либо сделал, а также мою книгу «Непокорные» и книгу, над которой работаю сейчас и текст которой хранится в моем ноутбуке, в папке под названием «Новые начинания». Свои авторские права я передаю в ее полное и безраздельное пользование.

Признаюсь, Гейб, я была удивлена. Уж не хотел ли ты тем самым попросить у меня прощения за то, что без разрешения вывесил мои фотографии на выставке в нью-йоркской галерее? Кроме того, я поняла, что это завещание свяжет меня с тобой на всю оставшуюся жизнь. И я успею умереть задолго до завершения срока действия твоих авторских прав. Думал ли ты об этом, когда писал завещание? Может, ты хотел таким образом как можно крепче связать нас?

После оплаты всех издержек, неоплаченных счетов и долгов оставшуюся часть моих денежных средств следует разделить на две равные доли между двумя благотворительными организациями: «Национальный мемориал и музей 11 сентября» и «Дети Вторника».

Если же Люси Картер-Максвелл захочет иметь любой принадлежащий мне материальный предмет, я даю на то полное свое согласие. В противном случае я бы хотел, чтобы мой душеприказчик подыскал подходящее место, куда это можно пожертвовать.

Я удостоверяю все вышесказанное собственноручной подписью. 8 июля 2014 года.

Не в этот ли день ты отправился в Газу? Неужели каждый раз, отправляясь в новый район конфликта, ты писал новое завещание? Или изменил его только один раз?

О многом мне бы хотелось поговорить с тобой, у меня накопился к тебе миллион вопросов, и как жаль, что я не могу их теперь задать. А как много мне бы хотелось тебе сказать. И тогда, прочитав завещание, я решила, что перед тем, как ты окончательно умрешь, мне нужно сказать тебе одну вещь, даже если ты не сможешь ответить, даже если я не буду знать, слышишь ты меня или нет.

Я вынула карточку Шошаны Бен-Ами и набрала номер.

– Как скоро в больнице смогут провести тест на отцовство? – спросила я.

Глава 79

На следующее утро я встретилась с Шошаной в больнице. Она договорилась с гинекологом, та обследовала меня и потом согласилась провести тест. А доктор Мизрахи дала распоряжение взять образец твоей крови.

Когда мы говорили с Шошаной по телефону, она еще не знала, как скоро могут быть готовы результаты теста.

– Я уточню, – сказала она, – но, по-моему, это может занять несколько дней. Завтра вечером у нас начинается Шаббат.

О Шаббате-то я и забыла. Но я прикинула, что, если результаты подготовят к утру воскресенья, уже хорошо. А пока я побуду с тобой.

Но судьба распорядилась иначе. У двери лаборатории, где делают анализ крови, нас встретила доктор Мизрахи.

– Мистер Сэмсон провел довольно беспокойную ночь, – сообщила она после обмена приветствиями, – правда, сейчас все нормализовалось.

– Прошу вас, зовите его Габриель, – попросила я, поскольку им была известна наша главная тайна, и мне было странно, что они говорят о нем в столь формальном ключе. – Что случилось?

– Слегка подскочила температура, – сказала она, когда мы прошли внутрь. – Врач-ординатор считает, что у него, возможно, развивается сепсис, но сейчас ему увеличили дозу антибиотика и ввели ацет-аминофен. Температуру удалось сбить. Пока его положение стабильно.

– Сепсис? – с ужасом переспросила я; при заражении крови вряд ли можно рассчитывать на достоверные результаты анализа.

– К сожалению, с пациентами в реанимации такое бывает. Это серьезное заражение. Но, кажется, Габриель избежал этой участи, по крайней мере на сегодня.

Мы уже были в лаборатории, доктор Мизрахи остановилась, я тоже.

– Он что, в любую минуту может умереть от сепсиса? – спросила я.

– Состояние реанимации предполагает множество рисков.

Я хотела попросить ее перечислить эти риски, но передумала.

– Есть ли возможность получить результат теста сегодня? – спросила я. – Или хотя бы завтра? Я не хочу, чтобы он умер, так ничего и не узнав.

У меня сдавило горло, и на секунду мелькнула мысль: на самом деле было бы легче, если бы ты умер сам, не важно, по какой причине, лишь бы мне не пришлось принимать роковое решение. Но мысль о том, что кровь в твоем организме заражена и отравляет тебя изнутри, заставила меня содрогнуться. Нельзя допустить, чтобы это случилось. Нельзя допустить, чтобы ты медленно угасал, без шансов на восстановление.

– Я узнаю, что можно сделать, – ответила доктор Мизрахи.

Потом человек с добрыми глазами и длинным вьющимся конским хвостом на затылке взял у меня кровь и пообещал прислать результат, как только он будет готов. А потом мы пошли к тебе.

Вот и мы, Гейб. Этим утром, войдя к тебе в палату, я вела себя гораздо лучше. Держалась хорошо, на пол не падала. В общем, старалась. Я же могу быть сильной. Особенно ради тебя. И ради ребенка. Я делала вид, что это моя работа и я в ответе за качественное ее выполнение. Я делала все, что могла.

Сиделка, когда я пришла, сказала, что в принципе ты можешь слышать меня. Я вспомнила слова доктора Шамира о твоем мозге, но сиделка все равно посоветовала поговорить с тобой. Что я и сделала.

Я пересказала всю нашу историю. Задавала тебе вопросы, на которые ты никогда уже не сможешь ответить. Сообщила о ребенке. Сказала, что он, возможно, твой. Хотя, может быть, и нет.

Не знаю, что было бы хуже.

Сейчас я держу тебя за руку. Чувствуешь мои пальцы?

Персоналу больницы не стоило подключать тебя ко всем этим приборам, но кто же знал, что так получится, и вот ты здесь, и отключить нельзя, пока я не дам добро. Я очень стараюсь не сердиться на тебя за это. Но честное слово, Гейб, как ты мог поставить меня в такое положение? Как ты мог попросить меня, чтобы я убила тебя? Ты подумал, каково будет мне при этом? Мне ведь придется до конца дней своих жить с этим, ты это понимаешь, Гейб? Я знаю, мне это будет сниться по ночам, снова и снова. Я буду ощущать накрахмаленные простыни, слышать твое размеренное дыхание, ведь воздух тебе подается машиной.

Ты не против, если я сейчас залезу к тебе? Я осторожно. Не притронусь к многочисленным трубкам. Не задену твоей сломанной руки. Просто… просто мне хочется еще раз обнять тебя. Мне так хорошо, когда моя голова лежит на твоей груди. Словно она всегда должна там лежать. Мне всегда было хорошо с тобой.

Ведь это ты создал меня, слепил меня, как из глины. Ты знал об этом? Да, именно ты. И еще события одиннадцатого сентября. Ты создал личность, которая сама принимает решения и делает выбор. Все это благодаря тебе. И благодаря тем событиям.

Ты не возражаешь, если я поцелую тебя в щеку? Я хочу еще раз прикоснуться к тебе губами.

Что бы я ни делала, ничто не вернет мне тебя, правда?

И мне придется смириться с этим.

Глава 80

Мой сын,

я не знаю, когда отдам тебе это письмо, если вообще отдам, возможно, когда тебе исполнится восемнадцать лет. Или когда ты окончишь университет. Или я подожду и оставлю его для тебя в банковском сейфе, чтобы ты прочитал, когда я умру. А может быть, ты вырастешь, уже зная все. Мне нелегко будет хранить это в тайне.

Мне очень нужно кому-то рассказать, что произошло за эти последние два дня – это были самые тяжелые дни в моей жизни, – и я благодарна судьбе, что ты был в это время со мной, что ты был частью меня. Однажды, когда была беременна твоей сестренкой, я прочитала одну статью, где говорилось о внутриутробном сознании плода. Очень возможно, что где-то в глубинах твоего сознания хранится эта информация, твои воспоминания об этих днях. Но если нет, я хочу поделиться с тобой своими воспоминаниями. Потому что эти последние дни забывать нельзя.

Вчера я узнала, кто твой отец. А сегодня утром я убила его. Когда это произошло, я была рядом с ним. Голова его покоилась у меня на плече. А к ней прижимались мои губы.

В палату вошла его лечащий врач, доктор Мизрахи. Она спросила, готова ли я.

Я хотела что-то ответить. Но не смогла. Просто кивнула.

– Вы приняли правильное решение, – сказала она.

Твой отец был в состоянии мозговой смерти. Он пострадал от взрыва, когда работал в секторе Газа. Он никогда бы не встал на ноги. Я много раз, снова и снова, беседовала с ней на эту тему. Поправиться у него не было никаких шансов.

Я еще раз кивнула. Да, я понимала, что делаю все правильно, но это было очень тяжело. Почти невыносимо.

Доктор Мизрахи некоторое время смотрела на меня. В глазах ее светилось глубокое сочувствие. Я была рада, что именно она сейчас здесь, а не кто-то другой – она была так добра ко мне и к твоему отцу тоже.

– Вы можете обнять его, – сказала она.

И я подвинулась к нему плотнее, обняла покрепче и прижалась щекой к его щеке.

– Так? – спросила я ее.

Она кивнула.

Я закрыла глаза и коснулась губами его волос. Не могла заставить себя смотреть, как она отсоединяет дыхательную трубку. Совсем рядом запищал прибор, словно чего-то испугался. Мое сердце тоже вздрогнуло от страха и мучительно заныло. Я открыла глаза и увидела, как доктор Мизрахи отключает прибор, он смолкает, и экран его гаснет. Раздался долгий хрипящий вздох, и наступила тишина.

Полная тишина.

Твой отец скончался.

Слезы застилали мне глаза. Мысленно я просила у него прощения. Потом шепотом. Снова и снова. То, что мне пришлось сделать, было отвратительно.

– Прости меня, – шептала я. – Прости меня. Прости меня. Прости меня.

Многие годы мы с твоим отцом рассуждали о таких понятиях, как судьба и свободная воля, предопределение и личный выбор. Мне кажется, теперь у меня есть ответ на эти вопросы. Это был мой выбор. С самого начала. И его выбор тоже. Мы, и только мы, выбрали для себя друг друга.

Сейчас мы с тобой – в жилище твоего отца. Дух его окружает нас, хотя самого его здесь нет. Мы видим его тут везде: в золотистых лучах восходящего солнца, проникающих сквозь окна спальни, в малиновых и темно-синих пятнах на персидском ковре, устилающем пол, в ароматных кофейных зернах, припасенных в кухонном шкафу. Этого кофе он уже никогда не выпьет. Зато мы его выпьем, мы с тобой.

Если ты прочтешь эти строки, когда меня уже не будет в живых, найди имя своего отца: Габриель Сэмсон. Найди его произведения. Найди материалы его выставки в галерее Джозефа Лэндиса в Челси – она состоялась в 2011 году. Надеюсь, по его фотографиям ты увидишь, как глубоко он воспринимал все, что происходит в мире, и как глубоко было наше взаимное чувство. Твой отец был настоящим художником, блестящим, глубоко чувствующим, прекрасным художником. Каждой своей фотографией он старался сделать мир лучше. Он хотел поделиться всем, что видел и чувствовал, с другими людьми, невзирая на разделяющие их границы, с людьми самых разных рас и религий. И он это делал. И отдал за это жизнь.

Он не был идеальным человеком. Как, впрочем, и я тоже. Ты должен знать это. Порой он был человеком эгоистичным, эгоцентричным, с большим самомнением. Но он считал, что жертвовать собой – дело благородное.

Он так и не узнал о твоем существовании. Мне следовало сказать ему об этом. Может быть, тогда все пошло бы по-другому. Я лишь могу представить, что, если бы он узнал о тебе, его образ мыслей изменился бы, он бы не стал с такой охотой ввязываться в драку, бросаться в бой. Не могу представить, что он захотел бы жертвовать временем, которое мог бы провести с тобой. А может быть, ничего не изменилось бы. Все осталось бы по-прежнему.

Ты был зачат в любви – знай это. Что бы ни случилось в будущем, что бы ни случилось после того, как я закончу это письмо, какой бы ни была наша жизнь, когда ты его прочтешь, кого бы ты ни звал папой, я хочу, чтобы ты знал, как сильно я любила твоего отца. Это была страсть, которая неподвластна времени и расстоянию, которая не подчиняется логике. Я надеюсь, ты встретишь такую любовь, всепоглощающую, всемогущую, которая слегка сродни безумию. Дорожи такой любовью. Когда такой любви отдаешь всего себя, сердце твое изранится. Но у тебя будет чувство, будто ты непобедим и бесконечен, как вселенная.

Теперь, когда он ушел от нас, не знаю, дарует ли мне судьба еще раз испытать такое чувство. Найдется ли еще человек, способный подарить мне ощущение, будто я – существо особенное, избранное, желанное, как это делал твой отец. Что я – существо заметное. Мне очень повезло: я испытала на себе эти чувства. Мне повезло, что я встретила его на своем жизненном пути. И что у меня есть ты.

Ты еще не явился в этот мир, но я уже люблю тебя, сыночек мой. И я знаю: где бы отец твой сейчас ни пребывал, он тоже любит тебя.

Благодарности

Первый эпизод, давший толчок к созданию романа «Свет, который мы потеряли», был написан в 2012 году, когда оборвались мои отношения с мужчиной, хотя, как мне казалось, наша связь с ним продлится вечно. Над романом я трудилась все последующие четыре года, когда выпадали минутки, свободные от работы над другими книгами, которые нужно было закончить к сроку. И эти четыре года стали для меня, пожалуй, самым беспокойным временем в моей жизни. В это время я много думала о таких материях, как любовь, утраты, судьба, проблема выбора, тщеславие, раскаяние. И я благодарна судьбе, что мне довелось творить мир своей героини Люси, когда мой собственный мир становился для меня невыносимым.

Я так благодарна своим друзьям и родным, которые поддерживали меня все эти четыре года и в минуты радости, и в минуты печали. Но, выражая слова признательности всем и каждому из тех поистине чудесных людей, встретившихся мне в жизни, я хотела бы назвать по именам всех помогавших мне превратить отрывочные заметки в полноценный роман. Итак, я хочу выразить благодарность Эми Эвинг, которая прочитала первые двадцать восемь страниц рукописи и посоветовала мне продолжать; Марианне Баер, Анне Хельцель, Мари Рутковски и Элиоту Шреферу, лучшим представителям писательского цеха на планете, которые читали и перечитывали этот текст – как они делают всегда, – хвалили и критиковали его там, где он этого заслуживал; Талии Бенами и Лизе Каплан Монтанино, чьи оценки и отзывы, а также многочисленные беседы на тему прочитанного были для меня поистине бесценны; Саре Фогельман и Кимберли Грант Греко, моей целевой группе в составе двух человек, чья проницательность и глубокие замечания, касающиеся образа Люси в качестве жены и матери, значительно оживили финальные эпизоды книги. Благодарю своих сестер, Элисон Мэй и Сюзи Сантополо, которые поделились со мной своим знанием внутренней обстановки больницы и всего, что связано с медициной; свою тетю Эллен Франклин Сильвер, которая помогла мне узнать, чем живет и как работает режиссер телевидения; Атию и Конора Пауэлл, ответившим на все мои вопросы относительно ситуации в секторе Газа; Бари Лури Вестерберга, который рассказал мне историю о волосах Джеффа, побывавших в прачечной, а потом любезно позволил включить эту деталь в книгу. И тысячу благодарностей Нику Шифрину, который помог мне придать окончательную форму сюжету, воспользовавшись салфеткой для коктейля, который сделал все, чтобы карьера Гейба в журналистике звучала правдоподобно, который уточнил все подробности, касающиеся Иерусалима, который вместе со мной вдоль и поперек прошел район Рехавия, который раза по три читал и обсуждал со мной почти каждую сцену в книге, понуждая меня копать глубже и предлагая отдельные реплики или сюжетные ходы, когда я не знала, о чем писать дальше. Дорогой Ник, билет на «Гамильтона» и в малой степени не способен выразить всю мою благодарность за твою помощь.

Эта книга так и осталась бы рукописью в моем компьютере, не окажись рядом двух поистине потрясающих женщин: моего агента Мириам Альтшулер и моего редактора Тары Сингх Карлсон. Дорогая Мириам, я так ценю все, что ты делаешь ради меня и моей работы, и я благодарна судьбе, которая привела меня к тебе. Дорогая Тара, твоя интуиция, твоя проницательность способствовали тому, что мои герои Люси, Гейб, Даррен и вся их история преобразились к лучшему. Благодарю тебя за поддержку моей рукописи, благодарю за прекрасные редакторские вопросы, которые ты подняла. И благодарю вас, Айван Хелд, Салли Ким, Хелен Ричард, Эми Шнайдер, Эндриа Пибблз, Кайли Берд, Клер Салливан, и всех сотрудников издательств «Putnam» и «Penguin», а особенно Ли Батлер, Тома Дассела и Хэла Фессендена за то, что вы предоставили мне возможность поделиться романом «Свет, который мы потеряли» с миром.

Но мне бы вообще никогда не пришло в голову писать книги, если бы в моей жизни не было еще двух человек. В заключение я хочу выразить благодарность своей маме Бет Сантополо, а также, хотя он уже никогда не узнает об этом, своему отцу Джону Сантополо, которые ни разу не дали мне повода думать, что мои мечты тщетны, которые всегда и во всем, чем бы я ни занималась, поддерживали меня и побуждали идти только вперед. Я вечно буду признательна им за это.

Список произведений, которые читали Люси и Гейб

Сколько я себя помню, книги, пьесы и стихи играли в моей жизни огромную роль. В этом романе они играют не меньшую роль в жизни Люси и Гейба и в их отношениях. Некоторые упоминания литературных произведений довольно прозрачны, другие не столь очевидны. Ниже я привожу список всех литературных произведений, которые упоминают Люси и Гейб. В порядке их появления в тексте романа «Свет, который мы потеряли»:

«Юлий Цезарь», трагедия Уильяма Шекспира;

«Тит Андроник», трагедия Уильяма Шекспира;

«Илиада» Гомера;

«Неизбранная дорога», стихотворение Роберта Фроста;

Мифология: «Мифы и легенды Греции и Рима» в изложении Эдит Гамильтон (миф о Персефоне);

«Ромео и Джульетта», трагедия Уильяма Шекспира;

«Дающий», роман Лоиса Лоури;

«Смерть Артура», роман сэра Томаса Мэлори;

«Метаморфозы», поэма Овидия (история Пигмалиона и Галатеи);

«Тогда люблю я свое тело, когда оно с твоим в союзе…», стихотворение Э. Э. Каммингса;

Сонет 30 Уильяма Шекспира;

«Любовник леди Чаттерли», роман Д. Г. Лоуренса;

«Если дать мышонку печенье», стихотворение Лауры Нумерофф, иллюстрации Фелисии Бонд;

«Надежда – штучка с перьями…», стихотворение Эмили Дикинсон;

«Весь невидимый нам свет», роман Энтони Дорра.

1

Имеется в виду Колумбийский университет. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Перевод М. Зенкевича.

3

До 11 сентября 2001 г. располагался на 106-м и 107-м этажах в Северной башне Всемирного торгового центра.

4

Перевод А. Курошевой.

5

Нулевой уровень, участок в Нижнем Манхэттене, на котором до 11 сентября 2001 г. располагался первоначальный комплекс зданий Всемирного торгового центра.

6

Абу-Грейб – тюрьма в одноименном иракском городе, расположенном в 32 км к западу от Багдада. Печально известная еще во времена бывшего иракского лидера Саддама Хусейна, тюрьма Абу-Грейб была превращена американцами после вторжения в Ирак в место содержания иракцев, обвиненных в совершении преступлений, направленных против сил западной коалиции.

7

Химическая реакция, которую называют «Реакцией старого Нассау», потому что раствор становится оранжевым, а затем черным: оба – официальные цвета́ Принстонского университета.

8

Брауновский университет, один из наиболее престижных частных университетов США.

9

От англ. anniversary – годовщина.

10

Babe (англ.) – детка.

11

Густое и обычно очень сладкое десертное вино янтарно-медового цвета.

12

Обнимаю и целую (англ. сленг).

13

Герой одноименной американской комедии 1997 г.

14

Привет, до свидания, пожалуйста, спасибо (исп.).

15

Вариации имени Люси, в которых можно усмотреть единый корень, означающий «свет».

16

Перевод Н. Пьянковой.

17

Перевод С. Маршака.

18

Акт протеста против гнета Австрийской империи, совершенный группой чешских дворян 23 мая 1618 г., когда имперские наместники были схвачены во время заседания в своей канцелярии и выброшены из окна.

19

НПР – не проводить реанимацию. Решение, которое принимается в отношении больных, находящихся в длительном состоянии комы, жизненные функции которых поддерживаются только с помощью аппаратуры в отделении интенсивной терапии. Соответствующее решение может быть принято только ближайшими родственниками больного. При наличии такого решения аппаратура отключается.

20

Перевод Б. Львова.

Content

Джилл Сантополо
Свет, который мы потеряли

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Благодарности

Список произведений, которые читали Люси и Гейб

1