Диана Чемберлен

Ложь во благо, или О чем все молчат

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается людям, лишенным выбора

22 июня 2011 г

1

Бренна

Странную я выполняла просьбу: побывать в чужом доме и заглянуть там в стенной шкаф. Я колесила в поисках нужного адреса и чувствовала нарастающую тревогу. Вот и дом номер 247. Не ожидала, что он окажется таким внушительным. Он стоял отдельно от соседних домов, на плавно извивающейся дороге, в окружении раскидистых магнолий, высоких дубов, скорбных миртов. Дом был выкрашен в неброский, как крылышки бабочки, желтый цвет, все его горизонтали были обозначены белыми полосами, на раннем утреннем солнце он сиял аккуратностью и чистотой. Все особняки, мимо которых я проезжала, при заметных различиях в архитектуре выглядели одинаково: величаво, но не гостеприимно. До этого момента я никогда не была в Рейли, но определенно сейчас я находилась в одном из самых старых и красивых кварталов во всем городе.

Я подрулила к тротуару и пошла по дорожке к широкому крыльцу, на котором несли караул цветы в горшках. До возвращения в отель у меня оставался еще целый час. Торопиться было некуда, хотя нервы у меня были на взводе. Я возлагала на этот день слишком много надежд, но слишком на многое не могла повлиять.

Я дернула колокольчик, и он еще звенел, когда в боковом окошке показался силуэт и дверь открылась. Передо мной предстала женщина лет сорока, во всяком случае, на десяток лет моложе меня. Улыбка не могла скрыть ее недоумения. Мне стало неудобно, что я потревожила ее в такую рань. На ней были белые шорты, розовая полосатая футболка, ее загару можно было позавидовать. Сама она была маленькая, спортивная; при виде таких фигурок я всегда стесняюсь, что запустила себя, хотя тоже неплохо выглядела в черных брюках и белой блузке.

– Бренна? – Она кое-как пригладила стоявшие торчком короткие светлые волосы.

– Она самая. А вы, насколько я понимаю, Дженнифер?

Дженнифер заглянула за мою спину.

– Она не с вами?

Я покачала головой.

– Думала, что поедет, но в последний момент она отказалась.

Дженнифер кивнула.

– Да уж, ей не позавидуешь. – Она сделала шаг назад. – Входите. У моих детей кончился учебный год, но сегодня утром у них занятие по плаванию, так что нам повезло: дом в нашем распоряжении. А то у детей вечно уйма вопросов!

– Спасибо. – Я шагнула в холл. То, что дома почти никого не оказалось, было удачей, хотя, честно говоря, предпочла бы полное одиночество. Я бы охотно здесь порылась. Но я явилась не за этим.

– Что вам принести? – спросила Дженнифер. – Кофе?

– Нет, ничего не надо, благодарю.

– Тогда идемте. Я все вам покажу.

Она повела меня к широкой винтовой лестнице, и мы поднялись наверх бесшумно, не считая стука моих каблуков по сверкающему темному паркету.

– Давно вы живете в этом доме? – спросила я у нее на втором этаже.

– Пять лет. Мы все здесь переделали, все перекрасили. Включая стенные шкафы, за исключением одного.

– Почему вы его пощадили? – спросила я, следуя за ней по короткому коридору.

– Нас попросила об этом женщина, у которой мы купили дом. Прежние жильцы, супружеская пара, просили ее о том же самом, хотя причины никто не понимал. Женщина, у которой мы купили дом, показала нам надпись. Мой муж хотел ее закрасить, кажется, она его чем-то напугала, но я его отговорила. Она же внутри, пускай остается незакрашенной. – Мы подошли к закрытой двери в конце коридора. – Я не знала, что она означает, пока не поговорила с вами по телефону. – Она распахнула дверь. – Теперь это комната моей дочери, не обращайте внимания на беспорядок.

Я бы не назвала это «беспорядком». Вот мои дочери-двойняшки устраивали в своем логове настоящий кавардак!

– Сколько лет вашей дочери? – спросила я.

– Десять. Без ума от Джастина Бибера. – Взмах ее руки извинялся сразу за все: за светло-сиреневые обои, за покрывавшие стены кричащие постеры.

– То ли еще будет! – Я улыбнулась. – Сама удивляюсь, как пережила подростковые годы своих дочурок! – Я стала думать про свою семью – мужа, дочерей, их детишек, оставшихся в Мэриленде, – и поняла, что соскучилась. Оставалось надеяться, что к выходным все это останется позади и я вернусь домой.

Дженнифер открыла стенной шкаф – неглубокий, как часто бывает в старых домах, плотно набитый одеждой на плечиках, со свалкой обуви внизу. Меня пробил озноб, словно я почувствовала у себя за спиной призрак. Я стиснула руки, Дженнифер дернула за шнурок, и в шкафу зажегся свет. Она сдвинула одежду вбок и сказала, указывая на стену примерно на уровне моих коленей:

– Вот, любуйтесь! Принести фонарь? Нет, лучше вынуть часть одежды. Надо было сделать это еще до вашего прихода…

Она схватила в охапку вещи и начала дергать за вешалки. В шкаф хлынул свет, я присела на корточки и отодвинула пару туфель и сандалии, чтобы дотронуться до вырезанных на стене слов. Старая краска вокруг букв крошилась от малейшего прикосновения.

«Здесь были Айви и Мэри».

Я сразу почувствовала тот страх, который они, должно быть, испытывали, их отвагу. Выпрямившись, я смахнула с глаз слезы.

Дженнифер тронула мою руку.

– Вам нехорошо?

– Все в порядке, – ответила я. – Спасибо, что не закрасили надпись. Все так реально!

– Если мы отсюда съедем, я попрошу новых хозяев не трогать надпись. Это ведь уже история, правда?

Я кивнула. Потом вспомнила про телефон в сумке.

– Можно мне ее сфотографировать?

– Конечно! – согласилась Дженнифер со смехом и добавила: – Только, чур, без беспорядка, устроенного моей дочерью!

Я достала телефон и присела, чтобы запечатлеть надпись на стене. Призрак снова дал о себе знать, только теперь он меня не пугал, а обнимал.

1960 г

2

Айви

Я болталась возле табакосушилки в надежде перекинуться словечком с Генри Алленом. Но он застрял со своими мулами на другом конце поля и как будто не собирался закругляться. Смысла ждать больше не было. Все поденщики уже разошлись, и мне не следовало попадаться на глаза мистеру Гардинеру, а то бы он стал выпытывать, почему я все еще в поле. Мэри Эллы, ясное дело, тоже след простыл. Я не желала знать, с кем из парней – или из взрослых мужчин – она ушла. Скорее всего она спряталась в лесу, у ручья, в зарослях деревьев и жимолости, и там, в укромном уголке, чего только не вытворяет… Мне ли не знать этот уголок! Почему бы и Мэри Элле про него не пронюхать? Но Генри Аллен велел мне об этом не думать, вот я и старалась выкинуть это из головы. Пусть моя сестрица занимается чем хочет. Ни я, ни кто другой ей не указ. Я ее предупредила – чтобы больше никаких детей в доме! – но в ответ получила пустой взгляд, как будто обращалась к ней на тарабарском языке. Когда у Мэри Эллы такой взгляд, до нее не достучаться. Ей было семнадцать лет, на два года больше, чем мне, но меня можно было принять за ее мамашу – так усердно я удерживала ее на прямой и узкой дорожке, ведущей в рай. Выпадали дни, когда я чувствовала себя матерью всех вокруг.

Я отправилась домой по дороге Дохлого Мула – она пролегала между двух табачных полей, уходящих за горизонт. Глаза бы мои не глядели на эти бесконечные акры табака, где нам еще только предстояло вкалывать. После рабочего дня у меня на пальцах осталась липкая табачная смола: она даже волосы не пощадила. Шагая, я вытянула из-под платка светлую прядь и проверила: ничего страшного, привычный цвет сухого сена. Это Нонни, моя бабка, придумала такое сравнение для моих волос, не побоявшись меня обидеть. Что поделать, она права. Одна красотка у нас в семье – это Мэри Элла. Щечки розовые, кудри цвета сладкой кукурузы, глаза немыслимой голубизны, как само небо Каролины. «Не внешность, а сущее проклятие! – говаривала Нонни. – Стоит ей выйти за дверь – и все парни в графстве Грейс сходят с ума!»

Я разулась и пошла по мягкой пыли босиком. Лучшее ощущение за целый день! Когда я так делала – шла босиком по проселку между двухэтажным домом Гардинеров и нашим домишкой, – мне казалось, будто под ногами у меня старая мамина шаль из вельветина. Это все, что у нас от нее осталось. Раньше я брала шаль к себе в постель, но теперь со мной и с Мэри Эллой спит малыш Уильям, так что места больше нет, приходится просто вспоминать маму, хотя прошло уже столько лет, что и воспоминаний-то у меня о ней кот наплакал.

Я дохожу до места, где дорога уходит в лес. Здесь приходится обуться: по корням и камням, хоть я и знаю их все наперечет, колко ступать. С заросшей сорняком поляны уже были слышны вопли малыша Уильяма. Он так надрывался, а Нонни так орала на него в ответ, что я перешла на бег: не хватало, чтобы она его пристукнула! Хотя, судя по его реву, она весь день распускала руки. Нонни вовсе не злюка, просто теряла терпение от ревматизма и иногда могла отпустить ребенку затрещину. По ее словам, она вырастила нашего папашу, потом Мэри Эллу и меня и уже мечтала об отдыхе, но Уильям спутал ее планы.

– Я уже здесь! – крикнула я, вбегая во двор. Наш с Мэри Эллой велосипед валялся в грязи, я перепрыгнула через него, обогнула поленницу. Малыш Уильям встречал меня на крыльце, с висящим между толстых ножек мокрым подгузником, с багровой мордашкой, с бороздками слез на грязных щечках. Его черные кудри были так густы, что можно было подумать, что на ребенка напялили парик. Увидев меня, он протянул ко мне свои ручонки.

– Вот и я, мой маленький! – Я схватила его на руки. Он, как всегда, мигом угомонился, только тельце еще вздрагивало от недавнего рева. Окажись рядом Мэри Элла, он потянулся бы к ней – своей матери, но сейчас он был мой.

– Никуда не денешься, сладенький! – прошептала я ему на ушко.

Я заглянула в дом – куда подевалась Нонни? Но внутри было темно, я высмотрела только освещенный солнцем угол жалкого дивана. Нонни весь день не поднимала жалюзи, чтобы сберечь в доме прохладу. Гардинер провел в наш домишко электричество, когда я еще была ребенком, но Нонни, похоже, так и не научилась с ним обращаться. Ну и что с того? Единственный истинный свет в доме я сейчас сжимала в объятиях.

– Пора тебя переодеть, – сказала я, взбегая на крыльцо. Первым делом я подняла старые скрипучие жалюзи на двух окнах, чтобы стало светло. По комнате поплыли клочья пыли. Из кухни выглянула Нонни со стопкой подгузников и полотенец в левой руке. Правой рукой она опиралась о клюку.

– Мэри Элла не с тобой? – спросила она, будто когда-то бывало по-другому.

– Нет. – Я чмокнула ее в щеку. Я была готова поклясться, что по сравнению с утром у нее изрядно прибавилось седых волос. Она превращалась в старуху у меня на глазах: толстые руки, три подбородка, сгорбленная спина. Повышенный сахар, гипертония. Я страшно боялась ее потерять. Когда все идет наперекосяк, ничего другого ожидать не приходится. Но я оставалась оптимисткой. Миссис Рекс, моя школьная учительница, сказала два года назад, что я из тех людей, которые во всем стараются разглядеть светлую сторону. Каждый раз, уже готовая совершить в речи грамматическую ошибку, я вспоминала миссис Рекс и успевала схватить себя за язык. «Человек с неграмотной речью ничего в жизни не добьется», – твердила она нам. Ну и много я добилась со своей правильной речью?

Свободной рукой я забрала у Нонни белье, видя сквозь полотенце солнечный луч.

– Может, она забирает у Гардинера объедки? – предположила я, пытаясь думать о хорошем. Вот бы Нонни перестала недовольно кривиться! Раз-два в неделю мистер Гардинер, отец Генри Аллена и владелец всех несчетных акров табачных плантаций в округе, совал Мэри Элле кое-что съестное из собственного сада, а то и из коптильни. Он вполне мог бы передавать то же самое мне, но, видимо, для него было важно, что она старшая сестра. Или что она уже мать и что так еда достанется малышу Уильяму? Не знаю. Зато я точно знала, что нам эти подношения очень кстати. Гардинер всячески о нас заботился. Он дал нам холодильник, поставил новую дровяную печь – такую большую, что при открытой двери тепло доходило до спальни, тем более что мы всегда оставляли дверь открытой. Нонни собралась было попросить провести в дом воду, но тут как раз у Мэри Эллы стал расти живот, и Нонни решила ни о чем больше не просить.

– Мэри Элла пожаловалась ему на оленей, опять повадившихся к нам в сад? – спросила она. Как я ни огораживала жалкий клочок земли, который Гардинер разрешал нам обрабатывать для самих себя, оленям все было нипочем.

– Да, – ответила я, хотя сама пожаловалась на вторжения оленей. Мэри Элла не любила много болтать с Гардинером. Она вообще не была мастерицей по части болтовни.

– С вами рассчитались? – задала Нонни свой каждо-дневный вопрос.

– Вот переодену мальчика – и отдам тебе деньги, – ответила я по пути в спальню. Гардинер платил нам гораздо меньше, чем остальным работникам. Зато разрешал нам жить здесь бесплатно, так что нам было грех сетовать.

Я положила малыша Уильяма на кровать и давай его щекотать, уж очень мне хотелось его рассмешить. Пару минут мы с ним катались по кровати, чтоб забыть дневные тревоги. Иногда мне бывало достаточно просто на него засмотреться, такой он был красавчик: кудри черные, атласные на ощупь, ресницы тоже черные, длинные и густые, и глазенки почти черные. Все это при том, что Мэри Элла даже светлее мастью, чем я. Мне не хотелось гадать, в кого малыш Уильям такой чернявый.

За окном зашуршали листвой деревья, и он повернул головку в ту сторону. Мы сперва боялись, что он глухой, потому что он не реагировал на звуки. Миссис Веркман и окружная медсестра Энн даже пугали нас школой для глухих. Теперь я ликовала всякий раз, когда он что-то слышал.

– Мама? – спросил он, глядя на окно. Пока что он освоил только это слово, и миссис Веркман утверждала, что это непорядок, потому что к двум годам ребенок должен произносить больше слов. Ох, и не нравилось же мне, что она вечно находила у него недостатки! Я убеждала ее, что просто он молчун, весь в Мэри Эллу, а не говорун вроде меня.

– Нет, это только ветерок, – сказала я, целуя его в шейку. – Мама скоро придет.

Хорошо бы это оказалось правдой!

Я прошла в кухню и усадила Уильяма себе на колени. Нонни мелко крошила для салата курятину, которой мы питались почти всю неделю. Уже смеркалось, а Мэри Элла все не возвращалась. Малыш Уильям был не голоден и упорно отталкивал мою руку с ложкой, разбрызгивая кашу.

– Вечно от него за ужином житья нет! – проворчала Нонни.

– А вот и нет! – возразила я. Я терпеть не могла, когда она так про него говорила. Не иначе нам с Мэри Эллой тоже доставалось в детстве от ее языка. – Просто ему нужна ласка. Правда, Уильям? – Я покачала его, и он повис на мне, как обезьянка. Миссис Веркман советовала больше не брать его на руки при кормлении. Пусть, мол, сидит за столом, хотя бы на полене вместо табурета, как мы с Мэри Эллой в детстве. Но мне нравилось держать его на коленях, к тому же так он меньше капризничал. Иногда, когда я сажала малыша Уильяма себе на колени, у меня в памяти вроде бы возникали ласки моей матери.

– Это вряд ли, – буркнула Нонни, когда я однажды поделилась этим с ней. – Она была не любительница тискать детишек.

Но я-то помнила! Может, и нафантазировала, что за беда?

Нонни вытряхнула из банки майонез и стала размешивать салат, не сводя глаз с окна.

– Скоро совсем стемнеет, – сказала она. – Ступай-ка ты за своей сестрой. Как бы она не заблудилась!

Я позволяла Уильяму слизывать кашу с пальцев.

– Где мне ее искать, Нонни? – спросила я, хотя знала, что идти придется, иначе нам полночи не будет покоя. Я встала и отдала ребенка и ложку Нонни. Она усадила его на полено, он взвыл, она зажала ему рукой рот.

Первым делом я на всякий случай проверила уборную, но там было пусто. Тогда я прошла через лес и вышла на пастбище, вертя головой в поисках Мэри Эллы. Идти по тропинке вдоль табачной плантации на ночь глядя было страшновато. В детстве я слышала от мамы, что в табаке живут феи. Нонни утверждала, что это мои выдумки и что мама никогда бы такого не сказала, но мне все равно. Если надо, я и не такие воспоминания о маме выдумаю. Раньше я мечтала когда-нибудь спросить ее саму, не обманывает ли меня память, но миссис Веркмен говорит, что теперь навещать маму уже не стоит. «Это не нужно вам обеим» – вот ее слова. Она так их произносит, что я чувствую ее страх.

Слева от меня сиял светом во всех окнах дом Гардинеров. Я ускорила шаг, чтобы быстрее увидеть задний фасад и два окна, находящихся в комнате Генри Аллена. Я бывала в этой комнате – ясное дело, тайком. Узнай кто об этом, мне не жить. Хоть мистер, хоть миссис Гардинер, хоть Нонни… О, Нонни точно оторвала бы мне голову! Но Генри Аллен не давал меня в обиду. Никому я не доверяла так, как ему. Даже когда мы были маленькими детьми, он никому не позволял дурно обо мне отзываться. Но тогда мне было невдомек, что я так в него влюблюсь!

Я то и дело спотыкалась, потому что не сводила глаз с окон в надежде увидеть хотя бы тень Генри Аллена. Но дом был далеко, его окна оставались всего лишь квадратиками света. Уже совсем стемнело, и он бы меня не разглядел, даже если бы выглянул. Но я все равно чувствовала невидимые нити, давно протянувшиеся между нами.

Впереди я увидела освещенное крыльцо дома Джорданов – еще одной семьи, жившей на ферме. Я знала, что Мэри Элла не там, поэтому зашагала назад и снова увидела окна главного дома. Я так вглядывалась в окна Генри Аллена, что почти забыла, что мне полагается искать сестру. Что он сейчас делает? Слушает радио? У него был маленький переносной приемник: он брал его с собой, когда мы встречались у ручья. У нас был, конечно, большой старый радиоприемник, но его приходилось включать в сеть. Генри Аллен обещал подарить мне такой же транзистор, как у него, и у меня кружилась голова от мысли, что при мне всегда будет любимая музыка. У Гардинеров был даже телевизор, и Генри Аллен клялся мне его показать, но для этого пришлось бы улучить момент, когда дома не будет ни его родителей, ни слуг. Что для этого должно было стрястись? Похороны, не иначе. Но мне не хотелось, чтобы кто-то умер только ради того, чтобы я увидела телевизор.

Я пожалела, что не захватила фонарь – до того стало темно. Правда, в небе сияла почти полная луна, серебрившая табак справа и слева от меня.

– Что выгнало тебя из дому на ночь глядя, Айви?

Я подпрыгнула от неожиданности. Целая минута ушла у меня на то, чтобы узнать шедшего мне навстречу Эли Джордана. Он был такой темный, что буквально растворялся в ночи. Я замедлила шаг.

– Я ищу Мэри Эллу, – сказала я нарочито спокойно, чтобы не выдать свою тревогу.

– Эта девушка любит побродить.

Мы уже сошлись почти лицом к лицу, и он завертел головой, как будто тоже ее высматривал. Он был ровесником Мэри Эллы, но ему можно было дать все двадцать лет. На полголовы выше меня, косая сажень в плечах. Нонни называла его быком. «Этот бык Джордан способен работать за четверых, – говорила она как будто в восхищении, но тут же добавляла: – Держись от него подальше, Айви», – как будто я способна сдуру связаться с цветным. Мне такие предостережения ни к чему. Иногда мне казалось, что он ко мне неровно дышит, а иногда его мощь внушала мне страх. Помню, как однажды он поднял с земли толстенный ствол дерева и погрузил его в кузов синего пикапа Гардинера: мускулы у него при этом вздулись, как вода в реке в половодье! От этого парня можно было ждать и хорошего, и дурного. Какое настроение было у него на этот раз?

– Ты видел ее сегодня после работы? – спросила я.

Он покачал головой и направился к своему дому.

– Не видал, – бросил он на ходу через плечо. – Ступай домой, она, наверное, уже там.

– Наверное, – согласилась я и ускорила шаг.

Луна осветила табачные ряды. Шагая, я опять не сводила глаз с окон главного дома. Моя рука нащупала в кармане шорт записку. «Завтра, в полночь», – написал Генри Аллен. Почти каждый день он оставлял для меня записку у основания заветного столбика старого забора, в трещине. Он старался засунуть ее поглубже, чтобы никто, кроме меня, не догадался о нашей переписке. Иногда он назначал свидание в час или в два ночи, но чаще в полночь. Так мне нравилось больше всего, нравилось, как это звучит. Я мечтала, как однажды расскажу нашим внукам: «Я встречалась с вашим дедушкой в полночь у ручья». Но чем мы там занимались, я им, ясное дело, рассказывать не стала бы.

Впереди показался фонарь: кто-то брел по дороге Дохлого Мула между домом Гардинеров и лесом. Для Генри Аллена было еще слишком рано. Подойдя ближе, я узнала по волосам свою сестру: она была так растрепана, что волосы в свете луны выглядели безумным нимбом. Она что-то несла – не иначе корзину с подарками от Гардинера. Я перешла почти на бег и крикнула, решив, что она меня услышит:

– Мэри Элла!

Она остановилась и оглянулась, пытаясь понять, откуда донесся крик, а потом, видимо разглядев меня, пересекла мою тропинку вместо того, чтобы пойти мне навстречу, и бросилась через лес к дому. Я поняла, что она не желает меня видеть. Или это мне нельзя было сейчас ее видеть? Странная у меня сестрица!

Придя, я застала Мэри Эллу на крыльце: она сидя качала малыша Уильяма на руках. Даже в темноте было видно, что она так крепко его сжимает, что он разорался бы, не будь это материнские объятия. Только ей было под силу его унять, когда он приходил в отчаяние от своего неумения сказать нам все слова, что у него накопились. Он знал, кто прижимает его к самому сердцу. В такие мгновения они походили на две безмолвные души, скроенные из одного отреза.

– Где ты была? – спросила я, как будто надеялась услышать в ответ правду.

– Ходила за остатками к мистеру Гардинеру.

Что толку спорить? На то, чтобы забрать остатки еды, не нужно тратить несколько часов, разве что она сама ее готовила… Я умолчала про то, что за несколько минут до встречи с ней наткнулась на Эли. Мэри Элла была такой хрупкой, что казалось, тронь ее – и она рассыплется.

Нонни вышла на крыльцо и порылась в корзине.

– Банановый пудинг Дезире! – воскликнула она. – Вот бы получать его каждую неделю!

– Тебе это нельзя, Нонни! – напомнила я ей, опускаясь на ступеньку. – Забыла про свой высокий сахар?

– Прекрати меня учить, что мне можно, а что нет! – окрысилась Нонни. – Это ты забыла, кто тут внучка, а кто бабка.

Что тут скажешь? Нонни была лакомкой, совсем как ребенок. Скажешь, что ей что-то нельзя – и она непременно это слопает из одного упрямства. О чем ей ни напомнишь – обязательно окажется, что она обошлась без напоминаний.

Я прихлопнула на своей коленке мошку. Долго здесь не просидишь: стоит замереть – и они норовят тебя облепить.

Нонни ушла в дом и через минуту вернулась с ложкой. Села в кресло-качалку, поставив миску с пудингом себе на колени. Я отвернулась, чтобы не быть свидетельницей этого самоуничтожения, и услышала вздох наслаждения.

– Моя естественная трудовая жизнь подошла к концу, девочки, – сказала она. Она годами это твердила, но теперь я была готова ей поверить. Сегодня она выдержала в табакосушильне всего два часа; гоняться за малышом Уильямом и то стало для нее трудно. От нас с Мэри Эллой требовалось удвоенное трудолюбие, чтобы Гардинер не выгнал нас из дому. Вместо нас он мог бы поселить в нем кучу настоящих работников, семью с отцом и сыновьями, которые делали бы раз в пять больше, чем мы с сестрой и Нонни. Я всегда боялась, что он нас прогонит. Куда бы мы тогда делись?

Глядя на бабку, расправлявшуюся с банановым пудингом, и на сестру, хранившую свои тайны так же крепко, как прижимала к себе сына, я гадала, долго ли все это протянется.

3

Джейн

Доктор Карсон подал мне руку, помогая сесть. Кутаясь в тонкий халат, я кое-как примостилась на краю смотрового стола, неудобно свесив ноги. Он отъехал от меня в своем кресле, сложил на груди руки и улыбнулся. Густая седая шевелюра превращала его в дедушку-добряка.

– Думаю, вашему жениху повезло, – изрек он.

– Спасибо. – Из чего он сделал такой вывод? Пока он меня осматривал, я от смущения помалкивала, знай себе таращилась в потолок. Теперь мне пришлось на него взглянуть. Он не отвел глаз, сильно увеличенных стеклами очков в черной роговой оправе.

– Хотите обсудить какие-то тревоги из-за брачной ночи? – предложил он.

Как странно было слышать такой вопрос от незнакомого мужчины! Родная мать меня о таком не спросила бы. Как и Глория, хотя она моя соседка по комнате и лучшая подруга. Тем более Роберт. Я почувствовала, что у меня вспыхнули щеки – не в первый раз за последний час. Этот мужчина трогал меня за грудь, засовывал внутрь меня пальцы, изучал такие части моего тела, каких я сама никогда не видела. Но почему-то меня сильнее всего смутил именно этот вопрос о брачной ночи.

– Нет, меня ничего не тревожит, – пролепетала я. Мне не терпелось сбежать из его кабинета, но сначала надо было кое-что у него получить. Сейчас или никогда! Он ждал, как будто знал, что сейчас я обращусь к нему с просьбой. Я откашлялась.

– Не могли бы вы прописать мне эти новые противозачаточные пилюли?

Его мохнатые седые брови полезли на лоб.

– Не хотите детей? – Это прозвучало осуждающе, и я почувствовала, что упала в его глазах.

Я плотнее запахнула на груди халат.

– Первую пару лет. Хочу сначала немного поработать.

– Это вам совершенно ни к чему. – В его взгляде появилось любопытство. – Ведь у вас будет муж-педиатр! – Он уже говорил мне, что познакомился с Робертом на каком-то собрании врачей Рейли – ох, как мне это не понравилось!

– Я ХОЧУ работать, – повторила я. Доктор Карсон напомнил мне мать, которая утверждала, что при жизни отца работала только потому, что его учительской зарплаты не хватало на оплату счетов, а после его смерти – потому, что страховки было недостаточно, чтобы поставить нас на ноги. Но я знала, что ей нравилась работа библиотекаря, что бы она ни говорила. Роберта этот мой план тоже не слишком обрадовал. Нет, он не запретил мне работать, просто сказал, что это странновато, ведь ни у кого из его друзей жены не работают. Меня поняла одна Глория, учившая второклашек.

– Чем вы хотите заниматься? – Доктор Карсон хмурился, словно не мог представить подходящую для меня работу.

– Я недавно окончила женский колледж в Гринсборо, – сообщила я. – Сегодня днем у меня собеседование в управлении социального обеспечения.

– Нет, только не это! – возмутился он. Можно было подумать, что я претендую на должность мусорщицы. – Разве это занятие для такой очаровательной блондинки? Скука смертная! Раз вам так хочется работать, наймитесь в универмаг «Белкс»: будете торговать драгоценностями и шляпками и заодно сами приоденетесь.

– Мне хочется помогать людям, как Роберт.

– Тогда вам надо в медсестры.

– Надо бы, но я не выношу вида крови. – Я изобразила приятную улыбку, чтобы скрыть смущение.

– Что ж… – Вставая, он хлопнул себя по коленям. – Мне еще не доводилось выписывать противозачаточные, и я не примусь за это сегодня, не располагая одобрением своего коллеги. – Он вытянул сигарету из пачки «Филлип Моррис», приготовленной на полочке над раковиной, щелкнул бронзовой зажигалкой, затянулся. – Вот выйдете замуж – попросите мужа мне позвонить. Если он разрешит, я выпишу вам рецепт.

Мне было 22 года, и я считала унизительным просить у Роберта разрешение. К тому же в этом не было смысла: он бы наверняка отказал. По его мнению, эти пилюли еще не прошли положенных испытаний и грозили опасными побочными эффектами. И потом, ему хотелось настоящую семью. Как и мне. Я мечтала о троих детях, только не прямо сейчас.

Врач выдохнул дым и уставился на меня. Я по-прежнему куталась в куцый халатик.

– Девственница в наше время – редкость. Примите мои поздравления. У вас есть голова на плечах.

– Благодарю. – Мне его похвала была ни к чему. К тому же я осталась девственницей каким-то чудом. Мы с Робертом не могли друг от друга оторваться и чуть было не переступили черту, но все же решили подождать. Если бы это зависело от меня одной, не знаю, сумела ли бы я устоять.

Врач приоткрыл дверь.

– Дети – величайшее благословение. – Бросив через плечо эти слова, он вышел.

Оставшись одна, я скинула халат и стала торопливо одеваться, удивленная слезами у меня в глазах. Я не добилась этим посещением желаемого – надежного противозачаточного. Ко мне отнеслись снисходительно, даже презрительно. Я бы с радостью поставила зазнайку-врача на место, если бы не опасение, что об этом прознает Роберт. Я уже и так побаивалась, как бы доктор Карсон не рассказал Роберту о моей просьбе. Мне не хотелось думать о том, что у моего нежелания делиться с Робертом своим намерением принимать противозачаточное может быть глубокий смысл. Все остальное между нами было чудесно. Я присела, чтобы пристегнуть к поясу чулки. Мы с Робертом были прекрасной парой: от одной мысли о нем у меня потеплело на сердце. Я ни капельки не сомневалась в его любви, а перед любовью не устоит ни одна проблема.

По пути на собеседование я продолжала переживать постигшую меня неудачу. Машина была отцовская, как будто хранившая слабый запах его табака – он курил трубку, хотя Роберт утверждал, что ничего не чувствует. В меня этот запах вселял уверенность, и я постаралась выкинуть из головы доктора Карсона. Не хватало еще явиться на собеседование огорченной и обозленной! Но неудача с противозачаточным сидела во мне как заноза. Глория получила рецепт на пилюли у своего врача несколько месяцев назад, еще до ее официального одобрения. Никакого замужества – и пожалуйста! Ничего, я запишусь к ее врачу и попытаюсь раздобыть пилюли еще до начала своего медового месяца.

«Все получится», – сказала я себе вслух, остановившись на светофоре. Глория всегда мне это твердила в ответ на мои сомнения, приживусь ли я в кругу Роберта. Мы оба, он и я, происходили из семей среднего класса, но для него все резко изменилось, когда у его фамилии появилась приставка M.D.[1] Его отец был электриком, никто из его родни не заканчивал колледж, не говоря о медицинском факультете. Он много лет упорно трудился, чтобы взлететь, и для него немало значило членство в загородном клубе, гольф с самыми видными жителями Рейли. Меня богатство и статус не завораживали – в отличие от него. Он гордился своими достижениями, а я – им. Я на все пошла бы, чтобы сделать его счастливым, за одним исключением: тут же начать рожать я была не готова.

Нашему знакомству как раз исполнился год. После первого полугодия, показавшегося вечностью, он сделал мне предложение. «Полгода – это только полгода, неважно, что тебе кажется», – предупредила меня мать, когда я сообщила ей, что обручилась. Хотя Роберт ей приглянулся. Особенно ей понравилось, что он врач: с ним я забуду про нужду. Вдова не могла не думать о таких вещах.

Мы познакомились на свадьбе моей подружки по колледжу, потому что оказались соседями за столом. Минул только год после аварии, погубившей моих отца и сестру, и я еще не оправилась от горя. Но, сидя рядом с Робертом, я вдруг очнулась, как будто перед этим целый год пробыла сомнамбулой. Боже, какой красавец! Он напомнил мне Рока Хадсона: ямочка на подбородке и все прочие атрибуты. Он в ответ сравнил меня с Грейс Келли – смешно, конечно, но мне сравнение польстило. Меня всю жизнь дразнили простушкой. Тереза – вот кто была хороша! А тут я вдруг почувствовала себя красавицей. Меня так к нему потянуло, что я перестала замечать всех остальных гостей свадьбы. Ему было тридцать лет, а мне всего двадцать один – подумаешь! А уж когда я узнала, что он врач… Немудрено, что он стал для меня вдвое привлекательнее.

Всего за один вечер мы все друг о друге узнали. Ему понравилась моя нетипичность. Я не стала скандалить, когда соседка по столу случайно уронила мне на подол масло, оставившее жирное пятно. Не покраснела от прозвучавшей за столом неприличной шутки. Мы болтали о нашей любимой музыке, о любимых фильмах. Я недавно посмотрела «Пейтон Плейс»[2], и он от этого названия вытаращил глаза. Меня фильм шокировал, но об этом я умолчала. Когда заиграл ансамбль, мы стали танцевать. Казалось, этому не будет конца. Я была на высоких каблуках, так что ноги буквально отваливались: пришлось забросить туфли под стол и продолжить танцевать босиком. У меня от радости кружилась голова. Я уже забыла, что это такое – быть счастливой.

На прощание он так меня поцеловал, что мои колени превратились в желе. Он попросил у меня номер телефона. «Ты – сама свежесть, – сказал он. – Ты не как остальные. Не бегаешь в дамскую комнату пудриться или проверять прическу. Мне понравилось, как ты разулась, чтобы танцевать дальше. Ты вообще очень мне понравилась».

У него была большая семья, очень для него важная, поэтому я согласилась на свадьбу в его родной Атланте, а не у себя в Рейли. Его воспитали методистом, поэтому нашей с ним церковью должна была стать Эдентонская методистская, а не моя любимая Пулленская баптистская, в которой раньше был дьяконом мой отец. Когда родители Роберта навестили сына в Рейли, я с гордостью повела их в свою церковь, не побоявшись, что там выступает с проповедью заезжий цветной пастор. В Пуллене это было обычным делом, но для моих будущих свекра и свекрови это оказалось перебором: во время службы они вышли. Надо отдать должное Роберту: он досидел со мной до конца и извинился за их грубость; но я знала, что в Пуллен он больше ни ногой.

Смена церкви стала лишь одной переменой среди множества других. Я прощалась с привычной жизнью и знакомилась с загородным клубом, где долго чувствовала себя не в своей тарелке, и с Молодежной лигой, куда мне еще только предстояло вступить. Зато у меня был Роберт, и этого должно было хватить с лихвой. Он вернул меня к жизни, когда я, сама того не сознавая, была мертва.

Я нашла перед управлением социального обеспечения местечко, где припарковаться, и вылезла из машины с прилипшим к ляжкам подолом платья. Я не сомневалась, что после езды с открытыми окнами на голове у меня черт знает что, и, входя в здание, попыталась привести волосы в порядок. Мой облик не мог произвести благоприятного впечатления, и я заранее трусила. Уж очень мне хотелось получить эту работу.

В холле, где я ждала вызова на собеседование, работал вентилятор, и я села как можно ближе к нему, но так, чтобы он совсем меня не растрепал. На меня дуло струей раскаленного воздуха, но все-таки это было лучше, чем ничего.

Из кабинета вышла женщина.

– Мисс Макки? – с улыбкой обратилась она ко мне. Она была стройная, в блузке с короткими рукавами, заправленной в бежевые брюки, – вылитая Кэтрин Хэпберн.

– Да, это я! – Я встала и протянула ей руку.

– Шарлотта Веркмен, – представилась она. – Заходите.

Я последовала за ней в кабинетик с распахнутым окном. На столе медленно вращался вентилятор, шуршавший бумагами.

– Будьте добры, закройте дверь. Присаживайтесь.

Я села напротив нее и разгладила на коленях платье. Все здесь было мне интересно: настенный календарь с фотографией губернаторской резиденции, фотографии детей разных возрастов, семейное фото: мужчина, женщина, двое детей. Ваза, полная цветов: лепестки уже начали буреть по краям, зато благодаря им кабинетик приобретал живость. Когда-нибудь и у меня будет такой, решила я.

– Что ж… – Она уселась поудобнее и благожелательно улыбнулась. Мне она сразу понравилась: сколько в ее улыбке тепла и доверия! Она ничуть не походила на социального работника, каким я его себе представляла. Потрясающая женщина! Ей могло быть и сорок лет, и пятьдесят, и даже больше, но если не считать сеточки морщинок по краям глаз, кожа у нее была как у героини рекламы мыла «Айвори». Глаза огромные, серые; светлые, почти белые волосы были собраны на затылке в хвостик. Больше всего меня впечатлила ее улыбка: от нее я расслабилась и развалилась в кресле. Мне сразу захотелось стать похожей на нее, уметь одной улыбкой поднимать людям настроение.

– Это будет ваша первая работа? – спросила она. Я увидела на столе перед ней тонкую папку.

– Первая профессиональная, – уточнила я, указывая на свое резюме, где был написан полученный мной в Женском колледже средний балл – 4,0. Там также перечислялись моя работа в летних детских лагерях и добровольная служба в Красном Кресте: мы с отцом и с Терезой посвящали этому по неделе каждый год. Я подготовила рекомендательные письма от преподавателей, хваливших мою высокую профессиональную этику. Это было лучшее, на что я была способна. Я надеялась, что этого хватит.

– У вас диплом социолога, – сказала она. – Почему не по социальной работе?

– Такого варианта в женском колледже не было, – ответила я. – Но я прошла курс психологии. Думаю, вместе с социологией это составляет крепкую основу.

Она кивнула.

– Лучше, чем у других кандидатов, – согласилась она. – Меня заинтриговал отзыв профессора Адамса о вас. – Она вынула из папки одно из писем. – «Страсть мисс Макки к работе сопоставима только с ее жаждой совершенства», – зачитала она. – Как вы думаете, что он хотел этим сказать?

Я сама не переставала перечитывать это место из письма доктора Адамса, зная, что на самом деле это не похвала. Он считал меня чересчур увлекающейся натурой, говорил, что я единственная студентка, решившая переделать работу, за которую он поставил «А», из рвения ее улучшить.

– Для меня важно всегда выкладываться по полной, – объяснила я миссис Веркмен.

– Не слишком ли много вы на себя взваливаете?

– Доктор Адамс считал именно так. Что поделать, я такая! – Я широко улыбнулась.

Она улыбнулась в ответ.

– По вам этого не скажешь. Вид у вас милый, задорный, привлекательный, вам никак не дать ваших двадцати двух лет. Не уверена, что вы готовы к грязной работе.

– Еще как готова! – возразила я, надеясь, что не кривлю душой.

– Мне нужна уверенность, что у вас нет иллюзий, будто вас ждет синекура.

– Ничего подобного я не ищу. Мой отец всегда говорил: «Истинного счастья можно достичь, только помогая людям». Я тоже в это верю.

Она опять улыбнулась.

– Ну, тогда перечислите ваши сильные стороны. – Она откинулась в кресле, готовая слушать.

– Я все быстро схватываю, – начала я. – Люблю людей. Не представляю себя в деле, не подразумевающем взаимодействия с другими людьми. Хорошо соображаю. – Я опять указала на свое резюме. – Коммуникативна. И с письменной речью проблем нет. Знаю, эта работа подразу-мевает подробную отчетность.

– По телефону вы сказали, что скоро выходите замуж.

– Да, через две недели.

– Кто ваш будущий муж по профессии?

– Врач-педиатр.

– Вот как? Ну, при таком муже вам точно работать будет ни к чему.

«Снова-здорово!» – промелькнуло у меня в голове.

– Но я хочу работать!

– Я вдова, – продолжила она, – так что у меня нет выбора. Хотя мне нравится моя работа. Как ваш жених относится к вашему намерению трудиться?

– Соболезную вашей утрате, – проговорила я.

Как он относится? Я задумалась. Мой взгляд скользнул по фотографиям на ее книжной полке и прирос к фото, на котором застыла семья из четырех человек: на этом фото она выглядела гораздо моложе. У мужчины была чудесная улыбка. У меня на глаза навернулись слезы.

– Не надо… – Мисс Веркмен потянулась ко мне с желанием утешить. – Не слишком ли вы добросердечны для такой работы?

– Нет, просто… – Я смущенно улыбнулась. Все мои старания выглядеть твердой пошли насмарку. – Мой отец погиб два года назад. – Про Терезу я умолчала, чтобы совсем не разреветься.

– Понимаю. Печально это слышать. – Она проследила мой взгляд. – Это не моя семья! – сказала она со смехом. – И кабинет не мой, просто я иногда провожу здесь собеседования. Мужа я потеряла давным-давно. Сначала было ужасно, конечно, но потом я привыкла. Здесь речь идет о вас, а не обо мне. Вам придется быстро это усвоить, мисс Макки.

– Усвоить… что? – растерянно пролепетала я.

– То, что в работе с вашими подопечными главное – это они, а не вы. Вас может трогать то, что они переживают, но эти чувства придется подавлять. Никогда не говорите о собственной жизни. Сосредотачивайтесь на подопечных и на их нуждах, иначе никогда не сумеете им помочь.

– Понимаю, – сказала я.

– Тогда вернемся к моему вопросу. Жених поддерживает вас в намерении работать?

– Я знаю, какое удовольствие ему доставляет его работа – помогать людям в качестве врача. Знаю, он не будет против, чтобы и я испытывала это чувство. – Этот уклончивый ответ был лучшим, на что я была способна.

– Как насчет детей?

– Пока что таких планов нет.

– Девяносто процентов времени вы будете находиться «в поле», – предупредила она.

Я согласно кивнула. Это «в поле» очень мне понравилось. Работа начинала казаться мне приключением, ее значимость росла прямо на моих глазах, распухая от важности.

– Половиной вашего контингента будут цветные. – Ее огромные светло-серые глаза смотрели на меня испытующе: как я отреагирую?

– Вот и хорошо, – сказала я, вспомнив бедные цветные кварталы Рейли. Если честно, в некоторые из них я боялась заглядывать. Придется учиться смелости; возможно, какое-то время Роберт будет знать не все. Он бы ни за что не позволил мне соваться в такие места.

– Как вы относитесь к случившемуся в Гринсборо?

Я смутилась, вспоминая наш Женский колледж в Гринс-боро. Потом до меня дошел смысл вопроса.

– Вы о протесте в кафетерии «Вулворт»?

– Да. Каково ваше мнение?

Я насторожилась. Мнение мнением, но вдруг честный ответ будет стоить мне места? Впрочем, соврать я бы не смогла.

– По-моему, они настоящие храбрецы. – Я имела в виду негритянских студентов, осмелившихся сесть за стойку для белых. На память пришли фонтанчики с питьевой водой «для цветных» и «для белых», которые я заметила в холле, пока шла на прием к миссис Веркмен.

– По-моему, все люди достойны одинакового уважения и должны обладать равными правами.

– Идеалистка! – сказала она с улыбкой.

– Если приверженность демократическим принципам и есть определение идеалистки, то да, я идеалистка.

– Боюсь, эта работа способна превратить вас в реалистку, что достойно сожаления. Ваши идеи скоро получат широкое распространение на Юге. Сами увидите, что натворили века неравенства с вашей чернокожей клиентурой. Да и белые, честно говоря, будут немногим лучше. Самое трудное для нас – находить общий язык с людьми, сильно отличающимися от нас происхождением, независимо от расы. Вы обнаружите, что главный источник трудностей – чрезвычайно низкий интеллект многих из них.

– Я люблю преодолевать трудности, – заявила я вполне серьезно.

– Оставайтесь верны своим идеалам, – сказала она. – Не забывайте про них в работе, и да поможет вам Господь!

– Я принята?!

– Да, мисс Макки. Будете получать сто восемьдесят пять долларов в месяц. Сможете начать через две недели, с понедельника?

Меня приятно удивила сумма: я готовилась к меньшей. Потом я осознала, с какой даты меня просят приступить к работе, и удрученно помотала головой.

– Как раз в ту субботу у меня венчание.

– Ах да… – Она повернулась к календарю. – А потом, надо полагать, медовый месяц?

– Всего неделя. Я могла бы начать неделей позже. Тоже с понедельника.

– Так тому и быть. Вы замените меня. Наш директор уходит на пенсию, и я займу его место.

– Поздравляю!

– Спасибо. – Она засмеялась. – Я буду скучать по практической работе, зато постараюсь изменить что-то к лучшему в управлении. Итак… – Она снова покосилась на календарь. – Вы приступаете к работе с понедельника, через три недели. Сначала я буду вас сопровождать, чтобы вы познакомились с некоторыми подопечными. Наша совместная работа продлится всего две недели: сами увидите, как нам недостает сотрудников. Одеваться скромно, повседневно. Сама я предпочитаю работать «в поле» в брюках и несколько лет назад принудила управление ослабить дресс-код. Можете тоже носить брюки, если хотите. Приобретите примерно такой портфель. – Она подняла с пола свой – из потертой коричневой кожи, с медной застежкой. Такой был у моего отца. Мне понравилась мысль, что и я стану владелицей такого же портфеля.

– Хорошо.

Она бросила на меня предостерегающий взгляд.

– Готовьтесь к большой нагрузке. На данный момент я веду шестьдесят дел, хотя не сразу все на вас навьючу.

– Где это? – спросила я. – В какой части Рейли?

– Это вовсе не в Рейли, – ответила она. – Графство Грейс. Сельские семьи.

Графство Грейс?.. Вот не ожидала!

– Для вас это проблема?

– Нет, просто неожиданность. Никогда раньше не бывала в графстве Грейс, разве что проезжала по пути на пляж. – Это была неправда, но сказать правду значило бы рисковать разрыдаться.

– Придется проводить много времени за рулем. Как вам это?

– Обожаю ездить! – ответила я, думая про себя: «Где именно в графстве Грейс?»

– Как я погляжу, вы – страстная натура, мисс Макки. Ваш профессор был прав. Мне это по душе. Но мотаться туда-обратно придется каждый день. Ваш кабинет будет, конечно, в самом графстве. В Ридли. Мой тоже там, просто здесь проще проводить собеседования с кандидатами.

– Ничего страшного, у меня есть машина.

– Где вы живете?

– Сейчас в Камерон-Парке, с матерью. Но с женихом, то есть с мужем, мы будем жить в Хейс-Бартон.

– Надо же! – Она расширила глаза. – Вот и чудесно.

Она встала, я тоже. Она проводила меня до двери кабинета.

– Глядя на вас, я вспоминаю себя в ваши годы, – проговорила миссис Веркмен, открывая мне дверь. – Правда, вы более… хрупкая, что ли. Меня это беспокоит. Работа может вас ожесточить.

– Я могу быть очень сильной, – ответила я, гадая, чем себя выдала. При упоминании графства Грейс у меня и вправду подкосились ноги.

– Там видно будет, – сказала она. – Счастливой свадьбы!

Я ехала домой счастливая и одновременно напуганная. Позвонить Роберту на работу и обрадовать его сообщением, что меня приняли, нечего было и думать. Надо было дождаться вечера и упомянуть об этом вскользь, как о чем-то малозначительном. Только бы избежать лавины вопросов! Но с кем-то я должна была всем этим поделиться. Поэтому я поехала в библиотеку. Мать как раз отдыхала на скамейке перед входом, читая книгу и дымя сигаретой. Я села с ней рядом, она удивленно подняла на меня глаза.

– Угадай, кого взяли на работу?!

– Тебя?! – Она опустила книгу на колени кверху обложкой. – В социальное обеспечение?

Я кивнула и взяла ее сигарету, чтобы разок затянуться. Я не была заядлой курильщицей. Роберту не нравился табачный дым, и при нем я никогда не курила. Правда, иногда он с удовольствием позволял себе сигару.

– Что ж, поздравляю, милая, – сказала она, хотя испытывала к моему рабочему рвению противоречивые чувства.

– У меня будут собственные подопечные, – похвасталась я, отдавая ей сигарету. – Я буду зарабатывать сто восемьдесят пять долларов в месяц!

– Где именно ты будешь работать?

Я пожала плечами.

– Пока точно не знаю. Где-то за городом. – Я убрала ей за ухо выбившуюся прядь седых волос. Пока что не стану распространяться про графство Грейс. Мама после аварии так полностью и не оправилась. Теперь я почти не вижу, чтобы она улыбалась. Не хотелось лишний раз ее огорчать.

Свободной рукой она погладила меня по плечу.

– Папа так гордился бы тобой! – сказала она. – Надеюсь, Роберт тоже тобой гордится. Он знает, какое сокровище ему досталось?

– МАМА! – Я засмеялась, услышав в ее голосе волнение. Мне стало бы неудобно, если бы эти ее слова кто-нибудь подслушал, а с другой стороны, как же хорошо, когда тебя любят! Я поцеловала ее в щеку. – Поеду покупать рабочую одежду. Увидимся вечером дома?

– Как много перемен! – пробормотала она, словно не расслышала. – Ты больше не будешь жить дома, выйдешь замуж, пойдешь работать… – Она покачала головой. – Мне будет тебя сильно не хватать.

– До меня будет всего две мили, – подбодрила я маму, встревоженная грустью в ее голосе.

– Вот моя детка и выросла, – молвила она со вздохом. Может, это было просто мое воображение, но мне почудилось, что она думает о втором своем ребенке. О той, у кого не было шансов вырасти. Что ж, я буду расти сразу за двоих.

4

Айви

С нашей кровати мне был виден освещенный луной циферблат заводных часов на комоде. Я не сводила с них глаз. 11.00. 11.15. 11.30. Я ждала одиннадцати сорока пяти, боясь, что от усталости меня разморит сон. Вечером мне пришлось дать бой Нонни, чтобы она сдала анализ мочи на сахар. Она с каждым днем все больше упрямилась и отказывалась кипятить использованные пробирки, утверждая, что достаточно простого споласкивания. Правда, для нее даже толком пописать в пробирку и то было проблемой. Первую она просто уронила в дыру в уборной, вторую разбила о кухонный пол. После этого медсестра Энн принесла нам сразу две, чтобы была запасная, а я велела Нонни сначала писать в чашку, а потом переливать мочу в пробирку.

Глядя, как она ест банановый пудинг, я сходила с ума. Было ясно, что утром ее моча в пробирке будет зеленой. Я уже сомневалась, кто в доме взрослый. Кончилось тем, что она забыла синие таблетки для анализов на кухонном столе, откуда малыш Уильям запросто мог бы их схватить. Медсестра предупреждала, что, если это случится, они выжгут все у него внутри. После этого я стала следить за Нонни как коршун, чтобы не сомневаться, что после анализа она убрала таблетки куда следует – на полочку высоко над раковиной.

11.35. Уильям загулил во сне. Мне хотелось верить, что он видит счастливый сон. Лежавшая рядом с ним на другом краю кровати Мэри Элла дышала совсем неслышно. Если бы я не знала, что она здесь, ни за что не догадалась бы, что нас в постели трое.

Мэри Элла тоже мотала мне вечером нервы: говорила, что ей совсем худо, что она, может быть, вообще при смерти. Пока я складывала выстиранное белье, она качала малыша в гостиной, крепко прижав его к себе. Нонни всегда говорила, что Мэри Элла – вылитая мать, и хотя она отказывалась уточнить, что имеет в виду, я догадывалась, что в этом нет ничего хорошего. Когда Мэри Элла говорила, что ей худо, я начинала бояться, что она опять выкинет свой фокус: заведет еще одного ребенка. Нового ребенка я уже не потяну.

11.45. Наконец-то! Я проворно вскочила и засунула свою подушку под простыню, как делала всегда, когда сбегала ночью: не чтобы изобразить, что я в постели, а чтобы помешать малышу Уильяму скатиться во сне с кровати. Он спал очень беспокойно. Мэри Элла тоже: иногда я будила ее своим вставанием, хотя производила не больше шума, чем бабочка. До ее бодрствования мне не было дела: она знала, куда я иду. Не знала одна Нонни. Все эти годы, почти всю жизнь, я убегала, радуясь, что Нонни из пушки не разбудишь. Пусть хоть весь дом сгорит – она все равно не проснется. Это было мне на руку: я должна была прокрасться мимо старого дивана в гостиной, на котором она спала. В этот раз в темноте ее было не разглядеть, но она так громко храпела, что трясся шаткий пол – я чувствовала это босыми ступнями.

Я выскочила из дома в одной ночной рубашке. В более прохладную погоду я либо одевалась перед уходом, либо ложилась одетой, но эта ночь была такой душной, что о шортах и рубашке даже подумать было страшно: ткань сразу прилипла бы к потному телу. Покидая дом с фонарем в руке и устремляясь по тропинке к ручью, я наслаждалась прикосновением тонкой ткани. Ветерок задирал рубашку, я чувствовала себя голой и не могла дождаться встречи с Генри Алленом.

На самом деле фонарь был мне ни к чему: достаточно было луны, освещавшей дорогу, которую я знала наизусть. Вокруг благоухала жимолость, и я, как всегда, сорвала несколько цветущих побегов. Я бегала по этой тропинке по ночам с самого детства. Раньше мы с Генри Алленом боялись леса: населяли его разными чудищами и пугали друг друга рассказами про привидения. Возбуждение осталось, только теперь оно было совсем другого рода.

Генри Аллен уже был на месте: сидел на мшистом берегу со своим неизменным транзистором, по которому Элвис Пресли пел «Now or never»[3]. Он уже расстелил колкое шерстяное одеяло, и я растянулась на нем. Генри Аллен был копией своего отца в молодости: тот же рост, та же стройность, та же темная шевелюра. Правда, Гардинер-старший был кареглазым и носил очки, а у его сына глаза были голубые, и в очках он не нуждался. Вечно ему на глаза падали волосы, так было и сейчас. Мне нравилось убирать волосы с его лба. Годился любой повод, лишь бы до него дотронуться. Неудивительно, ведь я была в него влюблена.

– Я принес тебе вишневый пирог нашей Дезире. – Он посветил своим фонариком на тарелку в вощеной бумаге.

– Она его не хватится?

– Просто решит, что я добрался до пирога. Тут много: хватит и для тебя, и для Мэри Эллы, и для Нонни. Может, и вашему Уильяму останется, если потоньше порезать.

– Ты такой славный! – умилилась я. – Только Нонни нельзя. Придется спрятать. Она уже слопала банановый пудинг, который прислал твой папа.

– Да, я забыл про ее сахар.

Я заметила на одеяле большую плоскую коробку.

– Что там у тебя? – Я направила на коробку луч своего фонаря.

– Новая книга про Калифорнию, – ответил он, и я увидела, что никакая это не коробка.

– Ты побывал в передвижной книжной лавке? – Он никогда их не пропускал, как ни трудно было вырваться из дому в страду.

– Конечно! – Он осветил фонариком обложку.

– Никогда не видела таких огромных книг! – Я погладила глянцевую суперобложку. На ней красовались скалы, море, все тонуло в тумане. Вид был загадочный и чудесный, мне так туда захотелось – прямо до тошноты! Графство Грейс тоже красивое – одних деревьев сколько, поля меняют цвет в зависимости от времени года, но до Калифорнии нашим краям, ясное дело, как до луны.

– Иди сюда! – позвал он, переворачиваясь на живот. – Давай покажу.

Я плюхнулась на живот рядом с ним. Он открыл книгу и стал светить фонариком на страницы. В жизни не видала такой красотищи! Генри Аллен побывал в Калифорнии в восьмилетнем возрасте и с тех пор твердил, что никогда этого не забудет и обязательно когда-нибудь туда переселится. Лишь бы убраться подальше от нашего графства! Он говорил, что здесь ему душно. Мне тоже было знакомо это чувство. Иногда я вставала утром с ощущением, что в легких совсем нет воздуха. У нас была мечта: пожениться и зажить семьей в Калифорнии. Я не знала в точности, когда она зародилась. Кажется, мы мастерили в лесу луки и стрелы и сами не заметили, как в разговоре всплыла женитьба. Больше всего на свете я любила мечтать, как заживу в прекрасной Калифорнии с Генри Алленом в роли его жены и как мы будем каждый год возить наших детей в Диснейленд. Эта мечта помогала мне в самые тяжкие дни. Медсестра Энн сказала, что мне нельзя заводить детей из-за моих припадков, хотя они вроде бы прекратились. Я давно перестала принимать лекарства и отлично себя чувствовала, поэтому не беспокоилась об этом.

– Вот мост Золотые Ворота. – Генри Аллен посветил на огромный оранжевый мост, выступавший из тумана.

– В Калифорнии часто бывает туман, – заметила я, вручая ему цветок жимолости.

– Чаще там, в Сан-Франциско. – Он вынул из цветка серединку и всосал из нее мед. – Красиво, правда?

– Ты ходил по этому мосту?

– Нет, но когда-нибудь обязательно по нему пройду. Ты тоже. – Он толкнул меня плечом, и я хихикнула.

По радио завели песенку «Крохотный супермини-бикини в желтый горошек»[4], и мы оба прыснули. Эта песенка неизменно нас смешила.

– На калифорнийском пляже ты могла бы щеголять в бикини, – сказал он.

– Как туда доберешься без машины? – спросила я. Генри Аллен иногда водил один из отцовских пикапов, но не могли же мы на нем уехать!

– Раз мы мечтаем о жизни в Калифорнии, то ничто не мешает нам помечтать об автомобиле, – сказал Генри Аллен и перевернул страницу. На новой фотографии была ярмарка. Люди уплетали хот-доги и крутились на чертовом колесе. Вдали виднелся океан.

– Помню, однажды твой отец повез меня, тебя и Мэри Эллу на ярмарку штата. А ты помнишь?

– Никогда не забуду, как меня затошнило на «русских горках»! – фыркнула я.

– Все равно хорошие были деньки! Чего только твой папа не придумывал! Помнишь, как он возил нас и Джорданов за сеном?

Я что-то проворчала в ответ. Мысли об отце нагоняли на меня грусть.

– Он сделал это просто так, для удовольствия. Я хочу быть таким отцом, как он, а не как мой отец. От моего веселья не дождешься. Одна работа на уме!

Мне Гардинер-старший нравился, и мне не хотелось, чтобы Генри Аллен судил его слишком строго.

– Может, с моим папой потому было так весело, что тогда мы были еще малы, чтобы заставлять нас работать?

– Может быть, – согласился Генри Аллен. – Но все равно я лучше помню свое детство с ним, чем с родным отцом.

Как это мило с его стороны, подумалось мне. Я прижалась щекой к его плечу.

– Ему бы понравилось, что мы вместе, – сказала я. Я обратила внимание, что он не упоминает мою мать. Кому нужна такая мать? Я указала на книгу.

– Что на следующей странице?

Так мы пролистали всю книгу. Там были деревья, развесистые, что твоя табакосушильня, затянутые туманом скалы Биг-Сур, камни посреди океана, на которых отдыхали тюлени и большие черные птицы. И даже пальмы. Как в одном месте могло уместиться столько красоты? Он переворачивал страницы, и у меня в груди нарастало нетерпение. Мне хотелось попасть внутрь этой книги, хотелось этой замечательной жизни. По словам Генри Аллена, в Калифорнии все богачи, у всех собственные бассейны. Я размечталась, что Калифорния находится рядышком с нашим графством, что прямо завтра я смогу там побывать…

– В каком месте ты хочешь жить? – спросил меня Генри Аллен.

– В любом.

– Нет, серьезно. Давай выберем среди этих фотографий лучшее местечко.

– Где-нибудь у воды.

Он опять стал листать книгу.

– Здесь! – остановила я его, ткнув пальцем в одинокое деревце на утесе над океаном. – Самое место для нас!

– Монтерей, – прочел он. – Направление выбрано: Монтерей, Калифорния.

– А ты? Где бы хотелось жить тебе самому?

– Там, где ты.

У меня перехватило дыхание.

– Что, если я застряну здесь, Генри Аллен? Что, если мне отсюда не вырваться?

Мы с ним договаривались доучиться в школе и сбежать. Мне оставалось ждать этого три года, а ему два. Правда, я не понимала, как я смогу бросить Мэри Эллу, Нонни, малыша Уильяма. Без меня у них все пойдет наперекосяк. Мне вдруг стало очень грустно. Ничего у нас с Генри Алленом не было, кроме нашей мечты. Мы старались обходить молчанием вопрос «когда», занимаясь только темой «где».

– Ничего… – Он обнял меня и прижал к себе. – Скоро обязательно что-нибудь придумаем.

– В Калифорнии есть табачные плантации? – спросила я, возвращаясь к мечтаниям. – Надо же где-то работать.

– Только не в поле! – сказал он. – Найдем что-нибудь получше.

– Что это будет?

– Еще не знаю. Главное, чтобы ты не портила себе руки, а я не надрывал спину.

– Мне хочется стать учительницей, – сказала я.

– Для этого нужно учиться в колледже.

Я застонала. Лишних три года учебы – вот ужас! Но пока что я не собиралась из-за этого горевать.

Генри Аллен повалился на спину и притянул меня к себе. Через мгновение он замер.

– На тебе ничего нет!

– А вот и есть! Ночная рубашка, не видишь, что ли?

– А под ней?

– Просто я.

– Ну и как мне себя контролировать, когда ты явилась ко мне голая?

Я опять засмеялась.

– Мне кажется, ты уже давно себя не контролируешь.

Его теплые ладони очутились под моей ночной рубашкой, заскользили по моим бедрам, а я нагнулась и поцеловала его. Поцелуй был долгим и нежным, как он любил. Когда мы с Генри Алленом сделали это в первый раз, меня пробил испуг. Чего я только тогда не боялась! Что наша дружба изменится, и мы ничего не сможем с этим поделать. Что я стану такой же, как Мэри Элла. Но нет. Это только еще больше нас сблизило. И он обещал, что судьба Мэри Эллы меня не постигнет. Он всегда успевал вовремя из меня выйти, как ни трудно это для него бывало. Он очень обо мне заботился.

Весь день я переживала за других. Не пора ли Нонни начать колоться от диабета? Когда Уильям скажет что-нибудь еще, кроме «мама»? Не останется ли он дурачком, над какими потешаются другие дети? Не нагуляет ли себе Мэри Элла новых бед? Одни беспокойства! Но когда я оказывалась с Генри Алленом, вот как сейчас, когда он стягивал с меня через голову ночную рубашку и прижимался ко мне всем телом, такой нежный, такой заботливый, я обо всем забывала. Оставались только мы с ним и наши мечты о будущем.

5

Джейн

– Мы ждем вторую пару, – сказал белокурый капитан нашего катамарана, расправив паруса. Мы провели на Гавайях уже пять дней, и никогда еще я так не загорала, никогда не испытывала такого счастья. Никогда не была так влюблена. Я сидела на скамейке катамарана рядышком с Робертом и ждала, держа его за руку. После свадьбы мы никак не могли перестать друг к другу прикасаться. Мы уже посвятили целый день плаванию с ластами и с маской, а также попыткам научиться балансировать на волнах на длинных тяжелых досках для серфинга, а теперь предвкушали романтическую прогулку на закате. Пока что катамаран находился одной половинкой на воде, другой – на девственно-белом пляже.

Я припала губами к теплому плечу Роберта, вдыхая запах лосьона для загара. Всю неделю я не могла им насытиться. Будь моя воля, я бы сбежала в номер, чтобы насладиться еще несколькими часами в его объятиях. У нас было собственное маленькое бунгало у самого пляжа: там было так романтично заниматься любовью под шум волн, набегающих на берег, под вентилятором, дарящим блаженную прохладу!

Прошлой ночью он сказал, что я слишком наслаждаюсь любовью.

– Я не жалуюсь, – быстро добавил он с улыбкой, – просто это как-то необычно.

– Откуда ты знаешь, что обычно для большинства девушек? – спросила я. – Или вы с друзьями это обсуждаете?

– Нет, – заверил он меня, – конечно нет! Ты меня удивила, вот и все.

Еще его удивило, что после первой брачной ночи у меня не пошла кровь. Я тоже не поняла, почему так вышло. Разве не у всех девушек первый раз сопровождается кровотечением? Я испугалась, как бы он не подумал, что он у меня не первый. Первый-первый, пусть не сомневается!

– Должно быть, это они, – сказал Роберт, указывая на бегущую через пляж парочку.

– Здравствуйте! – сказал мужчина, помогая своей спутнице устроиться в катамаране. Хватило одного словечка, чтобы я расслышала выговор янки.

– Надеюсь, мы вас не задержали, – сказала женщина.

– Вовсе нет. – Роберт встал и пожал мужчине руку. – Будьте как дома. – Он указал на длинное сиденье, где хватало места для четверых. Они сели, женщина оказалась рядом со мной. Капитан прыгнул на песок, легко оттолкнул катамаран в воду, запрыгнул на борт – и вот мы уже скользим прямиком на оранжевое закатное солнце.

Попутчики, Брюс и Кэрол, ньюйоркцы, праздновали в Гонолулу десятилетнюю годовщину своей свадьбы. Благодаря их энергичной говорливости мы уже через три минуты узнали, что Брюс – биржевой брокер, а Кэрол – президент PTA. Оба были горячими поклонниками Джона Кеннеди[5], и мы высказали надежду, что на выборах в ноябре он заткнет за пояс Никсона. То есть надежду высказала я, а Роберт промолчал. Я догадалась, что его раздражает эта тема, когда он вдруг спросил:

– Ну и чем вы занимаетесь на острове?

Вопрос прозвучал неожиданно, застигнув Брюса и Кэрол врасплох. Я пришла на помощь Роберту, зная, что он не любит разговоров о политике.

– Мы, например, этим утром осваивали серфинг.

– Правда, чудесно? – подхватила Кэрол. – У нас это было вчера. У меня получалось ужасно, зато Брюс словно родился на доске.

– Жаль, что досок нет на пляже Джонс, – посетовал Брюс, ободрав меня своим акцентом, как наждаком.

– Расскажи им, чему посвятили сегодняшнее утро мы, – попросила Кэрол, толкая мужа локтем.

– Мы ныряли с аквалангами! – провозгласил Брюс. – Самый захватывающий опыт в моей жизни!

– А мы плавали с маской, – сказала я. – Вот ты в обычном мире, а через мгновение, опустив голову, переносишься в совершенно новую Вселенную!

– Согласен! Это то же самое, только в сто раз лучше, – подхватила Кэрол. – Прямо чувствуешь себя рыбой!

– А клаустрофобии не возникает? – осведомился Роберт.

– К этому быстро привыкаешь, – ответил Брюс. – Сначала нам дали урок в бассейне. Хотите скажу, как зовут парня, который нас учил?

– Обязательно! – воскликнула я. – Ужасно хочется попробовать.

Я почувствовала, что Роберт относится к этому с меньшим энтузиазмом, но Брюс уже достал из кармана блокнот и записал на листке имя инструктора.

– А вы чем занимаетесь? – обратился он к Роберту, отдавая ему листок.

– Я врач, – сказал Роберт. Наши спутники вытаращили глаза. Я знала, какие мысли посетили этих северян: для них странно, что у южанина хватило мозгов, чтобы стать врачом.

– Педиатр, – уточнила я. Мне очень хотелось продолжить, поведать, как он зашивал страшную рану на ноге у маленькой девочки, отвлекая ее смешными шутками, какой он отзывчивый, как одну субботу в месяц бесплатно работает в больнице для бедных. Но ему моя откровенность не понравилась бы.

– Вот это да! – ахнула Кэрол.

Брюс уперся локтями в колени и подался к Роберту.

– У нашего сына никак не заживет порез на лодыжке, – начал он. – Наш педиатр пробует то одно, то другое, и все без толку…

Почти весь предзакатный круиз Роберт давал безвозмездную медицинскую консультацию с серьезным выражением на красивом загорелом лице, а Брюс с Кэрол впитывали каждое его словечко. Я буквально лопалась от гордости за своего мужа.

После круиза мы с Робертом ужинали у бассейна, перед своим бунгало. Мы сидели рядышком перед огромным блюдом рыбно-мясного ассорти пупу.

– Мне так хочется нырнуть! – сказала я, лакомясь креветкой на бамбуковом шампуре.

Роберт поежился.

– Ты серьезно?

– Представляю, какая там красотища!

– Разве стоит из-за этого рисковать? Вдруг утонешь или легкое лопнет?

Я со смехом впилась зубами в колечко ананаса.

– Ты слишком драматизируешь!

Он забрал у меня колечко ананаса, поцеловал, накрутил себе на палец мой локон.

– Ты заставляешь меня волноваться, не староват ли я для тебя.

– Глупости! – Наши девять лет разницы казались мне чепухой. Почему это должно его тревожить?

Он оставил в покое мои волосы и сказал с улыбкой:

– Хочешь нырнуть – нырнем. Не хочу лишать тебя того, чего тебе хочется.

– Например, работы, – ляпнула я и сразу об этом пожалела. В первый понедельник после нашего возвращения с Гавайев мне предстояло приступить к работе, и Роберту это не очень нравилось. Он поднял ладонь, чтобы пресечь мою болтовню.

– Хочешь – попробуй. Я уже тебе говорил, не надо снова и снова к этому возвращаться.

– По воскресеньям я буду готовить, так что по вечерам в будни останется только разогреть, воспользовавшись духовкой. – Мы предполагали, конечно, нанять горничную, но не для готовки. – Я буду обязательно возвращаться вовремя, чтобы все успеть.

Жены всех его друзей в Рейли ждали мужей по вечерам, чистенькие и причесанные, у накрытого стола.

– Дело вовсе не в еде. – Он подцепил на блюде что-то жареное и уставился на вилку, соображая, что это за невидаль. – Ты знаешь, что меня беспокоит. Если тебе так хочется работать, нашла бы себе что-нибудь… Даже не знаю, что. Но это неподходящая работа для моей жены. – Он положил вилку. – Одно дело – учительница или библиотекарь, как твоя мать. Ты бы все равно помогала людям, если тебе это так важно.

Я проглотила кусочек креветки.

– Мне всегда хотелось заниматься именно ЭТИМ.

– Надеюсь, тебе не придется иметь дело с цветными? – спросил он. – Для этого у них должны быть социальные работники из цветных.

Одна ложь между нами уже затесалась – пилюли, зарытые в мое белье в комоде бунгало. Я получила их у врача Глории, пообещавшего, что они позволят мне не забеременеть прямо в брачную ночь.

– Нет, у меня будут и темнокожие подопечные, – храбро сказала я.

– Но это неправильно!

– Почему, скажи на милость? Им тоже нужна помощь.

– У них должны быть свои социальные работники.

– Для меня это не проблема.

– Ты набралась радикальных идей в своей левой церкви, – сказал он. – Хорошо хоть, что наши дети не будут в нее ходить.

Я прикусила язык, не желая спорить. Некоторое время мы ели молча. Потом Роберт отхлебнул вина и вздохнул.

– Что я скажу своим друзьям? – спросил он, ставя на стол бокал.

– Насчет моей работы? – смущенно пискнула я.

– Ни у кого из них жены не работают. Они решат, что я недостаточно зарабатываю.

– Объясни им, что я упрямая, а ты так меня любишь, что не хочешь мне мешать. – Изображая беззаботность, я потянулась к нему, чтобы чмокнуть в щеку.

– Я скажу, что ты занимаешься благотворительностью. Это оно самое и есть, разве что за плату. – Он усмехнулся. – Разве сто восемьдесят пять долларов в месяц назовешь зарплатой?

Это меня задело.

– Для меня это немало, – возразила я.

Он поймал мою руку.

– Прости. Правда, прости! Я не хотел тебя обижать. Просто иногда ты меня пугаешь.

– Уверена, в опасные места меня не пошлют.

– Я не о работе. – Он положил мою руку себе на колени и зажал ее ладонями. – Послушай, дорогая, я люблю тебя такой, какая ты есть: упрямой и пылкой, понимаешь?

– Я не упрямая.

Он засмеялся.

– Еще какая! Сама сейчас в этом призналась. Вот и хорошо. Я тебя люблю, но теперь ты моя жена, так что изволь вне стен нашего дома сдерживать свой нрав.

– Это как?

– Я хочу, чтобы ты нравилась окружающим, Джейн, только и всего. Для моей карьеры важно, чтобы от нас не шарахались.

– Что от меня требуется?

– Будь собой, но… стань немного более смирной. Не обсуждай политику, как сегодня на катамаране. Только разговоров о поддержке Кеннеди мне не хватало! Тем более в клубе.

– Но ведь я за него.

– Брось, Джейн, это же смешно!

– Да, я за него. Потому что он за простых людей.

– Но за чей счет? – Он отпустил мою руку и выпрямил спину. – Это и есть упрямство. Ты говоришь такие вещи только с целью меня позлить.

– Честно, я думаю, что он – наилучший выбор.

Он вздохнул.

– Что мне с тобой делать?

– Если тебе это так важно, я не буду говорить об этом в присутствии твоих друзей.

Я и так смущалась его коллег-врачей, смотревших на меня как на ребенка. Мы обычно видели их в загородном клубе; сколько бы лет я ни пробыла женой Роберта, мне можно было не мечтать там освоиться, и я знала, что все это понимают. Другие жены сначала были ко мне дружелюбны, но, поняв, что я от них отличаюсь – не их возраста и из другого социального класса, – утратили ко мне интерес. Роберт говорил, что дело во мне самой. Я не старалась вписаться – что ж, наверное, он прав. Теперь, когда он запретил мне говорить с его друзьями о своей работе, а еще о политике, мое положение дополнительно ухудшалось.

– Ладно, – сказала я, – если меня спросят, что я думаю про выборы, прикинусь дурочкой. Но мне хотелось бы быть честной хотя бы с тобой. – Я отвернулась, вспомнив про противозачаточные. Мне ли рассуждать о честности? Роберт хотел, чтобы мы зачали ребенка прямо в медовый месяц, а я помалкивала.

– Политика и религия, – сказал Роберт, как будто я ничего не говорила. – Вот две вещи, которые мы не обсуждаем на людях.

– Я уже обещала. При твоих друзьях я буду осторожной. – И тихо добавила: – Но, Роберт, ты же знал, какая я, до того, как сказал «согласен».

– Верно. – Он притянул меня к себе и поцеловал в кончик носа. А я думала о том, знаю ли на самом деле, какой он.

6

Айви

Первой песню, как водится, затянула Лита Джордан. Мы с ней как раз только принялись за первый тюк табачных листьев: стали привязывать их к длинным шестам для сушки. «Долго ждать пришлось, но перемены близко», – запела она чистым голосом, совсем как птица, приветствующая солнышко туманным утром. Песня отозвалась эхом от железной крыши навеса, где мы с ней работали, и пошла гулять по полю, где вкалывали Эли и Дэвил, ее старшие сыновья, Генри Аллен и поденщики, долетала до дороги Дохлого Мула. Не знаю, почему ее пение так брало меня за душу. Этому голосу полагалось звучать в церкви. Однажды в детстве, проходя мимо методистской церкви, я услышала доносившийся оттуда женский голос и сказала: «Это Лита». «Не всякая цветная певица – Лита», – возрази-ла Нонни. Но я была уверена, что это она.

Она пела и шуточные песенки, от которых мы покатывались со смеху. Больше всего мы любили «Дырку в ведре» и песенку про старуху, проглотившую муху, но Лита понимала, что начинать день надо именно с этой песни. Другие цветные девушки, которых мистер Гардинер каждый день привозил в поле, стали подпевать, я тоже не удержалась. Слова знали все. Было весело смотреть на Нонни: она тоже запела, а потом спохватилась и умолкла. Решила, наверное, что это ненавистная ей негритянская музыка. А по мне иногда стоит уступить чувству, дать себе волю.

Нонни уже не могла подолгу стоять, поэтому немного работала у стеллажа, а потом уходила домой отдохнуть, и так несколько раз за день. За малышом Уильямом нужен был глаз да глаз: он путался у нас под ногами вместе с младшим сынком Литы, трехлетним Родни. Тот был славным, только лип к Уильяму, как к леденцу, и вместе они могли здорово напроказничать. Приходилось все время за ними следить.

Я взмокла в клеенчатом фартуке, но его нельзя было снимать, пока на табаке не высохнет роса, иначе не избежать зеленой табачной крапивницы, как было прошлым летом. Фартуки надевали все, особенно поутру, кроме пятнадцатилетнего сына Литы Эвери, таскавшего в сушильню корзины, а потом развешивавшего связки листьев. Он был моим ровесником, но выглядел старше. Все трое старших сыновей Джорданов уже смахивали на взрослых мужчин. Эвери был рослый и сильный и вполне мог бы работать в поле с братьями, если бы не плохое зрение: даже в своих толстых очках он бы не различил, какие листья табака уже можно срывать, а какие надо оставить на солнце еще на несколько дней. Он терпеть не мог работать у стеллажа, но ему нравилось, что рядом Мэри Элла, одна из подавальщиц. Иногда он даже ей помогал: они вместе брали со стеллажа три-четыре листа и передавали мне или Лите. Думаю, его привлекало молчание Мэри Эллы: она не пела с остальными и не болтала. Она вроде бы воплощала покой, так ему необходимый: вечно его задирали братья и ребята в школе для цветных. Иногда, оглядываясь, я видела, как они с Мэри Эллой тихо переговариваются, и вспоминала, что моя сестрица, при всех своих странностях, может быть приятной девушкой. В общем, Мэри Элле было не до пения. Я была уверена, что ее мысли бродят где-то в поле. Весь женский пол, включая меня, вглядывался в поле, высматривая там своих мужчин – Генри Аллена, Эли, Дэвила, поденщиков, – то и дело нагибавшихся, чтобы отрывать листья от высоких стеблей табака и складывать в салазки.

Выпадали дни, когда сплетни вспыхивали раньше песен. А бывало, мы принимались сетовать на жару или громко ругаться на машины, заменяющие на некоторых фермах людей. Это волновало главным образом Литу, ведь ее сыновья трудились в поле, где машины могли бы обогнать их в два счета. Но где машинам угнаться за женскими пальцами, где им научиться крепить табачные листья к длинным шестам!

Цветным поденщикам нравилось работать на мистера Гардинера. Он платил им столько же, сколько белым, да еще ближе к полудню угощал всех нас сэндвичами с сыром пимиенто, приготовленными Дезире. Обедать мы уходили домой: там соскребали с себя смолу и лопали как в последний раз. Джорданы тоже тащились домой, в свой домик вроде нашего, только по ту сторону табачного поля, на открытом месте. В это время года я считала, что нам везет из-за тени, но зимой они, наоборот, грелись на солнышке, а мы замерзали чуть ли не до смерти. Мне нравилось у них бывать: уж больно вкусно там пахло едой. Даже если я заглядывала к ним сытой, у меня сразу начинали течь слюнки. Нюх подсказывал: под этой крышей орудует мама. Там чувствовалось присутствие человека, окружающего всех остальных своей заботой. У меня в доме никогда не пахло так, как у Джорданов, даже когда мы готовили что-то вкусное.

Остальные цветные работники обедали за столами вокруг дома Гардинеров. Случалось, мистер Гардинер приглашал нас – меня, Нонни и Мэри Эллу – поесть внутри с ним и с Генри Алленом. Мы с Генри Алленом всегда вели себя так, словно едва знакомы, когда вместе обедали, старались не смотреть друг другу в глаза из страха, что нас разберет смех. То же самое происходило, когда по утрам в воскресенье они подвозили меня в церковь. Нонни и Мэри Элла после рождения Уильяма стеснялись бывать в церкви, а меня Гардинеры брали с собой. Мы с Генри Алленом устраивались на заднем сиденье их старого «Форда» как можно дальше друг от друга и делали вид, что не знаем друг друга по именам. Мне нравилось, что никому невдомек, что я знаю этого парня буквально как облупленного, вдоль и поперек. Гардинеру-старшему это пришлось бы не по нраву: я была на его земле арендатором, не более того.

– Не зевай! – сказала мне Лита тихо, так, чтобы Нонни не услышала и не заорала на меня. Я связывала листья не так шустро, как раньше, потому что следила за Мэри Эллой. Нельзя было, чтобы она загляделась на кого-то из парней, тем более из взрослых мужчин, вкалывавших в поле: от этого у нее в башке могли завестись опасные мысли.

Потом Лита запела «Ступай, скажи это на горе», а мы стали ей подпевать. Эту песню Нонни любила, поэтому тоже не удержалась и заголосила во все горло, хотя голос у нее был теперь совсем не тот, что прежде. Помнится, в раннем детстве я очень любила слушать ее пение. От ее гимнов дрожал весь дом. Это было еще до того, как все пошло не так, когда у нее еще не было ни диабета, ни ревматизма, когда с нами жили мама и папа, а в страду мы с Мэри Эллой носились с Генри Алленом и с младшими Джорданами, швыряясь друг в дружку рогатыми гусеницами, и ужасно важничали, если могли заработать пару грошей подбором опавших табачных листьев. Всех нас, белых и цветных, сплачивали игры и труд, мы не различали цвета кожи. Но однажды – мне тогда было десять лет – Эли занес в лавку Гардинеров пакет для миссис Гардинер, и я спросила его в присутствии других покупателей: «Хочешь пойти рыбачить?» Тут Нонни схватила меня за руку и так сильно ущипнула, что я потом месяц ходила с синяком.

«Не смей с ним болтать!» – прошипела она мне в ухо. Можно было подумать, что бывал хотя бы один день, когда бы мы с Мэри Эллой с ним не болтали! Но Эли понял и даже на нас не взглянул: сделал вид, что ничего не слышал. Он-то уже уяснил то, что нам еще только предстояло усвоить: что цветные и белые на людях держатся отдельно. Особенно цветные ребята и белые девочки. В тот день мы получили урок. Дома мы могли дружить, но для внешнего мира мы должны были оставаться друг другу чужими.

Я смотрела, как работает Лита. Она поглядывала в поле, как и мы, и я не могла не предположить, что кто-то из мужчин, гнущих там спину, – близкий ей человек. По-настоящему близкий. Уж не отец ли Родни? Болтали, что у нее все дети от разных отцов. «Не могут держать себя в узде, – втолковывала нам Нонни. – Как были, так и остались зверями из джунглей». Но Лита совсем не напоминала мне зверя. Я завидовала всем ее сыновьям: у них была мать, на которую они могли положиться.

После обеда было до того жарко, что малыш Уильям раскапризничался хуже мула: то падал в грязь, то лез к нам и даже бил по рукам, требуя внимания. Все мы уже измаялись и измучались от жажды, и я не могла дождаться, когда Гардинер принесет нам попить. Уильям припустил к ведру с водой у сушильни и потянулся за черпаком из зеленой тыквы. Нонни бросилась за ним с неожиданным проворством и схватила за руку.

– Это черпак для цветных! – С этими словами она протянула ему половинку желтой тыквы, которой пользовались мы. Он так заверещал, что заглушил пение.

– Хватит! – сказала Нонни. – Увожу его домой.

И она потащила мальчонку по пыльной дороге. По пути он без устали дергал ее за руку и болтал ногами в воздухе.

Потом из-за сушильни появился мистер Гардинер.

– У меня не хватит на всех сырных крекеров, – обратился он ко мне. – Принеси из лавки новую коробку.

Я удивилась: обычно он никого из нас не посылал в лавку, потому что все работники были наперечет. Он так внимательно на меня смотрел, что я опустила глаза и притворилась, что счищаю с рук смолу. Когда он так ел меня глазами, я начинала бояться, что он знает про нас с Генри Алленом.

– Чего это ты краснеешь? – спросил он меня. – Давай без солнечных ударов!

– Все хорошо, сэр, – ответила я. – Я мигом, одна нога здесь, другая там.

Я подняла из пыли свой велосипед и покатила в лавку. Я гадала, как поступил бы Гардинер, узнай он про меня и своего единственного сына. По словам Генри Аллена, родители ему твердили: «Никаких девушек, пока не окончишь школу!» Но кто из парней обращает внимание на такие предостережения?

Я ехала по дороге Дохлого Мула, потому что лавка стояла как раз на ее углу. «Лавка» – громко сказано: просто старая деревянная халупа с надписью «Магазин Гардинеров» на щитке, причем «Маг» в первом слове почти стерлось. Внутри старательно крутился вентилятор. Передо мной стояли цветная женщина и белый парень, пришедшие с той же целью, что я: за дневным перекусом для работников в поле. Из-за прилавка мне помахала рукой миссис Гардинер.

– Привет, Айви! Разве ты не работаешь в сушильне?

– Мистер Гардинер прислал меня за крекерами.

– Наверное, ему нужна целая коробка?

– Да, мэм, так он и сказал.

– Сейчас принесу. Возьми что-нибудь выпей. Жарковато нынче для езды!

– Верно, мэм, – согласилась я, шагнув к холодильнику, чтобы достать банку пепси-колы. Будь моя воля, я бы простояла над холодильником весь день, наслаждаясь прохладой. Вместо этого я поторопилась захлопнуть крышку. Не хватало, чтобы на меня орали, что я слишком долго держу его открытым. Хотя кому было на меня орать? Не пареньку же, которого я знала по школе? И не цветной – она никогда не поднимет голос на белую. А у миссис Гардинер не было привычки повышать голос. «Она святая, – всегда учила меня и Мэри Эллу Нонни. – Образцовая христианка! У нее можно многому научиться».

Когда я вернулась со своей баночкой к прилавку, она уже притащила коробку «Нэбс». От одного взгляда на коробку у меня слюнки потекли. Со времени обеда я, оказывается, успела проголодаться.

– Как нынче дела в сушильне, Айви? – спросила миссис Гардинер, кладя коробку в бумажный пакет. Как она была хороша! Кожа белая-белая, на ферме такой ни у кого больше не было. Узел мягких черных волос блестел на затылке. Глаза синие, как у Генри Аллена. Назвать ее красавицей мешал только ужасный шрам от затылка до подбородка. На него неприятно было смотреть, но стоило ей улыбнуться – и шрам забывался.

– Все в порядке, мэм, – ответила я. – Людей немного не хватает, а так все хорошо.

– Приятно слышать. – Она отдала мне пакет и наклонилась. – Иногда бывает полезно охладиться. Можешь приходить и засовывать голову в холодильник. – Она улыбнулась, я ответила ей тем же.

– Я так и сделаю. Спасибо.

Я запихала пакет в корзину на своем велосипеде, допила пепси, села и покатила обратно на ферму, вспоминая ее слова и восхищаясь ее добротой. Казалось бы, она вправе плохо относиться к нам с Мэри Эллой, так ведь нет! Хотя никто ее за это не осудил бы, потому что шрам у нее на лице – дело рук нашей матери.

7

Джейн

Шарлотта Веркмен ездила на удивительно пыльном «Шевроле» 1954 года. Выехав из Рейли, мы опустили окна. Начался мой первый рабочий день. Я умудрилась опоздать на 20 минут, потому что заблудилась. Ни за что не догадалась бы, что управление социальной помощи графства Грейс расположено над прачечной самообслуживания! Пол его четырех комнатушек дрожал от работавших внизу стиральных машин.

Первые две недели, пока я буду привыкать, мне предстояло делить кабинет с Шарлоттой. Она представила меня директору Фреду Прайсу, высокому лысеющему мужчине, предвкушавшему, похоже, скорый выход на пенсию, и другим сотрудницам: мрачной пожилой Гейл, с виду страшно уставшей от работы, и молодой хохотушке Поле. Мне показалось, что мы с Полой немного похожи: обе кареглазые блондинки; я обрадовалась тому, что она моя сверстница. Она, похоже, тоже была вдохновлена и засыпала меня вопросами: где живу, замужем ли, кто по диплому – социальный работник? Сама она специализировалась в английском языке, но считала, что от этого нет никакого проку.

Гейл была примерно одного возраста с Шарлоттой. Она поприветствовала меня усталой улыбкой, как будто за долгие годы привыкла к новым сотрудникам и не видела в их появлении совершенно ничего нового. Она была очень бледной, что особенно бросалось в глаза из-за коротких черных волос и ярко-красной помады, от которой морщины вокруг рта показались еще глубже. Она стала рассказывать Поле и мне об одной своей подопечной, недавно овдовевшей и пожелавшей передать пятерых своих детей в приемные семьи, но тут Шарлотта позвала меня к себе, чтобы вручить толстое руководство с правилами и инструкциями. «Это на случай ночной бессонницы», – сказала она с улыбкой.

Теперь я сидела в ее машине с новым портфелем в ногах и с сумкой на коленях. Я очень надеялась, что она свернет на запад, а не на восток, не на Ридли-Род.

Она все же повернула на восток, и у меня екнуло сердце. «Все будет хорошо», – успокаивала я себя. Шарлотта рассказывала о зонах моей ответственности, но я слушала вполуха. Вспоминалось, как я ездила здесь раньше, в куда более счастливые времена, когда мы с Терезой были детьми и родители возили нас на пляж. На память пришли слова матери: «Здесь родина Авы Гарднер». Тереза, сидевшая рядышком со мной на заднем сиденье, сказала: «На самом деле она из Брогдена». Я ее лягнула, отец спросил, откуда она знает, и Тереза прикусила язык, потому ей не дозволялось читать журналы про кино. По ее мнению, Ава и Фрэнк Синатра были непревзойденной супружеской парой. Узнать про их развод Терезе было не суждено. Как и о многом другом.

– Куда мы едем? – спросила я с деланой беспечностью, только сейчас поняв, что в графстве Грейс мне придется тяжелее, чем я раньше воображала.

– Думаю, мы начнем с семьи Джордан. Обычно я навещаю заодно с ними Хартов – они почти соседи, но сегодня вряд ли хватит времени на тех и других, потому что я, то есть мы, – она с улыбкой покосилась на меня, – должны еще забрать одного пожилого мужчину и отвезти его к полудню к врачу. Кроме того, сейчас убирают табак, значит, все, наверное, в сушильне. Надеюсь застать дома Литу Джордан – ей пора готовить обед для сыновей. – Она опять взглянула на меня. – Это их главный прием пищи за день.

Мы проехали мимо плаката Ку-клукс-клана. Он казался еще больше, чем в тот страшный день два года назад. Красный фон, всадник в капюшоне на белом коне с горящим крестом. «Вступайте в Соединенные кланы Америки и поддержите их. Боритесь с интеграцией и с коммунизмом!» Рядом с плакатом росли высокие ладанные сосны, то и дело мне снившиеся. Мы в один миг миновали и плакат, и сосны. Я облегченно перевела дух. Сама не знала, что сидела затаив дыхание.

– Ава Гарднер – здешняя уроженка, – сказала Шарлотта.

– Да. – Я мысленно улыбнулась и не стала с ней спорить. – Вы смотрели «На пляже»?

– В этой картине она потрясающая! Хотя сам фильм вгоняет в тоску.

По обеим сторонам от дороги простирались табачные плантации, зеленое море, в котором трудились люди – главным образом цветные, хотя попадались и белые. Всех их нещадно жарило солнце. В машине были опущены все стекла, но я все равно обливалась потом. Трудно было представить, какая жара свирепствует у них в поле.

По пути нам попадались дома, дворики с деревцами и кустиками, велосипеды и грузовики. Большинство фермерских домов, которые я видела, были выкрашены в белый цвет и выглядели ухоженными. Потом мы съехали с Родни-Род на узкий проселок. Вокруг нас заклубилась пыль, но поднять стекла не позволяла жара. Теперь я поняла, почему машина у Шарлотты в таком виде. Моя через пару недель станет такой же пыльной.

Шарлотта взглянула на часы.

– Все в порядке.

Мы уже ехали по длинной аллее к белому дому с красной железной крышей. От дома во все стороны тянулись, насколько хватало глаз, табачные поля.

– Давайте-ка я расскажу вам про ваших подопечных.

– Они что же, живут здесь?! – удивленно спросила я, глядя на широкое парадное крыльцо. Разве не поразительно, что, живя в таком доме, можно нуждаться в пособии?

– Нет, не в этом доме. Сейчас сами увидите. – Она затормозила на обочине и выключила зажигание. Машина тотчас превратилась в раскаленную консервную банку. – Хозяин фермы – Дэвисон Гардинер. Не родственник Авы. – Она улыбнулась. – Пишется по-другому. Его семья обрабатывала эту землю на протяжении многих поколений. Ваши подопечные – Джорданы и Харты, живущие на его земле. Харты сейчас почти наверняка в табакосушильне, поэтому завтра или послезавтра мы вернемся сюда ближе к вечеру, и вы с ними познакомитесь. Сегодня и так полно дел.

– Хорошо, – согласилась я, гадая, насколько поздний час она имеет в виду. Мне придется, вернувшись, первым делом позаботиться об ужине. Роберт очень мило отнесся к тому, что я начала работать: даже купил мне портфель и пожелал удачи, целуя утром на прощание. Но накануне вечером он сказал, что работа, похоже, вдохновляет меня больше, чем уют в нашем чудесном новом – новом для нас – доме. Так оно и было. Дом и так был хорош. Я бы не возражала, если бы кто-то другой подобрал занавески и если бы обои в гостевой спальне остались немного выцветшими. Он пошутил, что я ненормальная женщина. То есть я надеялась, что это шутка.

– Джорданы живут вон в том доме. – Шарлотта показала на некрашеный домик в конце дороги под открытым небом. Я бы приняла его за служебную постройку, но, приглядевшись, увидела белье, сохшее на веревках, натянутых между домом и низенькими деревцами. Хотя служебная постройка тоже имелась – позади домика.

– В доме нет канализации? – спросила я.

Она посмотрела на меня терпеливо, как на ребенка, которому еще предстоит учиться жизни.

– Мало у кого из ваших подопечных есть канализация в доме, – ответила она. – У некоторых даже электричества нет. У миссис Джордан четверо сыновей и дочка. Шину, дочку, она пять лет назад отправила к родственникам на Север, так что остались одни мальчишки.

– Шестеро в таком маленьком домишке? – поразилась я. Возможно, вблизи дом окажется больше. Пока что он выглядел меньше столовой в моем новом доме.

– Именно так. Но, к счастью, больше у Литы детей не будет. После рождения ее последнего ребенка мне удалось записать ее в Евгеническую программу, хотя пришлось изрядно повозиться. Вы, наверное, не знаете, что это такое?

Я слышала слово «евгеника» единственный раз в жизни, и то в связи с нацистской Германией, поэтому даже не догадывалась, о чем она говорит.

– Честно говоря, нет. Мне на ум приходит Гитлер.

– Я вас умоляю! – Она весело засмеялась. – Немедленно выкиньте это из головы. У нас есть комиссия по евгенике, к которой мы обращаемся для стерилизации нуждающихся. Для многих из них это величайшая удача. Лита Джордан – хороший пример, но знали бы вы, чего стоило добиться от комиссии одобрения ее обращения!

– Она сама этого хотела?

– Еще как! Она устала рожать и уже думала, что этому пришел конец, но через несколько лет опять забеременела. О программе она узнала от подруги в церкви и стала меня умолять, чтобы я устроила ей стерилизацию.

– Почему это было так сложно?

– Она не отвечала их требованиям. Необходимо соответствовать хотя бы одному из трех. Например, быть умственно отсталой, продемонстрировать такой низкий уровень IQ, чтобы ее признали слабоумной. Вы знакомы с проверкой IQ? Каким он бывает?

Я попыталась хоть что-то вспомнить о проверке умственных способностей из лекций по психологии.

– Семьдесят?

– Верно. Чтобы претендовать на слабоумие, надо набрать меньше семидесяти. А у нее оказалось целых сто пятнадцать! Представляете? Большинство местной бедноты не дотягивает до нормального уровня, но эта женщина – другое дело, она могла бы управлять фермой. Она закончила среднюю школу для цветных в Ридли – серьезное достижение, учитывая среду, в которой она росла.

– Так она цветная!.. – Я почему-то представляла себе белую семью. Теперь требовалось исправить сложившееся у меня заочно представление о Лите Джордан и ее детях.

– Да, цветная. И слишком неразборчивая в связях. Пятеро детей – и в доме нет отца! Но неразборчивость – еще не причина для стерилизации, хотя некоторым социальным работникам удается это провернуть… – Она отвернулась от дома Джорданов и как будто задумалась. Я вернула ее к нашему разговору:

– Значит, умственная отсталость – это причина, а неразборчивость в связях – нет?

– Если удается доказать, что неразборчивая в связях женщина не в состоянии растить своих детей, то комиссия принимает дело на рассмотрение, но с детьми Литы Джордан все в порядке, Дэвисон Гардинер утверждает даже, что она – образцовая мать. Поэтому у меня были связаны руки. Две другие причины, в которых комиссия видит причину для стерилизации, – психическое заболевание и эпилепсия. Но к ней не относилось ни то ни другое.

– А как насчет предохранения от беременности? – Я вспомнила о своих пилюлях и еще раз подумала, что мне с ними очень повезло.

– Медсестра из департамента здравоохранения, Энн Лэнг, по моей просьбе возила ей все, что только могла: презервативы, диафрагмы и прочее, но она все равно забеременела и произвела на свет своего младшего, Родни. Если мы получим доступ к новым противозачаточным пилюлям, то я буду прыгать до неба, вот только те из здешних, кому они больше всего необходимы, не так дисциплинированны, чтобы принимать их по схеме…

– Как же вы добились согласия от комиссии по евгенике?

– Я вспомнила правило «ста двадцати». Умножаешь ее возраст – тогда ей было тридцать три – на количество ее детей, и если произведение превышает сто двадцать, то ее можно стерилизовать. Пять раз по тридцать три – и пожалуйста! Я обратилась к комиссии, и после рождения Родни Лите сделали лигатуру труб – так называется перевязка фаллопиевых труб. Видели бы вы ее благодарность!

Я пригляделась к веревкам с бельем. Издалека трудно было разобрать, что на них сушится, но это не мешало представить, сколько Лите приходится трудиться в доме, полном мальчишек.

– Разве отец… то есть отцы не должны им помогать? Финансово?

– Посмотрите на это поле, Джейн!

Я послушалась – и вдруг увидела работающих на нем людей в новом свете. Теперь это были не безликие автоматы, а мужчины, которым в конце дня требовались постель и женщина. А домик миссис Джордан стоял у самого края поля, где они горбатились…

– Это мог быть кто угодно из доброй сотни, – продолжила Шарлотта. – Вернее, пятеро из сотни. Для многих здесь жизнь очень уныла, так разве можно осуждать их за стремление хотя бы к маленькой радости? – Она говорила с сочувствием. – Иногда они находят ее в постели, иногда в бутылке. Что угодно, что ненадолго дарит удовольствие, будущее-то совершенно беспросветно.

Я кивала, обмахивая ладонью лицо. Мне было стыдно, что я так взмокла: кожа Шарлотты оставалась совершенно сухой.

– Вот так-то! – Она улыбнулась. – Увидите, мамаш у нас хоть отбавляй, а папаш раз, два и обчелся. Сплошное беспорочное зачатие!

Я рассмеялась.

– Всегда проверяйте, не живет ли в доме мужчина, – сказала она. – С Литой это не так важно, но некоторые женщины скрывают, что с ними живут мужчины, чтобы не прерывать поступление социальных выплат.

Как такое проверишь?

– Что вы делаете для этих семей? Что МЫ делаем?

– Много чего. Определяем, какую помощь они получают, и проблемы, которые надо решать. Эвери – мальчишка Джордан со слабым зрением – уже не мал, ему пятнадцать, а на вид можно дать еще больше. Раз в неделю я вожу его в Рейли, к окружному преподавателю азбуки Брайля – если меня не подменяет кто-нибудь из их церкви. Потом эта ответственность ляжет на вас.

Я представила себя водителем слепого подростка. О чем бы я стала с ним говорить?

– Как вы добиваетесь от людей откровенности? – Я подумала о сокровенных беседах Шарлотты с Литой Джордан о предохранении от зачатия.

– Надо научиться слушать.

– И тогда они автоматически выложат самое наболевшее?

– Для этого надо только повторить услышанное. Вам говорят: «Не знаю, за что хвататься!» Вы в ответ: «Не знаете, за что хвататься?» Удивительно, но от этого пробка вылетает со страшной силой!

– Неужели? – Это прозвучало глупо. Уж наверное, она лучше меня знала, как все это работает.

– Можете мне поверить. Я дам вам полезные книжки.

– О, это было бы чудесно!

– Если бы вы учились социальной работе, то уже обладали бы навыками правильного построения беседы. Мы с Фредом – единственные дипломированные социальные работники на все управление. У Гейл диплом бакалавра по психологии – уже неплохо, а вот у Полы…

– Диплом по английскому языку, – подхватила я. – Она мне говорила.

– Тем не менее, – продолжила Шарлотта со смехом, – Пола уже шесть лет работает с неблагополучными семьями и знает, что к чему. Овладела разными приемами – например, манипулированием.

– Манипулированием?..

Она отмахнулась от моего вопроса, повернула ключ зажигания и несильно нажала на газ.

– Итак, на этой неделе вы только наблюдаете, но уже на следующей можете начать действовать активнее, под моим надзором. Так мы быстрее добьемся результата.

В машину опять хлынул воздух, и я испытала облегчение. Мы объехали табачное поле и подобрались по проселку к ветхому домику. Вблизи он оказался еще меньше. Мы остановились на утоптанном дворе.

– В офисе мы с вами Шарлотта и Джейн, – сказала Шарлотта. – Но здесь, «в поле», я – миссис Веркман, вы – миссис Макки.

– Теперь я Форрестер.

– Форрестер так Форрестер.

Выйдя из машины, мы увидели в открытой двери дома женщину.

– Здравствуйте, миссис Джордан! – радостно крикнула Шарлотта.

– И вам здоровья, миссис Веркман. Кого это вы привезли? – Загородив ладонью глаза от солнца, она оглядела меня с ног до головы. Рядом с ней стоял, цепляясь за подол, маленький мальчик.

– Это миссис Форрестер, – представила меня Шарлотта. – Она заменит меня. Я перехожу на административную работу.

– Что вы говорите! – Миссис Джордан нахмурилась. Было видно, что грядущая перемена ее не порадовала.

– Впустите для разговора? – спросила ее Шарлотта. Гейл предупреждала меня, как важно видеть дом изнутри. По ее словам, однажды она нашла в гостиной своей подопечной хороший телевизор и новую мебель и вычеркнула семью из списка получателей пособия.

– Угостить мне вас нечем, – сказала миссис Джордан, поправляя на голове синий платок, – но все равно, милости прошу.

И она посторонилась, пропуская нас с Шарлоттой в дом. Я несла в руке новый портфель, где теперь вместе с блокнотом находился полученный от Шарлотты учебник. Мне нравилась его тяжесть.

Шарлотта наклонилась, чтобы поздороваться с малышом.

– Привет, Родни. Кажется, за прошедшие две недели ты подрос на пару дюймов.

– Это точно, – поддакнула миссис Джордан. – Все мои парни такие: не успеешь оглянуться – уже вымахали.

От входной двери можно было увидеть весь дом. Мы стояли в маленькой темной гостиной. Дальше располагалась кухня, где на двухконфорочной плите готовилось что-то вкусное. От аромата у меня сразу разгорелся аппетит. Я увидела край стола и угол койки. В кухне тоже кто-то спал. Справа от меня, за распахнутой дверью, стояла чугунная кровать. Непонятно, как в домишке размером с почтовую марку умещались целых пятеро детей с матерью. Неудивительно, что одного из них она спровадила.

– Я боялась, что вы будете в сушильне и мы вас не застанем, – сказала Шарлотта, протискиваясь следом за миссис Джордан и ее малышом в кухню.

– Я готовлю для парней обед, – ответила хозяйка дома.

Мы сели за стол, занимавший половину помещения. Теперь я смогла как следует разглядеть миссис Джордан. Из-под платка выбился клок жестких черных волос, темные глаза были немного раскосыми, как будто в ее жилах текла восточная кровь. Глаза придавали ей красивый, экзотический вид.

Я постаралась проявить наблюдательность и все рассмотреть. С койки свисали до самого полу простыни. Родни вскарабкался на койку и принялся по ней скакать. Мать, не вытерпев, схватила его за руку и велела слезть. Над раковиной висел умывальник, водопроводный кран отсутствовал. Раньше я не видела ничего подобного. У задней двери стоял узкий ящик со льдом. Над кухонной стойкой тянулись открытые полки, провисшие от тяжести банок с домашними соленьями.

– В машине кое-какая одежда для мальчиков, – сказала Шарлотта. – Напомните мне потом о ней, – попросила она меня.

– Это то, что надо, – сказала миссис Джордан. – Больше всего обновки нужны Эли. Остальные донашивают друг за другом, но Эли так быстро растет, что ему уже ничего не годится. Дэвисон, то есть мистер Гардинер, отдал ему свой старый комбинезон.

Шарлотта повернулась ко мне:

– Миссис Джордан и мистер Гардинер знакомы с детства.

– О! – откликнулась я, пытаясь понять, как это получилось.

– Больше всего Эли нужна обувь. Та, что есть, ему мала, приходится резать спереди и выпускать наружу пальцы.

– Ах, да! – Шарлотта вооружилась блокнотом и что-то в нем черкнула – по-видимому, «привезти обувь для Эли». Я раздумывала, следует ли и мне достать блокнот. Все-таки Джорданы – мои будущие подопечные. Мне нравилось, как это звучит: «подопечные». Звук этих слов наполнял меня желанным чувством ответственности.

– Что еще им нужно? – спросила Шарлотта.

Миссис Джордан перечислила еще кое-что, в основном одежду и постельное белье, а также лекарство от астмы для Эвери, своего полуслепого сына. Похоже, она относилась к Шарлотте с симпатией и с доверием: они беседовали как давние приятельницы. В манере Шарлотты было что-то располагающее. Миссис Джордан то и дело косилась на меня, как будто я не вызывала у нее большого доверия, а я сидела с застывшей на лице полуулыбкой, размышляя, обрету ли когда-нибудь простоту и уверенность Шарлотты.

В кухню вбежал Родни, нацепивший на себя старую разваливающуюся картонную коробку с намалеванными фарами. Носясь по дому, он изображал автомобиль и издавал соответствующие звуки. Я прыснула: на него невозможно было смотреть без умиления. Ринувшись в заднюю дверь, он проделал краем своей коробки очередную дыру в сетке.

– Новая сетка для двери тоже не помешала бы, – с иронией заметила миссис Джордан, и мы втроем засмеялись.

Родни опять ворвался в дом. Коробка пропала, теперь он волочил ветку от дерева вдвое больше его самого.

– Унеси это, Родни! – прикрикнула на него миссис Джордан. – Только деревьев мне в доме не хватало!

Родни застыл посреди кухни, вцепившись в ветку и соображая, подчиниться или ослушаться. При этом он поглядывал на нас с Шарлоттой, как будто ждал подсказки.

– Ты слышал? Убери эту гадость из дома!

Он вылетел в дверь, миссис Джордан закатила глаза, не переставая улыбаться.

– Я рада, что он у меня последний, но он лучше всех, – сказала она. – Он все время нас смешит.

Родни вернулся, уже без ветки.

– Родни! – позвала Шарлотта. – Иди сюда, ангел.

Он охотно подошел к ней и положил руки ей на колени. Она достала из сумочки леденец.

– Ну и растешь же ты!

Он улыбнулся, показав белые зубки, и потянулся за гостинцем.

– Дай, хочу!

– Вот грубиян! – Мать со смехом шлепнула его по руке. – Как надо просить?

Он уставился на нее, как будто понятия не имел, о чем речь.

– Какое нужно слово?

– Пожалуйста?

– Так-то лучше.

Но Шарлотта не торопилась отдавать ему леденец.

– Какого он цвета?

– Зеленый, – ответил мальчуган.

– Какой формы? – не унималась Шарлотта. Родни был озадачен. – Квадратный или круглый?

– Круглый.

– Правильно. Круглый-круглый. Ты умница! – Она развернула леденец и вручила ему.

– Он заткнет за пояс остальных, – сказала мать Родни. – Как бы сам себя не перехитрил! Мой маленький путешественник! – Она прижала к себе сынишку, которого в этот момент интересовал только леденец.

– Путешественник, говорите? – подхватила Шарлотта, и я сразу распознала ее коронный метод беседы. И действительно, метод сработал безотказно.

– Ни минуты не сидит смирно: то к Гардинерам наведается – клянчить у Дезире сладости, то к Хартам пожалует – поиграть с их маленьким Уильямом.

– За таким не уследишь! – посетовала Шарлотта.

У миссис Джордан был такой вид, словно она сболтнула лишнего.

– Ничего, у меня получается, – сказала она. – Мальчишки помогают. Эли – помощник хоть куда, Дэвил тоже уже подрос.

– Это как раз то, что нам надо обсудить, – сказала Шарлотта. – Ведь Эли уже исполнилось семнадцать?

– Только не снимайте его с пособия! – взмолилась миссис Джордан. – Прошу вас, миссус Шарлотта, не снимайте! Иначе нам не выжить!

– Пока он учится в школе, выплаты будут продолжаться, – успокоила ее Шарлотта. – Ему учиться еще год. Останется в школе – будет получать пособие. – Она повернулась ко мне. – Многие сверстники Эли бросают школу, но он…

– Я ему не позволю! Ясное дело, его, бывает, с постели не сгонишь, но я умею поговорить с ним по душам, пока он валяется, как ленивый мул. Мол, таким манером он останется пустым местом. И все такое прочее.

– Помогает? – спросила Шарлотта.

– Если бы! Я вам отвечу, что помогает: я не только вправляю ему мозги, но и тыкаю его вилкой. Несильно, – спохватилась она, – просто чтобы лежать больше не мог. Знаете, как назойливая муха: не захочешь, а вскочишь. Вот что помогает!

Мы рассмеялись. Она все еще не спускала с рук своего Родни. Наконец он вывернулся, и она разжала объятия.

– Как дела у Эвери? – спросила Шарлотта. – На этой неделе я его не видела: к преподавателю азбуки Брайля его возил пастор Фрид.

– Сказали, ему нужны новые очки, – ответила миссис Джордан со вздохом. – Как же мне хочется, чтобы он стал нормально видеть!

– Он может помогать на уборке табака? – спросила Шарлотта.

– Несколько недель назад он занимался обрезкой. Цветы он видит и может их убирать. Ему хочется работать вместе с остальными, особенно на разгрузке и на переноске. Он спит и видит, чтобы стать как все. – Глаза матери увлажнились, и я впервые по-настоящему ее пожалела. До меня дошло, каково ей живется, и я отвернулась, чтобы не разрыдаться от сочувствия. Слабость посетила меня ненадолго, всего на две-три секунды, но успела заронить сомнение, гожусь ли я для этой работы. Дело было не в том, что я узнала про ее больного сына – я была готова и к худшему, а в ее собственной боли: я ощутила ее как свою.

– Он интересуется девушками? – спросила Шарлотта.

Она отрицательно помотала головой.

– Нет, мэм, и безо всякой операции.

Шарлотта кивнула.

– Меня это беспокоит, – заговорила она. – В последний раз по пути в Ридли я заметила, как он вырос. Очки его не портят, он красивый парень, рослый, сильный…

– Все мои парни красавчики, – похвасталась мать.

– Согласна. И чем красивее они становятся, тем мне тревожнее.

– Я знаю, что с такими глазами ему нельзя иметь детей. Знаю, что он очень даже на это способен. Только не надо операции! Я сумею за ним уследить.

До меня не сразу дошло, о чем они говорят. Сначала я думала, что речь об операции на глазах, а потом смекнула: нет, о стерилизации! Раньше мне было невдомек, что евгеническая программа распространяется и на мужской пол. Как это делается? Неужели кастрация?

– Не хочу причинять ему такой вред, – сказала миссис Джордан.

– Пока что время терпит, – сказала Шарлотта. – Когда оно выйдет, вы с миссис Форрестер вернетесь к этому вопросу.

При упоминании моей фамилии миссис Джордан уставилась на меня.

– Вы все помалкиваете, – заметила она.

Я открыла было рот, хотя еще не решила, что скажу, но Шарлотта меня выручила.

– Пока что она погружается в обстановку. В следующий раз разговаривать будет уже она.

Шарлотта провела с этими людьми едва ли не всю жизнь. Как мне с ней сравняться?

– Как поживают ваши соседи? – спросила Шарлотта. – Как там Харты?

– Мэри Элла все такая же странная. Вся в Вайолет. – Миссис Джордан опять взглянула на меня. – В свою мать. Я выросла с Вайолет.

Я покивала, хотя понятия не имела, о ком она толкует.

– Объясните ей, – попросила Шарлотта.

– Мы с братом выросли здесь, в этом доме. Перси Харт, отец Мэри Эллы и Айви, вырос в том доме, где сейчас живут Харты. – Она посмотрела на Шарлотту. – Она хоть с ними знакома?

– Скоро познакомится.

– Вайолет, их мать, жила чуть подальше. Дэвисон был еще мальчишкой, рос себе в господском доме. Все друг друга знали, вместе играли, вместе работали на табачной плантации. Как теперь наши дети.

– Понимаю, – сказала я.

– Вот я и говорю, Мэри Элла становится с каждым днем все более чудной. Вот Айви – та славная девочка. Играет иногда в школу с Родни и с их маленьким Уильямом, учит их цифрам и всякому такому… Родни смекалистый, а вот Уильям… – Она покачала головой. – Прелесть мальчонка, но что-то с ним не то… Это сразу видно. Ну а теперь Айви тоже стала убегать по ночам. Пару раз я видела, как она бродит, – совсем как ее сестрица.

– Куда она бегает?

Она пожала плечами.

– Не знаю, я видела ее на дороге.

– Вы уверены, что это была она?

– Да, мэм, кто же не узнает ее по волосам? У Мэри Эллы они желтые и растрепанные, а у Айви нет, к тому же она покрупнее, мясца у нее на костях побольше. Нонни тоже сдает, – добавила она, снова косясь на меня. – Вам придется научиться разговаривать: на этой работе иначе никак.

Я улыбнулась.

– Жду не дождусь, чтобы лучше со всеми вами познакомиться. – Я была рада, что сумела наконец составить и произнести законченную фразу.

Мы побрели назад через гостиную, где я увидела аккуратный ряд фотографий на стене.

– Это ваши дети? – спросила я, подойдя ближе.

– Они самые. Вот это Эли. – Она указала на парня, на вид взрослого мужчину. Все фотографии были цветные, но мелкие – скорее всего сделаны в школе. Эли не улыбался: видно, ему не понравилось, что его фотографируют. Меня заворожили его глаза – цвета прозрачного янтаря.

– А этот? – Я указала на темнокожего херувима с широкой белозубой улыбкой. – До чего симпатичный! – Я оглянулась на Шарлотту, испугавшись, что повела себя непрофессионально, но ее лицо осталось непроницаемым.

– Это мой Дэвил, – радостно сообщила миссис Джордан. – Правда, ему подходит это имечко?

– Его так и зовут? – спросила я, трогая угол фотографии.

– Я назвала его Дэвон Джеймс Джордан, но моя старшая, Шина, никак не могла выговорить «Дэвон», получался «Дэвил», так и пошло. Он ничего, только хитрец, каких мало! Фотография старая, теперь он старше. – Она ткнула пальцем в следующее фото: – А вот и Эвери.

Я посмотрела на парня в черных роговых очках. Мне было очень жаль его: неужели с его зрением все и вправду так плохо?

– Таким он был пару лет назад, – уточнила миссис Джордан. – Теперь он совсем большой.

– Это верно, – подтвердила Шарлотта.

Я шагнула к последней фотографии.

– Это, наверное, Шина. – Вылитая мать, тот же экзотический разрез глаз.

– Да, мэм. Очень по ней скучаю. – Она поджала губы. – Скучаю по моей девочке.

Мне хотелось узнать, почему Шину отдали в другую семью, но Шарлотта тронула меня за локоть.

– У нас впереди еще несколько семей, – сказала она.

– Одежда, – напомнила я.

– Действительно! – Можно подумать, она не вспомнила бы без моего напоминания. Мне ни секунды в это не верилось. – Давайте достанем одежду.

Мы оставили Лите Джордан три мешка одежды и уселись в машину.

– О чем вы с ней беседовали в конце? – спросила меня Шарлотта, поворачивая ключ зажигания. – О фотографиях?

– Да, а что? – Я напряглась, готовая к осуждению.

– Все правильно, – одобрила она. – Так и надо делать, чтобы они раскрылись. Чтобы добиться их доверия. Вы коснулись сокровенного, а она в ответ испытала к вам естественную симпатию.

Я облегченно перевела дух.

– Спасибо. Я подумала, не привезти ли ей рамки для фотографий. Жалко, что они висят вот так, прилепленные к стенке.

– Сначала спросите, хочет ли она этого. Никогда не знаешь, почему люди поступают так, а не иначе. Мало ли, вдруг у них в семье такая традиция – лепить фотографии на голую стену! – Она усмехнулась. – Хотя как-то сомнительно…

Я приготовилась спросить про дочь миссис Джордан, Шину, но Шарлотта указала пальцем влево, на деревья:

– Вон там живут Харты.

Я попыталась преодолеть взглядом зеленую завесу, но ничего не разглядела, кроме древесных стволов и густой тени. Где-то там обитала странная девушка Мэри Элла и ее блуждающая сестра Айви. Мне не терпелось услышать их историю.

8

Айви

Среда была третьим днем уборки. Ох и длинный выдался денек! Когда все работники разошлись, меня можно было выжимать, но все же я выстояла. Я осталась у табакосушильни одна. Я терла пальцы половинкой зеленого помидора, чтобы избавиться от табачной смолы, полная надежды увидеться с Генри Алленом, прежде чем уйти домой. Я знала, что он работает под навесом на другом краю поля. Мы не договаривались о встрече этим вечером. Предстоял третий вечер подряд с ним врозь. Накануне мы не виделись по моей вине. Меня не отпустил на полуночное свидание малыш Уильям: своим кашлем он разбудил Нонни и Мэри Эллу, так что мне было не улизнуть. Этим утром Генри Аллен удивленно на меня взглянул и спросил, почему я не пришла, а я ответила: «Уильям прихворнул». Это все, что мы друг другу сказали за весь день, и я с ума сходила, глядя, как он тащит к нам в сушильню салазки с табаком, а потом уходит, не перекинувшись со мной ни единым словечком. Сейчас любой заметил бы, что я лодырничаю. Половинка помидора расквасилась, а пальцы у меня так и остались липкими.

Когда я смывала водой из ведра помидорный сок с рук, на дороге появилась Нонни. Она очень торопилась и едва касалась земли своей клюкой. Ну и перепугалась я! Самого дня смерти отца я не помнила, но то чувство, которое у меня тогда было, всегда оставалось со мной. Горячечное, паническое чувство. Вот и сейчас при виде приближающейся Нонни я испытала примерно то же самое.

Я выронила помидор и бросилась ей навстречу, помня синюю мордашку Уильяма во время ночного приступа кашля. В это время дня он всегда был с Нонни, но сейчас она пришла одна.

Нонни остановилась и поманила меня.

– Что случилось? – крикнула я на бегу. – Что-то с малышом Уильямом?

– Я видела машину миссис Веркмен, – сказала запыхавшаяся Нонни, останавливаясь неподалеку от меня. – Значит, ей подавай тебя и твою сестру.

– Это все? – Я тоже остановилась. Из густого табака прямо перед моим носом вынырнул малыш Уильям. Я хотела его шлепнуть за то, что он меня напугал, хотя взбучка полагалась бы Нонни, нерадивой надсмотрщице. – Я уже решила, что стряслось что-то ужасное.

– Лучше поторопимся. – Она схватила мою липкую руку своей толстой потной ручищей.

– Напрасно ты бежала, – сказала я. – И напрасно отпустила Уильяма в поле. Помнишь, что было в прошлый раз?

И двух недель не прошло с тех пор, как он потерялся в табаке. Хватились – нет его! Все стали его искать. Мэри Элла – та со страху ревела. Нашел его Эли: малыш сидел на грядке с перепачканной мордашкой и играл с огромным, страшным табачным червем. Увидев Эли, выносящего с поля ее ребенка, Мэри Элла с рыданием повалилась на землю.

– А тебе давно пора домой, – огрызнулась Нонни. – Где Мэри Элла?

– Не знаю. – Я не желала этого знать. – У Мэри Эллы своя жизнь.

С миссис Веркмен мне нужно было поговорить о необходимых нам вещах: о пеленках, о нижнем белье и одежде для нас с Мэри Эллой. Но больше всего мне хотелось оконный вентилятор. Некоторые хвастались в церкви, что заимели такой, и утверждали, что это лучшее на свете изобретение. Миссис Веркмен привозила нам все больше мелочи: одежду, пеленки. Хотя попросить все равно не мешало.

Нонни так вцепилась мне в руку, что вонзила ногти в ладонь.

– Ничего не говори миссис Веркмен про хозяйские гостинцы! – сказала она.

– Нашла дуру! – фыркнула я и мысленно поправилась: «Разве я так глупа?» Если мы проболтаемся, то миссис Веркмен вычтет стоимость гостинцев мистера Гардинера из суммы нашего пособия. В последнее время он был очень щедр: бывало, отправлял Мэри Эллу домой с целой половинкой окорока. Я делала вывод, что дела у него на ферме идут совсем неплохо.

– Я спрятала ветчину, как только увидела машину, – продолжила Нонни. – А потом побежала искать тебя и твою никчемную сестрицу.

– Она не никчемная, – возразила я. Правильное слово для определения Мэри Эллы не приходило мне в голову, но это явно не годилось. Уж больно хорошо у нее получалось успокаивать малыша Уильяма. Так она его любила – прямо загляденье!

Миссис Веркмен я помнила столько же лет, сколько саму себя. Она занялась нами, когда у нас случились страшные события, и, как фокусник, предоставляла нам все необходимое. Самый непостижимый свой фокус она выкинула тогда, когда прознала про аппендицит у Мэри Эллы еще до того, как той занеможилось! Была у нее такая сила, а это пугает – знать, что кто-то обладает властью над твоей жизнью. Деньги, на которые мы жили, появлялись благодаря ей, поэтому с ней надо было держать ухо востро. Лишь бы не сморозить лишнего, это могло бы дорого нам обойтись. Когда миссис Веркмен навещала нас в прошлый раз, Мэри Эллы тоже не было, вот я и опасалась, как бы она не решила, что у сестры появилась настоящая работа и что она зарабатывает больше, чем мы говорим.

Малыш Уильям метнулся было обратно в табак, но я поймала его и взяла на руки, не обращая внимания на вопли, опасные для барабанных перепонок. Оглянувшись напоследок на навес сушильни, я высмотрела там Генри Аллена. Как ни далеко было до него, я увидела, что он смотрит нам вслед. Не будь рядом с ним его папаши, он бы помахал мне рукой. Я довольствовалась переглядыванием с ним через все поле. Иногда приходится обходиться только этим.

9

Джейн

Долго же мне придется учиться, чтобы начать здесь ориентироваться! Подходила к концу среда, мой третий полный день с Шарлоттой, а я все еще не различала здешние дороги: акры и акры зеленого табака, кое-где табакосушильни да беленькие фермы. Правда, когда Шарлотта свернула на проселок, ведший к ферме Гардинеров, я узнала красневшую вдали крышу.

Денек выдался насыщенный. Мы навестили мальчугана с раздувшимся от недоедания животом, отвезли младенца с высокой температурой в больницу, потому что не дозвонились окружной медсестре. Одного из наших подопечных, слепого мужчину, мы застали без сознания, на полу под лестницей. Кто знает, как долго он там пролежал? Я ежилась от мысли, что с ним стало бы, если бы не наш приезд. Никогда еще я не чувствовала себя такой нужной.

А теперь нас ждало посещение семьи Харт. Шарлотта рассказала мне о них по пути.

– Отец Айви и Мэри Эллы, Харви, погиб в результате несчастного случая на ферме, когда они еще были маленькими детьми. Вайолет, их мать, теперь пациентка больницы Дикс, – говорила она, медленно ведя машину. – У нее шизофрения, обострившаяся после гибели мужа. С тех пор за девочками смотрит бабка, но она сама маргиналка.

Я попыталась представить, смогу ли когда-нибудь с такой же легкостью пользоваться этим жаргоном.

– Мэри Эллу выгнали из школы, когда она забеременела в четырнадцать лет, – продолжила Шарлотта. – Забеременела – все, образованию конец.

– Это в четырнадцать-то лет?

– В пятнадцать, когда родила.

– Кто отец ребенка? – спросила я.

Шарлотта замялась.

– Сомневаюсь, что он известен самой Мэри Элле. У меня есть подозрения, не более того. Сама Мэри Элла настоящая блондинка, а у малыша очень темные и очень курчавые волосики. Хотя кожа светлая, не придерешься.

– О!.. – только и вымолвила я, не зная, как это понимать.

– Не отражайте этого в ваших записях, – предупредила она. – Этой девушке совершенно ни к чему, чтобы ее заподозрили в шашнях с цветным. Будьте уверены, любители суда Линча быстро разобрались бы, кто это был. Или просто угадали бы, а это еще хуже. Я не сказала о своих подозрениях даже евгенической комиссии.

– Евгеническая комиссия? Разве и это к ней относится? Ее тоже стерилизуют?

– Уже. Она слабоумная. Ее IQ – всего семьдесят. Но она про стерилизацию ничего не знает. Мы с ее бабкой договорились, что лучше сказать ей, что это было удаление аппендикса.

Я широко разинула рот. Шарлотта серьезно на меня взглянула.

– Иногда приходится придумывать творческие способы помощи, Джейн, – проговорила она.

– Но это так… бесчестно, – прошептала я.

– На самом деле это сама доброта. Скоро вы сами поймете. Это соответствует ее пониманию, а рожать снова для нее совершенно исключено. Она не поддается контролю. Я беспокоюсь, не пойдет ли и Айви по ее стопам. Мэри Элла очень хорошенькая, Айви попроще и покрупнее. Без лишнего веса, но не такая гибкая, как сестра.

Я сразу прониклась к Айви сочувствием. Я знала, что значит быть «проще» сестры.

– Айви еще учится в школе, – продолжила Шарлотта, – и моя цель – теперь это ваша цель – довести ее до выпуска. Главное – не позволить, чтобы она тоже родила, потому что это положило бы конец ее образованию.

– Айви тоже… слабоумная? – спросила я. Я редко употребляла это слово.

– У нее IQ порядка восьмидесяти, – ответила Шарлотта. – Тоже низкий, но это еще не слабоумие. Жаль, иначе было бы проще замолвить за нее словечко перед евгенической комиссией.

– Вы намерены и ее стерилизовать? – спросила я.

Шарлотта утвердительно кивнула.

– У нее слабая форма эпилепсии, хотя в последние годы, кажется, обходилось без припадков. Но низкий IQ вместе с эпилепсией и с отклонениями в поведении – уже тяжелая артиллерия. Я еще не подавала заявку. Этим займетесь уже вы. Всегда задавайте себе вопрос, будет ли у ребенка шанс выжить в своем доме, в своей семье. Если этот шанс полностью отсутствует, то есть выход – евгеническая комиссия.

– Вы меня научите? Я о составлении заявки. – Я уже задумывалась, не придется ли и мне врать очередной девушке про аппендицит. Лишь бы эта беда меня миновала!

– Конечно. Только не надо слишком увлекаться евгеникой!

– В каком смысле?

– Некоторые социальные работники – есть такой и у нас в офисе – находят основания для стерилизации всего своего контингента. – Она усмехнулась. – Ну да, это преувеличение, но небольшое. Иногда евгеника превращается в навязчивую идею. Вы всегда должны спрашивать себя, действуете ли вы в интересах вашего подопечного.

Я кивала, гадая, кто из социальных работников нашего офиса «увлекается евгеникой». Я грешила на Гейл, ужасную брюзгу. Фред вряд ли работал с многочисленным контингентом, а у неизменно веселой Полы навязчивых идей быть попросту не могло.

Объехав табачное поле, мы миновали дом Джорданов и покатили по проселку между полем и лесом. Шарлотта свернула в лес, на посыпанную песком дорожку, и вскоре остановилась. Никакого жилища поблизости не было. Оглянувшись, я увидела только деревья, а за ними табачную плантацию. Отсюда даже дом Гардинеров нельзя было разглядеть.

– Почему мы остановились? – спросила я Шарлотту, приготовившую портфель и сумочку.

– Они живут здесь неподалеку, – объяснила она. – Дальше дороги нет. – Она посмотрела на мои ноги. Я была обута в черные туфли-лодочки. Она указала на свои, тоже черные, но далеко не изящные. – Придется вам обуваться иначе. Как вы себя поведете, если вляпаетесь в коровью лепешку?

– Коровья лепешка?

– Ну, это…

– Я знаю, что это. Просто не предполагала, что есть такая опасность, – ответила я со смехом.

– В этой работе не помешает немного авантюризма.

– Уже вижу!

Я схватила свой собственный портфель – легонький, всего с одним блокнотом внутри, и вылезла следом за ней из машины. Мы достали из багажника два мешка с одеждой, отобранной с утра в благотворительном центре при церкви. Наш путь лежал через лес, где деревья, переплетенные вьющимися растениями, стояли так часто, что солнечный свет почти не проникал сквозь густые кроны. Одна я сюда точно не сунулась бы. Потом мы вышли на луг, где паслись две коровы.

– Смотрите под ноги, – предостерегла меня Шарлотта.

Я уповала на то, что коровы останутся на месте – на другом конце луга. Что делать, если в один злосчастный день я приеду сюда одна и должна буду миновать этих огромных животных? Все-таки я была городской девушкой, не привычной к сельским реалиям.

За лугом нас опять встретили заросли. От ходьбы по кочкам к тому времени, как впереди показался некрашеный дощатый домик, копия дома Джорданов, у меня разболелись ноги. На утоптанной поляне мы распугали своим появлением кур. Преодолев единственную ступеньку кособокого крыльца, Шарлотта постучала по распахнутой двери.

– Миссис Харт? – позвала она.

– Мы здесь! – отозвался голос сзади нас. Оглянувшись, мы увидели выбегающую из зарослей молоденькую девушку, державшую под мышкой, как футбольный мяч, маленького мальчика. Когда она поставила его на землю, он зашагал в нашу сторону на подгибающихся ножках, хихикая и тряся черными кудрями. Я догадалась, что это Уильям.

– Я только что из сушильни, – сказала девушка. – Нонни сейчас меня нагонит. – Она оглянулась на теряющуюся в чаще тропинку, потом посмотрела на Шарлотту. – Мы вас ждали.

– Вот оно что! – Шарлотта с моей помощью выгрузила на террасу мешки с одеждой. – Почему?

– Нам нужны пеленки, одежда и оконный вентилятор. – Девушка обращалась к Шарлотте, но при этом с любопытством косилась на меня.

Мальчуган доковылял до нас и стал шлепать ладошками по ногам Шарлотты.

– Здравствуй, Уильям! – Она подняла его высоко в воздух, он довольно засмеялся. Слюна, свисавшая из уголка его рта, грозила капнуть ей на лицо, но она вовремя его опустила. – Как поживаешь, приятель? – Она попыталась удержать его на руках, но ему понадобилось встать на землю, поэтому она опустила его, и он тут же устроил погоню за курицей.

Мне не удавалось представить себя в роли Шарлотты. Она была буквально создана для этой работы: играла с малышом так, словно была с ним знакома с первого дня его жизни. К девушке она обращалась «дорогая». Я была старше этой девушки на каких-то семь лет, по возрасту я была гораздо ближе к ней, чем к Шарлотте.

– Это миссис Форрестер, – представила меня та.

Айви кивнула мне.

– Мэм.

– Рада познакомиться, Айви, – сказала я.

– Мэри Элла в доме? – спросила Шарлотта. – Мы стучали, никто не отвечает.

– Ее нет, мэм. Но она скоро вернется.

– Уильям! – позвала Шарлотта малыша, доставая из сумочки очередной леденец. Я подумала, что мне тоже стоит ими запастись.

Мальчик не обратил внимания на зов. Не глухой ли он? По словам Шарлотты, он заметно отставал в развитии. Ее тревожило, что он не получает достаточного ухода, она считала, что за ним нужно наблюдение, иначе с ним может приключиться беда. Она даже упомянула возможность его передачи в приемную семью. «Когда он подрастет, – добавила она, – правильнее будет зачислить его в интернат для умственно отсталых, там он достигнет всего, на что способен. Дома этого не произойдет».

Сейчас Шарлотта опустилась на ступеньку крыльца.

– Уильям! – еще раз позвала она его. – Посмотри, что у меня для тебя есть!

– Малыш Уильям, живо сюда! – прикрикнула Айви. – Миссис Веркмен к тебе обращается! Вообще-то он послушный, – объяснила она мне, – просто иногда упрямится.

Я с улыбкой кивнула. Айви поймала племянника за плечо и подтолкнула к Шарлотте.

– Посмотри, что у меня для тебя есть, – повторила та, протягивая ему леденец в красной целлофановой обертке.

При виде гостинца Уильям заулыбался и вприпрыжку направился к Шарлотте. Никогда не видала настолько очаровательных детей! Волосики у него были черные, густые, кудрявые, сияли, как шелк, кожа была значительно смуглее, чем у Айви, но с виду я ни за что не догадалась бы, что в нем течет негритянская кровь.

Шарлотта повела себя с ним так же, как раньше с Родни Джорданом: не сразу отдала леденец.

– Что это, Уильям? – спросила она.

Он посмотрел на Айви.

– Это леденец, – подсказала Айви.

– Пусть сам ответит, дорогая, – сказала Шарлотта.

– Он не ответит. Он еще не говорит.

– Какого цвета леденец? – спросила Шарлотта.

Уильям выпятил нижнюю губу, и я поняла, что он готовится разреветься. При виде его наворачивающихся слез я чуть было не вырвала у Шарлотты леденец и не сунула его малышу. К моему облегчению, она сама его развернула и вставила в его смуглый кулачок.

– Только не убегай, – попросила она. – Сядь рядом и съешь.

Подняв глаза на Айви, стоявшую в нескольких футах с заложенными за спину руками, она спросила:

– Вообще ни слова не говорит?

– Мэри Эллу он называет «мама», меня иногда – «Айби», еще он произносит что-то вроде «Нонни». Но вообще-то он совершенно счастлив. Чаще всего он слушается. Иногда, конечно, сердится и начинает вопить, но чаще ведет себя смирно.

– Так-так… – сказала Шарлотта. Я видела, что эти ответы ее не радуют.

– Нонни говорит, что ее брат помалкивал до пяти лет, зато потом так разговорился – не остановить! – добавила Айви.

– Так-так. – Шарлотта приподняла край грязной белой рубашонки Уильяма. – Давно у него эта сыпь, Айви?

– Какая сыпь?

– Вот здесь. – Шарлотта задрала его рубашонку выше и успела показать на бок Уильяма, прежде чем он задергался и отпихнул ее руку.

– Должно быть, это у него недавно, – сказала Айви. – Раньше я этого не замечала. Может, раздражение от подгузника?

– А на спине? Пожалуй, мы подберем для вас какую-нибудь присыпку или мазь.

– Правильно, – сказала Айви, с надеждой глядя на мешки. – Вы нам что-нибудь привезли?

– Одежду для тебя, Мэри Эллы и Уильяма, – ответила Шарлотта.

В лесу хрустнула ветка. Айви сделала несколько шагов в том направлении, откуда донесся звук.

– Нонни! – позвала она. – Здесь миссис Веркмен с еще одной леди.

Шарлотта встала и отряхнула брюки. Показалась опирающаяся на клюку старуха. Шарлотта сказала мне на ухо:

– Важно говорить с одним из родителей или с опекуном наедине. Необходимы честные ответы на вопросы, что происходит с детьми.

– Здравствуйте, здравствуйте! – Старуха улыбалась нам, хотя это требовало от нее усилий: было видно, что она превозмогает боль. Она была очень полная, во рту не хватало двух нижних зубов. Ясно было, что жизнь была к ней немилосердна. Меня пронзила жалость.

– Приятно вас видеть, миссис Веркмен, – сказала она. – А это кто?

– Айви, – сказала Шарлотта, – отнеси мешки в дом и разбери их, а мы пока поболтаем с твоей бабушкой.

– Конечно, мэм. – Айви взяла в каждую руку по мешку и, позвав Уильяма, ушла в дом.

– Привезли им одежку? – спросила бабушка.

– Да. Не уверена, что придется впору. За те две-три недели, что я к вам не заглядывала, Айви успела еще подрасти.

– Все они растут, как сорняки, – подтвердила старуха, разглядывавшая меня с тем же выражением, что и Айви несколько минут назад. Убрав за ухо жидкую седую прядь, она спросила: – Так кто этот ребенок?

Господи, она назвала меня ребенком! Надо дожить до сорока лет, чтобы во мне признали полноценную женщину.

Шарлотта указала на несколько разнокалиберных шезлонгов под дубом.

– Присядем в теньке?

Мы пошли к шезлонгам. Бабушка сильно хромала.

– Прикончит меня этот ревматизм! – Она с кряхтением опустилась в ржавый, дряхлый, как она сама, шезлонг. – А может, его опередит мой сахар.

– У вас достаточно буфферина? – спросила Шарлотта.

Старуха устало взглянула на нее.

– Как будто хватает, а что толку? Если бы не надо было подпирать собой этот дом, клянусь, я бы попросила Всевышнего поскорее меня прибрать. – Она кивнула мне. – Как тебя зовут, девочка?

– Знакомьтесь: миссис Форрестер. Миссис Форрестер, я рада представить вам миссис Харт.

Теперь я кивнула.

– Счастлива знакомству. Я заменю миссис Веркмен.

Старуха помрачнела, каждая клеточка ее щек и подбородка буквально поникла от огорчения.

– НЕТ! Быть того не может! Мы вас не отпустим, – обратилась она к Шарлотте. – Ведь вы с нами еще с тех пор, как увезли Вайолет. Вы знаете все, что полагается знать…

– Конечно, это для вас неожиданность, – сказала Шарлотта. – Я перехожу на другую должность в нашем управлении. Пора влить в него новую кровь, а то…

– Нет! – повторила миссис Харт. – Не сможет она вас заменить. Она же еще дитя! – В ее голосе звучало столько тревоги, что я была вынуждена за себя заступиться.

– Миссис Харт… – Я подалась к ней. Хотелось к ней прикоснуться, но я не знала, можно ли. Я еще столько всего не знала! – Миссис Веркмен постепенно вводит меня в курс дела, я все больше узнаю о вашей семье. Мы с вами близко познакомимся, и я пойму, как вам помочь. Все будет хорошо. – Я улыбнулась, но она отвернулась, ее поникшие плечи выражали полную безнадежность.

– Расскажите нам, как поживает Мэри Элла, – попросила ее Шарлотта. – Жаль, что ее нет, хотелось познакомить ее с миссис Форрестер. Где она?

– Вы не хуже меня знаете, что я ее не сторожу, – был ответ. – Хорошо хоть, что мы с ней разобрались, вот и все, что я могу сказать. Вот с Айви дела с каждым днем все хуже. Когда можно будет сделать ей операцию? Она ведь провалила этот ваш экзамен?

– Нет-нет, этот экзамен не из тех, которые можно сдать или провалить. Он только измеряет ее способность к учебе, да и результат она показала не такой уж низкий. Я воспользуюсь ее эпилепсией для того, чтобы ее направили на операцию. Собственно, – она посмотрела на меня, – делами Айви теперь будет заниматься миссис Форрестер.

Миссис Харт утонула еще глубже в шезлонге, хотя, казалось, и так уже канула на самое дно.

– Она хоть знает, что к чему? – спросила она, тыча в меня пальцем.

Она заметила мою неуверенность и тем ее усугубила. Я попыталась обнадежить ее улыбкой.

– Она быстро схватывает, – пришла мне на помощь Шарлотта. – Вы и глазом моргнуть не успеете, как она все освоит, не беспокойтесь.

– Айви – славная девочка, – обратилась миссис Харт ко мне. – Не думайте, что эти девчонки пропащие, вовсе они не такие. Но на свете слишком много зла, и все оно наваливается на наши плечи. – Она наклонилась ко мне. – В этой чащобе живет сам дьявол! – Она показала куда-то мне за спину с таким видом, что у меня мурашки поползли по коже. – Он здесь, на этой самой ферме. Забрал моего сына… – Она повернулась к Шарлотте. – Это ей известно?

Шарлотта кивнула.

– Да, я ей говорила.

– Дьявол забрал моего сына, – повторила миссис Харт. – Сделал его жену, Вайолет, сумасшедшей. Превратил Мэри Эллу в незнакомое мне существо. А теперь взялся за Айви. Я только и делаю, что молю Иисуса, чтобы Он за ними приглядел, но это не помогает.

Я вспомнила, как Шарлотта назвала миссис Харт: «маргиналка». Теперь, говоря с ней, я, кажется, поняла, что имелось в виду.

– Что с Айви? – спросила ее Шарлотта.

– Бегает куда-то по ночам, как раньше Мэри Элла.

– Откуда вы знаете? – спросила Шарлотта.

– Слышу, как скрипит дверь. Она думает, что я дрыхну без задних ног. Так оно чаще всего и бывает, но скрип меня будит, как будто взрыв бомбы у самого уха!

– Вы что-нибудь ей говорите? – вступила в разговор я. – Пытаетесь ее остановить?

Она уставилась на меня, потом повернулась к Шарлотте.

– Вы, кажется, говорили, что она смекалистая?

– Она задала вам разумный вопрос, – сказала Шарлотта.

– Главные здесь – эти девчонки, – стала объяснять миссис Харт. – Кто я такая? Старуха, стираю им тряпки, нянчу их ребенка. Еще одного ребенка мне не потянуть, лучше уж сотворить с Айви этот фокус, пока не поздно. Когда это будет? Чего тянуть?

– Надо пройти долгий путь, прежде чем будет разрешение…

– Свое разрешение я вам уже дала!

– Прошу прощения, – сказала Шарлотта, – но я о комиссии, разрешение должна дать она. Это группа людей, решающая, можно сделать операцию или нет.

– Какая такая группа? Они нас не знают. А вы знаете.

– С Мэри Эллой мы уже через все это прошли. Поверьте, так будет и в этот раз. Но надо понимать, что гарантии не существует: комиссия не обязательно одобрит мою… нашу заявку, ведь после ее последнего припадка прошло уже очень много времени, и…

– Разве угадаешь, когда он опять случится? – перебила Шарлотту миссис Харт. – Она как-то странно посмотрит, а я уже боюсь: вот, опять…

Я вспомнила рассказ Роберта о маленьком пациенте с эпилептическими припадками. Сначала никто не знал, что происходит: он просто смотрел в стену пустым взглядом, ни на кого не обращая внимания. Родители думали, что это каприз.

Шарлотта посмотрела на меня:

– Как вернемся, сразу займетесь этой заявкой.

Я кивнула, хотя меня не оставляла мысль: а сама Айви? Неужели ее мнение ничего не значит?

– Медсестра Энн беседовала с Айви о предохранении от беременности? – спросила у миссис Харт Шарлотта.

– Медсестре Энн нет дела до того, в какую сторону у Айви завинчена башка! Она не обращает на нее никакого внимания. Все время проводит с малышом Уильямом, а еще объясняет мне про синие таблетки для анализа, про пробирки и всякое такое. Велит мне кипятить эти пробирки! У меня здесь что, лаборатория? Глупости все это, скажу я вам!

– Ну, раз медсестра Энн говорит, что это важно, лучше к ней прислушаться.

– Дала мне новую мазь для коленок, но она не помогает. На днях эта мазь попала мне в глаз, так я чуть не ослепла!

– Значит, так. – Шарлотта что-то черкнула в своем блокноте и взглянула на меня. – Позвоните окружной медсестре Энн и скажите ей, что Айви, возможно, необходимы противозачаточные средства.

Я кивнула.

– Я слыхала, на нее положил глаз один парень из церкви, – продолжила миссис Харт. – Уж не к нему ли на свидания она бегает?

– Тем скорее здесь должна появиться Энн.

Внезапно на пороге появилась Айви.

– Миссис Веркмен, вся одежда очень маленькая. Хорошо, что вы все это привезли, но даже Уильяму мала та, что как будто для него.

– Надо же! – всплеснула руками Шарлотта. – Ну и растете вы! – Вид у нее был озабоченный. – Когда у тебя последний раз были месячные, Айви?

Я не поверила своим ушам. Вот не думала, что она спросит о таком напрямик! Но Айви и глазом не повела.

– На прошлой неделе, – ответила она. – Я ничего такого не делаю, миссис Веркмен. Знаю, Нонни другого мнения, но нет, я ребенка не хочу.

– С кем ты встречаешься, когда убегаешь из дому по ночам? – спросила ее миссис Харт.

Айви насторожилась.

– О чем это ты?

– Думаешь, я дура? Я знаю, что ты куда-то бегаешь.

– Ни с кем я не встречаюсь, – сказала Айви. – Просто мне иногда надо наружу.

– Я попрошу медсестру Энн побеседовать с тобой о том, что надо делать, чтобы не было ребенка, – сказала Шарлотта.

– Я знаю, что делать.

– Все равно, на всякий случай, хорошо? И принеси, пожалуйста, мешки с одеждой. Мы с миссис Форрестер подберем для вас что-нибудь побольше. – Она повернулась к миссис Харт, держа на изготовку свой блокнот. – Теперь поговорим о том, сколько еды вам подбрасывает мистер Гардинер.

– Почти нисколько, – ответила миссис Харт, отворачиваясь от нас, как будто ее отвлек какой-то звук или она не хотела, отвечая, смотреть Шарлотте в глаза. – Так, разве что иногда обрезки и объедки… Что они сами не доели.

– Что, например? – спросила Шарлотта. Она говорила мне, что съедобные подарки необходимо вычитать из сумм социальной помощи, получаемой семьей. Приходилось учитывать даже урожай на их огороде.

Айви выволокла мешки обратно на террасу. Бабка уставилась на нее.

– Что дал нам в последний раз мистер Гардинер? Чуть-чуть ветчинки?

– Чуть-чуть, – подтвердила Айви. – И репы.

– Вроде бы все. Не стоит урезать нам пособие из-за пары репок, – сказала миссис Харт строчившей в блокноте Шарлотте.

– Сколько вы заработали за эту неделю? – спросила та у Айви.

– Двадцать пять центов в час. Я работаю с восьми до пяти.

– Так долго? – возмутилась бабка. – Брось! Эдак они вычтут больше, чем нужно!

Я знала, что Айви с Мэри Эллой и семья Джорданов зарабатывают меньше других, потому что Гардинер разрешает им бесплатно жить в его домах. «Очень щедрый человек», – говорила мне о нем Шарлотта.

– Вы позволите нам заглянуть внутрь? – обратилась Шарлотта к миссис Харт. На этот вопрос возможен был только утвердительный ответ. Было ясно, у кого на руках вся колода карт.

Миссис Харт поднялась и, хромая, повела нас в дом. Кухня была в точности как у Джорданов, с той лишь разницей, что без койки. Малыш Уильям сидел на полу в комнате и взахлеб рыдал. Айви опустилась рядом с ним на корточки, пытаясь успокоить, но он ее почти не замечал.

Мы с Шарлоттой заглянули на полки и в холодильник. Мне было совестно так вторгаться в их жизнь; это было унизительно для них. Я представила, как отнеслась бы к чужаку, шарящему у меня на кухне, делающему свои выводы о моей жизни, о моих покупках на те скудные гроши, что у меня водятся…

Я вспомнила свой разговор с Робертом накануне вечером, в постели. Его тоже беспокоило, что во время посещения чужих домов меня будут воспринимать скорее как незваную гостью, а не как долгожданную помощницу.

«Нас вроде бы встречают там с распростертыми объятиями», – пробовала я возразить, но это было не совсем так. Нашему появлению радовались по большей части потому, что мы редко приезжали с пустыми руками. Шарлотта вызывала у всех симпатию и доверие, и мое восхищение ею росло с каждым часом. При этом один старик погнался за нами с топором и выпроводил с криком, что его стараниями внучки ни в чем не нуждаются и что наша помощь для него оскорбительна. Еще несколько человек держались настороженно, хотя впускали нас к себе и не отказывались поговорить. Мне пока что никто не доверял.

Мы еще не ушли с кухни, когда в открытой задней двери появилась еще одна девушка. От одного взгляда на нее у меня перехватило дыхание. Заходящее солнце золотило ее буйные светлые волосы, глаза у нее были небесной голубизны, полные губы были шедевром симметрии.

Я отшатнулась и врезалась в стол. ТЕРЕЗА?

Но через мгновение наваждение прошло, и девушка, войдя, стала собой – Мэри Эллой Харт. Она проплыла мимо меня двумя широкими шагами, едва коснувшись пола, и схватила на руки сына. Стоило ему уткнуться мордашкой ей в шею – и его рыдания прекратились как по волшебству.

– Мэри Элла, это миссис Форрестер, – представила меня миссис Харт. – Она скоро сменит миссис Веркмен.

Мэри Элла скользнула по мне взглядом. Вряд ли она меня увидела. Все ее внимание было поглощено сынишкой. До чего трогательное было зрелище: ни дать ни взять Мадонна с младенцем! Уильям положил на ее щеку свою пухлую ладошку, она повернула голову, чтобы ее чмокнуть. Их глубокая связь сильно меня взволновала. Даже захотелось забросить противозачаточные пилюли и самой родить.

Мы с Шарлоттой возвращались к машине сначала через луг, потом по погружающемуся в сумрак лесу. Я удалялась от дома Хартов не с тем чувством, с которым к нему шла. Этот визит изменил меня так, как никакой другой.

Шарлотта на ходу загибала пальцы, перечисляя то, что было необходимо сделать для этой семьи.

– Найти одежду большего размера. Позвонить медсестре Энн. Это раздражение у маленького Уильяма… Сдается мне, дело в мыле, которое они используют для стирки. Пускай Энн проверит. И пускай привезет для Айви противозачаточные средства – так, на всякий случай. Еще мы должны поговорить с Дэвисоном Гардинером, узнать, насколько активно он их подкармливает и сколько платит им за работу на плантации.

– Шарлотта… – Мысли у меня пока что разбегались, и она терпеливо ждала, пока я найду нужные слова. – Неужели это так важно? – выпалила я наконец. – У них ничего нет. Меньше, чем ничего! Ну, даст он им две репы вместо одной – что с того?

Шарлотта кивнула.

– Я тоже так рассуждала, когда была новенькой, – ответила она. Несмотря на сумрак в зарослях, я разглядела на ее губах улыбку. – Знаю, это может показаться мелочной дотошностью, но на помощь этим людям идут наши с вами налоги. Если помножить их потребности на количество неимущих семей в графстве Грейс и прикинуть все эти лишние репки… Уверена, сумма произведет на вас впечатление.

При широком обобщении учет каждого гроша приобретал смысл. Но при мысли об этих несчастных в их жалком домишке у меня возникали совсем другие чувства.

– Нельзя отбирать у них этого малыша, – заявила я. До того, как я увидела Уильяма, разговор о приемной семье для него казался нормальным, но теперь, когда я поняла, как его любит мать, это стало невозможно даже вообразить.

– Здесь у него нет ни малейшего шанса, – возразила Шарлотта.

– Видно, что Мэри Элла его очень любит.

– От одной любви, увы, еда на столе не появляется. Эти трое о себе-то еле-еле могут позаботиться, не говоря о ребенке. Хорошая приемная семья стала бы для Уильяма спасением.

– Мэри Эллу это убьет, – сказала я.

– А Уильяма, возможно, спасет, – гнула свое Шарлотта. – Поверьте, единственная в семье, у кого есть хоть какой-то шанс выкарабкаться, – это Айви. Если она тоже примется рожать, шанс будет перечеркнут.

Несколько минут мы брели молча. Я уже испугалась, что лесу не будет конца, как вдруг Шарлотта спросила:

– Что там случилось?

– Где, в доме Хартов? – Я отлично ее поняла, просто не хотелось отвечать.

– Когда вошла Мэри Элла, – уточнила она. – То ли вы расстроились, то ли… Даже не знаю.

– Она мне кое-кого напомнила, – сказала я. – Я испытала сильное удивление, вот и все. Она такая красивая!

– У красавиц всегда одни проблемы.

– В каком смысле?

– Красота и замедленное умственное развитие – опасное сочетание для девушки. Ею очень легко воспользоваться в низменных целях. Таким, как Мэри Элла, мы обязаны помогать.

Наконец-то мы дошли до машины Шарлотты, и я с облегчением забросила мешки с одеждой в багажник. Мы поехали по проселочной дороге медленно, мимо простирающихся за горизонт табачных плантаций по обеим сторонам. Теперь, когда близился закат, в поле не было работников. Мне почему-то стало грустно, плечи придавила какая-то тяжесть, сделалось даже трудно дышать.

Несколько минут мы молчали. Доехав до поворота, Шарлотта указала на мужчину, шедшего по обочине, – крупного лысеющего шатена, слегка приволакивавшего ноги. Он тащил за собой на веревке маленькое полено.

– Я вижу его не в первый раз, – сказала Шарлотта. – Вблизи тоже видела. На полене нарисована утиная голова. Это его игрушка, он всюду таскает ее за собой.

От изумления я разинула рот.

– Там даже колесиков нет… – выдавила я.

Шарлотта кивнула.

– Да, простая деревяшка. – Она посмотрела на меня. – Это, – она указала на удаляющегося беднягу, – Уильям Харт через двадцать лет, если мы не поспешим ему помочь.

10

Айви

В четверг Мэри Элла ушла из табакосушильни домой вместе со мной. Я обрадовалась, что она никуда не подалась одна, как обычно делала. Эли, привозя нам груженые салазки, всякий раз на нее поглядывал. Когда на нее начинали глазеть поденщики – а этого было не избежать, что-то было в Мэри Элле такое, что заставляло их на нее таращиться, – Эли заслонял ее от них. Правда, сам он глаз с нее не спускал, не то что Генри Аллен – тот в нашу сторону даже не смотрел, выполняя наш с ним договор. Подозрения нам были ни к чему. Никто не догадался бы о глубине связывающего нас чувства, даже Мэри Элла. Между ней и мной не было откровенности, обычно связывающей сестер, – вот уж нет!

Я нащупала в кармане своих шорт записку от Генри Аллена. Она ждала меня под опорой забора после обеда, но пока что у меня не было возможности ее развернуть. Начиналась записка с моего имени, и мне ужасно хотелось ее достать и прочесть, но рядом со мной шла Мэри Элла, поэтому приходилось терпеть. Она напевала песенку, которую обычно пела малышу Уильяму, и очень торопилась. Я знала, что она торопится к нему. Пойди пойми, почему бывают дни, когда она куда-то исчезает, а бывают другие, когда она мчится к своему дитя.

– Здесь кто-то есть, – сказала она, когда мы свернули к лесу. На обочине стоял белый автомобиль. Подойдя ближе, я увидела вмятины на крыльях и ржавчину на бамперах.

– Это машина медсестры Энн, – сказала я.

– Она навещает малыша Уильяма! – С этими словами Мэри Элла бросилась бежать. Она любила визиты медсестры, вооруженной термометром, весами и еще одной штуковиной, которой она слушала нам сердце. Энн была очень внимательна к Уильяму. Тем не менее я к ней не торопилась. Она непременно стала бы задавать мне личные вопросы, отвечать на которые у меня не было никакого желания. Вопросы миссис Веркмен про месячные меня не смущали. Я научилась отвечать, что месячные были неделю или две назад, и это клало конец расспросам. На самом деле я не вела счет дням. Зачем, если Генри Аллен всегда вовремя из меня выходил?

Когда Мэри Элла скрылась в зарослях, я достала из кармана свернутую записку и остановилась, чтобы ее прочесть. Он написал ее карандашом. Для мальчишки у него был хороший почерк, я всегда без труда разбирала его записки.

«Трудно быть весь день рядом с тобой и не разговаривать, стараться не прикасаться. Но я знаю, что ты близко, чувствую твое присутствие. Мне даже не нужно тебя видеть, чтобы знать, что ты здесь, потому что тогда я счастлив. Сегодня вечером мне надо проверить горелки, мы можем встретиться в полночь в зеленой сушильне. Если сможешь, приходи.

P.S. Ты знала, что в Монтерее есть аквариум?»

Я с улыбкой зашагала дальше. В этот раз записка была большая. Обычно Генри Аллен писал только, во сколько мы можем встретиться. Мне нравилось, когда он писал о своем желании ко мне прикасаться. Я начинала это представлять, и меня бросало в жар. Но встречаться в сушильнях мне не нравилось. Это значило идти среди ночи по открытому месту, где кто-то мог увидеть мой фонарь.

Когда я пришла домой, медсестра Энн уже сидела за столом, проверяла малышу Уильяму ушки и щупала ему животик. Мэри Элла держала его на коленях, упираясь подбородком в его кудрявую макушку. Мэри Элла боготворила Энн, впитывала каждое ее словечко. Медсестра подняла на меня глаза.

– Когда я разберусь с Уильямом, у меня будет разговор с тобой. – Она улыбнулась, как будто ей не терпелось со мной поболтать. – Никуда не уходи.

– Я здесь, рядом, – заверила я ее, а сама уже поглядывала на заднюю дверь, соображая, смогу ли улизнуть – начать мести двор или приняться еще за какое-нибудь дело, лишь бы избежать разговора с ней.

У медсестры Энн были длинные-предлинные темные волосы, почти одного цвета с волосами Уильяма. Обычно она заплетала их в косу, но в этот раз просто зачесала назад.

– Что-то он слишком поправился, – сказала она, обхватывая пальцами руку мальчика. – Чем вы его кормите?

– Просто он крупный мальчик, – сказала Мэри Элла.

– Он так лопает, что скоро всех нас сожрет, – вмешалась Нонни, сидевшая за столом напротив них и снимавшая кожуру с помидоров, предназначенных для консервирования.

– Как вы определяете, что он голоден? – спросила Энн. – Как он дает вам знать?

– Плачет, – сказала Мэри Элла.

– Маленькие дети могут плакать по самым разным причинам, а не только от голода, – сказала медсестра. – Теперь эта сыпь… – Она показала на пятнышки у него на груди. – Чем вы стираете белье? Не каким-нибудь новым средством?

– Одним и тем же старым мылом, – заверила ее Нонни.

– Может, это от жары? – предположила Энн. – Он много чешется?

– Много, мэм, – сказала я.

– Нет, немного, – подала голос Мэри Элла, глядя на меня так, словно я сказала про ее ребенка что-то нехорошее.

– Подмету-ка я двор, – сказала я.

– Нет, сиди здесь, – приказала мне медсестра, и я, распрощавшись с мечтой о бегстве, послушно села.

– Хватит называть его «малыш Уильям», – сказала медсестра Энн. – Ему уже два года, какой же это малыш? Не хотите же вы, чтобы все вокруг называли его «малышом Уильямом» в десять лет?

– Об этом мы позаботимся, когда ему стукнет десять, – сказала Нонни.

Медсестра достала из своего чемоданчика коричневый стеклянный пузырек.

– Мажьте ему этим раздражение три раза в день, – обратилась она к Мэри Элле.

– Мне нужна еще мазь для коленок, – сказала Нонни. – Помогает, только когда я густо намажу. Тогда я бегаю как молоденькая.

– Я привезла. – С этими словами Энн достала из чемоданчика тюбик с мазью. – Густо мазать не надо, главное хорошенько втереть.

– Она действует всего десять минут, – пожаловалась Нонни. – Но эти десять минут – настоящее блаженство.

– Жаль, ничего лучше предложить не могу. Вы принимаете буфферин каждые четыре часа?

– Принимаю. Ну… часто.

– Смотрите, раз в четыре часа, не чаще! Что с вашим диабетом? Я привезла вам еще пробирки для анализа мочи. Получается у вас?

– Еще как получается! Моча всегда синеет, все в порядке.

– Иногда зеленеет, – подсказала я.

Нонни бросила на меня свирепый взгляд.

– Она не различает зеленый и синий цвета.

– Нонни! – прикрикнула я на бабку. – Надо отвечать честно. – Я перевела взгляд на медсестру Энн. – Она не понимает, как это важно.

– Айви права, миссис Харт. Если ваша моча приобретает зеленый цвет, вам надо быть осторожнее с едой. Если оранжевый, то надо быть втрое осторожнее и стараться делать упражнения. Если так произойдет, вызовите меня – придется поменять лекарство. Как часто вы видите не синий цвет, а зеленый?

– Почти никогда, – заверила ее Нонни.

Медсестра посмотрела на меня. Я оказалась между двух огней и пожала плечами. Вот останусь с Энн наедине, тогда и выложу ей правду про Нонни и ее анализы. Лучше обсуждать Нонни, а не себя. Я расскажу, как Нонни делает по утрам лишние сэндвичи и как я съедаю их сама, чтобы она не объедалась и не нагоняла себе сахар.

Медсестра встала.

– Айви, – позвала она, – выйдем-ка!

Она забрала с собой свой медицинский чемоданчик, и я побрела за ней, как поросенок, отправляющийся на убой. Она подвела меня к старой деревянной лавке под домом, но я предпочла шезлонги под дубом. Разговоры на лавке можно было услышать в доме, а я не хотела, чтобы до слуха Нонни и Мэри Эллы донеслись мои ответы.

– Нонни говорит вам неправду про свои анализы мочи, – начала я, опускаясь в шаткий шезлонг. Главное быстрее предложить тему, отведя опасность от себя!

– Так я и думала, – ответила Энн. – Часто результаты бывают зелеными?

– Почти всегда. Иногда наполовину зеленые, наполовину синие, но зелени все равно больше.

– А оранжевые?

– Оранжевых пока что не видала, – сказала я. – Ужас как боюсь оранжевого анализа! А еще она не всегда кипятит пробирки для анализов, а просто споласкивает.

Медсестра Энн вздохнула и оглянулась на дом.

– Знаешь, я не нашла Уильяма, когда приехала. Твоя бабушка не знала, где он.

– А потом вы его нашли. – Я не хотела, чтобы она раздувала проблему из пустяка.

– За ним надо лучше приглядывать.

Я пожала плечами. Что тут скажешь? Нонни и малыш Уильям не могли проводить у сушильни весь день, а нам с Мэри Эллой нужно было работать. Нельзя же находиться сразу в двух местах!

Энн открыла чемоданчик у себя на коленях.

– Здесь у меня есть кое-что для тебя, – сказала она, протягивая мне бумажный пакет. – Загляни внутрь, а я объясню, как этим пользоваться.

Я достала из пакета коробочку, на которой сбоку было написано: Spermicidal Jelly.

– Это не съедобное желе, – начала объяснять она. – Оно убивает сперму. Сперма выделяется у парня, от нее получаются дети.

– Да знаю я! – Мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Вот это, – она открыла коробочку и достала длинную трубку, – аппликатор для введения желе в вагину…

Она долго объясняла, как это делается. Я знала, что сижу с пылающими щеками. Разговор получился еще хуже, чем я ожидала.

Она опять полезла в свой чемоданчик. В этот раз она достала пакетики, на которых было написано «Троян».

– Это резинки. Их надевает парень. Они предохраняют лучше, чем желе. Самое лучшее предохранение, когда пользуешься тем и другим вместе.

– Это чтобы не появился ребенок? – Мне хотелось, чтобы она не ходила вокруг да около.

– Именно.

Я отдала ей пакет.

– Мне все это ни к чему. Об этом надо говорить с Мэри Эллой. Одного она уже родила и со дня на день заведет следующего.

– Сейчас меня тревожишь ты, а не Мэри Элла.

– Напрасно, я ничем таким не занимаюсь.

– На всякий случай тебе полезно все это иметь. Я привезу еще, если понадобится.

Я недоумевала, почему она не сует все это Мэри Элле. Придется мне сделать это самой. Раньше я рассказывала сестре про «своевременный выход» – надежный способ избежать беременности, но она, по своему обыкновению, смотрела вдаль, как будто меня не слышала.

– Хорошо, – сказала я медсестре. Этот разговор напомнил мне о предстоящем свидании с Генри Алленом, и я так вспыхнула, что отвернулась, чтобы Энн не увидела мое состояние. – Это все?

– Да, – ответила она. – В следующий раз я привезу еще. На всякий случай.

У меня было впечатление, что она знает, что у меня Генри Аллен на уме. Я встала.

– Мне пора мести двор.

Она оглядела меня.

– Ты огорчена, что миссис Веркмен больше не будет с вами работать?

– Мне все равно, – фыркнула я, хотя на самом деле мне было горько. Не то чтобы я ее любила, но она так хорошо нас знала! О новой сотруднице мне ничего не было известно. Все в ней казалось мне в новинку: разлетающиеся золотистые волосы, нейлоновые чулки, улыбка, похожая на нарисованную. Городская девушка, ничего не смыслящая в таких делах. Лита Джордан, тоже ее видевшая, говорила, что она ничего, но я видела, что она тоже встревожена. Лучше всего новенькую описала Нонни: «Эта девушка – всего-навсего хорошо одетая мышка».

– Уверена, новая сотрудница будет не хуже, – продолжила медсестра Энн. – Я слышала, она молодая. Возможно, она лучше поймет других молоденьких девушек.

– Она помалкивала, когда была у нас.

– Учится, – объяснила Энн. – Я сама была тише воды ниже травы, когда в первый раз посещала своих пациентов в присутствии контролера. А теперь попробуй заставь меня замолчать! А ведь иногда тебе хочется заткнуть мне рот…

Я ничего не могла с собой поделать: улыбнулась до ушей.

– Это точно! – брякнула я.

Она засмеялась.

– Будь умницей, Айви.

Конечно, она меня здорово смутила, но я знала, что она желает мне добра. Пришлось мне нести в дом охапку ненужных предметов и искать место, где все это спрятать.

11

Джейн

Роберт поправил галстук и вошел в кухню. Я как раз снимала с плиты брусничные оладьи. Он нагнулся, чтобы чмокнуть меня в щеку.

– Держу пари, сегодня утром моя красавица жена чувствует себя уставшей, – сказал он.

– Это ты к чему? – спросила я, выключая конфорки.

– Кажется, ты полночи читала.

– Я тебя не разбудила, когда встала? Мне что-то не спалось.

Почитала книги, которые одолжила у Шарлотты, – целую стопку. От них было трудно оторваться, как от популярных романов.

– Садись, дорогой. – Я посмотрела на кухонные часы и поставила его тарелку на стол. У нас оставалось полчаса, потом мы расходились – каждый на свою работу. В дом вместо нас приходила горничная Анджелина. Мы ценили эти полчаса: нам необходимо было хоть немного побыть вместе. За четыре дня, что я проработала, у нас почти не было на это времени.

Он сел, и я, наливая ему кофе, положила руку ему на плечо. При этом я чувствовала себя героиней журнальной фотографии «Счастливая семья».

– Через пару недель в клубе будет бал. – Он достал бумажник и отсчитал восемь двадцаток. – В этот выходной, пока я буду на гольфе, займись покупками. Купи себе что-нибудь покрасивее, чтобы у всех глаза вылезли из орбит.

– Ты такой милый! – сказала я, садясь напротив него.

– Хорошо бы тебе пройтись по магазинам с кем-нибудь из жен членов нашего клуба. – Он развернул матерчатую салфетку и накрыл ею колени. – Знаю, они обожают совместные покупки.

– Скоро я до этого дозрею, – ответила я без особой уверенности. Недавно одна из жен заезжала ко мне с предложением присоединиться к Молодежной лиге. Я ответила ей правду: пока что у меня нет времени из-за работы. Потом я съежилась: она могла наябедничать своему мужу, а тот – раструбить остальным. Скоро все узнают, что жене Роберта Форрестера приходится так много вкалывать, что у нее не находится времени даже для Молодежной лиги.

– Прямо на балу я непременно постараюсь познакомиться с несколькими женами, – пообещала я. – Но в этот раз я должна пригласить на шопинг маму. Теперь, когда я от нее съехала, ей так одиноко!

Он проглотил кусочек оладьи.

– Что ты читала?

Я полила свои оладьи сиропом.

– Вчера – про правила ведения бесед с подопечными. Ну, чтобы расположить их к себе. Как принимать их такими, какие они есть, не осуждая. Все больше на эти темы.

– Постельная манера номер сто один. – Роберт вытер салфеткой губы. – Хорошо бы этому учили на медицинском факультете, так ведь нет!

– Наверное, у врача просто не хватает времени столько слушать пациента.

– Именно так.

– Мне так нравится, Роберт! – сказала я. – Нравится встречать столько разных людей.

– Я рад, – ответил он. – Серьезно, рад.

– Я волнуюсь, что будет, когда кончатся две недели с Шарлоттой. На меня навалится столько ответственности! – Я отпила кофе. – Мне нужно составить заявку по программе, о которой рассказала Шарлотта. Ты слыхал о евгенической программе?

Познакомившись с сестрами Харт, я не могла выбросить их из головы. Все с ними связанное, начиная с того, как я обозналась, впервые увидев в дверном проеме Мэри Эллу, кончая осознанием, что от меня зависит будущее Айви, занимало мои мысли без остатка.

– Вряд ли, – отозвался Роберт. – Евгеника – это что-то связанное с улучшением человеческой породы. Отрицательные черты долой, способствуем положительным. Это имеет отношение к твоей работе?

Предложенное им определение показалось мне не совсем верным.

– Социальные работники могут подавать в евгеническую комиссию заявки на операции по стерилизации своих подопечных, – стала я объяснять. – Но это не как в нацистской Германии, – поспешно добавила я. – Речи об улучшении человеческой породы здесь не идет.

Роберт нахмурился.

– У тебя огорченный тон.

Он не ошибся. Я уставилась в свою тарелку, пытаясь понять, что меня гложет.

– Наверное, меня задело твое определение евгеники. У тебя получилось… Даже не знаю, что подразумевается какая-то манипуляция и контроль.

– Ну, тогда то, как ты описываешь эту программу, не имеет связи с евгеникой. – Он разломил свою оладью вилкой. – Скорее это способ помочь людям ограничить размер их семьи. По-моему, привлекательная идея.

Это тоже было не вполне верно.

– Мне кажется, этим дело не ограничивается. – Мне было неудобно продолжать, но я пересилила себя. – Одной из девушек, которых стерилизовала Шарлотта, всего семнадцать лет. У нее двухлетний сын, у нее самой легкая степень умственной отсталости. У нее пятнадцатилетняя сестра-эпилептичка, которую Шарлотта тоже хочет стерилизовать. Заниматься этим придется уже мне.

– Наверное, все эти люди живут на пособие? – спро-сил он.

– Да.

– Тогда это замечательная программа, ты изменила мое мнение о Шарлотте. – Он допил свой апельсиновый сок и улыбнулся мне. – До этой минуты я видел в ней врага, заездившего мою жену.

– Почему ты назвал эту программу замечательной? – Я испытала облегчение, услышав его мнение, но мне хотелось объяснений.

– Потому что благодаря ей у вымени правительства не появляются лишние сосунки, извини за мой французский.

Я наморщила нос.

– Роберт, ты несправедлив. Эти дети голодали бы, если бы не…

– Ты знаешь мое прошлое, Джейн. Ты видела дом, в котором я вырос.

– Тебе совершенно нечего стыдиться, – ответила я. Его родители по-прежнему жили в скромном доме с тремя спальнями в Атланте.

Он проглотил еще кусочек оладьи.

– Мне пришлось потрудиться, чтобы добиться всего того, что у меня есть.

– Я это хорошо знаю.

– Мне никто не помогал. Я все сделал сам.

– Знаю! – У меня было такое чувство, будто я открутила кран, о существовании которого раньше не подозревала. – Но нельзя сравнивать твое происхождение с тем, как живут люди, с которыми я работаю.

Он потер себе затылок, как будто утомился от этого разговора.

– Мы не предоставляем им поблажек, а деньги даем просто так, ни за что. Чем меньше у них будет детей, тем лучше.

– Почему же ты каждый месяц работаешь бесплатно? Почему не берешь денег за лечение больных детей?

– Потому что не могу отвернуться от их страданий. Но говорю тебе, Джейн, им самим было бы лучше, если бы они вообще не появились на свет. Поэтому я и считаю, что твоя евгеническая программа – это отличная идея. – Он посмотрел на часы. – Все, мне пора бежать. – Он встал и сложил на столе свою салфетку. – А вот НАШИ дети ждут не дождутся, чтобы их зачали. – Он опять нагнулся, чтобы меня поцеловать. – Может, сегодня вечером?

Я думала, что за первые три дня «в поле» с Шарлоттой насмотрелась на нищету так, что хватит до конца жизни, но только на четвертый день у меня по-настоящему открылись глаза. Мы побывали в семье из десяти человек, ютившихся в одной-единственной комнате. Потом в еще одной, где обоих родителей сгубила пневмония, и семнадцатилетний сын пытался кормить нескольких младших братьев и сестер. Уезжая, Шарлотта предупредила меня, что этих детей предстоит раздать в приемные семьи. Надо было начинать искать варианты без промедления.

– Малышам вроде Уильяма Харта это тоже на пользу, а для детей постарше это просто спасение.

– Может быть, у нас получилось бы раздобыть достаточно денег и пожертвований, чтобы они остались вместе? – спросила я. Я была готова сражаться за сохранение семьи.

Шарлотта посмотрела на меня.

– Опять вы за свое! Хотите меня разжалобить, миссис Форрестер? – спросила она с улыбкой. – Вы нам нужны, так что боритесь с сантиментами. Но если вы не находите в себе сил, чтобы выполнять эту работу правильно, то сейчас самое время еще раз поразмыслить.

– Я справлюсь, – заверила я ее… и саму себя.

Шарлотта притормозила, чтобы свериться с картой. Мы находились на проселочной дороге, окруженной густым лесом. Уже минут двадцать мы не видели других машин. Когда мы попадали в такую глушь, я начинала сомневаться, справлюсь ли, когда буду предоставлена самой себе. Шарлотта работала одна много лет, напомнила я себе. Раз получалось у нее, значит, и у меня получится.

Она проехала еще немного и опять остановилась.

– Похоже, ближе к этому дому нам уже не подъехать, – сказала она. – Никогда раньше здесь не бывала. Мне рассказал об этой семье пастор местной баптистской церкви. Он же попросил меня их навестить. У них нет даже электричества, еду они готовят на костре.

– С ума сойти! – Я безуспешно попыталась представить себе такое. – Сколько у них детей?

– Отец-инвалид с женой и трое детей.

Она открыла дверцу машины и отвернулась, чтобы надеть галоши. Я последовала ее примеру. Теперь я ездила на работу в двухцветных кожаных туфлях. Раньше я подняла бы на смех того, кто предрек бы мне такую рабочую обувь, тем более галоши, но в полях и лесах графства Грейс иначе было нельзя.

– Сейчас посмотрим, что тут можно сделать, – сказала Шарлотта, выходя из машины.

Тропа, по которой мы пошли гуськом, напомнила мне тропинку к дому Хартов. Она привела нас к шаткому мостику над мелким оврагом.

– Боже всемогущий! – воскликнула Шарлотта. Не иначе она подслушала мои мысли. – За такую работенку надо требовать изрядной прибавки! Наверное, по этому мосту нельзя идти вдвоем. – Она опасливо сделала первый шаг и схватилась за перила из веток и сучьев, имевшиеся только с одной стороны.

– Вы уверены, что нам туда? – спросила я. Идти по мосту я не боялась: даже если бы он не выдержал, падать было бы невысоко. Но как семья могла регулярно им пользоваться?

– Туда, меня предупреждали про этот мост, если его можно так назвать…

Когда Шарлотта дошла до середины мостика, у нее под ногами треснула досочка. Я в ужасе увидела, как ее правая нога провалилась в дыру, а левая подогнулась с ужасающим треском.

– Господи! – крикнула она. – Я не могу двигаться. Нога!..

Я бросилась к ней по болтающемуся мостику со всей доступной мне прытью. Добравшись до нее, я поняла, что мы попали в настоящий переплет: нога у нее была согнута под неестественным углом, руки вытянуты вперед: она держалась за настил, чтобы совсем не провалиться в дыру. Она была похожа на сломанную куклу.

– Сейчас я вам помогу, Шарлотта! – крикнула я.

– Не трогайте мою ногу!

– Не буду, – пообещала я. На ее ногу я старалась не смотреть. Лучше было не думать о том, какую жуткую боль она испытывает.

– Сейчас я попробую вас приподнять, и вы дохромаете до конца моста.

– Нет, у вас не получится. Вам придется идти за помощью.

– Сначала я попробую. – Я зашла ей за спину, продела руки ей под мышки и потянула ее вверх. У меня напряглась спина. Я боялась, что мост сейчас развалится и мы обе окажемся на дне оврага, но этого не произошло. Я удивлялась собственной силе. Мне удалось достаточно ее приподнять, чтобы она вынула из дыры правую ногу. Потом я опустила ее так осторожно, как позволила моя собственная спина, но она все равно вскрикнула от боли.

– Полежите, Шарлотта, – сказала я.

У нее совсем не осталось сил, и она больше не сопротивлялась.

– Теперь я пойду за помощью, – сказала я. – Вы знаете, как далеко дом?

Она не ответила: ее лицо совершенно побелело, глаза были закрыты. Меня на какое-то мгновение посетила страшная мысль, что я убила ее, вытягивая из дыры в мосту. Я схватила ее за запястье. Пульс прощупывался, хоть и был слабым. У меня было тошнотворное ощущение дежавю: все было слишком похоже на аварию двухлетней давности. Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и встала. Смотреть на ее ногу, уже распухшую в лодыжке, я еще могла себя заставить, но тронуть ее я не осмеливалась.

– Я мигом! – сказала я, выбираясь с моста на тропу. С этой стороны заросли были еще гуще, но я пустилась бежать, надеясь, что семья обитает где-то поблизости. – На помощь! – крикнула я. – Помогите!

Вьющиеся стебли и толстые корни на земле заставили меня замедлить бег. Внезапно из чащи справа от меня выскочило какое-то существо. Я заорала от испуга. Это была собака – крупная, желтая, вполне дружелюбная. Где-то неподалеку наверняка находились ее хозяева.

– Эй! – крикнула я. – Помогите!

Собака побежала по тропе впереди, словно показывая мне путь.

Вырвавшись из чащи, я увидела хижину. Мой мозг не пожелал заметить ее плачевное состояние. Я впилась глазами в мужчину, сидевшего на пороге. Он целился в меня из дробовика.

Я остановилась как вкопанная и задрала руки.

– Не стреляйте!

– Чего тебе надо?

– Я из управления социального обеспечения, – сказала я. – Нас двое: я и моя подруга, она упала на вашем мосту и сломала ногу. Мне нужна помощь, чтобы отнести ее в нашу машину. Я отвезу ее в больницу. Кто-нибудь может мне помочь?

– Никакие социальные работники нам ни к чему, – ответил он, не опуская дробовик. Я так и стояла с задранными руками, представляя развитие событий. Шарлотта умрет на мосту, я – от огнестрельного ранения. Никто нас не найдет, Роберт никогда не узнает о постигшей меня судьбе…

– Прошу вас! – взмолилась я. – Сейчас главное – помочь моей подруге. Мне одной не отнести ее в машину.

Рядом с мужчиной появилась женщина. Мне показалось, что передо мной фотография из времен Великой депрессии: символ глубокой нищеты. Ее темные волосы были собраны в узел, на ней было выцветшее серое платье и драный фартук. На руках у нее был младенец, за подол цеплялись двое маленьких детей.

– Муж не сможет вам помочь, – сказала она. – У него самого сломанная спина.

– Может, вы сами?

Мужчина положил дробовик себе на колени.

– Тащи салазки, – велел он жене. – Привяжи детей.

Я уронила затекшие руки. Женщина сунула мужу младенца, потом обвязала двух других детей веревкой и дала мужу ее конец. Ее изобретательность вызвала у меня не ужас, а восхищение. Она зашла за дом и вернулась со старыми салазками. С одной стороны у них отсутствовали полозья.

– Где она? – спросила женщина, шагнув ко мне.

– На мостике, – ответила я. – Я очень вам благодарна. Сильно за нее тревожусь.

– Деваться-то некуда, – буркнула она.

Пока мы молча шли через лес, я вспомнила о цели нашего с Шарлоттой приезда.

– Мы могли бы назначить вам пособие на еду для детей, – начала я. – Привезти для них одежду, еще что-то, в чем вы нуждаетесь.

– Нам благотворительность ни к чему.

Я посмотрела на нее. Ее худое лицо выражало суровую решимость. «Подумай о своих детях!» – хотелось мне крикнуть. Но нет, превращать ее во врага было рано. Первым делом нужно было добиться от нее помощи Шарлотте. Тревогу о ее семье приходилось отложить на потом.

Мы достигли мостика. Бледная как смерть, Шарлотта лежала совершенно неподвижно.

– С ее ногой дело плохо, – сказала женщина – к счастью, догадалась сразу перейти на шепот. – Ровной ей уже не быть. Это как спина моего мужа.

Я опустилась на колени рядом с раненой.

– Шарлотта! – позвала я. – Вы меня слышите?

Она застонала, сильно морща переносицу. Я обрадовалась, что она способна реагировать, превозмогая боль.

– Мы положим вас на салазки и дотащим до машины. Я отвезу вас в больницу. Все будет хорошо. – Мне было нелегко ее обманывать. Я боялась, что женщина права, говоря, что нога Шарлотты изуродована навсегда.

Вдвоем с женщиной мы под скрипы и стоны моста перевалили Шарлотту на салазки. Они оказались коротковаты, ноги Шарлотты свисали с них, поэтому одной из нас надо было, нагнувшись, держать ее ноги, а другой тянуть салазки.

– Я буду тянуть, – сказала женщина.

Лесная тропинка вела вверх по склону, я не давала ногам Шарлотты волочиться по земле, и от напряжения у меня сразу заломило спину. Когда впереди появилась ее машина, я была готова кричать от радости. Снова действуя вдвоем, мы заволокли Шарлотту на заднее сиденье. Она к этому времени перестала стонать. Приглядевшись, я увидела, что она находится в полуобморочном состоянии. Шок? Я знала, что от шока можно умереть.

– Где ближайшая больница? – спросила я женщину, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба.

Она покачала головой и ответила:

– Никогда не была в больнице.

– Не знаю, как вас благодарить, – сказала я. – Что бы я без вас делала?

Она заглянула в машину.

– Ей уже не быть прежней, – повторила она свой диагноз и побрела назад, к своей семье.

12

Айви

Торопливо покидая дом перед полуночью, я сильно волновалась. Луна светила достаточно ярко, чтобы я выключила фонарь, но мне все равно казалось, что кто-то видит, как я бегу мимо темных табачных плантаций в одной ночной рубашке и шлепанцах. Я очень спешила, стараясь не обращать внимания на чувство, что я не одна.

Почему некоторые табакосушильни назывались так, а не иначе? Например, «Южная» – та, где как раз сейчас сушился табак и где Генри Аллену нужно было проверять горелки, – была вовсе не самая южная. А пустая «Зеленая» – та, где нам предстояло встретиться, – совсем не была зеленой. Смысл имело только одно прозвище – «Рождественская» сушильня, потому что ее построили давным-давно как раз под Рождество. Все они были некрашеные, однако в разговоре никто их не путал. Мы росли с этим знанием.

Справа от меня тянулись несчетные ряды блестящих под луной табачных растений. Я не могла не думать о маминых феях. В такие ночи я была готова поверить, что они бродят поблизости; уповала я на то, что они не злые, а добрые. Я припустила еще быстрее и, увидев впереди сушильни, обрадовалась, что почти добралась до места. Миновав «Южную» сушильню, я увидела, что из-под двери «Зеленой» пробивается свет. Он уже был там! Я бросилась бежать, не обращая внимания на бьющий меня по бедру фонарь.

Генри Аллен, наверное, услышал меня, потому что распахнул дверь, схватил меня за руку и поспешно втащил внутрь, чтобы никто не успел увидеть свет. Он стал меня целовать и ласкать, его руки почти подбирались к моей груди, но не трогали ее, иначе мы тут же набросились бы друг на друга.

– Ты уже проверил горелки? – спросила я, когда мы перестали целоваться. Мне хотелось утвердительного ответа, чтобы у нас было больше времени. Мне нравилось, когда потом мы с ним разговаривали.

– Придется проверить после твоего ухода, – ответил он. – Времени у нас в обрез. Папа еще не лег. Если я задержусь, он пойдет меня искать. – Он повернулся в сторону дома, как будто мог его увидеть сквозь стену. – Прости, что заставил тебя прийти. У меня даже книги нет, чтобы тебе показать.

– Замолчи! – Я снова принялась его целовать. Раз времени у нас было в обрез, жалко было тратить его на разговоры.

Я учуяла дым. Генри Аллен был во мне и двигался все быстрее. Мне пришлось крепко прижать его к себе, чтобы заставить остановиться.

– Генри Аллен! – Я тряхнула его, но он был как глухой. В эти моменты он всегда был таким. Я схватила его за плечи. – Генри Аллен! – почти крикнула я. Теперь он опомнился.

– Что?.. – прохрипел он, задыхаясь.

– Чувствуешь запах?

Он поднял голову и повел носом. Я сбросила его с себя. Где-то определенно горело.

– Черт! – Генри Аллен вскочил. – Одевайся!

Я нашарила на полу смятую ночную рубашку. Снаружи доносились голоса.

– Генри Аллен! – громко, испуганно звала его мать. – Генри Аллен!!! – Это уже походило на вопль, и я зажала себе рот ладонью, чтобы самой не заорать. Происходило что-то страшное.

Одевшись, Генри Аллен выбежал из сушильни с фонарем, оставив меня в кромешной темноте. Я не смела выйти, боясь попасть на глаза Гардинеру-старшему. Можно было бы попробовать выскользнуть из сушильни через другую дверь, но мне было страшно шелохнуться.

– Мама, я здесь! – крикнул Генри Аллен.

Высунув голову за дверь, я увидела объятую пламенем «Южную» сушильню. Похоже, она загорелась не только что, иначе в воздух не взлетали бы, как фейерверки, раскаленные головешки. Гардинер уже подбежал к горящей сушильне, в свете пожара я могла ясно его разглядеть. Он кричал и размахивал руками. Под вопли о горелках Генри Аллен получил от него по лицу. Потом он повернулся к «Зеленой» сушильне, и я отшатнулась, испугавшись, что он меня увидит. Стоя за дверью, я тряслась от страха: что мне делать? Если бы я бросилась наутек, меня увидели бы и поняли, чем занимался Генри Аллен. Чтобы загорелась «Зеленая» сушильня, где я пряталась, требовалось совсем немного – чтобы на ее крышу упал хотя бы один раскаленный уголек.

Сквозь треск пожара прорвалась сирена, и я представила себе машину добровольной пожарной бригады, сворачивающую с дороги Дохлого Мула на дорогу, делящую надвое поле табака. Сирена становилась все громче и в конце концов сделалась оглушительной, как будто звучала у меня под носом, здесь, в сушильне. Я зажала руками уши. Потом до моего слуха донеслись до того отчаянные крики, что я не сумела разобрать слова. Может, удастся удрать незамеченной, когда все смотрят только на пожар? Я распахнула дверь – и меня сбил с ног непонятный удар. «Зеленую» сушильню уже поливали водой, ее струя меня и опрокинула. От напора воды весь сарай трясся, как былинка, шум был такой, что я не слышала собственный голос: забывшись, я умоляла прекратить и выпустить меня. Вода лилась с потолка, текла по стенам. За какую-то минуту у меня вымокли волосы. Я попробовала найти местечко посуше, но как это сделать в такой темноте? Я метнулась в глубь сарая и стала дергать вторую дверь. Она оказалась заперта снаружи. Я в отчаянии забарабанила по ней кулаками.

– Выпустите меня! – заорала я. – На помощь! – Я знала, что в шуме воды, треске пожара, среди всех этих воплей никто меня не услышит. Оставалось сесть, прижаться спиной к стене, накрыть руками голову и ждать, когда всему этому придет конец.

Вода перестала литься так же внезапно, как начала. Я опять услышала крики и решила, что пожарные принялись поливать следующую сушильню, если не сам дом. Облепленная мокрой ночной рубашкой, я шагнула к двери. Прежде чем я коснулась ручки, дверь открылась, и мне в лицо ударили лучи сразу двух фонарей, такие яркие, что мне пришлось загородить глаза.

– Айви! – раздался голос Генри Аллена.

– Ах ты маленькая шлюха! – крикнула его мать. – ШЛЮХА! – Она вошла в сушильню, схватила меня за руку и дернула, как мухобойку, которой она намерена прихлопнуть муху.

– Не трогай ее, мама! – взмолился Генри Аллен, но она насильно вытянула меня из сушильни. От рывка я бы упала, если бы она не вцепилась в меня намертво.

– Убирайся! – прокричав это, миссис Гардинер ослабила хватку. На меня обрушились удары. Я бросилась наутек. – Убирайся, мерзкая тварь! – настиг меня ее голос.

Я бежала изо всех сил. Догорающая «Южная» сушильня осталась у меня за спиной. Мои шлепанцы разбрызгивали оставшуюся от пожарных шлангов жидкую грязь. Фонарь я забыла в сушильне и теперь бежала в кромешной тьме, мимо полей и безмолвных фей, потом по лесу и по лугу. В дом я проникла по возможности бесшумно, стараясь не потревожить спящих своим хриплым дыханием, способным мертвого поднять из могилы.

Нонни спала на кушетке, Мэри Элла и малыш Уильям тоже смотрели десятый сон. Мне повезло, что их не разбудили пожарные сирены. Моя ночная рубашка так вымокла и так прилипла к телу, что я боялась, что она стала невидимой и я предстала перед миссис Гардинер все равно что голой. От одной этой мысли мне хотелось умереть. Я стащила с себя мокрую тряпку и натянула единственную оставшуюся – зимнюю, в которой мне было бы жарко, если бы я не дрожала от сырости и унижения. Забравшись в постель, я, растянувшись рядом с Уильямом, расплакалась. Я старалась плакать тихо, но ничего не могла с собой поделать. Что теперь будет? Мать и отец Генри Аллена все знают! Неужели этой ночью у нас с ним все кончилось?

Если миссис Гардинер все скажет Нонни, то… Я зажмурилась. Об этом даже подумать было страшно. Получалось так, что в эту ночью пришел конец всей моей жизни.

13

Джейн

Назавтра после ужасного происшествия с Шарлоттой я ехала в графство Грейс, чувствуя небывалую усталость. Накануне я провела остаток дня и вечер в больничном коридоре с ее племянницей, испуганной девушкой примерно одного со мной возраста, дожидаясь результата операции на ноге. Произошел перелом большеберцовой кости, Шарлотте предстояло провести не меньше недели в больнице, а потом несколько недель в постели дома. Минимум на месяц я осталась без начальницы и контролера.

За ужином Роберт молча выслушал мой рассказ о случившемся. Я умолчала о мужчине с дробовиком, вернее, не упомянула дробовик. Про женщину, привязавшую своих детей к мужу, я тоже не рассказала.

– Прошу тебя, милая! – взмолился он, дослушав. – Уйди с этой работы! Я уже ее возненавидел. Куда это годится – пропадать невесть где? Представляешь, ты могла бы отправиться к этой семейке одна и сама сломать ногу! До сих пор бы там валялась! Мне невыносима эта мысль.

Та же самая мысль не покидала меня весь вечер.

– Как только почувствую опасность, сразу назад! – пообещала я. – На такие мостики я больше ни ногой! Не волнуйся, у меня есть голова на плечах.

Он отложил вилку.

– Я тебя не понимаю, Джейн, – сказал он. – Почему тебя так манит эта работа?

– Так я воспитана, – ответила я, пожимая плечами. – Людям надо помогать, даже когда это трудно. ОСОБЕННО когда трудно.

– Ты больше не принадлежишь к той семье, – напомнил он.

Я ощетинилась.

– Я всегда буду к ней принадлежать.

Он вытер салфеткой губы, положил салфетку на стол и встал.

– Знаешь, Джейн, ты в этом браке не одна. Поразмысли об этом, хорошо?

Остаток вечера мы провели молча. Он рано лег спать, а я позвонила матери, вдруг по ней соскучившись. Хотелось обо всем ей рассказать: о несчастном случае с Шарлоттой, о разногласиях с Робертом. Но она сказала, что листает старые фотоальбомы, и я почувствовала, что ей и так грустно. Не хватало навьючить на нее свои собственные проблемы!

Я допоздна читала одну из взятых у Шарлотты книжек. В голове упорно крутились слова Роберта. Наверное, я эгоистка. Но о том, чтобы уйти с работы в такой ситуации, невозможно было и подумать. Даже если бы я захотела, в отсутствие Шарлотты я была слишком нужна управлению.

Утром меня дожидался Фред Прайс. Он даже открыл мне дверь, как будто высматривал в окно мою машину. У него был угрюмый вид.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он, заходя следом за мной ко мне в кабинет.

– Нормально, – ответила я. – Только переживаю за Шарлотту.

Он указал на два портфеля, с которыми я явилась.

– Я надеялся, что вы принесете портфель Шарлотты, – сказал он. – С утра я успел с ней поговорить.

– Вот как? – Я положила оба портфеля на Шарлоттин стол. – Она уже не спала? Как ее самочувствие?

– Мучается от боли и еле говорит от кучи лекарств. Мне очень жаль, что ваша стажировка кончилась раньше времени, но она сказала, что вы справитесь. Что вам надо быть посуровее, но это дело наживное.

Я хотела спросить, нельзя ли мне постажироваться еще неделю с Гейл или с Полой. Я еще не чувствовала себя готовой к самостоятельной работе, но при этом не желала выглядеть слабой.

– В больнице мне сказали, что она пролежит не меньше месяца, – сказала я.

Он кивнул и провел ладонью по лысеющей голове.

– А я еще на пенсию собрался! – Он нехотя улыбнулся. – Я разделю ее портфель между Гейл и Полой, кое-какие дела заберу себе. Шарлотта предложила, чтобы вы взяли те дела, с которыми уже знакомы. – Он достал из кармана рубашки листок, развернул его и подал мне. – Вот этих людей.

Я увидела знакомые фамилии: Джордан, Харт и другие.

– Хорошо.

– Она сказала, что в понедельник вы могли бы съездить к мистеру Гардинеру. Знаете, кто это?

– Владелец фермы, где живут Джорданы и Харты, – ответила я.

– Она советует вам получить у него сведения о двух этих семьях и узнать, не тревожат ли они его чем-нибудь. Еще она предлагает вам взяться за заявку на стерилизацию одной из ваших подопечных, Айви Харт.

– Пока я еще не до конца выяснила, как это делается.

– Обратитесь к Поле, – посоветовал он. – Она у нас главный специалист по евгенической комиссии.

Значит, Пола! Я ошибалась на ее счет.

– Не обижайтесь, что вас торопятся выпустить на арену с тиграми, – сказал он, берясь за дверную ручку. – Сегодня можете побыть в офисе. Ознакомьтесь с делами, потолкуйте с окружной медсестрой. А в понедельник – за дело. Как вам такой план?

Я кивнула, довольная, что не должна куда-то мчаться прямо сегодня. Слишком свежи были в памяти Шарлотта и проклятый мостик.

– Годится, – согласилась я, уверенно улыбнулась и не переставала улыбаться, пока он не ушел. Потом заперла дверь и привалилась к ней спиной. Боже! Я испуганно покосилась на портфель Шарлотты, перевела взгляд на шкаф с делами рядом с ее столом. В шкаф мне уже доводилось заглядывать: там теснились папки. Я радовалась, что на меня не взвалили все ее дела – пока…

Я села за собственный стол с толстым делом Хартов в руках. Листая его, я наткнулась на бланк нотариального разрешения с подписью Виноны Харт, вернее, с крестиком вместо подписи. Да она неграмотная! Понимала ли она, что подписывает? Я вспомнила ее разговор с Шарлоттой: Винона просила поскорее стерилизовать Айви. Знала она, отлично знала, что подписывала!

В дверь кабинета постучали. Открыв дверь, я увидела улыбающуюся Полу с папкой в руках.

– Фред попросил меня помочь тебе с заявкой, – сказала она. – Пустишь?

– Да, конечно! – Я была рада ее приходу. – А то у меня прямо голова кругом!

– Я ушам своим не поверила, услышав про Шарлотту, – сказала она. – Получается, ты спасла ей жизнь!

– Ну, не то чтобы прямо спасла… – Я ничуть не чувствовала себя героиней. – Одна я бы не справилась.

Она потрепала меня по руке.

– Поверь, такое происходит крайне редко. Случается, конечно, сталкиваться с неприятными вещами, но обычно это не представляет угрозы для жизни. И слава богу! – Она засмеялась.

У меня отлегло от сердца. Пола мне очень нравилась. То ли потому, что мы с ней были похожи обликом и возрастом, то ли потому, что она всегда выглядела совершенно счастливой. Стоило на нее взглянуть – и настроение мигом улучшалось. Так или иначе ее появление меня успокоило. Я не сомневалась, что точно так же она действует на своих клиентов.

– Итак… – Она заняла место Шарлотты, я свое. – Я принесла тебе вариант такой заявки, изучи, как она составляется. – И она сунула мне пачку бумаг.

Я стала перебирать бумаги. Среди них преобладали бланки, которые надлежало заполнять терапевту, директору департамента, опекунам; несколько штук предназначались мне самой.

– Ух ты! – не сдержалась я. – Сколько писанины!

– Все не так страшно, как кажется! – сказала она. – Твое дело – позаботиться, чтобы соответствующие люди заполнили бланки. Главный для тебя самой – вот этот. – Она ткнула пальцем в бланк, который я как раз изучала. В нем мне предлагалось ответить на вопросы о «ситуации в семье», «способностях клиента», «социальном окружении» и так далее.

Я подняла глаза на Полу.

– Обо всем этом я почти ничего не знаю, – призналась я. – Только то немногое, что слышала от Шарлотты.

– Значит, узнаешь. – Пола небрежно пожала плечом.

– Шарлотта говорила, что у тебя огромный опыт.

– Не то чтобы огромный, – возразила она со смехом. – Но я не колеблюсь это делать, когда считаю, что это необходимо. Шарлотта очень осторожная. Если она говорит, что твоей клиентке это нужно, советую к ней прислушаться.

– Ей всего пятнадцать лет, – сказала я.

Пола пожала плечами.

– В прошлом месяце я подавала заявку на десятилетнюю. Заявку одобрили.

– Десять лет?!

– Цветная девочка с сильной степенью умственной отсталости, которой «пользовались» местные мальчишки. Рано или поздно она бы забеременела и не смогла бы выносить ребенка.

Я вспомнила Айви.

– Ну, эту девочку умственно отсталой не назовешь. Там другое – эпилепсия и…

– Можешь не продолжать. Достаточно и этого. Они наверняка одобрят. – Она посмотрела на часы. – У меня встреча. – Она вскочила. – Потом я вернусь. Если надо, поговорим еще. – Она указала на папку у меня на коленях. – Оставляю это тебе. Adios!

– Пока! – сказала я ей вслед.

Когда дверь закрылась, я уперлась взглядом в стол Шарлотты. Как же мне хотелось взмахнуть волшебной палочкой, отменить происшедшее накануне и вернуть мою наставницу!

«Людям положено помогать, даже когда это трудно», – сказала я Роберту.

Я потянулась за портфелем Шарлотты, открыла и стала в нем рыться.

14

Айви

Ночью я почти не сомкнула глаз, но когда малыш Уильям заворочался, а вместе с ним и Мэри Элла, я притворилась спящей. Лучше бы этот день не начинался! Я не знала в точности, что он принесет, но была уверена, что ничего хорошего ждать не приходится. Мне так хотелось, чтобы события ночи оказались дурным сном! Как они поступили с Генри Алленом? Папаша, скорый на расправу, наверняка попотчевал его ремешком.

Малыш Уильям ревмя ревел за стеной, заглушая бубнеж Нонни, Мэри Эллы и еще кого-то; как ни плохо было слышно, у меня было леденящее чувство, что чужой голос принадлежал миссис Гардинер. Я накрыла голову подушкой. Мне хотелось исчезнуть.

Потом хлопнула входная дверь, и Нонни зашаркала к спальне. Я засунула голову под подушку еще глубже.

– Дура! – заорала она, ворвавшись в комнату. – Дура проклятая! – Она принялась лупить меня своей клюкой, да так, что я испугалась, как бы она не переломала мне руки, но больше всего досталось, несмотря на одеяло, моему бедру; я стиснула зубы, чтобы вытерпеть побои молча. – Хочешь, чтобы нас отсюда выкинули? Вот дубина! Она все мне выложила: что ты бегала там полуголая, отвлекала их парня от его обязанностей, из-за тебя сгорел чертов сарай! Вставай! – Она так врезала мне по бедру, что у меня слезы брызнули из глаз.

Я убрала с лица подушку.

– Хватит меня бить!

– Вставай, говорю!

– Встану! Убери свою клюку!

Я медленно села. От попыток уснуть в зимней ночной рубашке я была вся потная, от моих волос сильно пахло дымом. Но как ни плохо выглядела я сама, у Нонни вид был и того хуже. Я видела ее взбешенной, когда забеременела Мэри Элла, но сейчас было вдвое хуже. Ее потное лицо побагровело, глаза вылезали из орбит, тройной подбородок мелко дрожал. Я испугалась, что она сейчас помрет от злости и виновата в этом буду я.

– Прости, Нонни, – выдавила я.

Она опять замахнулась клюкой. Я накрыла руками голову и зажмурилась, но она, похоже, передумала: удара я не дождалась.

– Гардинеры больше не повезут тебя в церковь в воскресенье, – сказала она. – Добирайся сама как хочешь. А сейчас живо марш в сушильню!

– В сушильню?! – Как я могла там появиться после случившегося ночью? – Нонни, мне туда нельзя! Они не захотят, чтобы я…

– Одевайся и марш туда! Это наказание: будешь смотреть в глаза Гардинерам, увидишь, что осталось от сушильни. Ты нас опозорила, Айви Харт. Первой была Мэри Элла, но какой с нее спрос? Я-то думала, что ты не такая, а ты…

Она отвернулась и побрела прочь. Никогда еще я не чувствовала себя так отвратительно. Мне было стыдно появиться перед Гардинером, но у меня не было выбора. Я встала и начала одеваться.

У нас был один комод с тремя ящиками. Верхний принадлежал Мэри Элле, средний мне, нижний Нонни и малышу Уильяму. Выдвинув свой ящик, чтобы достать нижнее белье, я наткнулась на коробочку противозачаточного желе, полученную от медсестры Энн. Коробочка была одна, хотя Энн дала мне две. Я открыла ящик Мэри Эллы и обнаружила там вторую. Я не рассердилась, а, наоборот, обрадовалась. Пусть теперь ее парень из нее не выходит – желе поможет. Я решила, что теперь всегда буду снабжать ее этим средством.

В общей комнате Мэри Элла качала малыша Уильяма в старой колыбели, сделанной еще отцом. Она его качает, а он знай себе голосит.

– Чего он так орет? – спросила я. Непонятно было, слышала ли она все то, что наговорила миссис Гардинер. Скорее всего слышала. От одной этой мысли у меня запылало лицо.

– Не знаю, – ответила Мэри Элла. – Чего ты орешь, малыш Уильям? – спросила она сына, но он ее не расслышал – так зашелся.

– Лучше заткни его, а то я ему наподдам, чтобы было из-за чего надрываться, – пригрозила Нонни из двери кухни. Она ела печенье, политое вареньем. Судя по виду коробки с синими пробирками на кухонной полке, она со вчерашнего вечера к ним не прикасалась. Я всегда их проверяла, чтобы знать, делала ли она анализ.

– Ты проверяла сахар сегодня утром? – спросила я.

У нее был такой вид, что я поняла: будь у нее револьвер, она бы меня пристрелила.

– Не смей меня учить, что мне делать! Приятно, думаешь, услышать от такой леди, как миссис Гардинер, что моя внучка – последнее отребье?

Я повесила голову: стыдно было на нее смотреть.

– Прости, Нонни, – повторила я. Мне тоже хотелось печенья, но я не смела к ней приблизиться, потому что чувствовала, что еще не прощена. Мечтать о завтраке не приходилось. Правда, от страха у меня все равно кусок застрял бы в горле.

– Сказано тебе: одевайся и бегом в сушильню, – сказала Нонни. – Обеих касается!

– Сначала надо успокоить малыша Уильяма, – возра-зила я. Если он не уймется, Нонни его прибьет, оставшись с ним одна. – Он ел? – спросила я Мэри Эллу.

– Ни черта он не ест! – бросила Нонни.

Я забрала ребенка у Мэри Эллы, как та за него ни цеплялась.

– Отпусти! – велела я ей. – Дай взгляну на его раздражение. Может, это оно его беспокоит?

– Я говорила Мэри Элле: смажь ему раздражение лосьоном. Ты смазала?

– Смазала, – буркнула Мэри Элла.

Я села на диван и стянула с малыша Уильяма рубашонку через голову. Вся его грудка, до самой шеи, была ярко-красная.

– Что это с тобой, малыш Уильям?

На него страшно было смотреть. Я приложила к нему ладонь: он был очень горячий. Вряд ли Мэри Элла его мазала.

– Давай сюда лосьон! – велела я. Я собиралась густо его вымазать, а если он не уймется к середине дня, когда мы придем обедать, вызвать медсестру Энн.

Нонни подошла, чтобы получше его рассмотреть.

– Бедняжка! – сказала она. Это было ее первое ласковое слово за все утро. Она погладила его черные кудри. – Бедный малыш!

Мэри Элла сбегала в кухню и принесла мазь, которой Нонни мазала себе колени.

– Нет, – сказала я, – принеси лосьон, который оставила Энн.

– Ты мазала его этим? – спросила Нонни у Мэри Эллы. Та перевела взгляд с меня на Нонни, с Нонни на сына.

– Это его лекарство. – Она указала на тюбик с мазью.

– Надо быстрее это смыть! – крикнула Нонни. – Эта мазь помогает мне от боли в коленях, потому что греет. Бедненький! – Она отняла его у меня и понесла через кухню, к раковине у заднего крыльца.

Я вскочила. Меня подмывало отвесить сестре пощечину.

– Как можно быть такой тупицей?!

Мне самой хотелось плакать от сочувствия к мучающемуся малышу Уильяму. Выбежав на крыльцо, я стала помогать Нонни мыть орущего мальчика с мылом, потом унесла его в спальню, переодела во все чистое, обработала ему грудку и спинку лосьоном. Я боялась, что вред все равно причинен: он был весь красный, в волдырях.

Пока я с ним возилась, Нонни стояла рядом, а Мэри Элла грызла ноготь в двери спальни.

– Придется вызвать медсестру Энн, пусть на него взглянет, – сказала я. – Не знаю, подействует ли этот лосьон: мы сожгли ему кожу.

Я посмотрела на Мэри Эллу и увидела, что у нее по щекам бегут слезы. Я отдала малыша Уильяма Нонни и подошла к сестре, чтобы ее обнять. Она прильнула ко мне и бурно зарыдала.

– Знаю, ты не нарочно, – сказала я. – Знаю, ты думала, что поступаешь правильно. Просто будь осторожнее.

Я не знала, что хуже: показаться в сушильне или идти к Гардинерам и просить разрешения позвонить по телефону. В обоих случаях мне было не избежать встречи с Гардинером-старшим, а этого мне в тот день хотелось меньше всего. Но говорить по телефону лучше было мне, а не Мэри Элле – в этом было все дело. Как только мы вышли, в нос ударило запахом дыма. Напрасно я думала, что так пахнут только мои волосы. Меня даже затошнило.

По пути Мэри Элла указала на обугленную сушильню.

– Миссис Гардинер говорит, что это сделала ты, – сказала она.

– Спичкой я не чиркала, но все равно виновата…

От зрелища обугленного сарая меня чуть не вырвало. Мы с Генри Алленом погубили столько табака, столько труда пошло насмарку! Что ему стоило сначала проверить горелки, а уж потом приняться за меня? Как же мы оба сглупили!

С тропинки, пролегавшей между полями, я отправила Мэри Эллу в сушильню, а сама потащилась в главный дом. Поднимаясь на крыльцо, я старалась унять тошноту и дрожь в коленках.

Дверь открыла Дезире.

– Здравствуйте, мисс Айви, – сказала она. – Разве нынче утром вы не работаете в сушильне?

Она не знала про меня и Генри Аллена: это было понятно по ее улыбке и радушию.

– Можно мне позвонить по телефону? – попросила я. – У малыша Уильяма сильное раздражение.

– Заходите. – Она впустила меня в дом. – Вы знаете, где телефон. Звоните.

– Мистер Гардинер дома? – тихо осведомилась я.

– Нет, мисс Айви. – Теперь ее тон навел меня на мысль, что все она знает, просто не держит на меня зла. – Он в сушильне.

Неприятное чувство прошло, и я отправилась на кухню – телефон был там. Мне всегда нравилось здесь бывать, нравилось, как одна комната переходит в другую. Меня завораживал простор. На кухне могли бы вольготно разместиться три таких семейства, как наше. Раньше я фантазировала, что когда-нибудь у нас с Генри Алленом будет такой же дом: большой, просторный, то, что надо для многочисленной семьи. Нашим детям не придется жить так, как жила я. Я надеялась, что мы с Генри Алленом сможем зажить душа в душу, но на самом деле понимала, что его родители этого не допустят. Гардинеру нельзя жениться на ком-то из Хартов. Минувшая ночь окончательно меня в этом убедила.

Я оставила сообщение для окружной медсестры. Женщина, принявшая сообщение, пообещала отправить к нам кого-нибудь, раз малышу Уильяму так худо. Я попрощалась с Дезире и бросилась в сушильню.

В этот раз все работали в «Зеленой» сушильне, дорога туда шла мимо «Южной». Цветные поденщики разбирали сгоревший сарай: то немногое, что уцелело, откладывали в сторону, а черные доски сваливали в кузов старого гардинеровского пикапа. Я не сразу увидела, что вместе с ними трудится и Генри Аллен: все его лицо было в копоти. Я догадалась, что таково его наказание: работать вместе с цветными. Подняв голову, он увидел меня. Наши взгляды встретились на долю секунды, потом оба мы отвернулись. У меня перехватило дыхание, но я не остановилась и быстро миновала пожарище, результат нашей с ним беспечности. В этот день я решила работать не покладая рук.

15

Джейн

Днем в понедельник я подъехала к дому Дэвисона Гардинера. Был жаркий июльский день, и я не торопилась выходить из машины. Мне предстояло первое в жизни самостоятельное собеседование. Гардинер меня ждал. Роберт сказал за завтраком, что я очень начитанная, в кармане у меня диплом и опасаться мне нечего. Но нервы у меня все равно были натянуты как канаты. Я достала из портфеля блокнот и пробежала глазами записи, сделанные утром, во время телефонного разговора с Энн Ланг. В пятницу ее вызывали к Уильяму, которого Харты намазали неправильной мазью, чем усугубили его сыпь.

«Боюсь, там ему грозит опасность, – сказала она. – В прошлый раз они даже не могли его найти, а теперь это!»

Я не знала, как с этим быть. Мне в который раз вспомнился человек, тащивший на веревке полено. Эта встреча не давала мне покоя, но я все равно ломала голову над тем, как помочь Мэри Элле стать хорошей матерью, а не отнимать у нее сына. Я решила обсудить это с Фредом.

«Я оставила Айви противозачаточный гель и презервативы, – сказала мне Энн. – Она клянется, что не живет половой жизнью, но ей пятнадцать лет, и, извините, пятнадцатилетние девушки в такой обстановке… В общем, я бы удивилась, если бы это оказалось правдой».

Я надеялась, что Айви не обманула окружную медсестру. Половая жизнь в пятнадцать лет – это слишком печально. Сама я в пятнадцать лет не поняла бы связи между сексом и любовью и решила бы, что мной просто пользуются.

«Шарлотта считает, что ее надо стерилизовать», – сказала я.

«Я того же мнения, – сказала Энн. – У нее эпилепсия. Я уже заполнила тот бланк, который требуется от меня. Я пришлю его вам, он потребуется для заявки. Попробуйте узнать, встречается ли она с мальчишками. Мне она не доверяет, я так и не смогла развязать ей язык».

«Нам ведь придется сказать Айви правду? – спросила я, думая о Мэри Элле и о том, как ее обманули, стерилизовав и скрыв это от нее. Я считала это неприемлемым. – В случае, если заявку примут?»

«Давайте действовать по порядку», – ответила на это Энн.

Убирая блокнот в портфель и вылезая из машины, я думала о том, что действую как раз по порядку и что беседа с Гардинером станет первым шагом.

Пока я шла к дому, меня мучил едкий запах – видимо, поблизости что-то горело. Гардинер учтиво распахнул для меня дверь.

– Итак, вы – наш новый социальный работник, – начал он.

Я кивнула. Я рассказала ему по телефону, что заменю Шарлотту. Как все те, с кем я успела встретиться, он принял это известие безо всякой радости.

– Что ж, входите. Мы только что пообедали. Я собирался обратно на работу, но задержался, чтобы уделить время вам.

Я оказалась в большой уютной гостиной. Дом выглядел именно так, как я ожидала. На полу лежал большой овальный ковер, мебель была ухоженной и удобной, диваны были накрыты аккуратными пледами. У стены стояло пианино, над ним висела рогатая оленья голова. Повсюду были расставлены безделушки.

Вошедший в комнату юноша-подросток при виде меня остановился как вкопанный.

– Это мой сын Генри Аллен, – сказал Гардинер.

– Здравствуй, Генри Аллен, – сказала я с улыбкой. Парень был хорош собой, вылитый отец, только без очков.

– Возвращайся обратно, – приказал ему Гардинер довольно резко.

– Да, сэр. – Парень взглянул на меня. – Приятно познакомиться, мэм.

С этими словами он отправился через кухню – так я решила, потому что там копошилась служанка, – к задней двери.

– Моя жена сейчас в лавке, – сообщил Гардинер. – Знаете, где это?

– Знаю, – ответила я, хотя не была уверена, что смогу найти это место, только помнила, как лавку показывала мне Шарлотта, проезжая мимо.

– Тогда загляните к ней по пути, если сможете.

– Непременно.

– Присядьте. – Он указал на диван, а сам сел рядом с пианино. – Дезире! – позвал он.

В двери кухни появилась цветная женщина средних лет.

– Да, мистер Гардинер?

– Не угостишь банановым пудингом меня и миссис… – Он приподнял брови. – Простите, я запамятовал…

– Форрестер.

– Меня и миссис Форрестер.

– Конечно, сэр. – Она исчезла в кухне.

– Такая молодая – и уже замужем! – обратился он ко мне. Уж не заигрывает ли он со мной? Наверное, такая мысль посетила меня потому, что он был настоящим красавцем: загорелый, с мужественным выражением лица. Очки только подчеркивали выразительность его черных глаз.

– Это я только с виду такая молодая. – Я улыбнулась – вежливо, но не поощрительно.

– Вы уже встречались с Хартами?

– Да, – ответила я.

– Тогда вам известно, что там имеются проблемы.

Я утвердительно кивнула.

Дезире принесла поднос и поставила его на кофейный столик.

– Чаю? – обратилась она ко мне с улыбкой.

– Нет, благодарю. – В машине у меня был большой термос лимонада, и днем я уже выпила целый стакан. Бегать по дворовым уборным мне как-то не хотелось.

– Крикните, если передумаете, – сказала Дезире и ушла на кухню. Гардинер дал мне блюдечко пудинга с подноса и взял себе второе.

– Она делает лучший на свете банановый пудинг, – сообщил он и засмеялся. – По правде говоря, вся ее стряпня – лучшая на свете.

Я отправила в рот ложку пудинга, хотя совершенно не была голодна.

– Вкусно!

Я поставила блюдечко на поднос, соображая, как лучше начать разговор. Но он сделал это за меня.

– Давно вы на социальной работе?

– Недавно, – призналась я, рассудив, что все равно должна казаться ему совсем необстрелянной. – Шарлотта как раз знакомила меня со своим контингентом, когда с ней случилось несчастье. – Я уже рассказала ему по телефону, как Шарлотта сломала ногу.

– Вот вы и убедились, что это нелегкий хлеб. – Он съел еще ложку пудинга и поставил свое блюдце на пианино.

– Так и есть, – сказала я. – Но я знаю, что она все время будет помогать мне советом. – Только на это и была вся моя надежда.

– Кстати, о Шарлотте. – Он потянулся, как будто мучился от боли в спине. – У нее был план заняться второй девчонкой Харт… Сделать то же, что раньше с ее сестрой.

А он не теряет времени на посторонние разговоры, подумала я и ответила:

– Теперь это моя ответственность. Миссис Веркмен только к этому приступила. Мне придется продолжать. Я здесь отчасти из-за этого. Мне потребуется ваше мнение. Ведь вы хорошо ее знаете. – Я достала из портфеля блокнот и положила его на колени, готовая записывать сведения об Айви, которые помогут мне в работе.

– Хотите, я нарисую вам картину? – предложил он.

Я заколебалась с занесенной над блокнотом рукой.

– Я не совсем понимаю…

– Я нарисую картину. Учтите, она будет несимпатичная. У вас хорошо с воображением?

Я неуверенно кивнула.

– Отлично! А картина такова… – Он нарисовал руками в воздухе раму и уставился внутрь ее. – Вот домик, где живут Харты, видите?

Я и впрямь увидела облезлый фасад и покосившееся крылечко.

– Начнем с Виноны Харт, – сказал он. – Я знаю мисс Винону всю мою жизнь. Она – мать моего дружка Перси Харта. – Он уронил руки. – Перси жил в том же самом домике – тогда это была настоящая лачуга арендаторов. А я жил здесь, в главном доме, но мы все равно дружили. Но вернемся к моей живописи. – Он опять вскинул руки. – Нынче у Виноны неважно со здоровьем. Раньше она была одной из лучших работниц на ферме, но те времена прошли.

Идем дальше. Мэри Элла. – Он закатил глаза, но я, глядя в центр невидимой рамы, увидела в двери дома Мэри Эллу, похожую на ангела. – Что сказать о Мэри Элле такого, чего бы вы не знали после минутного с ней знакомства? Хорошенькая, но слабоумная. Вы согласны?

Ему удалось меня ошеломить.

– Я… Я еще недостаточно ее знаю, чтобы вынести такой приговор. – Внутренний голос делал мне выговор за то, что я позволила ему так ее охарактеризовать. «Будь великодушной, – учили все книги, – никого не суди». Вдруг у него вылетело бы словечко «ниггер»? Вдруг он назвал бы так свою служанку? Неужели я усидела бы на месте? А ведь от меня требовалось именно это. «Встречайся со своими клиентами в их родной обстановке», – требовали книги.

– Почему вы так говорите? – спросила я.

– Господи боже мой! – Он опять уронил свою невидимую раму с картиной. – Достаточно поговорить с ней пять минут! Правда, вы не были знакомы с Вайолет, ее матерью. У Вайолет всегда были нелады с головой, а после смерти Перси она окончательно спятила. Чего только не вытворяла! Пока не прибежала ко мне в лавку и не порезала ножом щеку моей жене. После этого ее заперли в психушку.

– Какой ужас! – ахнула я.

– Но вернемся к моей картине. – Он опять поднял руки. – Лицом Мэри Элла пошла в мать, но с мозгами у нее беда. Шарлотта знала, что нет ничего хуже красивой идиотки. Они делают то, чего требует природа, тем более что при такой их внешности любому мужчине хочется помочь природе. Ну, вы меня понимаете…

Я кивнула, и он опустил руки.

– Поэтому после рождения малыша Уильяма Шарлотта устроила ей операцию. Мальчишка получился умственно отсталый. Вам это известно?

Я облизнула губы.

– По мнению миссис Веркмен, у него есть проблемы с развитием. – Я изъяснялась как идиотка. Всю ночь читала специальные книжки и разучилась говорить своими словами.

– То есть недоразвитый?

– Пока что я не знаю сущность его проблемы, – сказала я.

Он весело улыбнулся, и я подумала, что он видит меня насквозь, понимает мое смятение. Мне хотелось спросить, не считает ли он, что отец ребенка Мэри Эллы – Эли Джордан, но меня останавливало нежелание подсказывать ему эту мысль, если он сам до нее еще не дошел.

– Ничего, разберетесь, – сказал он. – Я ведь о чем толкую? Только о том, что у Мэри Эллы, ее сестренки и бабки и так забот полон рот. Девочки лишились обоих родителей… – Он покачал головой и отвернулся, чтобы положить себе еще пудинга. Я с удивлением заметила у него под очками слезы. Он съел ложку пудинга. Я сидела молча, давая ему время прийти в себя. – Миссис Веркмен говорила вам, что это произошло по моей вине? – спросил он. – Я про Перси. Их отца.

Я покрутила головой.

– Это случилось на моей земле. Из-за моего сломавшегося трактора. Он полол сорняки на холме, рядом с навесом, ковырял склон ковшом. Слез с трактора, чтобы вырвать что-то вручную, но отказали тормоза, трактор поехал, и Перси размозжило голову.

Я поневоле заморгала.

– Какой кошмар!

– Это произошло на глазах у девчонок. Они были еще совсем малы: Мэри Элла запомнила смерть отца, а Айви была малявкой, что только к лучшему, вы не находите? У их матери и раньше были не все дома, а потеряв Перси, она совсем тронулась. Так что можно сказать, что я отнял у них обоих родителей.

– По-моему, вы слишком строги к себе, – возразила я. Теперь я испытывала к нему симпатию и сочувствие.

– Ничего не могу с собой поделать, – сказал он. – Мы ведь не властны над своими чувствами. – Он откашлялся. – Лучше вернемся к Айви и к картине, которую я для вас рисую. Добавьте к этой невеселой картине еще одного младенца – и весь карточный домик развалится. Лучше этого не допускать. Думаю, чем скорее вы позаботитесь об Айви, тем будет лучше для них всех.

– Как я погляжу, вы к ним очень добры. К ним и к Джорданам.

– Ну, парни Джорданы вкалывают здесь на совесть. Даже Эвери старается. – Он улыбнулся, как будто этот паренек был ему особенно симпатичен. – Их предки и мои предки были вместе с незапамятных времен. Честно говоря, еще с эпохи рабства. Мой прапрадед дал им свободу, дом и землю, и они до сих пор здесь. Да, я хорошо обращаюсь со своими людьми. У нас общая история, это важно. Нынче людям бывает на это наплевать, и напрасно.

– Но ведь Харты не могут угнаться в работе за вами и Джорданами. – Мне стало тревожно. Если он их выгонит, то у меня появятся проблемы похуже одежды не того размера.

– Я их не выгоню, – сказал он, будто читая моя мысли. – Говорю же, если бы не я, им бы не было так худо.

– Знаете, – заговорила я, – мне понятно, почему Айви лучше сейчас не заводить детей, но лишать ее этой возможности навсегда, не зная, что ей готовит будущее…

– Я вам расскажу, что ей готовит будущее, – перебил он меня, опять поднимая руки. Я уже испугалась, что он снова примется за свои художества, но этого не произошло. – Она родит одного, другого, третьего, и все они будут сидеть на социалке – у таких девушек иначе не бывает. Она уже взялась за дело, дальше будет только хуже, дайте срок.

– Откуда вы знаете, что она… «взялась за дело»?

– Можете мне поверить, – сказал он. – Она уже ищет неприятностей.

– Я бы хотела с ней поговорить прямо сегодня, – сказала я. – Знаю, сейчас она скорее всего работает у вас. Вы не против?

– Чем скорее, тем лучше. – Он посмотрел на часы. – У вас есть час. Проведете с ней час – и увидите, что Шарлотта придумала для нее правильный план. Я оплачу ей этот час. Предупредите ее об этом, и она согласится с вами поговорить.

Довольная собой, я огибала поле табака, приближаясь к дому Джорданов. Я считала, что не оплошала на своем первом собеседовании. Гардинер не старался что-то утаить. По крайней мере, узнать его мнение не составило труда. Решить, насколько оно ценное, – это уж мое дело.

Я въехала во двор Джорданов, распугав кур, вышла из машины и открыла багажник. Покопавшись в тюках с одеждой, я наконец нашла те два, где лежала обувь, которая должна была подойти братьям Джорданам. Когда мы с Шарлоттой наткнулись на эту обувь в благотворительной куче, я решила, что она будет им велика, но она убедила меня, что это не так. Взяв эти тюки, я потащилась к дому. До крыльца я добралась вся потная. Вдруг откуда-то с лаем, скаля клыки, выскочила большая черная собака. Я вскрикнула от страха и выронила тюки. Один из них порвался, обувь вывалилась в пыль.

Молодой мужчина распахнул сетчатую дверь и крикнул: «Шэдоу, фу!» Я стояла обхватив руками плечи, и боялась шелохнуться. Другой мужчина, выбежавший из дома, отвесил собаке сильный пинок. Собака отступила всего на пару шагов, продолжая злобно рычать.

Из дома появился третий мужчина – сколько же их там набилось? Спустившись с крыльца, он кивнул мне, надел собаке на шею веревку и привязал ее к вбитому в землю колу.

– Вы кто? – спросил он, завязывая крепкий узел.

– Меня зовут миссис Форрестер, я…

– Замена миссис Веркмен? – догадался мужчина, пнувший собаку. Только сейчас до меня дошло, что он еще не мужчина, как и двое других. Просто они были по-взрослому крупные – Шарлотта не ошиблась с размером обуви; но теперь, когда я уже не ждала, что псина вцепится мне в ногу, я примерно угадала по лицам их возраст. На том, кто задал вопрос, были толстые очки. Эвери. Это его мне придется раз в неделю возить в Ридли, на уроки азбуки Брайля.

– Да, – сказала я, с облегчением опуская руки. – А ты – Эвери?

– Да, мэм. Это вы будете возить меня к учителю?

– Я. – Эвери был светлее своих братьев, с веснушчатым носом. Я вспомнила рассказ Шарлотты об их разных отцах.

– Вы привезли нам обувку? – Один из мужчин – то есть мальчиков – присел на корточки и принялся складывать разлетевшуюся обувь обратно в порвавшийся тюк.

– Да. Думаю, эта подойдет. – Я все еще дрожала, хотя псина была привязана надежно. Никогда еще я не чувствовала себя такой БЕЛОЙ, как сейчас, окруженная тремя здоровенными неграми. Эвери выглядел достаточно безо-бидным, тот, что подбирал обувь, – тоже, зато третий, привалившийся к крыльцу и сложивший на широкой груди мускулистые руки, враждебно щурил глаза. Но я все равно заметила их янтарный отблеск.

– Наверное, ты – Эли, – сказала я ему.

– Точно, – процедил он, не меняя позу.

– А я Дэвил, – раздалось с земли. Теперь мальчик, собравший обувь в тюк, сидя примерял одну пару. Мне хотелось сравнить его с ребенком, получившим рождественский подарок. Но внушительными бицепсами и широкой спиной он походил на Эли, и я поняла, что он день за днем проводит в тяжком труде.

– Меряйте, если хотите, – предложила я всем троим. – По словам твоей матери, – обратилась я к Эли, – ты уже вырос из своих башмаков. – Его пронзительный взгляд трудно было вынести. Казалось, он пытается заглянуть внутрь меня, и то, что он там видит, не производит на него сильного впечатления. Интересно, как он относился к Шарлотте?

– Что за шум? – донесся из-за сетчатой двери голос Литы Джордан, и я облегченно перевела дух. – Здравствуйте, миссис Форрест. – Она распахнула дверь и вышла на крыльцо. – Шэдоу вас напугал?

Я пропустила мимо ушей свою укороченную фамилию.

– Зато к вам не заберутся чужие, – сказала я.

– Это верно. Вижу, вы привезли обувь. Ты уже примерил, Эли? У тебя дела хуже всего.

– Нет времени, ма, – сказал он. – Пора возвращаться. – И он прошагал мимо меня, направляясь в поле. Я увидела голые пальцы, торчащие из разрезанных носов его башмаков. – Пошли! – позвал он братьев.

– Рада знакомству! – крикнула я им вслед.

Миссис Джордан спустилась по ступенькам, чтобы помочь мне собрать обувь, включая оставленную Дэвилом старую пару. Только сейчас я поняла, что он подобрал себе новую, и у меня потеплело на сердце. Хотя бы одно полезное дело за день!

– Этот пес… – Она указала на Шэдоу, спокойно лежавшего на земле. – Белых он недолюбливает, но никого еще не покусал. Только однажды набросился на белого, пришедшего клянчить у нас еду, опрокинул его на землю. И поделом! Белый старик, вообразивший, что мы в нашей халупе как сыр в масле катаемся, должно быть, не в своем уме.

– Я люблю собак, – заверила я ее. – Просто он появился из ниоткуда, вот я и перетрухнула.

Складывая в тюк башмаки, она посмотрела на меня.

– Какая вы неженка! – От этих ее слов я почувствовала себя пятилетней девочкой.

– Нет, что вы! – Я попыталась улыбнуться. Трудно было примириться с тем, что совсем недавно я ныряла на Гавайях, а теперь меня напугала безобидная собака и я вся дрожу – если быть до конца честной, то не столько из-за собаки, сколько из-за встречи с тремя незнакомыми цветными мужчинами внушительных габаритов.

– Шарлотта уже отпустила вас в свободное плавание? – спросила она.

– На прошлой неделе она сломала ногу, – объяснила я. – Какое-то время ей будет не до работы.

– Вот жалость! Передайте, что я желаю ей поскорее поправиться.

– Обязательно! – Я пошла за ней в дом. Стол в кухне был завален посудой и приборами.

– Извините за беспорядок, – сказала она, ставя на пол тюк. Я поступила так же со вторым тюком, который принесла сама. – Мальчики только что поели. Родни прикорнул. Скоро мы вернемся в сушильню. – Она указала на стул. – Садитесь.

Я послушалась.

– Должно быть, быстро растущих сыновей трудно прокормить, – начала я.

– Святая правда! – согласилась она, складывая грязные тарелки в таз. – Выпьете чаю?

Я опять вспомнила дворовые уборные, но жажда пересилила.

– Да, немного. – Шарлотта учила показывать цветным клиентам, что мы не брезгуем их стаканами и тарелками.

– Шарлотта… Миссис Веркмен – хорошая женщина! – сказала миссис Джордан, подавая мне холодный чай. – Вам будет нелегко за ней угнаться.

– Начинаю это понимать.

– Она долго боролась, пока добилась для меня этой операции. Вы тоже из борцов?

– Думаю, да, – ответила я. Мне хотелось так считать, но я понимала, что слово «неженка» не будет выходить у меня из головы весь день, а то и целую неделю.

– Со мной все оказалось непросто, – продолжила она, цокая языком.

– Почему?

– Она отправила меня на проверку. Это когда психолог проверяет, как много вы знаете. Если бы я знала, что должна разыграть тупицу, чтобы меня прооперировали, то отвечала бы на его вопросы совсем по-другому. Но когда вас проверяют, вы же стараетесь?

– А как же! – согласилась я с улыбкой.

– Ну а эта операция полагается полным дурам. Но я все равно ее добилась, и теперь у меня не болит голова, что я рожу еще. Вот это облегчение! У вас есть дети?

– Еще нет.

– Потом поймете. Двое – хорошо. Трое – тоже неплохо, только им уже маловато еды и уследить за ними труднее. Четверо – того хуже. А уж пятеро… – Она покачала головой. – Это плохо для всех: и для матери, и для деток. – Она отхлебнула чаю.

Я ухватилась за упомянутую ею цифру.

– У вас ведь есть пятый ребенок, дочь Шина? – Она кивнула. – Она живет на Севере?

– Пришлось ее отдать, – ответила она, глядя на свой стакан, а не на меня. – Она старшая, девятнадцать лет. Уже пять лет, как я ее спровадила. Шина ух как хороша! Потому и пришлось ее спровадить, иначе она кончила бы тем же, что я. – Она водила пальцем по краю стакана, а я сидела молча, не зная, что сказать. – У меня там родня: кузены с кузинами, родной брат. Они сами предложили ее забрать. Она молодец, поступила в колледж. – В ее тоне появилась гордость. – Получает стипендию – неполную, но все равно неплохо. Вот только я по ней скучаю. Ох, как скучаю!

– Могу себе представить! – сказала я.

– Мои тамошние кузены знай твердят: «Лита, чего ты застряла в этом паршивом графстве Грейс, когда здесь ты была бы свободным человеком? Ни тебе Ку-клукс-клана, ни законов Джима Кроу[6].

– А вы что?

Она подалась ко мне.

– Корни. У меня здесь глубокие корни. Здесь, в этой земле.

– Мистер Гардинер рассказывал, с каких давних пор живет здесь ваша семья.

– Вот-вот! Как же мне уехать? Никак не могу. Мой брат смог. Ему было до лампочки. А я не могу бросить родительские могилы. Они горбатились, а я, значит, упорхну? Нет, я остаюсь.

– Понимаю. – Я взялась за свою сумочку. – Послушайте, я кое-что для вас захватила, вдруг вам понравится? Можете, конечно, не брать, но я подумала… – Я достала и развернула сверток с четырьмя рамками из «Вулворт». – Я увидела фотографии ваших детей на стене и подумала: может, вы захотите вставить их в рамки?

Она уставилась на рамки, и я испугалась, что Шарлотта была права: вдруг надо было сначала спросить? Вдруг я, не понимая как, наношу ей оскорбление? Но она подняла на меня повлажневшие глаза.

– Очень мило с вашей стороны! Думаете, они подойдут?

– Думаю, да. Только я не видела фотографию Родни. Все равно захватила лишнюю рамку – вдруг у вас есть и его снимок?

– Есть, только другого размера. Сейчас проверим.

Она встала и повела меня в гостиную. Сняв со стены фотографию Эли, она аккуратно отделила от уголка клейкую ленту, а я тем временем приготовила рамку. Она положила фотографию на стекло. Размер подошел один в один. Женщина широко улыбнулась. Мы вместе вставили в рамки три другие фотографии. Потом она принесла фотографию Родни, сидящего где-то на ступеньках. Мы немного ее обрезали. Когда и эта фотография получила обрамление, я узнала ступеньки: они вели на террасу дома Гардинеров.

– Вечером скажу Эли их повесить. – Она улыбнулась. – А вы хорошая! Совсем не похожи на миссис Веркмен.

Я не знала, похвала это или осуждение, поэтому смолчала.

– Она умная и деловая, – объяснила она. – Знает, как делаются дела. А вы… – Она кивнула. – Вы настоящий человек.

16

Айви

Весь понедельник я нервничала, нанизывая на шесты табачные листья. Все ждала, что старший Гардинер скажет мне, что больше я у него не работаю, и потребует оставить в покое его сына. От волнения я работала быстрее обычного. Подавальщики еле за мной поспевали. Мне хотелось все делать на «отлично». И страсть как хотелось перекинуться словечком с Генри Алленом. Я до сих пор не знала, что с ним было в ночь пожара, после того как я убежала домой.

Время от времени я поглядывала на «Южную» сушильню, вернее, на то, что от нее осталось. Один раз я увидела какую-то женщину, идущую в нашу сторону. Я знай себе нанизывала листья, а сама вспоминала, где видела ее раньше. Да ведь это социальный работник, приезжавшая на прошлой неделе вместе с миссис Веркмен! Вдруг старший Гардинер рассказал ей обо мне и Генри Алене? Вдруг попросил ее убрать меня подальше, поступить со мной так же, как когда-то поступили с моей матерью?

– Ты что творишь? – сказала мне Дейзи, соседская девушка, подававшая мне листья, и указала на получившуюся у меня неправильную петлю: черенки листьев слишком высоко торчали над штырем.

– Прости. – Я переделала петлю, уставившись на свои пальцы и делая вид, что не замечаю приближающуюся женщину. Я знала, что ей нужна я.

Ясное дело, она подошла ко мне вплотную. На ногах у нее были светлые галоши поверх двухцветных кожаных туфель – такие носили некоторые ученицы моей школы.

– Здравствуй, Айви, – обратилась она ко мне. Я изобразила удивление.

– Привет. – Я опять стала смотреть на свои летающие пальцы. Мне хотелось сбежать, бросить работу и умчаться куда глаза глядят.

– Здравствуй, Мэри Элла, – сказала она моей сестре, подававшей листья соседней вязальщице. Мэри Элла посмотрела сквозь нее, как будто не увидела. Мне случалось завидовать сестре: ей сходила любая грубость.

Женщина обернулась ко мне.

– Мне нужно с тобой поговорить, Айви.

– Мне надо работать, – ответила я.

– Мистер Гардинер разрешил отвлечь тебя на час. Всего на час. Сказал, что это время он тебе оплатит.

Я не верила ни одному ее слову.

– Чего ради он станет платить мне за безделье?

– Потому что считает, что нам важно поговорить. Может кто-нибудь временно тебя заменить?

– Не хочу я никуда идти! – отрезала я, хватая очередную порцию листьев.

– Куда ты сама скажешь, туда мы и пойдем. Можешь отвести меня в свое любимое место.

– Я могу вязать за тебя, – вызвалась Дейзи.

– Мы не пойдем к вам в машину? – спросила я.

– Нет-нет, просто туда, где можно поговорить. Я хочу лучше с тобой познакомиться, только и всего.

Я подумала про ручей – свой излюбленный уголок. Но нет, он принадлежал нам с Генри Алленом. Да и идти туда было далековато.

– Хорошо, – согласилась я, отдала связку листьев Дейзи и пошла по тропинке с этой женщиной – никак не могла вспомнить, как ее зовут.

Она умела читать мысли.

– Знаю, в прошлый раз мы едва перебросились словечком, – начала она на ходу, – и ты наверняка не помнишь мое имя. Я миссис Форрестер. Ну и жарища! – Она стала обмахивать лицо ладонью. Здесь, посреди поля, на палящем солнце, можно было подохнуть от жары, но я потела не от этого. Проходя мимо остатков «Южной» сушильни, я не посмела даже глянуть на Генри Аленна.

– Когда это случилось? – Она показала на сушильню.

– Точно не знаю, – пробормотала я, глядя себе под ноги. У меня было ощущение, что все она знает, в том числе причину пожара, просто пытается обвести меня вокруг пальца.

– Ну, где твое любимое местечко? Где нам будет удобнее поболтать?

– Да нет у меня… Никакого любимого места для разговоров у меня нет. У нас тут не принято сидеть и болтать.

Она засмеялась, как от веселой шутки.

– Сегодня можно. У меня в машине лежит большой термос лимонада. Возьмем его и найдем тень.

Я увидела ее машину и представила, как она заталкивает в нее меня, открыв дверь, как будто чтобы взять термос, которого там может вообще не оказаться. Потом она отвезет меня туда, где держат взаперти мою мать. Это такое место, где томится множество людей. Я не сомневалась, что Гардинер способен такое устроить.

– Не надо мне лимонада! – заартачилась я. До машины оставалась всего пара шагов.

– Нет? – Она остановилась. – Ну, как хочешь. Куда ты меня отведешь?

Рядом было только одно тенистое местечко – под железным навесом рядом с пустой «Рождественской» сушильней. Я указала на нее пальцем, и мы молча направились туда. Я не знала, что сказать, потому что мне было невдомек, что ей известно, что нет.

– Отлично! – сказала она, подойдя к навесу. Она села на землю, прижавшись спиной к стене сушильни и сложив под юбкой ноги. Я тоже села – на некотором расстоянии, чтобы она не могла меня схватить.

– Миссис Веркмен сломала ногу, – заговорила она. – Мы собирались еще несколько раз навестить тебя и твою семью вдвоем, но теперь она надолго выбыла из строя, вот я и стараюсь сама знакомиться с людьми. Потому и захотела сегодня с тобой потолковать.

– С Нонни вы уже говорили?

– Нет, и вряд ли успею к вам сегодня. Пока что я беседую только с тобой.

– А с мистером Гардинером?

– С ним я уже поговорила.

– И что он сказал? – Мне нужно было знать, о чем была их беседа. Уж не о нас ли с Генри Алленом?

Она покачала головой.

– Немного. Что ваша семья живет в этом доме давным-давно. Что это очень старая история. Что в раннем детстве он и твой отец были лучшими друзьями.

Мое сердце билось уже не так часто.

– Да, наверное, – подтвердила я.

Она склонила голову набок, словно ей и вправду было очень любопытно.

– Что ты помнишь о своих отце и матери? Знаю, ты была совсем маленькой – всего пять лет, правильно? – когда вы… когда умер твой папа. Ты его помнишь?

Этого вопроса мне никто никогда не задавал. Я сама иногда спрашивала Нонни про отца, но она всегда отвечала, что его больше нет и нечего это обсуждать, а у самой в глазах появлялись слезы. Я вспоминала, что он не только мой отец, но и ее сын; разговор о нем причинял ей острую боль. Я старалась поменьше приставать к ней с расспросами. Мэри Элла сказала, что видела, как все случилось и как его душа улетела в небо, словно ангел; сказать так – все равно что не сказать вообще ничего.

Я так долго молчала, что миссис Форрестер наклонилась ко мне.

– Извини, – сказала она. – Наверное, это тяжелая тема?

– Нет, – ответила я. – Просто я об этом никогда не говорю. Трудно сообразить, что сказать.

– Ты хоть немного помнишь его?

Недавно моего отца упоминал Генри Аллен.

– Он водил нас на луг и играл с нами в мяч.

– Правда? С тобой и с Мэри Эллой?

– Со всеми: со мной, Мэри Эллой, Генри Алленом – это сын мистера Гардинера, а еще с Эли, Дэвилом, Эвери, Шиной. Там были дети… соседские. Уже не помню кто. Много детей. Кажется, все они его любили, потому что он любил играть не меньше нашего. – Описывая так отца, я им гордилась. Я могла его представить. Видела, как он бросает мяч, как вращает нас по очереди, держа за руки, пока у ребенка не начинает кружиться голова; но просьбам «покрутить еще» все равно не было конца. Я вспомнила, как однажды он выпорол Мэри Эллу, разбившую в нашем доме окно, но меня он никогда пальцем не трогал. – В дождь он играл с нами в карты в доме или на террасе. – Я впервые вспомнила, как сидела с ним на полу террасы, сухая и счастливая, и слушала, как по крыше барабанит дождик, которому до нас не добраться. У меня перехватило дыхание, я больше не могла говорить. Я опустила глаза, чтобы она не заметила мое состояние.

– Тяжело думать о потере любимого человека, – сказала она. – Вижу, ты по-настоящему его любила.

Я вытерла тыльной стороной ладони глаза.

– Что толку такое вспоминать? Нонни всегда так говорит. Наверное, она права. – Я посмотрела на нее. – Какой в этом толк?

– Думаю, когда мы теряем людей, то наш долг – вспоминать их. Особенно хорошее.

Я целую минуту обдумывала ее слова. Они мне понравились. Никому не хочется, чтобы его забыли.

– Моя мама… Ее все равно что не было вообще. Она всегда была хворая. А потом такого натворила, что ее забрали и увезли. Навсегда. Вы слыхали о поступке нашей матери?

– Расскажи, – попросила она.

Я решила, что это будет неправильно.

– Вы сами сказали, что о человеке надо стараться вспоминать хорошо. А что делать, когда ничего хорошего о нем не помнишь?

Она отвернулась, как будто сама не знала ответа.

– У тебя не осталось хороших воспоминаний о матери? – спросила она.

Я долго думала.

– Ничего не припомню.

– Прости, – сказала она, и я опять чуть не разревелась.

– Могу рассказать, что она сделала. Очень плохую вещь. Знаете миссис Гардинер, жену мистера Гардинера? Она работает в лавке. Моя мать пришла туда с нашим кухонным ножом, подошла к миссис Гардинер и порезала ей щеку. Прямо распорола. Вот почему ее увезли. По-моему, это настоящий позор.

– Ты знаешь, что такое «психическое заболевание», Айви?

– Чокнутая?

– Чокнутая – нехорошее слово. Как будто мы осуждаем человека за его психическое заболевание. У твоей матери было психическое заболевание. Она ничего не могла с этим поделать – вот как ты ничего не можешь поделать с тем, что у тебя голубые глаза. Но психическое заболевание делало ее опасной, поэтому пришлось ее увезти, чтобы она больше ни на кого не нападала. Ее поместили в место, где о ней могут позаботиться.

– Нам не разрешают ее навещать.

– А тебе хотелось бы?

Я покачала головой. Я боялась своей матери. Боялась того, что сама испытаю с ней рядом.

– Я ее не знаю. Это, наверное, ужасно – не хотеть видеть родную мать?

Она уставилась на табачное поле перед нами, на «Зеленую» сушильню вдалеке.

– Чувства не бывают правильными и неправильными, – проговорила она немного погодя. – Они просто есть.

Я стала думать о своей любви к Генри Аллену. В ней не было ничего неправильного, как бы к ней ни относился Гардинер-старший.

– Я знаю, что произошло с Уильямом, – сказала она. – Мэри Элла не тем кремом его помазала.

– Она его чуть не убила!

– Убить – это вряд ли. Но бедняжке было очень больно.

– Ему до сих пор больно. Ей стыдно, но это ничего не меняет. Медсестре Энн придется часто к нам приезжать и осматривать малыша Уильяма. Его и Нонни – она неправильно меряет свой сахар.

– Значит, ты хочешь, чтобы медсестра чаще навещала Нонни и Уильяма?

– Да, но не меня! – спохватилась я. Не хватало, чтобы Энн продолжила мучить меня стыдными разговорами!

– Почему не тебя?

От смущения я не могла на нее смотреть. Я уставилась на «Зеленую» сушильню. Работников не было видно.

– Она мне кое-что привезла. Это чтобы… Ну, когда ты с парнем. – Я чертила пальцем кружочки на земле и смотрела на них, а не на нее. – Мэри Элла – вот кому это нужно. Она даже немного у меня стащила, так что разговаривать надо с ней. Не знаю, почему она взялась за меня, а не за Мэри Эллу.

– Кто дружок Мэри Эллы? – спросила она.

– Кто ей НЕ дружок? – фыркнула я. – Вы ее видели. За ней все бегают. Все парни на много миль вокруг. Она как помойная кошка на охоте, все они это знают.

– Ты ладишь с Мэри Эллой?

– А как же! Она ведь мне сестра. – Можно подумать, это что-то объясняло! – Раньше мне хотелось быть как она. Красоткой. Но если за красоту расплачиваешься глупостью, то мне этого не надо. – Я взглянула на нее. – Я за нее беспокоюсь. Она себе не хозяйка. Вы ведь и с ней будете говорить?

– Может быть.

– Она ничего не ответит. Она как книжка с замочком и ключиком.

– Вроде дневника?

– Вроде того. Я никогда их не видала.

– Айви… – Она облизнула губы. – Ты тоже очень красивая.

– Какое там! – Я улыбнулась, зная, что покраснела как дура.

– Да, красивая. Но не как Мэри Элла. Таких, как она, совсем мало. Но у тебя собственная красота, и, я уверена, она привлекает мальчишек. У тебя есть дружок?

Гардинер все ей разболтал? Она думала, наверное, что я все ей выложу, забыв, что надо позаботиться о Генри Аллене. Не на ту напала!

– Нет, – ответила я.

Она нервно сцепила пальцы.

– Я хочу сделать так, чтобы ты закончила школу. Чтобы не должна была ее бросить, родив ребенка, как Мэри Элла.

– Не будет у меня никакого ребенка, – сказала я. – Об этом можете не беспокоиться.

Она кивнула.

– Это хорошо. Я почему заволновалась? Соседи говорят, что ты куда-то бегаешь по ночам…

– Кто говорит? – На кого она намекает: на миссис Гардинер, на пожар или на еще что-то?

– Это неважно. Для меня важно, чтобы тебе ничего не грозило. Чтобы ты… не попала в беду.

– Со мной все в порядке, – упрямо повторила я. – Говорю вам, лучше побеспокойтесь о моей сестрице. И медсестре Энн можете сказать то же самое.

– Ладно, – сказала она и поменяла ноги. – Что конкретно вам сейчас нужно? Твоей семье?

– Конкретно?.. – О чем это она? Что за нелепое словечко?

– Я про вещи. Одежда, мебель?

– Оконный вентилятор! – вспомнила я. Второе лето я не могла его допроситься!

Миссис Форрестер улыбнулась.

– Не знаю, возможно ли это, – сказала она. – Шарлотта – миссис Веркмен – кажется, считала, что нет, но я попробую, даю слово.

– Спасибо.

– Ты огорчена, что вместо миссис Веркмен теперь буду я? – спросила она.

«Еще как!» – подумала я, но вслух сказала:

– Она была прямо фокусница. Мы говорили ей, что нам нужно, и она все привозила… кроме вентилятора. – Я ставила точечки вокруг своего круга на земле. – Она догадалась, что у Нонни проблемы с сахаром, прежде чем кто-то еще это заподозрил. Она даже узнала, что Мэри Элле надо вырезать аппендикс, когда той еще не стало плохо. Если воспаленный аппендикс лопнет, можно помереть, так что миссис Веркмен, можно сказать, спасла Мэри Элле жизнь.

– Вам будет ее не хватать, – сказала она.

Я кивнула, хотя вдруг сообразила, что миссис Веркмен никогда вот так не сидела со мной в теньке и не задавала вопросов, как взрослой. Можно было подумать, что этой, новенькой, важны мои ответы!

И про отца она никогда меня не расспрашивала.

17

Джейн

Когда Шарлотта возила меня по графству Грейс, я была не очень внимательна, поэтому не должна была удивляться, когда, уехав с фермы Гардинера, уперлась в развилку дороги. Сообразить, куда сворачивать, я все равно не могла, поэтому повернула наугад, влево. Из головы у меня не выходила Айви. Беседа с ней оставила у меня странное чувство. Я слишком поторопилась с вопросами о ее отце. Это чувствительная тема, где моя деликатность? Я ее огорчила, хотя совершенно не собиралась. Зато уловила момент, когда она решила, что я заслуживаю ее доверия. Трудно было не почувствовать, что она стала мне доверять. Она оказалась умнее, чем я думала. IQ всего 80? Скорее всего, это ошибка. Я жалела, что она страдает эпилепсией. Насколько это ужасно – материнство эпилептички? Некоторые из них все равно становятся матерями. К тому же припадки у нее, похоже, прекратились. Конечно, ее дети, вероятно, сядут на пособие, как она сама, но я не желала становиться той, кто лишит ее возможности завести семью.

Я подъехала к новой развилке, еще более незнакомой, чем предыдущая. Здесь я свернула вправо и тут же заблудилась, угодив в лес – такой густой, что даже неба не было видно. Мне вспомнился единственный случай, когда вся наша семья выехала на природу. Мне было двенадцать лет, Терезе, следовательно, десять. Мы с ней удрали от родителей, заблудились в лесу и в считаные секунды перестали ориентироваться. Помнится, я держала Терезу за руку и храбрилась, изображая надежную старшую сестру, чтобы младшая не испугалась, хотя сама была близка к панике. Каждый шаг мы делали вслепую, не зная, приближаемся ли к родителям, или забредаем все дальше в чащу. Наконец мы остановились и стали их звать. Прошло довольно много времени – нам оно показалось вечностью, – прежде чем они нас нашли.

Похожая паника охватила меня и теперь: я вдруг сообразила, что уже минут двадцать не видела ни одной машины. Я проехала по узкой дороге еще милю-две, потом решила ехать обратно. Я развернулась, но тут почему-то сплошняком пошли развилки и повороты, я всякий раз действовала наугад и через полмили решила, что мои догадки были неверны. Наконец я остановилась и сверилась с картой. Увы, той узкой дороги, на которой я очутилась, на моей мятой бумажке не оказалось. Мы с Робертом договорились встретиться в его офисе в шесть вечера и пойти поужинать, и я уже сомневалась, что успею и что вообще выберусь когда-нибудь из этих зарослей.

Далеко впереди я увидела выходивших из лесу мужчину и собаку. Зеленая куртка мужчины почти сливалась с листвой. Я нажала на газ и поехала в ту сторону. Услышав, что его догоняет машина, он оглянулся через плечо. Лицо у него было обветренное и морщинистое, он был вооружен дробовиком.

Я подъехала к нему, потянулась к стеклу пассажирской двери и опустила его.

– Простите, я ищу дорогу на Ридли.

– Далеко же вы заехали!

– Можете показать направление?

Он перечислил повороты, которые мне нужно было сделать. Я поблагодарила его и поехала, решив в этот раз быть внимательнее. Трогаясь с места, я посмотрела на него в зеркало заднего вида: он удрученно качал головой – видимо, полагал, что такой девушке, как я, нечего колесить по проселкам графства Грейс.

Каким-то чудом я успела к офису Роберта без пяти шесть. Остановившись у тротуара, я залюбовалась белой табличкой на кирпичном домике: «РОБЕРТ ФОРРЕСТЕР, доктор мед. н., ПЕДИАТР». Раньше я надеялась, что успею побывать дома и переодеться, но еще в пути рассталась с этой надеждой. Грубые туфли я сменила на черные «лодочки», которые держала в машине, но осталась в тех же блузке и юбке, в которых провела весь день. Я знала, что выгляжу неопрятной и пропыленной, особенно после сидения с Айви у сарая.

В приемной меня приветствовала Сандра, секретарь Роберта.

– Доктор уже собирается, – сообщила она. – Хотите присесть?

Приемная была разноцветная: небесно-голубые стены, ярко-зеленый ковер, стулья всех цветов радуги. Я села на оранжевый. У меня было ощущение, что Сандра подглядывает за мной краем глаза – видимо, ее привело в ужас мое намерение идти ужинать в таком виде, как будто я весь день работала в поле.

Дверь в смотровой кабинет открылась, Роберт вывел в коридор маленькую девочку и женщину. У девочки были красные щеки, как будто она только что плакала; Роберт опустился перед ней на корточки и что-то сказал, заставив ее кивать и смеяться. Он потрепал ее по плечу, и я почувствовала прилив любви. Какой он чудесный со своими пациентами! Наступит время, когда он будет таким же чудесным с собственными детьми. Выпрямившись, он увидел меня, кивнул, улыбнулся и скрылся в кабинете. Я дождалась, пока мать с девочкой ушли, потом вошла к нему в кабинет и закрыла за собой дверь.

Он что-то писал за столом и указал мне на кресло.

– Обожаю наблюдать за тобой, когда ты с пациентами! – сказала я, садясь. – Ты с ними такой добрый! Ты так чудесно обращаешься с детьми.

– Девочка, которую ты видела, вряд ли с тобой согласилась бы, – возразил он с улыбкой, не отрываясь от писанины. – Мне пришлось сделать ей укол, она очень расстроилась. – Он закрыл папку и откинулся в кресле. С его лица сошла улыбка. – Ты не одета для ужина.

– Не успела заехать домой и переодеться, – сказала я. – Извини.

– Я думал, ты сегодня рано закончишь. Ты говорила, что у тебя будет время побывать дома и освежиться.

Это было сказано таким тоном, что мне почудилось, что от меня несет потом. Возможно, так оно и было. Я дотронулась до волос в надежде, что хотя бы их успела привести в порядок.

– По дороге домой я заблудилась, – сказала я. – Кажется, я познакомилась со всеми дорогами графства Грейс.

Он приподнял брови.

– Мне не нравится, что ты одна колесишь по незнакомым местам.

– Ничего страшного. В конце концов мне попался охотник, я спросила его, как выехать к Ридли, и…

– Охотника? С ружьем?

– Ну, охотники обычно вооружены. – Я улыбнулась, но он остался серьезным и удрученно покачал головой.

– Ты просто сумасшедшая! – Год назад эти слова прозвучали бы, как комплимент. Но теперь, когда я стала его женой, слово «сумасшедшая» звучало уже неласково.

– В конце концов я выбралась на правильную дорогу, но было уже поздно. Прости, что я не принарядилась, но…

– Ты прекрасно выглядишь, – сказал он. – Как всегда. Просто… Я надеялся, что мы пойдем ужинать в «Сити Клаб», а теперь придется довольствоваться «Куперс Барбекю».

– Извини, – повторила я. – Может, я сама тебя куда-нибудь приглашу? Я зарабатываю деньги и могу…

– Нам не нужны твои деньги, Джейн. – Он нахмурился и встал. – Не надо так меня оскорблять, хорошо?

– Извини. – Я просила прощения уже в третий или в четвертый раз. – Не думала, что приглашение на ужин равносильно оскорблению.

– Пошли. – Он приобнял меня за плечи. Мне оставалось надеяться, что Сандра сочтет нас счастливой парой, хотя я в этот момент счастливой себя не чувствовала.

– До бала в загородном клубе остается меньше двух недель, – напомнил он мне за кукурузными оладьями в отдельной кабинке в «Куперс». – Ты успеешь купить себе платье и сделать прическу?

Я улыбнулась, радуясь, что буря между нами миновала.

– Вижу, ты ждешь не дождешься этого события, – сказала я. Дня не проходило, чтобы он не вспомнил про предстоящий бал.

– Для меня это первая возможность похвастаться новобрачной, – сказал он.

– Какой ты милый! – сказала я. – На следующей неделе у нас с мамой запланирован забег по магазинам. Заодно сделаю себе прическу. Даю слово! – Я знала, что мне сильно повезло: мужу были небезразличны мои наряды и прическа. Большинство не обращает на это внимания. – Как мне больше идет: с распущенными волосами или с поднятыми наверх?

– Наверх, – уверенно ответил он. – Так еще сексуальнее. – Он потянулся ко мне и погладил меня по голове. – У тебя красивые волосы.

– Даже после напряженного рабочего дня?

– Даже, – подтвердил он.

Официантка поставила перед нами тарелки. Роберт взял бутылочку соуса с барбекю и стал поливать им свою свинину.

– Так чем ты сегодня занималась? С тобой ведь уже не было начальницы?

– Все было хорошо, – ответила я, пробуя сладкий холодный чай. – Даже очень! Сначала мне было не по себе в одиночестве, но потом понравилось. Я отвезла одежду одной семье. Обувь для мальчишек. – Я подумала, что он представил себе маленьких мальчиков, а не трех здоровенных цветных парней, сперва нагнавших на меня страху. Что ж, пускай… – Я хорошо потолковала с их матерью. Перед этим встречалась с владельцем фермы, чтобы начать готовить досье одной подопечной для евгенической программы. Он мне помог. – Я поднесла ко рту вилку с салатом. – А потом была встреча с той самой подопечной.

– Что-то не так?

Вилка замерла в воздухе.

– Ты о чем?

– Когда ты сказала «подопечная», на твое личико легла скорбная тень.

– Правда? – Я положила вилку, тронутая его неравнодушием к моим переживаниям. – Ну… – Я наморщила нос. – Кажется, эта история начинает вызывать у меня сомнения.

– Что именно?

– Все сразу. Помнишь, я рассказывала, как Шарлотта устроила стерилизацию семнадцатилетней девушке?

– Помню. Теперь тебе предстоит заняться тем же с ее сестрой. Речь же о ней?

– Именно. Они такие бедные, Роберт! Девочке всего пятнадцать лет, а она уже глава семьи. Так мне, во всяком случае, кажется. Все лежит на ее плечах. Ее бабушка – маргинал. Сестра…

– МАРГИНАЛ? – Он приподнял брови и улыбнулся уголком рта.

– Ну вот, я уже набралась жаргонных словечек! – сказала я со смехом. Я была счастлива, что это слово слетело с моего языка само собой. – В общем, не семья, а одна сплошная проблема. – Я откусила кусочек острого мяса, вспоминая, как Айви назвала Шарлотту волшебницей за то, что та знала о необходимости удалить Мэри Элле аппендикс. От одной мысли об этом обмане у меня пропал аппетит, и я опять опустила вилку. Мне не хотелось рассказывать об этом Роберту. Он бы сказал, что это неэтично, и мне пришлось бы защищать Шарлотту и все наше управление, а разве я смогу их защитить? Я не располагала всеми фактами. – У маленького сына старшей сестры сыпь и зуд, и мамаша по ошибке намазала его мазью, которую бабка употребляет от артрита.

– Ты шутишь! – У него отвисла челюсть. – Бедный ребенок!

– Возможно, его придется вообще забрать из семьи, – продолжила я. – С другой стороны, все они души в нем не чают. Мне этого ужас как не хочется.

– Да, но на первом месте стоят интересы ребенка. Джейн. В следующий раз возможна ошибка пострашнее.

– Знаю.

Он подлил себе еще соуса.

– Похоже, в этой семейке хорошо бы кастрировать всех, – сказал он. У меня создалось впечатление, что он не шутит.

– Понимаю, в некоторых ситуациях от евгенической программы бывает много пользы, но в случае этой девочки я так не думаю. – Я гоняла по своей тарелке салатный лист. – Я ставлю на ее место себя. Не хотелось бы мне, чтобы кто-то так распоряжался моей жизнью!

Он поставил соус на стол.

– Как ты можешь такое говорить? Ты-то живешь в Хейс-Бартон, а она – у черта на куличках, с тронутой мамашей, сестрой-идиоткой и братишкой…

– С бабушкой. С племянником, а не с братом. У ее сестры двухлетний…

– Это неважно, Джейн. Сравнивая свои обстоятельства с их, ты оскорбляешь меня. Я стараюсь обеспечить нам хорошую жизнь. У нас прекрасный дом и все удобства, каких только можно пожелать. Как ты умудряешься сравнивать себя с ними?

– Прости, если ты понял мои слова так, что я не ценю твои усилия. – Я опустила руки на колени и стиснула их. – Я люблю наш дом и все остальное, но речь не об этом, а о… – Как заставить его понять? – Она очень-очень бедная. Между нами нет ничего общего. Но она – человек. Все, с кем я работаю, – тоже люди. Такие же, как я.

– Нет, не как ты.

Я начинала сердиться.

– Да, как я. И как ты. Они люди, мы тоже. Все мы люди. Мне неважно, сколько у них или у нас денег, какого цвета у них кожа, что у них с умственными способностями. Когда я говорю, что сравниваю себя с ней, это значит, что я вижу девушку-подростка с сестрой, которую она любит, о которой заботится, вижу, как она пытается понять саму себя, свои желания и…

– Послушай, Джейн. – Его голос был гораздо тише и спокойнее моего; я поняла, что раскричалась. – Все это никуда не годится. Ты не годишься для этой работы. Не веришь мне – поговори со своей начальницей или кто там сейчас у вас главный. Они скажут то же самое, что говорю я: что ты принимаешь этих людей слишком близко к сердцу. – У него побагровели щеки. Таким я его еще не видела. – Ты слишком добрая, поэтому слишком остро реагируешь на их проблемы. Это нехорошо для тебя, нехорошо для НАС.

– Нет, это ты послушай, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же разумно, как его. – Это был мой первый самостоятельный день, и, возможно, меня занесло. Дальше все пойдет как по маслу.

– Нет ни единой внятной причины, зачем тебе этим заниматься.

– Все будет хорошо, – повторила я. Впредь я не стану делиться с ним происходящим у меня на работе: это небезопасно и огорчает нас обоих. – Давай сменим тему.

– Хорошая мысль, – сказал он.

Но нам обоим больше нечего было сказать, и мы доедали барбекю молча.

18

Айви

Я знала, что значит «играть с огнем», знала, что мы с Генри Алленом занимаемся именно этим. Без десяти девять я уже ждала его у ручья, комкая в ладони записку, которую он мне оставил утром. «Они едут на церковный ужин, – написал он. – У ручья в девять». Я прибежала с чувством, что мы с ним рискуем всем ради того, чтобы быть вместе. Всю прошлую неделю мы не смели даже смотреть друг на друга. Я боялась, что больше этого не вынесу, поэтому, увидев белый клочок бумаги под заборным столбиком, чуть не подпрыгнула от радости.

Я бросила в ручей щепку, но из-за темноты не увидела, упала ли она в воду.

– АЙВИ. – Он произнес мое имя еле слышным шепотом, но я оглянулась и увидела его на тропе: он светил себе под ноги фонариком. Я бросилась к нему, повисла у него на шее, всего расцеловала. Он засмеялся и выронил одеяло, приемник и фонарь.

– Я тоже по тебе соскучился. – Сказав это, он впился мне в губы долгим поцелуем – таким же, как в первый раз в табакосушильне, когда все началось.

Я выскользнула из его объятий.

– Давай не торопиться, – сказала я, нагибаясь за одеялом. – Хочу, чтобы сначала ты мне все рассказал. – С его помощью я расстелила одеяло на мшистой земле над ручьем. – Как тебя наказали? Что сказали?

Он поднял фонарь и приемник.

– Начнем с главного. Видишь этот приемник?

Это был как будто тот же приемник, с которым он приходил на каждое наше свидание.

– Вижу, и что?

– Он твой.

У меня перехватило дыхание.

– Честно?

– Честно. Я купил его для тебя вчера. Я ездил с матерью в Ридли. Пришлось от нее сбежать, чтобы это сделать.

Я взяла приемник так осторожно, словно он был стеклянный.

– Ты лучше всех! – Я поцеловала его. – Я тебя люблю, Генри Аллен Гардинер.

– Поймай какую-нибудь станцию, – попросил он, садясь на одеяло. Я подсела к нему.

– Покажи как.

Я посветила фонарем на шкалу. Он настроился на волну, которую всегда ловил на своем приемнике, – WKIX[7]. На ней звучали «Шестнадцать свечей». В том месте, где поется о «юной королеве», Генри Аллен стал подпевать. Голос у него был не очень, и я расхохоталась от души. Год, наверное, я так не смеялась.

– Не верится, что он мой, – сказала я, забирая у него приемник. – У меня еще никогда не было ничего подобного.

– Ты достойна самого лучшего, – сказал он.

Я уставилась на него, жалея, что темнота мешает его разглядеть.

– Как тебя наказали? – опять спросила я. – Что сказали?

– Давай ляжем. Я все тебе расскажу.

Я поставила приемник на одеяло рядом с собой. Мы легли на спину и стали любоваться несчетными звездами, которые Господь рассыпал по черному небу. Верхушки деревьев образовывали раму для этой бесподобной картины. Генри Аллен держал меня за руку, и впервые за неделю, прошедшую после ужасных событий, я почувствовала покой.

– Тебе попало? – спросил он. – Не знаю, нажаловались ли они твоей бабке.

– Еще бы! Она набросилась на меня с клюкой.

– О, нет!

– Было не очень больно. Я лежала в постели, она била меня через одеяло, на мне была зимняя сорочка, и потом она не очень сильная.

Я знала, что он представлял меня, когда мое тело облепила мокрая сорочка. Он, конечно, не впервые видел меня голой, но мне все равно не хотелось напоминать ему ту картину, ведь тогда рядом была его мамаша. Сама я тоже не хотела это вспоминать.

– Почему ты была в зимней сорочке? – спросил он.

– Так вышло, – ответила я. – Повезло, было не так больно. Потом она разоралась, обозвала меня «швалью» и…

– Ты не шваль, – сказал он.

– Еще она сказала, что твои родители больше не повезут меня в церковь.

– Не повезут, – подтвердил он.

– Они ведь тоже считают меня швалью, правда? – спросила я. – Теперь они смотреть на меня не захотят.

Он долго молчал, и я поняла, что это правда.

– Мне неважно, что они считают. Мне лучше знать.

– Не хотелось бы мне теперь столкнуться с твоим отцом.

– Да, он злится. Мама и того хуже.

– Отец тебя выпорол?

– Да, своим ремнем. Такого не бывало с двенадцати лет. Я стоял и терпел, ждал, когда это кончится. Главное наказание – сам пожар. Столько месяцев труда – и все сгорело на глазах. Сушильня была застрахована, табак тоже, но все равно…

– Что значит «застрахована»?

– Отец получит возмещение, но сам урожай стоил бы больше.

– Ужас! Ужасно это все. Мы тоже.

– Ты не виновата. – Он говорил совсем тихо, давая понять, как ему от всего этого плохо.

– В понедельник ко мне приезжала новый социальный работник, – сказала я. – Я была уверена, что она меня увезет. Она пришла к сушильне и…

– Я ее видел, только не знал, кто это. Ты ушла с ней.

– Я думала, она посадит меня под замок, как мою маму.

– Я тоже этого боялся. Думал, вдруг мой отец позвонил в психбольницу, чтобы тебя туда засунули. Я так обрадовался, когда снова тебя увидел!

Я улыбнулась, глядя в небо. Значит, он наблюдал за мной из «Южной» сушильни.

– Она мне понравилась, – сказала я. – Она хорошая. Мне показалось, что с ней можно говорить обо всем на свете.

– Ты не рассказала ей о нас? – спросил он так взволнованно, что я пихнула его локтем.

– Еще чего! Я боялась, что она узнала про нас от твоего отца, но нет, не похоже. Твои родители теперь знают, так что какая разница?

– Смотри, никому не проболтайся! Я обещал родителям больше с тобой не встречаться, иначе одного из нас куда-нибудь отошлют.

– Как это?

– Пока не знаю. Может, выселят твою семью, а может, отправят меня к дяде в Джексонвилл.

Нет, Генри Аллена никуда не отправят: слишком он нужен на ферме. Значит, примутся за нашу семью: от нас больше мороки, чем проку.

Мы стали молча любоваться звездами. По радио передавали песенку «Почему я должен быть влюбленным подростком?» – то, что надо, хотя слова нам не совсем подходили. Я бы могла пролежать так всю ночь, но знала, что всю ночь нам вместе не провести. Немного погодя я привстала на локте и поцеловала его, он ответил, а потом отстранился.

– Сегодня я этого не хочу, – сказал он.

– Ты сможешь не выходить, – сказала я. – Медсестра дала мне средство от детей.

– Что?!

– Специальный медицинский гель. Я намазала им внутри, и ты сможешь из меня не выходить. – Получив утром его записку, я решила испробовать противозачаточный гель. Чтобы его ввести, пришлось повозиться и выпачкаться, но я подумала, что оно того стоит, если Генри Аллену можно будет не волноваться о том, чтобы вовремя из меня выйти.

– Звучит занятно, – сказал он.

Разглядеть его я не могла, но слух подсказывал, что он улыбается. Я опять его поцеловала.

– Я серьезно, – сказал он. – Сегодня я не хочу.

– Почему?

Он ответил не сразу, и я от ожидания извелась.

– Даже не знаю, – проговорил он наконец. – Просто после пожара и всего остального я… Я хочу быть уверенным, что ты знаешь, что для меня важно не только это.

– Знаю, дурачок, – ответила я, успокоенная тем, что его волнует только это. – Для меня тоже.

– Мне было нужно, чтобы ты это знала, – сказал он и начал меня целовать. Теперь я знала, что все будет хорошо, и могла больше не беспокоиться.

19

Джейн

Напрасно я переживала, смогу ли разговаривать с Эвери Джорданом, когда буду раз в неделю возить его в Ридли на уроки азбуки Брайля. Он оказался разговорчивым. На поездку до Ридли у нас ушло пятнадцать минут, потом еще пять на поиски школы для цветных, где нас ждал учитель. За это время я произнесла слов десять, зато он все десять тысяч. Так мне, по крайней мере, показалось. Он был милым и смешным, хотя смешить меня не собирался, и безо всякого стеснения рассказывал, каково это – иметь такую глазную болезнь.

– Все равно что смотреть в длинную трубу. – Сидя рядом со мной, он попытался составить из кулаков трубу перед моим глазом.

– Эвери! – Смеясь, я мягко убрала его руки. – Я не могу вести машину вслепую!

– А я не вижу ничего вокруг трубы, – продолжил он как ни в чем не бывало. – Зато отлично вижу то, что у нее в конце. – Стало понятно, зачем он по дороге в школу непрестанно крутил головой: он же видел только изображение в трубе.

Он поведал мне все, что только мог, о своих братьях, причем не выбирая выражений. Слушать его было все равно что вдыхать свежий воздух. Все привыкли обходить чувствительные темы на цыпочках, а Эвери рубил сплеча.

– У Дэвила есть подружка в школе и еще одна летняя, – откровенничал он. – Летняя не знает о школьной, школьная о летней, а сам он иногда их путает – называет одну именем другой и так далее. Он старается их запомнить и придумал, как их различать. Школьную звать Зандра, и у нее здоровенный зад – так он и запоминает. Зандра и задница, ловко?

Я с улыбкой одобрила находчивость Дэвила.

– А с летней что?

– У этой огромная… – Он поднял руки, и я не сомневалась, что речь пойдет о груди, но он неожиданно постучал себя по передним зубам. – Дыра между зубами!

Я покосилась на него, с трудом сдерживая смех.

– Как это помогает ему запомнить ее имя?

– А никак!

Я все-таки не вытерпела и прыснула. Я быстро привыкала к своеобразной манере Эвери вести беседу.

– А у Эли подружка есть? – спросила я его, вспомнив подозрения Шарлотты насчет отца малыша Уильяма.

– Нет, мэм, – ответил он, энергично мотая головой. – Эли с девчонками завязал. Все время об этом твердит. Говорит, от них одни беды.

– А у тебя? – Мы стояли на светофоре, школа была уже близко, и я посмотрела на него.

Он ухмыльнулся, как ребенок, не желающий раскрывать свою тайну, и покраснел – при его светлой коже это нетрудно было заметить. Мне нравились веснушки у него на носу, очки увеличивали его глаза. Чудесный паренек! Мне так хотелось прикосновением волшебной палочки вылечить ему глаза! Он смотрел прямо перед собой и не мог видеть выражение любопытства у меня на лице.

– Ну? – поторопила я его. Меня умиляла его детская хитрость.

– Нет, мэм, – ответил он. – Вернее, есть, но придуманная, ненастоящая.

– Понятно. – Я поверила ему и была рада. Будь у него подружка, медсестра Энн или еще кто-нибудь решил бы, что его тоже пора стерилизовать. Я решила больше не задавать ему этого вопроса.

Пока Эвери находился на уроке, у меня был час свободного времени. Гейл снабдила меня телефоном одной церкви в Ридли, где ей удавалось раскопать редкие пожертвованные предметы. Мне повезло: у них как раз оказалось два старых оконных вентилятора. В рабочем состоянии был только один, но женщина, с которой я говорила, заверила меня, что второй легко починить. Выходило, что Гейл лучше остальных в офисе разбиралась, где что искать. Она была тихой и серьезной, зато работала на зависть хорошо.

Я съездила в церковь и забрала вентиляторы. Сломанный я сдала в мастерскую рядом с нашим домом. На следующей неделе я собиралась порадовать сюрпризом сразу два семейства – Хартов и Джорданов. Потом я забрала Эвери из школы и повезла его обратно.

– Знаете, почему мне нравится учить азбуку Брайля? – спросил он, когда мы свернули на Ридли Род.

– Почему?

– Потому что мои братья ее не знают! Я могу делать что-то такое, о чем они понятия не имеют.

– Здорово! – одобрила я. – Хорошо иметь что-то свое.

– Да, мэм. А то у меня нет ничего своего, даже кровати.

– У вас в спальне теснота. А ваша мать? Где она спит?

– На кухне. – Я вспомнила койку у Литы на кухне. – Только иногда она куда-то девается.

– В каком же это смысле?

– Бывает, я просыпаюсь, а ее нет.

– Может, она отлучается в туалет?

– Нет, мэм, дальше.

Я не знала, что на это сказать, какой вопрос задать, поэтому не стала развивать тему. Но когда я его высаживала, к окну машины подошла Лита.

– Спасибо, миссис Форрестер, – сказала она. – Он любит с вами ездить.

– Он очень приятный парень, – сказала я в ответ. – Но когда я везла его домой, он сказал одну странную вещь…

– Что еще он вам наплел?

– Что иногда вы пропадаете. По ночам. Мол, он просыпается – а вас нет.

Она сделала паузу, потом издала смешок.

– Он еще не того наговорит! Выйдешь посидеть на крылечко, а он уже воображает, что ты на луне. Не обращайте внимания, миссис Форрестер. У парня сослепу бурное воображение, вот и все.

Я улыбнулась.

– Знаю! – Я включила передачу и помахала ей рукой. – Увидимся на следующей неделе!

Уезжая с их двора, я видела в зеркальце заднего вида, что она смотрит мне вслед без тени улыбки на лице.

Когда я вошла, Гейл готовилась покинуть офис. Она стояла у пустого стола секретаря Барбары в главном помещении и, глядясь в зеркальце в пудренице, красила губы красной помадой.

– Спасибо, что сказали мне про церковь, – сказала я, кладя портфель на стол Барбары. – Я забрала вентиляторы.

– Вот и отлично! – Она пожевала губами, наклонила голову, проверяя, хорошо ли лежат ее короткие черные волосы. – Офис в вашем распоряжении. – Она захлопнула пудреницу. – А я поехала к клиенту. Фред и Пола тоже на выездах, Барбара у врача. Справитесь одна?

– Вполне, – ответила я. – Мне надо поработать над заявкой.

– Дерзайте! – Она направилась к двери. – Увидимся завтра.

Я отнесла портфель к себе в кабинет и вернулась в главное помещение. Накануне Пола помогла мне начать составлять обращение по делу Айви, но я испортила бланк и теперь должна была найти чистый и заполнить его заново. Я вспомнила подсказку Полы: бланки хранились в одном из ящиков рядом со столом Барбары. Я присела на корточки перед шкафом, открыла дверцу – и испугалась количества бумаг, грозивших вывалиться наружу. Я села на пол, подтянув юбку. Мне повезло, что я осталась одна. Как найти в этой горе бумаг нужную мне форму?

Я стала вынимать высокие стопки бумаг в надежде на удачу. Вскоре вокруг меня выросли горы бланков, брошюр, руководств, списков адресов.

Мое внимание привлекли синенькие книжечки, выделявшиеся в белой стопке. Я вытянула одну и стала листать. В книжечке были простенькие рисунки, сделанные как будто воспитанником детского сада, но от подписей под ними мне стало нехорошо. «Нельзя ждать от идиота, что он станет машинистом, или от слабоумной женщины – что из нее получится хорошая учительница. Почему же мы надеемся, что они будут хорошими родителями? Добровольная стерилизация экономит деньги налогоплательщиков и защищает общество».

Как можно говорить о доброй воле Айви, если никто ее не предупреждает, что с ней происходит? О доброй воле Эвери?

Кто-то вложил в книжечку сложенную втрое журнальную статью. Я развернула ее и прочла заголовок: «Лучшие люди завтрашнего дня». Начиналась статья так: «Завтрашнее население должно быть произведено на свет лучшим сегодняшним человеческим материалом». Я пробежала глазами статью, где доказывались достоинства стерилизации «умственно дефектных». Мне пришел на ум Гитлер с его расой господ. Это было примерно то же самое.

Я услышала, как открывается дверь.

– Хэлло! – раздался голос Полы.

– Пола, я здесь! – отозвалась я. – Иди сюда, посмотри, что я нашла!

– Ну и свалка! – фыркнула она, застав меня сидящей на полу, среди моря бумаг. Опершись о стол Барбары, она спросила: – Что ты делаешь?

– Я искала бланк, чтобы закончить заявку, – стала объяснять я. – В этом шкафу был такой беспорядок, что я решила прибраться. А нашла такое… У меня прямо мороз по коже.

– Что ты там откопала?

– Взять хоть вот это. – Я сунула ей брошюру про стерилизацию. – Скажи, тебе это не напоминает нацистскую Германию?

Она присела на угол стола и полистала книжицу.

– Господи! – Она прыснула. – Ну и смехота! Ты видела эти рисунки? По-моему, это написано для кретинов.

– Тебя это не огорчает?

– По-моему, это просто глупость. Тут есть дата издания? – Она повертела книжицу, присмотрелась к последней странице. – Никто больше этим не пользуется. Я вообще впервые это вижу.

– А эту статью? – Я дала ей вырезку.

Она проглядела текст, качая головой и улыбаясь, как будто не понимая, что меня так задело.

– Ты хоть видела дату? – спросила она. – 1947 год! Тринадцать лет назад! Теперь так не рассуждают, Джейн. – Она взглянула на меня. – Кажется, эта программа смутила тебя с самого начала?

– В некоторых случаях от нее может быть польза, – возразила я. – У меня есть подопечная, которая искренне хотела стерилизации. Знаю, ей программа помогла. Но Айви… – Я покачала головой. – Пусть она сама решит, нужно ли ей это.

Пола наклонилась ко мне.

– Э-пи-леп-си-я, – произнесла она. – Вот что ты не должна забывать. Остальное неважно. Плюс ее IQ.

– Она нормальная, – сказала я.

– Неужели?

– По-моему, этот тест на IQ не надо принимать во внимание.

Она в отчаянии махнула рукой, потом вскинула обе руки.

– Не хочу тратить на это время, – сказала она, вставая. – Тесты на IQ не врут. – Она вернула мне брошюру и статью. – Шарлотта боялась, что с тобой могут возникнуть проблемы.

– Ты о чем?

– Ты не профессионал, – сказала она. – Чересчур душевный подход. Этого она и опасалась. Когда так болеешь душой, ничего не стоит утратить объективность.

Мне не понравилось, как она обо мне говорит.

– Для этой работы нужна смелость, – продолжила Пола. – Надеюсь, ты осмелеешь, потому что ты нам нужна, особенно теперь, когда Шарлотта выбыла из строя. Продолжай работать над заявкой. Думаю, ты постепенно поймешь, почему именно это – наилучший выход для твоей подопечной.

Она забрала что-то в своем кабинете и, уходя, пожелала мне всего доброго. Я осталась сидеть на полу, в окружении разбросанных бумаг. У меня была мысль отнести брошюру и статью домой, чтобы показать Роберту, но я ее отвергла – слишком боялась его приговора. Я вдруг почувствовала себя совсем одинокой, бессильной против евгенической пропаганды и проклятых бланков, которые мне было тошно заполнять. Из головы не выходила девчонка, только начавшая мне доверять.

20

Айви

– Эта женщина здесь, – сказала Мэри Элла. Она стояла в двери кухни. Мы с Нонни были заняты закручиванием помидоров. Мы запарились и обливались потом, я весь день перед этим вкалывала в табакосушильне, но с закручиванием банок надо было торопиться, пока помидоры не испортились. – Я видела, как она выходила из лесу.

– Что за женщина? – спросила Нонни. Я-то тут же сообразила, о ком речь, выбежала из комнаты и распахнула дверь. Миссис Форрестер уже поднималась на крыльцо, таща какую-то железяку, вся в мыле.

– Привет, Айви. – Она опустила свою ношу на пол террасы и отряхнула руки. – Угадай, что я для вас раздобыла.

Я пригляделась.

– Неужто вентилятор?

– Он самый. Другой я только что завезла Джорданам.

Не веря удаче, я бросилась обратно в дом.

– Нонни! Мэри Элла! Посмотрите, что нам привезла миссис Форрестер!

Нонни пробормотала что-то насчет того, что не может отойти от банок, но Мэри Элла вышла взглянуть на вентилятор.

– Он работает? – спросила она.

– А вот сейчас проверим, – сказала миссис Форрестер. – Но сначала я должна поговорить с вашей бабушкой. Посмотрим, какое окно она для него выберет.

Мы вошли в кухню втроем. Миссис Форрестер опять тащила вентилятор.

– У нас теперь есть оконный вентилятор, Нонни! – сказала я.

– Здравствуйте, миссис Харт, – начала миссис Форрестер. – Надеюсь, вы не против такого позднего визита. Я как раз привезла обратно Эвери Джордана и решила завернуть к вам.

– Как я погляжу, вы трудитесь день и ночь напролет, – отозвалась Нонни, не отрывая глаз от раскаленной кастрюли на плите. Ее платье и волосы были мокрыми от пота, струями лившегося по ее блестящему лицу.

– Да вы и сами не бездельничаете, – заметила миссис Форрестер.

– А куда деваться? – Жара часто делала Нонни раздражительной.

– Которое окно? – в нетерпении спросила я.

– По-моему, вот это будет в самый раз. – Миссис Форрестер указала на дальнее окно кухни. – Посмотрим, может, мы проветрим эту комнату, пока ваша бабушка стряпает.

– Она не стряпает, а консервирует, – поправила ее Мэри Элла.

– Да? – Миссис Форрестер стало интересно. – Сама я никогда не занималась консервированием. Очень хочу посмотреть, как это делается.

Нонни взглянула на нее, как на последнюю дуру.

– Да уж, увлекательное дело, другого такого нет! – сказала она.

– Вы не возражаете, если я попробую его установить? – спросила миссис Форрестер Нонни, указывая на вентилятор. – Только придется вынуть сетку.

Сетка в окне была старая и дырявая, толку от нее все равно почти не было.

– Делайте, что хотите, – отмахнулась Нонни.

– Вам помочь? – вызвалась я.

– Ступай наружу. Твоя задача – не дать ему вывалиться, пока я буду вставлять его в окно, – распорядилась она.

Я выбежала во двор и стала поддерживать вентилятор, пока она расправляла его лопасти. Когда я вернулась, она уже вставляла штепсель в розетку.

– Все готовы? – спросила она, поднося палец к кнопке.

– Все! – крикнула Мэри Элла. Я видела, как она радуется. – Малыш Уильям! – позвала она. – Иди смотреть!

Миссис Форрестер повернула тумблер, и дунувший в комнату ветерок сразу изменил все как по волшебству. Нонни засмеялась, Мэри Элла заулыбалась, малыш Уильям прибежал на шум. Глядя на миссис Форрестер, пробовавшую разные режимы работы вентилятора, я почувствовала, какой она добрый и теплый человек. Не помню, когда в последний раз испытывала то, что в этот момент, но что это такое, я знала: НАДЕЖДА. Она была настолько неравнодушной, что приволокла нам вентилятор. Миссис Веркмен ни разу не сделала ничего похожего за все годы нашего знакомства. Миссис Форрестер умела постараться ради хороших перемен. С того нашего с ней разговора я не переставала вести с ней мысленную беседу, делиться с ней всеми моими мыслями. Будь моя воля, я бы обращалась к ней каждую минуту. Мне столько всего надо было ей рассказать – но только не про Генри Аллена. Про нас с ним я никому не сказала бы ни единого словечка.

– Ну, как вам? – спросила она, подставляя лицо под ветерок.

– Мэри Элла! – гаркнула Нонни. – Ты его загородила, никому вдохнуть не даешь!

И верно, Мэри Элла стояла перед вентилятором, растопырив руки и откинув голову, ее волосы вовсю развевались. Иногда она бывала не похожа на нормальную девушку.

Я потянула ее за руку, заставив отодвинуться.

– Здорово! – сказала я миссис Форрестер.

У меня на ноге повис малыш Уильям.

– Надо будет следить, чтобы Уильям не сунул туда пальчик, – посоветовала миссис Форрестер с испуганным видом.

– Он не такой глупышка, – возразила Нонни, вставшая лицом к вентилятору. Было видно, как у нее на лице высыхает пот.

– Как его раздражение? – Миссис Форрестер нагнулась и приподняла край рубашонки малыша Уильяма.

– Почти прошло, – сказала Нонни.

– Да, стало гораздо лучше, – согласилась миссис Форрестер. Выпрямившись, она посмотрела на свои ладони. На них осталось машинное масло от вентилятора. – Можно вымыть руки?

– Конечно, – сказала Нонни, и миссис Форрестер шагнула к раковине. Там она долго смотрела на рукомойник, прежде чем взяться за рычаг. Это ничего не дало.

– Сначала насос накачает воду, – объяснила я и указала на кружку с водой, которую мы всегда держали на подоконнике.

У нее был вид маленькой девочки, которой попалась непонятная игрушка.

– Извините! – сказала она со смехом. – Я не знаю, как это работает.

– Никогда не качали насос? – спросила Нонни с таким видом, словно перед ней безнадежная дурочка.

– Вот так. – Я взяла чашку и залила воду в насос. – Теперь заработает. Только не забудьте налить воду в кружку для следующего раза.

Она стала оттирать масляные пятна с ладоней куском мыла, подставляя под рукомойник сначала одну руку, потом другую.

– Это мой первый опыт, – призналась она со смущенным смехом.

– Знаете, что у меня есть? – не выдержала я. – Транзистор! – И я побежала за своей драгоценностью.

– Украла, наверное, – донесся до моего слуха голос Мэри Эллы. Она повторяла это с тех пор, как я принесла транзистор домой. Они с Нонни не поверили, что я его нашла: мол, кто-то из поденщиков обронил его в поле.

Вернувшись на кухню, я посмотрела на миссис Форрестер.

– Вот что я нашла!

Она кивнула – вроде бы поверила. Я включила транзистор и поставила его на стол.

– Обожаю эту песню! – Передавали «Клоуна Кэти», жаль уже самый конец. Потом ведущий сообщил, что следующим номером будет «Твист» Чабби Чекера.

– Знаешь эту песенку? – спросила меня миссис Форрестер. – «Твист»?

– Нет, мэм, – ответила я, хотя разок слышала ее по приемнику Генри Аллена.

– Это новый танец, – сказала миссис Форрестер, когда заиграла музыка.

– Расовая музыка! – Нонни покачала головой. Для нее любая песня была расовой, если в ней не звучало слово «Иисус».

Не обращая на нее внимания, миссис Форрестер смешно задвигалась, задрыгала ногами, замахала руками.

– Вот как танцуют твист, – сказала она. – Вы так умеете?

Мэри Элла прыснула и зажала себе ладонью рот.

– Разве это танец? – спросила она, прижавшись к стене и наблюдая за танцующей твист миссис Форрестер.

– Именно что танец, – сказала та. – Хотите попробовать?

– Стыдобища какая! – проворчала Нонни, тоже давясь от смеха.

Я попробовала двигать бедрами и руками так, как делала миссис Форрестер, и вскоре твист исполняли уже мы все, даже малыш Уильям, у которого получалось, прямо скажем, совсем неважно. Даже Нонни! Мы плясали на кухне, сначала улыбаясь, потом покатываясь со смеху. Когда заиграла следующая песня, миссис Форрестер схватила Нонни за руки и стала учить ее другому танцу. Тут Нонни покраснела, как будто ей стало стыдно танцевать. Выпустив руки миссис Форрестер, она сказала: «Опять эта ваша расовая музыка!» – и вернулась к кастрюле на плите. Тогда миссис Форрестер взяла за руки малыша Уильяма, и мы закружились по кухне вчетвером.

– На самом деле эта музыка называется «пляжной», – сказала миссис Форрестер. – Ее играют на берегу моря.

– Я никогда не была на пляже, – сказала я.

– Правда? – удивилась она. – И океана никогда не видела?

– Никогда.

– Я тоже, – сказала Мэри Элла.

– А вы видели пляж, миссис Харт? – обратилась миссис Форрестер к Нонни.

– Видала, мэм. Подумаешь, липкий песок. Что за радость?

Миссис Форрестер посмотрела на меня, потом на Мэри Эллу.

– Надеюсь, рано или поздно вы там побываете, – сказала она. – Липкого песка там полно, тут ваша бабушка права, но все равно это очень красиво и весело.

До меня только сейчас дошло, что то, чем мы занимались в кухне, называется весельем. Я подумала, что раньше мне бывало весело только с Генри Алленом. Только с ним мне бывало так же хорошо, как сейчас.

Когда миссис Форрестер перестала танцевать и посмотрела на часы, мне стало грустно.

– Ну, мне пора, – сказала она. – Только… – Она озабоченно оглядела нас. – Можно мне перед отъездом воспользоваться вашим… ну, сами понимаете? – Она взяла с кухонного стола свою сумочку.

– Вы про уборную, что ли? – сообразила Мэри Элла.

– Конечно, – разрешила я. – Спасибо за вентилятор.

– Пожалуйста! – Она вся раскраснелась и вообще была такая милая, что мне захотелось ее обнять, но я, конечно, сдержалась. Она вышла в заднюю дверь. Я смотрела, как она ковыляет среди кур, направляясь в уборную.

– Раз она не знакома с рукомойником с насосом, – сказала Нонни, вынимая щипцами банку из кастрюли, – значит, в дворовой уборной тоже никогда не бывала.

Я вспомнила школьный туалет, совсем непохожий на наш: там даже имелась туалетная бумага. Распахнув сетчатую дверь, я побежала за ней.

– Миссис Форрестер! – окликнула я ее.

Она уже почти дошла до цели.

– Что, Айви? – спросила она, оглянувшись.

– Вы знаете про туалет? Про… бумагу?

– Бумага? Туалетная, что ли?

Я кивнула.

– У нас ее нет. Мы пользуемся страницами из каталога. Только не глянцевыми. Страницы надо немного помять, тогда они станут мягкими. – Я чувствовала, что залилась краской, но она не смутилась.

– Спасибо, Айви, сама я бы не догадалась.

– Да, мэм. – Я была счастлива ей помочь. По пути домой я танцевала твист под музыку, звучавшую у меня в голове.

21

Джейн

– Ты красавица! – сказал Роберт. Мы шли держась за руки в загородный клуб.

– Спасибо. – Я прильнула к нему. Этим вечером мне не хотелось думать о работе. Я дала себе слово выбросить ее из головы. Этот вечер был моим подарком Роберту. Я решила посвятить ему все внимание, подружиться с женами его друзей, стараться быть такой женой, как ему хочется.

Накануне я рассказала об этом маме – мы вместе выбирали для меня платье.

– Удачи! – сказала она.

– Почему ты так сказала? – насторожилась я, перестав перебирать платья на вешалках.

– Просто так, – ответила она. – Надо было вообще промолчать. Извини.

– Мама! Теперь тебе придется признаться. – А я-то думала, что успешно скрываю от нее свои проблемы с Робертом.

– Ну… – Она старалась смотреть на платья, а не на меня. – Иногда создается впечатление, что он хочет, чтобы ты перестала быть собой. – Она выбрала узкое синее платьице с блестками. – Как тебе вот это?

Я знала, что она права. Я сама могла сказать то же самое. Мне тоже иногда хотелось видеть его совсем другим. Я считала, что так происходит у девяноста процентов супружеских пар.

Роберт влюбился в синее платье с блестками с первого взгляда. Всю вторую половину дня я провела в салоне красоты: мне делали прическу во французском стиле, украшенную жемчужинами. По словам Роберта, волосы у меня получились даже лучше, чем на свадьбе.

Зал оказался бело-золотым морем. Десятки круглых столов, одни под белыми скатертями, другие под золотыми, заполняли его почти целиком, не считая места для танцев. Посередине каждого стола стояла вазочка с белыми и желтыми цветами.

Казалось, Роберт со всеми здесь знаком – по крайней мере, со всеми мужчинами; пока мы шли к нашему столику у самого танцпола, он не умолкал, представляя им меня. Я нашла карточку со своим именем и уселась между Робертом и мужчиной, тут же назвавшим себя и представившим свою жену. Гэвин и Луиза Паркер, самая старшая пара за нашим столом – немного за тридцать. Гэвин, светлый шатен, уже начал лысеть. Две другие пары были ближе к нам по возрасту. Одну из жен я узнала – Биверли Энн, фамилию запамятовала. Это она заглянула к нам, как только мы переехали, и сказала насчет Молодежной лиги. Я только сейчас вспомнила, что так и не нанесла ей ответного визита. Она улыбнулась мне через стол – кажется, улыбка была не самая теплая.

За первые пять минут я уже успела узнать, кто из мужчин чем занимается – у нас оказалось два педиатра, один психолог и один адвокат – и сколько очков набирает в гольфе. Можно было не спрашивать, и так было ясно, что все три жены не работают и знакомы друг с другом. Они щебетали о своих детях, о Молодежной лиге и о предстоящем благотворительном базаре. Я старательно улыбалась и пыталась поддержать разговор, но без особого успеха. Зато адвокат Гэвин, мой сосед, оказался разговорчивее всех за столом. Он был из тех, кто задает много вопросов, и проявлял чуть ли не искренний интерес к моим ответам.

– Вы состоите в Молодежной лиге? – спросил он. У него были невозможно красивые глаза – полупрозрачные, светло-голубые.

Роберт вмешался, не дав мне ответить.

– Джейн еще не успела вступить. Она поглощена благотворительностью.

Я знала, что должна молчать о своей работе, и пыталась представить, каково сейчас Роберту: его жена работает, а остальные женщины за столом – может, даже во всем зале – нет.

– Расскажите мне о своей благотворительности, – попросил Гэвин.

Я покосилась на Роберта, но тот великодушно кивнул.

– Я работаю в управлении социального обеспечения, – брякнула я. Хватило десяти минут, чтобы кот выпрыгнул из мешка.

Брови Гэвина взлетели на лоб.

– Кабинетная работа? – спросил он.

– Нет, с людьми.

– В каком же это смысле? – вмешалась Биверли Энн. – Что значит «с людьми»?

– Я езжу по домам и оцениваю их нужды.

– Вы посещаете получателей социальной помощи? – спросила Дебора, жена психолога.

– Да.

Все уставились на Роберта. Их немой вопрос означал одно из двух: зачем он позволяет жене такое чудачество или неужели его практика приносит такой скудный доход?

– Я был бы рад, если бы она сидела дома, – проговорил он с улыбкой, потребовавшей немалых усилий, и обнял меня за плечи, – но вовремя уяснил, что этой девушкой не покомандуешь.

– Вам приходится заглядывать и к цветным? – спросила Биверли Энн.

– Случается.

Она переглянулась с Деборой.

– Ты представляешь?!

Та с выражением ужаса на лице покачала головой. Во мне уже вскипала ненависть к ним.

– Зачем? – спросила меня Биверли Энн. – Вам ведь необязательно работать?

– Вы о финансах? – Я изобразила шутливое изумление. – О, нет! Конечно нет. Просто мне хочется поработать, пока в семье не будет прибавления. Мне всегда хотелось сделать свою карьеру. Неужели у вас никогда не было такого желания?

Обе жены засмеялись.

– Единственная карьера, которой хочу я, – быть женой и матерью, – отчеканила Дебора.

– Я – секретарь Молодежной лиги, – сказала Биверли Энн. – Поверьте, работы столько, что всей не переделать. Кстати, Молодежная лига как раз занимается благотворительностью. Если вам так важно помогать нуждающимся, то можно делать это, не пачкая рук.

Луиза, жена Гэвина, раньше молча слушала, но теперь потянулась ко мне, заставив мужа откинуться в кресле, и дотронулась до моей руки. Это была такая нужная мне сейчас поддержка.

– Восхищаюсь вами, – сказала она. – Я была учительницей несколько лет, пока не родила дочь. – Это было именно то, что нужно.

– Спасибо! – Я испытала прилив благодарности. – В какой области юриспруденции вы практикуете? – обратилась я к ее мужу, чтобы перестать быть центром внимания.

– В семейной, – ответил Гэвин. – Разводы, опекунство над детьми и прочее.

– Наверное, интересно, – предположила я. – Чего только не наслушаешься!

– Как и вы, при вашей-то работе!

– В общем-то, да. – Мне не удалось переключить разговор. – У меня открываются глаза.

– Вы работаете в Рейли?

– В графстве Грейс.

– Ух ты! – Он покачал головой. – Могу себе представить их рассказы! Аграрный край! Вы выросли на ферме?

– Я? Нет, в Камерон-Парке. Все это для меня совершенно ново. У меня ощущение, что я очутилась на другой планете.

– Тем интереснее!

– Действительно. А сейчас мне не терпится задать вопрос Дэвиду об одной моей клиентке. – Я как будто спрашивала у Гэвина разрешения поговорить с сидевшим рядом с Луизой психологом.

– Спрашивайте! – сказала Луиза. – Дэвид обожает поговорить. Любимое его занятие!

– Кажется, прозвучало мое имя? – поднял голову Дэвид.

– Не возражаете, если я задам вопрос, связанный с моей работой? – Мне пришлось повысить голос, чтобы он меня услышал. В зале стоял шум голосов, да еще начали играть музыканты.

– Это светское мероприятие, дорогая, – тихо напомнил мне Роберт.

– Ты прав. – Я выпрямилась, вспомнив про данное ему обещание. – Извините, – сказала я Дэвиду.

– Не хотите потанцевать, Джейн? – обратился ко мне с улыбкой Дэвид и тронул плечо Деборы. – Ты не возражаешь, дорогая?

Она покрутила головой, хотя я подозревала, что она очень даже возражает и что потом ему крепко достанется.

– Можно мне пригласить вашу жену на танец? – спросил Дэвид Роберта.

– Конечно! – Что еще ему оставалось?

На танцполе мы стали танцевать фокстрот под песню Синатры.

– Так что у вас за вопрос? – спросил он.

– Вы занимаетесь психологическим тестированием?

– Только этим и занимаюсь! – ответил он со стоном. – Я обслуживаю школы графства Уэйк. Вам нужно кого-то протестировать?

Я покачала головой.

– Нет, просто хотела узнать, бывает ли так, что окружение, в котором живет ребенок, влияет на результат его теста на IQ. – Чтобы он меня услышал, мне пришлось кричать ему в ухо. – Например, многие мои подопечные показывают очень низкие результаты…

– Насколько низкие?

– Возьмем пятнадцатилетнюю девочку: у нее IQ восемьдесят. Мне кажется, она умнее.

– Восемьдесят – еще не умственная отсталость, – сказал он. – Туповата, но не умственно отсталая.

– Знаю, – крикнула я, – но я думаю…

Он поднял руку, оборвав меня, и отвел меня в угол, где можно было друг друга расслышать.

– Вернемся к вашему вопросу, – заговорил он. – Тут много спорного. По-моему, факторы окружения и культуры играют важную роль. Тесты разработаны для белых детей среднего класса, а вам надо делать скидку на бедность и на культурные особенности. Необходима поправка, хотя со мной не все согласны. Некоторые исследования свидетельствуют, что бедные дети с низким результатом тестирования, попав в хорошие семьи среднего класса и выше среднего, показывают более высокий результат. Но учтите, Джейн, нам приходится довольствоваться существующими инструментами. Мир несовершенен. Почему эта девочка так вас тревожит? У нее восемьдесят – ну и что? Как это на нее влияет? Не дает толком учиться в школе или…

– Дело не в этом. Они, управление социальной помощи, задумали ее стерилизовать.

– Неужели? – удивился он.

Я утвердительно кивнула.

– Я должна составить соответствующую заявку. – На самом деле я ее уже закончила, но у меня не поднималась рука отослать ее в комиссию.

– Может быть, существуют еще какие-то обстоятельства? – спросил он. – Повторяю, восемьдесят – это еще не умственная отсталость.

– У нее эпилепсия.

– Вот оно что! – протянул он. Можно было подумать, это все объясняло.

– Но у нее слабая форма, – продолжила я. – Кажется, у нее уже давно, много лет, не было припадков.

– Она цветная?

– Белая.

– Кто родители?

Я чувствовала, что Роберт не сводит с нас глаз. Деборе тоже, наверное, было тревожно, хотя, возможно, у меня просто разыгралось воображение.

– Отец погиб, а мать… Мать сошла с ума. Она в лечебнице Дикс. Мою клиентку и ее сестру воспитывает бабушка.

– И они, разумеется, получают пособия.

– Да.

– Как они справляются?

– Вы о… – Я толком не поняла, о чем он спрашивает. – В каком смысле?

– В самом общем. Как вы оцениваете эту семью и ее жизнь?

Я отвернулась, соображая, как ответить. Приукрашивать положение было бессмысленно.

– Не блестяще. У бабушки диабет. У старшей сестры малолетний сынишка, получающий, похоже, не лучший уход. Но девочка, о которой речь… – Я опять отвернулась, чувствуя, что у меня щиплет глаза. – Она тащит основной груз. Она там единственная, кто хоть на что-то способен, но ей приходится нелегко…

– Гм… – пробормотал он. – Жаль, что вы видите ее только в ее обычной обстановке. Иначе вас мог бы подстерегать сюрприз. Возможно, она кажется вам молодцом только потому, что там она в точности знает и делает то, чего от нее ждут.

Я вспомнила, как опозорилась у них в кухне с насосом; у них в туалете мне тоже грозил бы провал, если бы не ее подсказка про каталог «Сирс энд Рибок». Без нее я приняла бы его за туалетное чтиво: моя мать держала у себя в туалете номер «Ридерс дайджест». В мире Айви за умственно отсталую сошла бы я сама.

– Ее бабка подписала заявку, и теперь мне остается только отправить ее на рассмотрение комиссии, – сказала я. – Но чем лучше я ее узнаю, тем сложнее мне так поступить.

– Что ж, она тащит основной груз, и ей нелегко – это ваши слова, Джейн. Разве с очередным ребенком ей полегчает? Причем дитя скорее всего унаследовало бы большинство перечисленных вами недугов: душевную болезнь ее матери, эпилепсию, низкий интеллект, а может, даже бабкин диабет. Будь моя воля, я бы, наоборот, поспешил со стерилизацией. Это облегчило бы жизнь ей и сняло бы лишний груз с системы социальной помощи.

Я кивнула, хотя его ответ не пришелся мне по душе.

– Спасибо, что согласились со мной поговорить.

– Это вам спасибо, – ответил он с улыбкой.

Мы молча вернулись за стол. Глаза Деборы метали злые молнии, но мне было не до нее. Я чувствовала опустошение. Все люди – Роберт, Шарлотта, Пола, Фред, Гейл, Энн, – одобрявшие операцию Айви, приводили одинаковые доводы. Ни один со мной не соглашался. Вдруг это потому, что я не права?

Гэвин наклонился и прошептал мне на ухо:

– Неплохо размялись!

Я смущенно улыбнулась, не глядя на него. Я чувствовала неодобрение Роберта и сознавала, что поступила невежливо, монополизировав так надолго чужого мужа и его ухо. Когда Дебора опять на меня посмотрела, я уже была готова и встретилась с ней глазами.

– Спасибо, что одолжили мне своего мужа, – сказала я через стол. – Он помог мне разобраться с проблемой на работе.

Она не улыбнулась, а отвернулась к Биверли Энн. Взгляды, которыми они обменялись, свидетельствовали, что мне никогда не попасть в их круг.

Музыканты заиграли твист, и почти все, включая Роберта, вскочили на ноги. Он подал мне руку, и мы присоединились к танцующим. Мне нравился этот танец, нравилось, как я себя чувствую, когда танцую его, – молодой и свободной. Впредь всегда, танцуя твист, я буду вспоминать семью Харт и те несколько драгоценных минут у них на кухне, когда даже Винона Харт не удержалась от улыбки.

Когда мы вернулись за свой стол, остальные три жены извинились и удалились в дамскую комнату. На меня они даже не взглянули, не говоря о том, чтобы позвать с собой. Это яснее всего остального, происшедшего за вечер, показало мне, что я для них чужая.

Я встала. Роберт удивленно посмотрел на меня.

– Пойду попудрю нос, – сказала я, взяла свою сумочку в блестках и последовала за тремя женами, не стараясь их догнать, но и не отставая.

Дамская комната была просторной. Я встала перед зеркалом рядом с Деборой и тоже достала губную помаду.

– Я правда прошу прощения, что монополизировала вашего мужа, – обратилась я к ней. – Это было невежливо. Я задала ему вопрос про психологическое тестирование одной моей клиентки, и он кое-что мне объяснил. Я не знала, что это так затянется.

Она стрельнула в меня глазами и убрала салфеткой излишки помады с губ.

– Воображаешь, что ты выше нас? – спросила она, бросая салфетку в корзину.

– Нет, – ответила я, – с какой стати?

– У всех нас есть университетские дипломы: у Биверли Энн, у Луизы, у меня. Ты не одна такая.

– Я и не думала важничать, – сказала я. – И вообще, какая разница? Мне неважно, кто с дипломом, кто без.

– Оставь ее в покое, – сказала подошедшая Луиза, доставая из сумочки расческу. – Не слушай ее, – обратилась она ко мне.

– Я хочу с вами подружиться, – сказала я им обеим. – Наши мужья связаны через клуб, и нам придется часто видеться. Ну пожалуйста! Попробуем дружить?

– Конечно, попробуем! – сказала Луиза, причесывая свои короткие каштановые волосы. Она была в дамской комнате единственной, кто обошелся без изысканной прически.

– Не пойму, зачем это, – уперлась Дебора. – Ты не хочешь вступать в Молодежную лигу, да еще работаешь, так что видеться мы сможем только на таких вот раутах.

– Мы могли бы чем-то заниматься вместе, необязательно днем, – возразила я. – Зачем вам меня отталкивать?

– Ты даже не представляешь, как много мы трудимся! – не унималась Дебора. – Дом, двое детей, работа в благотворительном магазине и…

– Ради бога, Дебора! – не выдержала Луиза. – У тебя в доме живет горничная. Когда ты в последний раз сама стирала?

– Ты сама нас оттолкнула, – сказала Биверли Энн, появившаяся в зеркале у меня за спиной и поправляющая волосы. – Пойдем, Деб.

Прикусив губу, я проводила их взглядом. Луиза тронула меня за локоть.

– Присядем на минутку, – предложила она, указывая на два стула у двери.

Я с готовностью согласилась.

– В действительности я не обсуждала с Биверли Энн ее лигу, – призналась я. – Что ж, сама виновата.

– Большая часть жен хорошие, и в Молодежной лиге тебе понравится, – начала Луиза. – Сегодня нам попались две вредины. Мне последние пару лет нездоровится, и…

– Как жаль! – сказала я. Мне стала понятна ее бледность.

Она махнула рукой: мое сочувствие ей было ни к чему.

– Они, Дебора и Биверли Энн, и меня подвергали обструкции. Когда я не могла бывать на собраниях лиги и помогать купать детей, они перестали мне звонить. Так что дело не в тебе одной. Так бывает с любой, кто не вписывается в их рамки.

– Спасибо, что предупредила.

– Ты для них угроза, – продолжила она. – Ты взялась за дело, для которого у них не хватило бы ни духу, ни сообразительности. Ты самостоятельная. Когда я учительствовала, Гэвина это сначала огорчало, он считал, что это плохо отражается на нем, но потом до него дошло, как я люблю свою профессию. Она делала меня счастливее. Надеюсь, Роберт тоже это понимает.

– А как же, – сказала я, стараясь скрыть зависть.

– Ведь в этом все дело, верно? – заключила она. – Главное – это возможность выбрать свой путь.

Я вернулась вместе с ней за стол, думая не о ней и не о себе, тем более не о Биверли Энн с Деборой, а о Лите Джордан, об Айви и Мэри Элле Харт – обо всех женщинах и девушках, которых я навещала: у них в жизни совсем не было выбора.

На обратном пути Роберт вел машину молча, и я чувствовала, что мы оба напряжены. Вечер прошел неважно, и я знала, что сама в этом виновата. А он возлагал на него такие надежды! Я помнила его слова о желании мною похвастаться. Теперь ему, наверное, захочется меня спрятать.

– Какие молодцы музыканты! – сказала я, пробуя нейтральную тему. – Мне понравилось, что они сыграли что-то для каждого. Для людей всех возрастов.

– Ты даже не стараешься с ними поладить, – проговорил он, вцепившись в руль и глядя на дорогу.

– О чем это ты?

– О женах. Вот с мужчинами ты болтаешь без всяких затруднений! – Он глянул на меня. – С этим у тебя проблем нет. А на женщин смотришь свысока. Тебе с ними никогда не сойтись.

– Вовсе не свысока! – возмутилась я. – Зачем, думаешь, я побежала за ними в дамскую комнату? Две из них, Дебора и Биверли Энн, намеренно мне нагрубили, поэтому я решила поговорить с ними без обиняков и предложить им дружбу.

– В этом вся твоя проблема. – Он покачал головой. – О таких вещах не говорят напрямую. Клянусь, Джейн, ты совершенно не умеешь быть светской дамой.

– Почему не сказать что-то прямо? – спросила я, вынимая из прически дурацкий жемчуг и бросая его в сумочку. – Разве не лучше честность? Луиза меня поняла. Одна подруга у меня уже есть.

У него раздувались ноздри – так всегда бывало, когда он злился.

– Ты сильно изменилась после того, как начала работать, – сказал он.

– Нет, я не изменилась. – Я вытащила из волос заколки и попыталась распустить волосы, но их крепко схватило лаком. – Просто то, что тебе нравилось во мне, когда мы начали встречаться, теперь тебя беспокоит. А я та же самая. Ты любил этого человека как свою возлюбленную, но не любишь как жену.

– Мы сидим в чудесном клубе, в окружении успешных людей, упорно трудившихся и многого достигших, а ты способна думать только об этих… об этих людях, с которыми работаешь! – Слово «люди» он произнес как ругательство. – Тебе обязательно швырять это им в лицо? Что ты работаешь с неграми и с белой швалью?

– Не называй так моих подопечных, слышишь? – повысила я голос. – Не смей их так называть!

– Советую тебе начать переживать за свой брак так же, как ты переживаешь за них.

– Это что, угроза? – Я уставилась на него. Мне хотелось, чтобы он видел сейчас меня, мой гнев. Но он как раз сворачивал к нашему дому и парковался рядом с моей машиной. Наконец он посмотрел на меня.

– Через год Луиза умрет, – сказал он.

– ЧТО?!

– У нее рак. Если она твоя единственная подруга в нашем кругу, тебе не позавидуешь.

Он вылез из машины и обошел ее, чтобы открыть мне дверцу, но я отпихнула его руку, протянутую, чтобы помочь мне выйти.

– Оставь меня одну, – попросила я.

Просить его дважды не пришлось. Он так хватил дверью, что я вздрогнула.

Я опустила стекло, впустив в машину вечерний ветерок, и просидела так, наверное, не один час. Роберт так предвкушал этот вечер! Я проигрывала вечер в памяти, вспоминала свою решимость быть легкой, веселой, внимательной к нему. Этот план рухнул уже через несколько минут после нашего прихода.

Это произошло по моей вине.

Больше винить было некого.

Я вылезла из машины и поплелась в дом, просить у мужа прощения.

22

Айви

Я развешивала на веревке простыни. Смотрю – из леса выходит миссис Форрестер. Вечером малыш Уильям описал белье, потому что Мэри Элла поленилась поменять ему подгузники. Дело было в воскресенье. Что принесло к нам миссис Форрестр в выходной? Не к добру это!

– Доброе утро, Айви, – сказала она. Можно было подумать, что встреча со мной – лучшее, что случалось с ней в жизни.

– Нынче воскресенье, миссис Форрестр, – напомнила я ей – вдруг она что спутала? На самом деле я была очень рада ее видеть. Даже Нонни не могла без смеха вспомнить, как мы танцевали на кухне твист, а в вентилятор мы попросту влюбились. Мы перенесли его в спальню, и так хорошо я летом еще никогда не высыпалась.

– Поэтому я и приехала, – говорит. – Вы же не работаете в воскресенье на ферме? Вот я и решила свозить всех вас – тебя, Мэри Эллу, Нонни и малыша Уильяма – на пляж.

Я вытаращила на нее глаза. Спятила она, что ли?

– На пляж? – Я тряхнула старыми обвисшими трусами Нонни и повесила их на веревку. – О чем это вы?

– По-моему, вам всем не помешает передышка, – сказала она. – Хотя бы на денек. Как тебе такое предложение?

– Никогда там не была, – сказала я.

– Знаю, потому и подумала, что было бы весело. У тебя есть купальник?

– Нет, мэм, на пруд мы ходим в шортах.

– Давай поговорим с твоей бабушкой и с Мэри Эллой. Может, вы сможете отложить свои домашние обязанности и посвятить день отдыху.

Я зацепила выцветшую пеленку малыша Уильяма прищепкой и пошла к дому.

– Мэри Эллы сейчас нет, – сказала я. – Нонни отправила ее к знакомой по церкви за печеньем, которое раздают после службы. – Мне было стыдно раскрывать миссис Форрестер, на какие ухищрения идет Нонни ради сладостей: Мэри Элла должна была ехать на велосипеде за две мили за каким-то печеньем!

– Когда она вернется?

– Даже не знаю. – С Мэри Эллой не угадаешь: возьмет и исчезнет, такое с ней бывало не раз.

Я задрала голову. В синем небе плыли редкие облачка. Мне было не понять, чего вдруг миссис Форрестер посетила такая идея, но денек был и впрямь отличный. И страсть как хотелось увидеть океан. Но рассчитывать на согласие Нонни не приходилось. У нее было чем загрузить нас с Мэри Эллой на целый день.

– Что ж, начнем с вашей бабушки.

Мы застали Нонни в кухне: она поедала печенье, которое я запретила ей брать на завтрак. И, ясное дело, с вареньем. Я чуть не вырвала печенье у нее из рук. Так и сделала бы, не будь рядом чужого человека. Хватило возмущенного взгляда: она покорно отдала печенье мне.

– Миссис Форрестер хочет отвезти всех нас на пляж, – объявила я. От миссис Веркмен такого ждать не приходилось.

– Это еще что за безумие? – вскинулась Нонни. – Разве вы не должны проводить воскресенье дома, со своей семьей?

– Мой муж сегодня играет в гольф, – сказала она. – Вот я и подумала, что было бы здорово отвезти вас на пляж. Знаю, девочки никогда там не бывали. Приглашаю всех!

– Липкий песок, – повторила Нонни то же, что в прошлый раз, слизывая с пальцев варенье и, наверное, загоняя свой сахар под потолок. – С детства там не бывала, а помню!

– Тогда вы должны помнить, как там хорошо, – сказала миссис Форрестер. – Устройте себе выходной. Поедем!

– У меня работы невпроворот, – сказала Нонни. – Но девчонок и карапуза можете взять.

Я взвизгнула от неожиданности, крикнула: «Спасибо, Нонни!» – и полезла обниматься, хотя знала, почему она нас отпускает: чтобы весь день лакомиться печеньем и всем, что только отыщет. Примется за это дело, как только мы отъедем. Никто ведь не сможет сделать ей выговор!

– Отлично! – сказала миссис Форрестер. – Возьми то, в чем вы сможете купаться, и необходимое для Уильяма. Есть лишние полотенца? У меня найдутся, но не помешает еще. У меня с собой лосьон для загара и зонтик. Где Уильям?

– Да, где он? – обратилась я к Нонни, но та лишь пожала плечами.

– Малыш Уильям! – заорала я и заглянула в спальню. – Хочешь посмотреть на океан, малыш? – Но там его не оказалось.

– Мало ли куда он может залезть! – проворчала Нонни.

– Ему всего два года, – сказала миссис Форрестер. – Вы все должны за ним приглядывать. – Она заглянула под диван: вдруг он там? Но я-то знала, где его искать: под крыльцом. Обычно он ждал там возвращения матери.

– Сейчас я его найду. – Я надеялась, что не ошиблась и что миссис Форрестер сейчас убедится, что мы не раззявы.

Я вышла и заглянула под ступеньки. Так и есть: он там.

– Ну-ка вылезай! – Я схватила его за руку и вытянула на свет. Пришлось отнимать у него ящерицу. Не хватало, чтобы он засунул эту гадость себе в рот! – Мы едем на пляж!

Он заголосил, обидевшись на грубое обращение. Мэри Элла отвесила бы мне в наказание подзатыльник, но я должна была показать миссис Форрестер, что могу быть с ним суровой. Я знала, что она считает нас нерадивыми няньками, не понимая, что на ферме уследить за мальчуганом не легче, чем за щенком или за котенком.

Когда мы вошли в дом, Нонни уже собирала для нас полотенца и одежку. Очень спешила нас выпроводить, чтобы поскорее запустить ложку в банку с вареньем.

– Осталось дождаться Мэри Эллу, – сказала я.

– А давайте подъедем к дому этой женщины из церкви, – предложила миссис Форрестер. – Заберем ее оттуда. Так будет быстрее.

– Годится. Сможешь пока переодеть малыша Уильяма и найти еще пеленок? – обратилась я к Нонни. Та кивнула.

– Только пусть Мэри Элла не забудет, за чем я ее послала, – сказала она. – А то с нее станется забыть, как ее зовут!

Мы покатили по дороге Дохлого Мула. Мэри Элла уехала давно и должна была бы уже вернуться, но ее нигде не было видно. Я увидела приближающийся пикап и издали поняла, что за рулем Эли.

– Это Эли Джордан, – говорю.

– У него есть машина? – Это было сказано с подозрением: откуда у цветного парня автомобиль? Она меня разочаровала. Я поняла, что у социальных работников, даже у миссис Форрестер, только деньги на уме. Раз у тебя есть колымага – откуда деньги? Уж не украл ли ты их изо рта своих младенцев?

– Это старый пикап Гардинера, – объяснила я. – Иногда он дает его Эли для работы на ферме. Он притормаживает. Остановимся?

Миссис Форрестер медленно нажала на тормоз, и мы остановились рядом с пикапом. В кузове сидели Дэвил и Эвери. Эвери встал и помахал нам.

– Здравствуйте, миссис Форрестер! – крикнул он.

– Сядь, Эвери, это опасно, – сказала она.

Эли взглянул на нее, потом на меня.

– Куда едете?

– Мы ищем Мэри Эллу Харт, – ответила миссис Форрестер. Зачем было называть фамилию? Можно было подумать, что Эли с ней не знаком, хотя на самом деле он знал ее всю жизнь. – Бабушка отправила ее с поручением.

– Ты ее видел? – спросила я. – Она поехала на велосипеде.

Сначала Эли молчал, потом крикнул в открытое окно:

– Мэри Элла!

Над бортом появилась голова Мэри Эллы. Я знала, зачем она прячется: чтобы ее не увидели с цветными парнями.

– Мы увидели, как она катит на велосипеде, – стал объяснять Эли. – Ну и предложили подвезти. – Он смотрел на миссис Форрестер, как будто ждал осуждения. Мне не хотелось думать о том, чем могла заниматься Мэри Элла в кузове пикапа с Дэвилом и Эвери. Я уже не узнавала собственную сестру.

– Вылезай, Мэри Элла! – приказала я. – Сама знаешь, Нонни пристрелит Эли, если увидит, что ты едешь с ним. – Я перевела взгляд на Эли. – Мы сами отвезем ее домой.

– Все хорошо? – спросил меня Эли на всякий случай.

– Мы едем на пляж с миссис Форрестер, – сказала я.

– Шикарно! – сказал он.

Мэри Элла огляделась – вдруг кто подглядывает? – и спрыгнула на землю со своей неизменной корзинкой в руке. Дэвил хотел отдать ей велосипед, но Эли сказал:

– Мы сами его привезем.

Мэри Элла села на заднее сиденье машины миссис Форрестер, и мы поехали.

– Что вы говорили про пляж? – спросила Мэри Элла.

– У меня свободный день, – ответила миссис Форрестер, – вот я и заехала. Дай, думаю, предложу девочкам съездить на пляж. И Уильяма захватим.

Я обрадовалась, что она молчит про то, что застукала Мэри Эллу в кузове с парнями. Миссис Веркмен на ее месте разразилась бы целой проповедью.

– Мы сможем поплавать? – спросила Мэри Элла.

– Конечно, – ответила миссис Форрестер.

– Только это не как в пруду, – предупредила я Мэри Эллу. – Ты же видела снимки. В океане волны. – Я вспомнила фотографии в книге Генри Аллена про Калифорнию с ребятами на серфбордах. Я знала, что в Атлантическом океане таких волн нет, но все равно сказала: – Надо будет следить за малышом Уильямом. – Я хотела, чтобы миссис Форрестер меня услышала, хотела ей понравиться – ужас, как хотела! Обычно мне было неважно, что обо мне думают. Исключением был один красивый паренек, которого я в последнее время почти не видела.

– Надеюсь, сегодня не штормит, – сказала миссис Форрестер, пристально глядя в зеркальце на Мэри Эллу.

– Что ты взяла для Нонни? – спросила я сестру.

– Овсяное печенье.

– Дождемся, что она сыграет в ящик! Что тогда?

– Наверное, медсестре Энн надо лучше ей растолковать, что можно есть, а что нет, – сказала миссис Форрестер.

– Она сама все знает, – возразила я. – Но когда проголодается, не может остановиться.

– Представляю, каково ей, – сказала миссис Форрестер, и я опять подумала, что она очень добрая. Добрее меня, хотя Нонни – моя родная бабка.

Когда мы вернулись домой, миссис Форрестер сказала нам побывать в уборной и подложить малышу Уильяму чистый подгузник. Потом сама пошла в уборную, а мы надели то, что нам приготовила Нонни. Я из своих шмоток выросла – надо было вовремя бросить есть печенье Нонни. Плавать мне было не в чем, и Нонни дала мне свой старый халатик – сойдет и он. Нонни хотела сунуть нам с собой печенье, но миссис Форрестер сказала, что у нее есть сэндвичи и большой термос с лимонадом.

Ехали мы долго. Неудивительно, что мы не бывали на пляже раньше! Я думала, мы никогда не доедем; малыш Уильям половину дороги проорал, но потом унялся и уснул сзади, на коленях у Мэри Эллы. Миссис Форрестер забрасывала нас вопросами – это было ее излюбленное занятие. Какой школьный предмет нравится мне больше всего? История, ответила я. Мэри Элла на ее вопрос, какой был ее любимый школьный предмет, когда она училась, ответила: «Никакой». Если бы можно было выбирать, где жить, что бы мы предпочли? – спросила она потом. Мне было легко ответить: конечно, Калифорнию. Мэри Элле было гораздо труднее ответить: она вопросы не любила, терпеть не могла, когда ей лезли в душу. Не получив от нее ответа, миссис Форрестер повторила свой вопрос:

– Где бы тебе больше всего хотелось жить, Мэри Элла? Если бы перед тобой был весь мир – выбирай, что хочешь?

– В Калифорнии.

– Что? – удивилась я. – Раньше я от тебя про Калифорнию не слыхала. Ты просто повторила за мной. Она даже не знает, где она – Калифорния, – сказала я миссис Форрестер.

– Ты действительно хочешь жить в Калифорнии, Мэри Элла? – спросила миссис Форрестер, глядя в зеркальце. Я знала, что она там видит: мою сестру с развевающимися волосами – окно-то открыто, – глядящую вдаль и соображающую, что ответить.

– Нет, – сказала наконец Мэри Элла. – Просто где-нибудь подальше. Малыш Уильям и я.

– Подальше? А где именно? – не отставала миссис Форрестер.

– Неважно где, лишь бы подальше отсюда.

– Кто еще там жил бы?

Миссис Форрестер еще не до конца задала этот свой вопрос, а я уже поняла, что она переборщила. Моя сестра заперла рот на замок и не проронила больше ни слова до самого океана.

Океан Мэри Эллу напугал. Это и понятно. Когда мы вылезли из машины и преодолели невысокие песчаные холмики, у меня самой закружилась голова. Когда видишь океан на фотографии, у него обрезаны края. Ты, конечно, знаешь, что он тянется вправо и влево, но не можешь понять, что это значит, пока не увидишь собственными глазами. Мэри Элла, поднявшись на песчаный холм, застыла – шагу больше сделать не может. Стоит с малышом Уильямом на руках, ветер треплет ее желтые волосы.

– Слишком большой, – говорит.

Миссис Форрестер засмеялась, но совсем не обидно. Она не потешалась над Мэри Эллой.

– Сначала это поражает, да? Но быстро привыкаешь. Малыш Уильям уже привык: хочет вниз, играть.

Малыш Уильям весь извертелся у матери на руках. Миссис Форрестер забрала его у нее и поставила на песок. Он поспешил своей вихляющей походкой к воде.

– Только не заходи! – крикнула миссис Форрестер ему вдогонку. – Подожди нас!

Я усмехнулась. Сейчас она убедится, что значит приглядывать за этим созданием!

На пляже были еще люди, но немного. Услышав льющуюся из транзисторов музыку, я пожалела, что не захватила свой. Мы с Мэри Эллой намазали друг другу руки и спину лосьоном для загара, расстелили одеяла миссис Форрестер, поставили на них кулер и термос, бросили полотенца и побежали в воду. Мне волны показались высокими, но миссис Форрестер сказала, что это чепуха. Мэри Элла осталась у берега, там, где вода доходила ей только до коленей, а мы с миссис Форрестер схватили малыша Уильяма за руки и стали окунать его в волны. Никогда еще не видела, чтобы он столько улыбался, не слышала, чтобы он так хохотал. Мне так хотелось жить на океанском берегу! Услышав эти мои слова, миссис Форрестер сказала, что ими я могу все испортить. Она спросила, понимаю ли я, что это значит, я ответила, что это какая-то бессмыслица, и тогда она объяснила:

– Если вот так веселишься на пляже, а сама все время сетуешь, как жалко, что нельзя проводить здесь все время, то портишь сами эти часы.

Она спросила, стало ли мне понятнее, я ответила, что да, но, по мне, она сказала все это на каком-то чужом языке.

Когда мы вышли из воды, миссис Форрестер принесла из машины большой зонтик и устроила нам тень. Вообще-то мы с Мэри Эллой всегда загорелые – мы же все лето вкалываем на ферме, а миссис Форрестер была совсем белая, поэтому густо намазалась лосьоном для загара. Я старалась не выпускать малыша Уильяма из-под зонтика, потому что, когда он загорает, его принимают за цветного. А цветной мальчуган у светленькой матери – это неважно выглядит.

После еды Мэри Элла и малыш Уильям уснули на одеяле, а мы с миссис Форрестер стали смотреть на волны.

– Я бы могла смотреть на океан без конца, – сказала я. – Никогда не надоест!

– Мне тоже, – сказала миссис Форрестер. – Здорово было бы жить прямо на воде!

– В плавучем доме?

– Нет, среди дюн. Там безопасно, даже ураган не страшен, и весь день можно любоваться видом.

Я стала вспоминать ее слова о том, что желать чего-то понапрасну – значит зря терять время, но так и не вспомнила, как она это выразила, поэтому не стала говорить.

– Тихий океан такой же? – спросила я.

– Ты так интересуешься Калифорнией?

– Видела фотографии. Вы там бывали?

Она покачала головой.

– Но все, кто был, в восторге!

Мне ужасно хотелось рассказать ей про Генри Аллена. Я еще никому о нем не говорила. Несколько минут мы сидели молча. Я буквально тряслась, набираясь храб-рости.

– Вы спрашивали, есть ли у меня друг, – начала я. – Есть.

Она не сводила глаз с волн. Я думала, она меня не расслышала, но она попросила:

– Расскажи мне о нем.

Прежде чем она это сказала, прошло несколько секунд, и за это время я решила передумать.

– Только никому не говорите! – взмолилась я. Как я сглупила, что призналась! Она выдаст меня Нонни, и Нонни меня прибьет. – Обещаете, что никому не скажете?

– Обещаю. Как вы познакомились?

– Познакомились уж… Мы с ним говорим про то, что когда-нибудь переедем жить в Калифорнию. Мы оба хотим быть учителями.

– Ну, чтобы стать учительницей, надо хотя бы доучиться в школе.

– Знаю. – Она что, за дурочку меня принимает?

– А это значит постараться не забеременеть, иначе тебя выгонят из школы.

– Это мы уже обсуждали, мэм. – Я очень старалась быть вежливой, но раскрывать ей потайные подробности не собиралась. Хватит с меня медсестры Энн!

– Я беспокоюсь, вот и все.

– У него есть книга про Калифорнию. Мы часами разглядываем фотографии. Только этим и занимаемся.

Она улыбнулась. Носик у нее порозовел, она была сейчас чудо как хороша.

– Похоже, мальчик хороший, – говорит.

– Да, мэм, он такой.

– Когда вы видитесь?

– Ну, теперь, в школьные каникулы, почти никогда. – Пусть думает, что это школьное знакомство.

– Очень трудно быть учительницей и одновременно иметь семью, – сказала она. – Ты думала об этом?

– Почему? У миссис Рекс, моей любимой учительницы, есть семья. У нее двое детей.

– А ты хочешь детей, Айви?

– Разве не все хотят? – Иногда она задавала дурацкие вопросы.

– Не все, – возразила она. – Не каждая хочет детей. Некоторые их заводят только потому, что считают это требованием общества.

– Что такое «требование общества»?

– Мнение других. Другие тебя осуждают, если у тебя нет детей. Как будто ты какая-то неправильная. Но для некоторых женщин это правильный выбор, потому что они хотят делать в жизни что-то другое.

– Что, например?

– Хотя бы карьеру. Ну, работать. Работа не всегда позволяет заниматься семьей. Мало ли что! Нет, не каждая женщина хочет иметь детей.

– Нет, это не про меня, – говорю. – Не представляю, чтобы у меня не было детей. С ума сойти! В этом же вся жизнь!

Сказала – и спохватилась: вдруг она как раз из тех, кто не хочет детей, и я делаю ей больно? То-то она притихла.

– А вы детей хотите? – спросила я.

Она кивнула, но медленно так.

– Когда-нибудь. Не сейчас.

Мы побрели к машине. Было жарко, подъем на дюны показался мне крутым. Меня мутило, и миссис Форрестер сказала, что я могла перегреться. До машины я добралась совсем запыхавшаяся и ужасно уставшая. Все помалкивали. Садясь, я заметила в глазах у миссис Форрестер слезы – или мне показалось? Она поспешила отвернуться.

– Что случилось? – спросила я.

Она покачала головой и улыбнулась – еле-еле, это и улыбкой не назовешь.

– Просто хороший день. – Она оглянулась на Мэри Эллу и малыша Уильяма, те уже засыпали.

– Почему бы и тебе не вздремнуть на обратном пути? – предложила она мне и положила ладонь на мой лоб, как будто проверяла, нет ли у меня жара. Странное поведение, но мне понравилось. Какая мягкая была у нее ладошка! – Хлебнешь лимонаду, пока мы не тронулись?

– Ничего не хочу, – отвечаю.

Она завела машину и поехала. Я закрыла глаза и не заметила, как уснула. Мне снилась вода, много воды.

23

Джейн

– С возвращением!

Я улыбнулась, входя к себе в кабинет. Вернее, моим он был тот месяц, что Шарлотта поправлялась после падения. Теперь она сидела за своим столом. Ее нога, все еще в гипсе, была закинута на табурет, к стене были прислонены костыли. Она осталась такой же ухоженной, с сияющей кожей, только рот был напряжен – я подумала, что она превозмогает боль.

– Как вы себя чувствуете? – Я поставила на пол портфель. – Как вы умудрились вскарабкаться по лестнице?

– Потребовались двадцать минут и помощь Фреда и Гейл, – ответила она. – Я бы не смогла просидеть дома больше ни дня. Свихнуться можно!

– Могу себе представить! – Я уселась за свой стол. – Отлично выглядите!

Она со стоном отмахнулась от комплимента.

– Стоит закрыть глаза – и я снова переживаю падение.

– Это было ужасно. Я так рада, что вы поправляетесь.

– Конечно, «в поле» я пока что ездить не буду, – сказала она. – Фред задержится еще на месяц, пока я окончательно не встану на ноги. Кстати, – она взглянула на часы, – я жду его с минуты на минуту. Нам надо с тобой поговорить.

Судя по ее тону, ничего хорошего меня не ждало. Я сразу подумала о своих клиентах. Не случилось ли что с кем-то из них?

– Что-то не так? – спросила я.

В этот момент в комнату вошел Фред. Стоя в двери, он указал на меня пальцем.

– Ты – ходячая проблема.

– Я?! Не понимаю…

Фред уселся в единственное свободное кресло – с прямой спинкой, у самой стены.

– Этим утром мне звонила Энн Ланг. Она навещала семью Харт. Оказывается, ты вчера возила их на пляж.

– Да, возила.

– ДЖЕЙН! – В голосе Шарлотты соседствовали недоумение и разочарование. – Нельзя катать подопечных в нерабочее время. Это нарушение правил.

Фред взглянул на нее.

– У нее есть руководство?

– Я ей дала, – ответила она так, как будто меня не было рядом. – Ты его не читала? – обратилась она ко мне.

– Конечно, читала, но…

– Эти люди нам не друзья, – сказал Фред. – Ты не должна была устраивать им увеселительную поездку.

– Я не считала, что поступаю неправильно. – Помнится, Дэвид, психолог, сказал в разговоре в загородном клубе, что мне полезно увидеть Айви в другой обстановке. – Я подумала, что будет неплохо посмотреть на Айви в незнакомом ей месте, – продолжила я. – Совершенно уверена, что она умнее, чем показывает тест. Вот я и решила…

– Ты ступила на очень тонкий лед, – сказала Шарлотта.

– Ты давно на этой работе? – спросил Фред.

– Пять недель.

– И уже споришь с Шарлоттой, с психологом, работающим с тестами, с окружной медсестрой, десятилетия проработавшей с этой девчонкой и с такими, как она?

Я перебирала в уме все, что узнала во вчерашней поездке на пляж. Сведения были ценные, но они только подтверждали правоту Шарлотты и Энн. Теперь я знала, что у Айви есть парень, а значит, они вполне могут заниматься сексом. С другой стороны, я выяснила, что ей ужасно хочется семью. Я обнаружила в ней то, что в книжках звалось «природным умом», то есть здравый смысл, и была уверена, что IQ у нее выше восьмидесяти, пусть и ненамного. Но то, что меня действительно потрясло – и удручило, – произошло в последние несколько минут, когда мы уже покидали пляж. Мы поднимались на дюну, и вдруг Айви замерла на месте. Я оглянулась на нее: она смотрела прямо перед собой немигающим взглядом. Приглядевшись, я увидела, что она закатила глаза. Я догадалась, что с ней, еще до того, как Мэри Элла как ни в чем не бывало сказала: «Припадок. Сейчас пройдет».

Это действительно сразу прошло, и Айви зашагала дальше, даже не зная, что только что случилось, но для меня все переменилось. У нее эпилепсия, она вопреки моим надеждам не переросла свой недуг. Тем труднее ей было завести семью, которой она так жаждет. Когда мы добрались до машины, у меня в глазах стояли слезы. Я-то собиралась обсудить с медсестрой Энн проблему лишнего веса Айви: ей требовалась подсказка, что можно есть, что нет. Но после припадка появилась тема посерьезнее, и я заранее знала ответ Энн.

И все-таки, будь Айви моей соседкой, никому в голову не пришло бы ее стерилизовать. В этом все дело! Причиной заявки была ее бедность. Бедная, на пособии, не может за себя постоять.

– Айви хочет детей, – сказала я. – Если она сейчас не забеременеет, если получит хорошее медицинское обслуживание в связи с эпилепсией и потом, когда выйдет замуж и забеременеет, то сможет создать семью.

– Многовато «если», – сказал Фред.

– И все «если» нереальные, – подхватила Шарлотта. – Сегодня утром меня удивила Пола: оказывается, ты еще не отправила заявку. Она говорит, тебя не устраивает евгеническая программа. Я думала, мы ее обсудили и ты поняла ее достоинства.

– Я…

– В каком состоянии сейчас заявка? – спросил Фред.

– Почти готова, – ответила я.

– Тогда заканчивай и подавай, – сказала Шарлотта.

В двери появилась Барбара.

– Вам звонят, Джейн. Какой-то Дэвисон Гардинер. Говорит, это что-то срочное.

Я отвернулась от Шарлотты и Фреда, радуясь, что больше не вижу их злых взглядов, и сняла трубку.

– Мистер Гардинер? Это Джейн Форрестер.

– Здравствуйте, миссис Форрестер. Боюсь, у нас здесь возникла неприятная ситуация…

24

Айви

Я нанизывала табачные листья на шест в «Рождественской» сушильне, заодно ловя глазами Генри Аллена. Он погонял мула, тащившего в поле салазки, и я не могла дождаться, когда салазки наполнятся и он привезет нам листья. Тогда он будет так близко, что я смогу к нему прикоснуться. Или хотя бы всласть на него наглядеться. Мы очень старались друг на друга не смотреть, когда вокруг были люди, то есть всегда, а о том, чтобы перекинуться словечком, даже мечтать не приходилось. После нашего последнего свидания прошло уже три недели, и я так по нему истосковалась – с ума сойти! Непонятно было, как теперь все сложится. Разве что в сентябре, когда снова начнется учеба, я смогу чаще его видеть. В школе никто не мог нас разлучить.

Приближалось время утреннего перерыва в работе, и я надеялась, что Дезире принесет нам свои перченые яйца. В то утро работы было особенно много, потому что Лита осталась дома с Родни, который будто бы прихворнул, Нонни тоже не дошла до сушильни – ноги и руки разболелись.

– Вот и Лита. – Мэри Элла передала мне пять листьев вместо трех или четырех – у нее часто так получалось по рассеянности. Отдав ей один лист, я подняла голову и увидела Литу, торопящуюся к сушильне. У меня появилось гадкое предчувствие, что случилась беда.

– Малыш Уильям пропал! – крикнула она, подбежав так близко, чтобы мы могли ее расслышать. – Нонни говорит, что все утро не может его найти.

Мэри Элла выронила охапку листьев и помчалась к дому. Я прервала работу.

– Она заглядывала под крыльцо? – спросила я Литу.

– Наверное. Я не спрашивала, – отозвалась Лита. – Скоро перерыв. Кончайте работу, будем искать вместе.

Я знала, что Гардинер не одобрит преждевременную остановку работы, но в тот момент мне было все равно. Я тоже припустила к дому. Лита побежала в поле – рассказать о случившемся ребятам.

Мэри Элла мчалась быстрее ветра, и я не видела ее впереди себя, к тому же в этот раз я бежала медленнее обычного. Было очень жарко, я вспотела и выдохлась. Нонни я застала на полу в кухне: она кусала сбоку палец, как всегда делала, когда сильно нервничала.

– Ты посмотрела под крыльцом? – Я так запыхалась, что привалилась к стене.

– Всюду я посмотрела, – отвечает, а глаза красные-красные. – Я подумала, может, он подался к Лите, в гости к Родни, но его и там нет. Пропал!

– Не говори так! Где Мэри Элла?

– Ищет. Прибежала домой минуту назад и опять унеслась. Мне Лита велела оставаться здесь. Во дворе от меня все равно мало толку, а так я буду дома, если он вернется.

– Как он пропал? – Я налила из насоса стакан воды и выпила залпом.

Нонни отвернулась, продолжая грызть палец.

– Я так устала! Приняла буфферин и завалилась спать. Просыпаюсь – а его нет.

Мне было ее жалко, одновременно я была взбешена.

– Не волнуйся, найдется. Скорее всего он прячется в табаке. – Я двинулась к двери. – Обычно бывает так. – Хотелось бы мне не ошибиться! Он мог просидеть в поле не один день и остаться живым. – Может быть, кто-то его уже нашел.

Я выскочила в заднюю дверь и побежала к лесу, но тело подсказало, что беготне в этот день конец, и я перешла на шаг. Я не знала, что со мной творится. Только теперь я стала понимать, каково приходится изо дня в день Нонни.

Я заметалась по лесу, зовя малыша Уильяма. Нонни мне рассказывала, как я сама потерялась в раннем детстве. Меня искали всюду и все: отец с матерью, она, Лита, родители Литы. «Слишком много куда надо было заглянуть, – объясняла Нонни. – Не сосчитаешь все места. Тогда мы стали ждать, пока ты вернешься домой, и ты вернулась. Как собака. Так мы и не узнали, где ты была и что делала». Я тоже этого не знала. Тогда у меня часто случались припадки, и каждый был как провал в памяти. Такой же провал был тогда. Я не помнила, чтобы мне было страшно. Теперь я надеялась, что малыш Уильям тоже не боится. На табачном поле ему ничего не угрожало – если он был там. «С ним все хорошо, с ним все хорошо», – твердила я себе, обыскивая заросли. Мэри Элла – вот кому сейчас страшно! Она, должно быть, с ума сходила, ища сына.

Лес остался позади, я побежала по лугу, слыша другие голоса, зовущие малыша Уильяма. Похоже, на поиски вышли все. Озираясь на лугу, я видела одних коров. В роще перед дорогой я увидела двигающуюся мне навстречу фигуру. Миссис Форрестер? Я остановилась. Это действительно оказалась она.

– Нашли? – спросила она, увидев меня.

– Как вы узнали, что он пропал?

– Мне позвонил Гардинер, – ответила она. Достав из сумочки платок, она промокнула себе лоб. – Он сказал, что мальчика не могут найти все утро.

– Ну, это не так уж долго, – сказала я, изображая спокойствие. – Думаю, это у него такая игра. Иногда он играет в прятки в табаке. Я туда.

Она зашагала рядом со мной.

– Он уже так убегал?

В этот раз я была совсем не рада появлению миссис Форрестер. Лучше бы она не приходила! Незачем ей считать, что мы не можем уследить за малышом Уильямом. За такое социальные работники могли забрать ребенка из семьи.

– Говорю же, он обожает играть в прятки. – Я не собиралась рассказывать ей, как Уильям пропал в прошлый раз, когда Эли нашел его в грязи, играющим с табачным червем. – Наверное, спрятался в табаке и уснул.

– Он не знает, что такое игра в прятки, – сказала миссис Форрестер. – Надо лучше за ним следить, Айви.

– Мы и так хорошо за ним следим, мэм. Уж поверьте мне! Где бы он сейчас ни был, ему хорошо.

Ох, как мне не хотелось ошибиться!

25

Джейн

«Боже! – думала я, когда пошел второй час наших с Айви совместных поисков Уильяма. – Как эти люди переносят такую жару?» Я-то думала, что духота стоит в моем кабинете, по которому маленький вентилятор гонял теплый воздух; дома я тоже постоянно жаловалась, что у нас всего один кондиционер. Но здесь немилосердно жарившее солнце мигом научило меня, что к чему. В поле по-прежнему трудились поденщики, но все остальные – Лита и ее сыновья, девушки Харт и сын Гардинера Генри Аллен – бросили ради поисков Уильяма работу. Искали все. Но никто не мог его найти.

Мы с Айви мало разговаривали. Мы сновали по полю, вдоль дороги Дохлого Мула, по участкам леса, которые я раньше не видела, теряя на солнцепеке силы. К тому же голова у меня пухла от мыслей. Как ни расстроило меня исчезновение Уильяма, я радостно ухватилась за него как за предлог, чтобы удрать из офиса, где я вдруг стала очень непопулярна. Там все знали, что я нарушила сразу несколько правил, свозив Хартов на пляж. Я уже понимала, как сглупила, хотя поездка на многое открыла мне глаза. У Фреда и Шарлотты не нашлось для меня ни одного утешительного словечка. От разговора с ними в то утро у меня возникло подозрение, что меня могут уволить. Пола, проходя мимо меня в холле, бросила только: «О чем ты думала?» Знаю, ответа на свой вопрос она не ждала. Даже Гейл, редко с кем-либо разговаривавшая, спросила, не нарываюсь ли я на увольнение. Я знала, что Фред, Гейл и Пола завалены работой, утомлены и потому ворчливы, а Шарлотту замучила боль. Но все выглядело так, словно в то утро они сговорились выместить свое недовольство на мне.

Шаря в кустах, я поглядывала на Айви. Несколько раз она всхлипывала. Она не ожидала, что исчезновение Уильяма окажется таким серьезным. Кроме того, я ждала нового припадка, опасаясь, что тот, на дюнах, тоже был вызван жарой и утомлением. Как часто они у нее случаются? Опрометчивые слова Мэри Эллы («Припадок, скоро пройдет») свидетельствовали, что это далеко не редкость.

Я все еще не знала, как поступить с заявкой. Она была готова. Я написала то, что мне полагалось, максимально честно и объективно, как ни трудно это было. Оставалось только положить заявку в конверт и отдать Барбаре для отправки. Похоже, у меня не оставалось выбора. А теперь, как назло, Уильям Харт надолго остался без присмотра и куда-то подевался. Шарлотта не преминет потребовать, чтобы его забрали из семьи. Возможно, она будет права. Возможно, правы все они, а я – нет.

Днем мы неоднократно сталкивались с другими ищущими, и всякий раз я видела Эли неподалеку от Мэри Эллы. Генри Аллена, Дэвила, Эвери мы тоже встречали. Но они вели поиски поодиночке. А когда я видела Мэри Эллу, то уже знала, что сейчас увижу Эли, и наоборот. Они не касались друг друга – во всяком случае, я ничего такого не замечала. Но они производили впечатление родителей, ищущих свое пропавшее дитя. Мне было неудобно на них смотреть. Мэри Элла и так была каким-то бесплотным существом, к тому же я знала, что ей было всего четырнадцать лет, когда она зачала Уильяма. Вдруг Эли применил к ней насилие? При этой мысли я содрогнулась. Он был крупнее большинства окружающих мужчин, его спина поражала шириной, ручищи – силой. Я вспомнила, как однажды он смутил меня взглядом и заставил отвернуться. Если он мог так напугать меня, то где было выстоять хрупкой Мэри Элле? Впрочем, она его как будто не боялась. Может быть, она уступила ему добровольно? Возможно, даже по любви.

Мы с Айви прочесывали соседское табачное поле за дорогой Дохлого Мула, когда я заметила Дэвисона Гардинера, пересекавшего свой двор.

– Пойду поговорю с мистером Гардинером, – сказала я Айви.

Взгляд у нее был застывший, вид отсутствующий.

– Тебе бы в тень и попить, – посоветовала я.

– Нет, я буду искать.

Я перешла дорогу. В этот раз я обошлась без галош, потому что дождя давным-давно не было, и мои рабочие туфли были все в пыли.

Дэвисон Гардинер поливал из шланга кустики рядом со своим домом.

– Здравствуйте, мистер Гардинер, – сказала я, загораживая ладонью глаза от солнца.

Он завернул кран.

– Хэлло, миссис Форрестер. Что слышно про младшего Харта?

Я покачала головой.

– Думаю, пора вызывать полицию. Можно воспользоваться вашим телефоном?

Он положил шланг и засунул руки в карманы.

– Не хочу, чтобы они сюда совались. Это наши частные дела.

– Уже нет. – Говоря с ним, я чувствовала свою молодость. Мне было двадцать два года, а ему, наверное, почти сорок, и он прожил здесь всю жизнь. Он не мог не оценить мою дерзость: я осмелилась спорить с ним о том, что произошло на его земле. – Уильям уже мог убежать далеко.

– Надо его забирать, – сказал он. – Шарлотта как-то говорила, что подыскивает ему приемную семью. Место, где за ним был бы присмотр. Если дело плохо, то только потому, что за ним не усмотрели. Вы меня понимаете?

– Понимаю. Надо будет как следует в этом разобраться. Мне не по душе отбирать ребенка у матери, если это не отчаянная мера. – Я сама себе не верила. Можно было подумать, что я опытный социальный работник, много раз сталкивавшийся с подобной ситуацией. В действительности я вовсе не была в себе уверена.

– Да уж, – согласился он, – ничего хорошего в этом нет. Но случай-то безвыходный. Лучше уж так.

У меня возникло подозрение, что он намекает: знаю, мол, что отец ребенка – Эли.

– Мэри Элла так его любит! – сказала я.

К нам направилась Лита Джордан. Впереди ее бежал маленький Родни. У нее был измученный вид. Я знала, что она сбивается с ног, принимая участие в поисках.

– Здравствуйте, миссис Джордан, – приветствовала ее я. – Не нашли?

– Нет, мэм. – Она затянула на голове зеленый платок. – Прямо в воздухе растаял!

– Родни! – Гардинер присел на корточки, и Родни охотно подошел к нему. – Я слышал, тебе нездоровится.

– Съел что-то не то, – объяснил Родни. Дэвисон Гардинер рассмеялся и положил ладонь мальчику на лоб. Я удивилась, до чего он ласковый. Я почти не знала его сына Генри Аллена, но подумала, что иметь такого отца, как Гардинер, – большая удача.

– Ему уже лучше, – сказала Лита выпрямившемуся Гардинеру. – Верно, Родни?

– Нашли!!! – заорал выбежавший из-за угла дома Дэвил. – Жив-здоров!

– Ура! – Я захлопала в ладоши, понимая, что уже не ждала благополучного исхода. Сложив ладони рупором, я крикнула что было силы: – Айви! Айви!!!

Пришлось долго надрываться, пока она услышала и выбежала на край поля. Я помахала ей рукой, и она кинулась к нам.

– Он у нас! – крикнул Генри Аллен, шагавший рядом с Мэри Эллой. Им в затылки дышал Эли. Мэри Элла несла на руках Уильяма, осыпая его поцелуями. Мальчик утомленно уронил головку ей на плечо.

Дэвисон Гардинер вздохнул.

– В следующий раз может уже не повезти, – сказал он так тихо, что услышала одна я.

Чудесная весть разлетелась мгновенно. К нам мчался Эвери, споткнувшийся на бегу о толстый корень, которого не мог увидеть из-за своего туннельного зрения. Но глаза у него все равно горели, он был, как всегда, совершенно счастлив.

– Его нашли, нашли! – кричал он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

– Где он был? – спросила Лита Мэри Эллу.

– У ручья, далеко, – сказал Эли, указывая на лес за полем. – Рыбешек ловил!

Я прикинула глубину ручья. Где-то я читала, что ребенку достаточно двух-трех дюймов воды, чтобы захлебнуться.

– Я несу его домой, – сказала Мэри Элла. – Ему надо выспаться.

– Сначала его надо отскрести! – возразила Лита, поднимая грязную ручонку мальчугана. На ее лице сияла широкая улыбка. Улыбались все, включая меня. О будущем Уильяма я собиралась побеспокоиться потом.

– Ступайте помогать мистеру Гардинеру! – приказала Лита сыновьям. – Работа не ждет! Я тоже сейчас приду.

Я проводила взглядом Эли с братьями и Генри Аллена, заторопившихся за Гардинером-старшим к сушильне. Потом мы с Литой перевели взгляд на Мэри Эллу и Айви, зашагавших в другую сторону – в лес и дальше, домой. На ходу они посмотрели друг на друга, и Айви сняла с лица Уильяма какую-то былинку.

– Мне тоже пора за работу, – сказала Лита. – Придется заменить в сушильне Айви. – Сказать сказала, но осталась на месте. Посмотрела на сестер, отряхнула руки и со значением взглянула на меня. – Мне это кажется, или Айви и впрямь набрала пару лишних фунтов?

26

Айви

Когда мы принесли малыша Уильяма домой, Нонни разревелась.

– Хвала Иисусу! Спасибо тебе, Иисус! – закричала она, когда мы вышли из-за деревьев. Она всегда вела себя так, как будто ей не было до мальчишки никакого дела, как будто он был ей только помехой. Но на самом деле она любила его не меньше, чем мы. Она сжала его личико своими распухшими ладонями и давай целовать его щечки. Он заулыбался, но смеяться не смеялся – силенок не нашлось. Права была Мэри Элла: перво-наперво сон.

– Не вздумай уложить этого грязнулю в чистую постель! – опомнилась Нонни.

– Давай его мне, – вызвалась я, видя, что больше всего нужно лечь самой Мэри Элле. Уж больно она забегалась и изнервничалась за этот день.

Обычно я купала его в кухонной раковине, но он уже успел подрасти, вдобавок был сейчас невозможно грязный, так что я решила нести его в лохань во дворе. Я накачала туда воды, стянула с него грязную одежонку и усадила его в прохладную воду. Он стал брызгаться, но хватило его всего на миг: слишком устал, чтобы резвиться.

– Айви?

Я обернулась и увидела миссис Форрестер.

– Я думала, вы уехали.

– Собиралась, но решила сначала потолковать с тобой. Ты одна?

– Если бы! – говорю. Смеясь, я стала намыливать малышу Уильяму кудрявую головенку.

– Я не о том… Где твоя бабушка и Мэри Элла?

– Нонни дома. Мэри Элла прикорнула.

– Вот и хорошо, – сказала она тихо, почти шепотом. – Хочется поговорить с тобой с глазу на глаз.

– Зачем? – Я намыливала малышу Уильяму шею. Ну и измарался этот поросенок!

– Айви… Когда у тебя были последние месячные?

– На прошлой неделе, – ответила я, как обычно.

– Правда? – Ей как будто полегчало, и мне стало стыдно ее обманывать.

– Вообще-то я не знаю. Они всегда застают меня врасплох, приходится быть начеку: то в школе, то вообще прямо в автобусе.

– Я боюсь, что ты беременна! – выпалила она так, будто долго сдерживалась, но больше не смогла терпеть.

– Я не беременна! – ответила я, как и она – почти шепотом. Кухонное окно было открыто, и мне не хотелось, чтобы Нонни нас подслушала.

– Сегодня я заметила, что ты поправилась. Вот здесь. – Она потрогала свой живот, глядя на меня. – Сама не видишь?

– Просто я переедаю. Налегаю на печенье, чтобы Нонни не досталось.

– Пожалуйста, Айви, скажи мне правду! – взмолилась она. – Это очень важно! У тебя были с кем-нибудь отношения… секс? Может быть, с тем юношей, который, как ты мне сказала, тебе нравится?

Я посмотрела на малыша Уильяма, почти уснувшего в лохани. Соврать ей было бы легко, но слишком серьезный был у нее вид. И вообще, слишком она была хорошая для этого.

– Бывало, – говорю. – Но беременной я быть не могу, потому что он всегда успевал выйти, кроме последнего раза, но тогда я попользовалась противозачаточным гелем, который мне дала медсестра Энн.

– Понятно. – Она стала зачерпывать воду и смывать мыло со спины Уильяма. – Вдруг он хоть разок забыл? Хватило бы одного раза.

– Он всегда выходит, кроме одного, последнего раза.

– А этот юноша… Он единственный, с кем ты… была?

– Да, мэм. – Как у нее могла появиться такая мысль? – Я его люблю.

– Ну, не знаю, как это произошло, милая, но я уверена, что ты беременна.

Я положила руку на свой живот. Он и вправду вырос: и по сравнению со вчерашним днем, и тем более по сравнению с прошлой неделей. А я-то думала, что дело в печенье…

– Вы говорите, у меня будет ребенок? – спросила я шепотом.

– Думаю, да. Пусть тебя осмотрит медсестра Энн.

Я стала смывать мыло с волос малыша Уильяма водой из кружки. По моей оплошности мыло попало ему в глаза, и он захныкал. Миссис Форрестер живо принесла чистой воды из-под насоса и промыла ему глаза. От усталости он не стал долго плакать, только нижняя губка дрожала, а значит, плач мог вот-вот возобновиться. Я не могла выносить его грустного вида.

– Можешь мне сказать, кто это? – спросила миссис Форрестер. – Кто отец?

Я помотала головой, гладя малыша Уильяма по спинке, чтобы он успокоился.

– Нет, мэм, – отвечаю. – Выбирать мне не из кого, но я все равно его не назову.

Я вынула малыша Уильяма из лохани, миссис Форрестер сняла с веревки полотенце и помогла мне его завернуть. Я прижала его к себе, чистенького, сонного. Руки у меня были как чужие. До меня еще не дошло, что я рожу. Это было похоже на разговор во сне.

– А школа как же? – спросила я, вспомнив изгнание Мэри Эллы. Ее учитель первым понял, что она ходит беременная. – Меня исключат.

Она кивнула.

– Сама знаешь, милая, беременной в школе не место. – Она тронула меня за плечо. Словечко «милая» у нее прозвучало не как у остальных, не как у Нонни или у Литы. Можно было подумать, что я что-то для нее значу.

– Мне надо ходить в школу, миссис Форрестер. – Такой был у нас с Генри Алленом план: закончить учебу и уехать в Калифорнию.

– Знаю, что тебе этого хотелось бы, – сказала она. Что это каким-то образом возможно, она не сказала. Я почувствовала себя в западне.

– Никому не говорите, – прошептала я. – Пожалуйста! – Я знала, что у нее был разговор с Гардинером-старшим. Хуже всего будет, если он узнает: тогда всему конец.

– Я подожду, пока тебя осмотрит медсестра Энн, чтобы знать наверняка, – сказала она. – А потом придется сообщить Нонни.

Я покачала головой.

– Ты несовершеннолетняя, девочка моя. Она должна знать.

27

Джейн

Следующим утром я долго сидела в машине на стоянке прачечной, боясь подняться в управление. В голове у меня звучали голоса: Шарлотта и Энн на все лады обвиняли меня в наивности и глупости. Что ж, они были правы.

Будущее Айви было мне совершенно ясно. Она превратится в одну из тех усталых, махнувших на себя рукой женщин, которых я видела каждый день; вокруг каждой вилось полдюжины ребятишек, требовавших еды и любви. С другой стороны, в этой беременности моей вины не было. Я была знакома с ней чуть больше месяца, а забеременела она, похоже, уже месяца четыре назад, если не пять. Того, что она набирает вес, я не проглядела, а вот причину – да. Хотя вчера это было уже невозможно проглядеть.

Я вылезла из машины и поднялась по внешней лестнице на второй этаж, внутренне готовясь к тому, что меня ждет. Меня сразу постигло разочарование: в нашем с Шарлоттой кабинете на моем месте восседал Фред. Мне не хотелось выкладывать все сразу им обоим. От Фреда я вообще предпочла бы скрыть свою новость, хотя знала, что это невозможно: он еще оставался нашим начальником, на заявке должна была стоять его подпись.

– Можно с вами поговорить? – обратилась я к ним обоим.

– Сядь. – Шарлотта указала на стул с прямой спинкой у стены. Фред даже не попытался встать с моего рабочего места.

Я села, прикрывшись портфелем, как щитом.

– Я думаю… – начала я. – Вернее, я совершенно уверена, что Айви Харт беременна.

Они молча смотрели на меня.

– По-моему, уже несколько месяцев, – продолжила я. Это означало: «Этот ребенок – не моя вина». – Скорее всего она забеременела до того, как я стала работать с ее семьей.

Шарлотта вздохнула, качая головой.

– Я знала, что надо было давно поспешить с этой заявкой, – сказала она. – Она готова, Фред уже может ее подписать?

– Теперь мне придется переписать свою часть, – сказала я. – А Энн Ланг, наверное, перепишет свою.

Я представила, как Фред будет читать написанное мной. Это было так слабо и неубедительно, что он, вероятно, отказался бы поставить свою подпись. Теперь у меня получилось бы лучше, сильнее, хотела я этого или нет.

Шарлотта кивнула, и мне показалось, что она смотрит на меня с прежним сочувствием и пониманием.

– Рано или поздно всех нас будит этот будильник, – сказала она. – Твой зовется «Айви Харт».

Я подалась вперед, прижимая портфель к груди.

– Мне придется ее предупредить, Шарлотта. Не желаю участвовать во лжи, в новой аппендэктомии.

Фред покачал головой.

– Вам бы в министерство, – буркнул он. – Там ценят тех, кто святее папы.

Укол достиг цели. Неужели мои речи звучат настолько ханжески?

– Айви ничего не поймет, – сказала Шарлотта. – Если ты права, то она проходила беременной несколько месяцев, не догадываясь, что с ней. Скорее всего она даже не знает, как это с ней случилось.

– Знает, – возразила я. – Она старалась не забеременеть, но…

– Ты действительно считаешь, что она поймет, что ее стерилизуют? – перебила она меня. Я знала, что вопрос риторический. – Просто она будет сильно бояться, зная, что ее ждет. По-моему, это было бы жестоко. Ее опекунша – бабушка. У нас уже есть ее разрешение, и я уверена, что теперь, когда Айви ждет ребенка, она подписала бы эту бумагу пять раз подряд. Бедная! Уж ей это совершенно ни к чему.

– Просто я… Даже если она толком не поймет, я не могу так ее обмануть.

Фред встал и шагнул к двери.

– Твоя праведность препятствует твоему долгу перед подопечными, миссис Форрестер, – сказал он, глядя на меня сверху вниз, и вышел.

Я посмотрела на Шарлотту.

– Он меня не любит.

– У него запарка, Джейн, – сказала она. – Ему противно возвращаться «в поле». Приходится тушить несколько пожаров сразу. А еще он зол на тебя за то, что ты пытаешься изменить то, как наше управление работало из года в год. Честно говоря, здесь я с ним заодно. Нам нужно, чтобы ты работала с нами, а не против нас.

– Стараюсь… – пискнула я.

– Я иного мнения. Дай мне бланк разрешения. Тот, который полагается подписать пациенту. – Она нетерпеливо протянула руку.

У меня вспотели ладони. Я расстегнула портфель и стала перебирать бумаги в поисках бланка «Согласие пациента». Найдя, я протянула его ей.

Она сняла ногу в гипсе с табурета, развернула кресло к столу и вставила бланк в пишущую машинку. Я подождала, пока она напечатает одно предложение.

– Позвони Энн Ланг, – сказала она, вынув лист из машинки. – Пусть она съездит туда и подтвердит, что твоя догадка верна. А тебе надо искать приемную семью для сынишки Мэри Эллы Харт.

Она отдала мне бланк. «Пациент – несовершеннолетняя, согласие не запрашивалось» – было там напечатано.

– Шарлотта!.. – взмолилась я.

– Мне надо сделать несколько звонков, – сказала она. – Тебе – тоже.

28

Айви

Я впервые написала записку Генри Аллену – раньше писал только он: «Мне надо увидеться с тобой этим вечером. Найди способ вырваться. В полночь».

У нас кончался утренний перерыв. Мы с ним даже не смотрели друг на друга, но я каким-то образом должна была передать ему записку – сейчас или никогда. Он и Эли зашагали в поле. Я рискнула: отошла от Мэри Эллы и быстро сунула ему клочок бумаги.

– Эй! – окликнул меня с тропинки мистер Гардинер. Я его не заметила, а он смотрел прямо на меня. – Что ты ему дала?

Я, наверное, вытаращила глаза, как две тарелки, сердце пропустило два-три удара. Генри Аллен тоже перепугался и застыл, зажав мою записку в кулаке.

– Ничего, – ответила я. – Не знаю, что вы…

– Мистер Гардинер! – подал голос Эли, проскользнув между мной и Генри Алленом и заторопившись к Гардинеру-старшему. – Мне надо вам кое-что показать. – На бегу он дотронулся до руки Генри Аллена, как будто что-то у него забрал, потом, приблизившись к Гардинеру, показал раскрытую ладонь. – Вот какие шурупы торчат из стены в «Рождественской» сушильне! Я отдал один Айви, чтобы она показала вам, а она отдала его Генри Аллену. Видите? Так и торчат!

Он отдал Гардинеру шуруп – что же еще это могло быть? Гардинер так же удивился, как мы с Генри Алленом. Взглянув на шуруп, он зашагал к «Рождественской» сушильне, Эли за ним. По пути Эли оглянулся и ухмыльнулся нам с Генри Алленом.

– Эли про нас знает? – спросила я шепотом.

– Эли знает вообще все, – ответил Генри Аллен. – Клянусь, у этого парня глаза на затылке! – Он вытер пот со лба. – Я уж решил, что мы пропали…

– Я тоже.

Он отошел от меня на случай, если его папаша обернется, и я увидела, как он читает записку. Посмотрев на меня, он кивнул. Я не знала, как он сумеет улизнуть от родителей, карауливших теперь каждый его шаг, но он был обязан постараться. Я должна была ему признаться.

К полуночи я прокралась к роднику и села одна на мох, волнуясь, что он не придет. Повалившись на спину, я ругала себя за то, что не понимала, что у меня внутри живет дитя. С эдаким животом! Теперь я могла нащупать в нем маленькое существо. Это не мое брюхо пожирало столько печенья, а крохотный живой человечек.

Я увидела сквозь ветки круглую серебряную луну, и в следующий момент человечек у меня в животе вдруг сделался важнее школы, профессии учительницы и всего остального, о чем я могла подумать. Вспомнились слова проповедника о том, что нам не всегда понятны причины деяний Господних, но не надо сомневаться в его добрых намерениях. Хотелось бы мне понять, зачем он устроил так, чтобы у меня был ребенок!

Я протянула руки к небу.

– Благодарю тебя за этого младенца, – прошептала я. – Я буду ему хорошей матерью.

Правда, я еще не знала, что скажет Генри Аллен. Он считал, что выходить из меня – надежный способ, и очень старался, а все потому, что не хотел детей. Во всяком случае, пока. Вряд ли он тоже возблагодарит Господа.

Я услышала его приближение, вскочила – не так проворно, как раньше, – и помогла ему расстелить одеяло.

– Они следят за мной, как коршуны, – сказал он, расправляя уголок одеяла. – Прости, что опоздал. Ты напугала меня своей запиской.

– У меня будет ребенок! – выпалила я.

У меня это просто вырвалось. Мы еще даже не улеглись. Он уставился на меня.

– Быть того не может! Мы так осторожничали!

– Ты у меня единственный, Генри Аллен. Миссис Форрестер углядела.

– Ты ей сказала?

Я плохо его видела, но слышала по голосу, как он зол.

– Не я ей, а она мне. Она догадалась.

– Ты уверена, что она права?

– Думаю, да.

Он тяжело шлепнулся на одеяло и уставился на реку.

– Вот черт! – прошипел он.

Я села рядом с ним.

– Пощупай!

Мы так давно не были вместе! Я видела, как расширились у него глаза, когда он пощупал мне живот. Он быстро отдернул руку, но я ее поймала и опять прижала к своему большому животу.

– Проклятье! – сказал он. – Плохо дело, Айви. Хуже не придумаешь.

Я тут же забыла, как всего две минуты назад благодарила Бога. Он прав, это худшее, что могло случиться. Но теперь от этого было не отвертеться. От ребенка было уже не избавиться. Генри Аллен мог просто сказать: «Он не мой» и уйти. Закончить школу, потом, может быть, колледж, укатить в Калифорнию, как собирался. А у меня выбора не было. Со школой было покончено. Хочу я этого или нет, быть мне матерью. Судя по поведению Генри Аллена, меня ждала участь матери-одиночки, как Мэри Эллу.

Мы молча смотрели на мерцающий лунный след на воде. Я мысленно беседовала с Иисусом, просила сделать так, чтобы Генри Аллен повел себя по-другому. Иисус сам был когда-то ребенком и мог меня понять.

Немного погодя Генри Аллен обнял меня.

– Нам надо пожениться, – сказал он. – У этого ребенка должно быть имя. Куда это годится – «малыш Уильям»! Мой ребенок будет не Хартом, а Гардинером. Мы сделаем из него Гардинера.

– Но как? – спросила я. – Твои родители, они… Я не знаю, что они сделают.

– И я не знаю. Дай мне время подумать, хорошо? Мне надо пораскинуть мозгами. Но ты не останешься с этим одна, Айви Харт, не тревожься.

Я снова подняла глаза к звездам. «СПАСИБО, ИИСУС,» – подумала я. Этой ночью он не медлил.

29

Джейн

Я толкала тележку по проходам магазина «Пиггли Уигл-ли», заглядывая в свой список и машинально собирая банки и упаковки: персики, кукурузу, вишни… Роберт играл с друзьями по клубу в покер, и я искренне радовалась, что вечером буду предоставлена себе. Вторую половину дня я провела в тоске, корпя над заявкой для Айви. Из головы не шел неприятный утренний разговор с Шарлоттой и Фредом. Вернувшись домой, я собиралась позвонить матери. Я скучала по нашим прежним вечерним беседам; теперь наши с ней разговоры стали поверхностными. Она казалась мне очень хрупкой, горе по мужу и дочери было по-прежнему сильным.

– Джейн?

Я подняла глаза. Ко мне приближалась с тележкой Луиза Паркер.

– Луиза! – Меня ошарашил ее болезненный вид. «Она умирает», – прозвучал у меня в голове голос Роберта. Какими же мелкими по сравнению с этим были мои проблемы! – Рада вас видеть. Как вы себя чувствуете?

– Пока еще таскаю ноги, – ответила она. – А вы? Милая, у вас красные глаза. – Она взяла меня за плечо и вгляделась в мое лицо. – Что-то стряслось?

Я уставилась на свою тележку, пытаясь совладать с нахлынувшими чувствами.

– Так, нелады на работе, и вообще… – Я поперхнулась и больше ничего не смогла добавить.

– Вы взяли что-нибудь замороженное? – Луиза заглянула в мою тележку, я тоже, озадаченная вопросом. – Нет, ничего такого. Оставьте тележку. Поедем выпьем кофе и поболтаем.

– А как же покупки?

– Думаю, вам больше нужна дружеская беседа.

Как же она права! Мне казалось, что у меня совершенно нет друзей. К тому же мне надо было в аптеку рядом с кафетерием: понадобился лечебный шампунь «Брек Бэнш». Впервые в жизни у меня появилась перхоть, но я не собиралась признаваться в этом Луизе и кому-либо еще. У меня было подозрение, что причина этой напасти – стресс.

Мы поставили наши тележки так, чтобы они никому не мешали, и вышли из магазина.

– Я поведу, – сказала она. Мне понравилась ее покровительственная манера, хотя она определенно терпела поражение в сражении с раком. Какое ужасное слово!

– Роберт, должно быть, играет в покер, – сказала она, пока мы ехали в кафетерий «Хейс Бартон» неподалеку. – Гэвин тоже там.

– Да, – ответила я. – Я рада за него. Карты снимают стресс.

– Как и Гэвину. Я так рада, что у него есть друзья, компания! Особенно по гольфу. Он теперь отец и мать для нашей дочурки, не говоря об адвокатской практике.

Господи, я совершенно забыла об их дочери! Как же тяжело знать, что умираешь и оставляешь дочь сиротой, что не увидишь, как она растет!

– Думаю, вам тоже было бы полезно какое-нибудь хобби, – продолжила она. – Что-нибудь веселое. Вы трудитесь так же напряженно, как наши мужчины, при этом на вас покупки и дом.

Я откашлялась.

– Не знаю, есть ли сейчас в моей жизни место для хобби.

– Я тоже так считала, когда учительствовала. Весь день работаешь, а вечером проверяешь тетради и контрольные.

– Гэвина это угнетало?

Она покачала головой.

– Ему я посвящала уикенды. Это важно. А еще он знал, что я занята любимым делом.

– Вряд ли Роберт сильно возражал бы, если бы я была учительницей, – сказала я, хотя в действительности была уверена в обратном. Он вообще не хотел, чтобы я работала. – Ему не нравится, что я социальный работник.

– Гэвину понравилось беседовать с вами об этом на балу, – сказала она. – Вы произвели на него впечатление.

– Неужели?

Она кивнула.

– Он сказал: «Эта Джейн Форрестер – крепкий орешек».

Я рассмеялась, донельзя польщенная. Вот бы и Роберт так ко мне относился!

Луиза остановила машину, мы вышли и устроились у стойки. Я заказала кофе, она – шоколадное сливочное мороженое. Мое удивление вызвало у нее усмешку.

– Я теперь ем, что и когда хочу. Какая разница? Что бы ни положила себе в рот, все равно теряю вес. Мой врач поражен, что у меня до сих пор хороший аппетит. Наверное, мне везет – если так можно сказать в моем случае…

– Луиза… Мне ужасно жаль, что вы болеете. – Я взяла ее руку, лежавшую на стойке. Мы познакомились всего неделю с небольшим назад, но мне было с ней очень легко. Меня не удивило, что мое прикосновение доставило ей удовольствие. Она убрала руку, только когда принесли ее заказ. Мне понравился блеск в ее глазах, когда она погрузила ложку в мороженое.

– Болезнь продолжается два года, – сказала она, наслаждаясь вкусом. – С самого рождения дочки. Все вырезали. – Она положила руку себе на живот – наверное, имела в виду удаление матки, я не осмелилась уточнить. – Думали, раку больше не за что цепляться, но он все равно где-то засел и ждет своего часа.

– Мне очень жаль, – опять пробормотала я. Трудно было понять, как у нее получается рассказывать все это и не реветь в три ручья.

– Я с самого начала подозревала, что так будет, – продолжила она, – потому что то же самое было у моей матери.

– О, нет!

– Да. И я знаю, что значит для ребенка лишиться матери. Я не помню свою мать. Грустно думать, что моя дочь не запомнит меня.

– Ей два года? – спросила я. Сердце у меня разрывалось от жалости.

– Только исполнилось.

– Вы всегда будете живы в памяти Гэвина. Он расскажет ей о вас, – проговорила я лучшее, что пришло мне в голову.

– Надеюсь. – Она съела еще ложку мороженого. Мой кофе стоял нетронутый и уже остыл. – Знаю, он постарается.

– По-моему, вы потрясающая, Луиза, – сказала я. – Меня поражает, что вы можете так открыто все это мне говорить.

– Не с каждым так получается, – сказала она. – Хотя я привыкла к тому, что обречена. А вы очень хороший слушатель.

– В любой момент, когда вам захочется поговорить, можете звонить мне, – искренне предложила я. Хотелось хоть как-то ей помочь. – Даже глухой ночью.

– Вы такая милая! Повезло же Роберту, что он вас повстречал.

– Спасибо, – сказала я, хотя сомневалась, что в эти дни Роберт считает себя таким уж счастливчиком.

Она вернулась к своему мороженому, а я сделала первый глоток холодного кофе. Некоторое время мы обе молчали.

– Что вас огорчило там, в магазине? – спросила она. – По выражению вашего лица я сразу поняла, что что-то не так.

Я посмотрела на блики люстры в своем кофе.

– Все дело в истории, которой я сейчас занимаюсь. Там две девушки, почти подростки. Мне устроили из-за них выволочку.

– Наплюйте, – посоветовала она. – Нашли из-за чего переживать!

– Скажите это моей начальнице.

– И скажу! По какому номеру звонить?

У меня было ощущение, что она говорит серьезно. Я не удержалась от улыбки.

– Я отвезла их на пляж. Они еще никогда не видели океана и в жизни у них маловато радости. Честное слово, я не знала, что нарушаю правила. Я читала руководство, но на это как-то не обратила внимания.

– Нас окружает слишком много глупых правил, – сказала она. – Жизнь слишком коротка, чтобы все их выполнять. – Она доела мороженое и отодвинула блюдце. – Жаль, я в свое время мало их нарушала. Вот теперь и наверстываю. Ем жирное мороженое, когда захочу, болтаю с подругой, вместо того чтобы делать покупки. Того и гляди пробегу голая через Кэмерон-Виллидж.

– С вас станется! – сказала я со смехом.

– Вы тоже храбрая. – Она потрепала меня по плечу. – Наверняка те девочки запомнили поездку на пляж на всю жизнь.

30

Айви

Нонни открыла дверь кухни – а за ней медсестра Энн, уже занесла руку, чтобы постучать. У меня душа ушла в пятки. Уж больно скоро она объявилась! Я еще не придумала, как сказать про ребенка Нонни. Вот и замерла посреди кухни, как будто к полу приросла.

– Вы же только что у нас были! – удивленно сказала Нонни медсестре вместо приветствия. – Я вам обещала перестать объедаться. Уже успела до полусмерти изголодаться.

– Сегодня я не к вам, – ответила ей Энн. – Я к Айви, ребенка проверить.

В Нонни боролись облегчение и замешательство.

– Он где-то поблизости, со своей матерью. Теперь Мэри Элла глядит за ним в оба, так что вам необязательно все время к нам наведы…

– Я не про малыша Уильяма, – оборвала ее медсестра Энн. – Я про ребенка Айви.

– Это еще что такое? – Нонни перевела непонимающий взгляд с нее на меня.

– Я еще ей не говорила, – сказала я медсестре.

Теперь до Нонни дошло. Она побагровела и вытаращила глаза.

– Нет! – взревела она и ринулась на меня с занесенной рукой. Я заслонила локтем лицо, но Энн загородила меня собой.

– Винона! – Она поймала свою взметнувшуюся косу. – Прекратите! Немедленно перестаньте!

Но Нонни уже завелась.

– Ах ты шлюха! – Я получила знатный подзатыльник. – Берешь пример со своей сестры? Что мы будем делать со вторым ребенком в доме?

Я отшвырнула ближнюю табуретку и шмыгнула под стол, как испуганная собачонка. Она все равно пыталась до меня дотянуться, но где ей, с ее полнотой!

– Сядьте! – приказала ей Энн. – Держите себя в руках, не то схлопочете удар.

Нонни громко сопела. Я вылезла из-под стола с противоположной стороны, довольная, что между мной и Нонни есть эта преграда. Медсестра Энн держала Нонни за запястье, глядя на свои часы. Такой багровой я бабку еще никогда не видела.

– Ты нас опозорила, – сказала она мне.

– Тихо! – Отпустив ее руку, Энн записала что-то в свой блокнотик. – А теперь послушайте меня, Винона. Я отведу Айви в спальню и осмотрю ее. Поговорим, когда я выйду. А пока попрошу вас посидеть здесь и успокоиться.

– Может, сделаете ей аборт? – с надеждой спросила Нонни.

Отнять у меня ребенка? Ни за что!

– Нет, мэм, это не в моих силах, – сказала Энн и поманила меня за собой. – Идем, Айви.

Мне не хотелось идти с ней, но уж лучше это, чем оставаться с Нонни. Я поплелась в спальню. Медсестра как можно плотнее затворила дверь.

– Почему ты скрыла это от нее? – спросила она.

– А вы как думаете? Кому охота на тот свет? Если бы не вы, она бы меня убила!

– Сядь. – Она указала на кровать. Я послушалась. – По словам миссис Форрестер, ты не знала, что беременна.

– Он всегда успевал из меня выйти.

– Теперь ты усвоила урок? Так это не работает. Зачем, по-твоему, я дала тебе противозачаточный гель?

Глядя в окно, я вспомнила, что одну баночку геля утащила Мэри Элла.

– Половину забрала Мэри Элла, – сказала я. – Лучше дайте ей еще, а то тоже будет поздно.

– Кто этот парень? – спросила она, открывая свой медицинский чемоданчик.

– Никто.

Мой ответ вызвал у нее гримасу отвращения.

– Сними трусы и ляг на спину. Мне надо посмотреть, что там у тебя внутри.

– Что?! Нет!

Я вспомнила, как она раз-другой, перед рождением Уильяма, запиралась в спальне с Мэри Эллой. Выходит, она и к ней внутрь заглядывала? Я-то думала, она слушает ей сердце, проверяет глаза и горло. Медсестре Энн полагалось помочь малышу Уильяму появиться на свет, но потом миссис Веркмен сказала нам, что у Мэри Эллы аппендицит, и отправила ее в больницу…

– Это не больно, – сказала она. – Пощупаю, и все. Надо убедиться, что ребенок здоров и…

– Вы можете его нащупать? – Если она заберется так далеко, вдруг ребенок выпадет раньше времени?

– Я могу пощупать твою матку.

– Как это?

– Плод развивается в матке. Сейчас сама поймешь. Сними трусы.

Я встала, запустила руки под платье и стащила с себя старые растянутые трусы. Положив их на кровать, я снова села.

Она натянула на одну руку резиновую перчатку.

– Немного отодвинься, поставь ноги на кровать и широко раздвинь.

Ноги на кровать я поставила, но, наоборот, стиснула коленки. Еще чего!..

– Не хочу.

– Брось, Айви, я знаю, тебе не впервой раздвигать ноги, иначе ты не была бы теперь в этом положении, верно? Не упрямься.

Я зажмурила глаза и повиновалась. Она засунула в меня пальцы и стала шарить у меня внутри.

– Так и есть, ты беременна. – Она вынула из меня руку, сняла перчатку и позволила мне сесть. Я одернула подол. У меня противно тряслись колени.

– На мои вопросы про месячные ты всегда отвечала, что ведешь аккуратный учет.

– Так я думала, – соврала я, не зная, что еще сказать.

– Ты хоть знаешь, когда они были в последний раз?

Я покрутила головой.

– Как я погляжу, ты где-то на пятом-шестом месяце, – сказала она. – Ближе к шестому. Значит, роды придутся примерно на День благодарения. Плод маленький, определить точнее трудно. Это из-за эпилепсии или из-за плохого питания, а может, срок меньше, чем я определила. У тебя бывает недомогание, тошнота, рвота по утрам?

Я припомнила, как весной целую неделю была близка к рвоте, пока ждала школьный автобус. Но до рвоты не доходило.

– Не бывает.

Из-за двери послышался голос Мэри Эллы, потом Нонни, потом голоса их обеих. А после третий голос, его я не сразу узнала. Миссис Форрестер? Она самая. Я обрадовалась ее приходу.

– Ты принимаешь лекарства от припадков? – спросила меня Энн.

– Нет, мэм. – Ненавистные таблетки! От них меня мутило.

– Что ж, если без них тебе не хуже, то теперь это к лучшему. Они могли бы навредить ребенку. Я дам тебе специальные витамины, принимай по таблетке каждое утро. Знаю, прием лекарств – не твоя религия, но это очень важно.

– При чем тут религия?

Она вздохнула.

– Совершенно ни при чем. Я оставлю их на полке, рядом с таблетками Нонни, хорошо? – Она взяла меня за руку. – Айви, ты неплохая девочка. Ты напоминаешь Нонни принимать ее лекарство и делать анализ мочи, она мне рассказывала. О других ты умеешь заботиться, а теперь позаботься о себе, хорошо? Помни, теперь ты не одна, у тебя есть малыш.

Я послушно кивнула.

– Раз так, может, лучше принимать сразу по две?

Она покачала головой.

– Нет, одну. Переборщишь – сделаешь только хуже.

Выходя следом за ней из спальни, я боялась, что Нонни опять на меня набросится, но у нее, видно, не было на это сил. Она сидела на диване, так и не застеленном с предыдущей ночи. Миссис Форрестер молча стояла у входной двери. Зато Мэри Элла была на взводе: она с радостным визгом бросилась мне на шею.

– У нас будет еще один малыш Уильям!

Я надеялась родить девочку, но ничего ей не ответила.

– К вам у меня тоже дело, – обратилась медсестра Энн к миссис Форрестер. В ее голосе не было дружелюбия, скорее злость. Присев на край дивана, она что-то быстро настрочила в своем блокноте, вырвала страничку и сунула миссис Форрестер.

– Вместо того бланка заявки, который я вам дала раньше, напечатайте вот это, – сказала она.

Потом, позвав меня на кухню, она поставила на полку рядом с пузырьком Нонни и с ее таблетками для анализов новую, большую склянку.

– Это витамины, о которых я говорила. Строго по одной таблетке в день!

– Знаю.

Она ушла через кухню, а я вернулась в гостиную. Миссис Форрестер так и осталась стоять у двери. Прочитав записку медсестры, она спрятала ее в портфель, который всегда был при ней.

– Как твои дела? – спросила она меня.

– Медсестра сказала, что это будет ребенок-благодарение, – говорю. Конечно, она сказала не так, но точно вспомнить ее слова я не смогла, а «ребенок-благодарение» – это мне понравилось.

Мэри Элла сидела в кресле-качалке, держа на руках малыша Уильяма, бормотавшего что-то невразумительное.

– Счастливый сегодня день! – сказала она.

– Боже! – Нонни обхватила руками голову. – Она называет этот день счастливым! Я живу с двумя слабоумными, миссис Форрестер! Господи, помоги мне! Даже с тремя, считая малыша Уильяма. А теперь на подходе четвертый.

– Значит, школы мне больше не видать? – обратилась я к миссис Форрестер, надеясь, что она в силах как-то это исправить. Я знала, что это сейчас единственная в доме светлая голова.

– Я с ними поговорю, – сказала она, кивнув. – Возможно, получится сделать так, чтобы ты продолжила учебу, оставаясь дома.

– Ничего не выйдет, – бросила Нонни уверенно, как будто она и миссис Форрестер считала дурочкой.

Мои колени все еще были ватными. Я села на диван как можно дальше от Нонни.

– Это моя мечта, – снова подала голос Мэри Элла. Миссис Форрестер повернулась к ней.

– Какая у тебя мечта, Мэри Элла? – спросила она.

– Чтобы мы с Айви вместе были мамами. Я мечтала об этом, а теперь мечта становится явью.

Миссис Форрестер принесла из кухни табурет и села рядом с Мэри Эллой. Погладив малыша Уильяма по спинке, она сказала:

– Вообще-то нехорошо заводить детей вне брака. Слишком трудно растить их одной.

– Первые правдивые слова, сказанные за целый день в этом доме! – одобрила ее Нонни.

– Знаю, – ответила Мэри Элла. – Я не про то, что мы прямо сейчас должны нарожать много детей. Потом, когда выйдем замуж. Я хочу пятерых: малыш Уильям и еще четверо.

– А за кого тебе хочется замуж, Мэри Элла? – спросила миссис Форрестер почти шепотом. Я наклонилась, чтобы не пропустить ответ, но не дождалась, Мэри Элла только прижалась щекой к кудрям сына.

– Пока ни за кого, – промолвила после долгого молчания Мэри Элла. – Но когда-нибудь я встречу своего суженого.

– Пятеро детей – не много ли? – спросила миссис Форрестер.

– Много, – пришла я на помощь сестре. – Но я теперь не буду ходить в школу и смогу ей помогать.

Миссис Форрестер встала.

– Пожалуй, мне пора. – Она посмотрела на меня. – Я просто хотела убедиться, что медсестра Энн побывала у вас и осмотрела тебя.

– Еще как осмотрела! – сказала я. Как ни хотелось мне, чтобы она осталась, я встала, открыла ей дверь и вышла на крыльцо посмотреть, как она идет по двору к лесу. Как же мне хотелось уйти вместе с ней! А возвращаться в дом, наоборот, совершенно не хотелось. Я догадывалась, что Нонни так просто от меня не отстанет.

31

Джейн

Остановив машину между лесом и табачной плантацией, я, сидя на одуряющей жаре, перечитывала записку Энн с текстом, который теперь должен был сопровождать заявку. Мне полагалось перепечатать его, вернувшись в офис. Пора было посылать заявку в комиссию, больше медлить было невозможно.

Я перевела взгляд на поле, где Джорданы помогали Генри Аллену управляться с мулом. Мэри Элла хочет пятерых детей, думала я, вспоминая, как она обрадовалась беременности Айви. Бедняжка не знала, что ее мечта неосуществима. Возможно, те, кто лишил ее возможности продолжать рожать, поступили правильно; но лишать ее мечты?! Мне не было дела до того, что ее объявили умственно отсталой, не было, и все тут!

Я сердито повернула ключ зажигания. Я не стану обманывать этих девчонок, порученных моим заботам. Буду надеяться и молиться, что комиссия отклонит заявку по Айви, а если нет, я скажу ей об этом. И Мэри Элле все расскажу. Раз она способна понять, что могла бы иметь пятерых детей, значит, поймет и обратное – что нет, не сможет.

32

Джейн

КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Форма № 1: Заявка на операцию по стерилизации или кастрации

в Евгеническую комиссию Северной Каролины

Предмет: стерилизация (кастрация)

Заявка на операцию по стерилизации

В Евгеническую комиссию Северной Каролины: Айви Харт

Податель обращения: Фредерик Прайс, директор Управления социального обеспечения графства Грейс, всесторонне изучив дело Айви Харт, далее обозначаемой «пациент», проживающего (-ей): ферма Гардинера, дорога Дохлого Мула, Олмор, Сев. Кар., сообщает, что 1) в интересах психического, морального и физического благополучия пациента следует провести над ним (ней) операцию по стерилизации (кастрации); 2) проведение такой операции отвечает общественным интересам или 3) названный пациент может произвести потомство, у которого есть серьезные основания ожидать тяжких физических, душевных или нервных отклонений;

в связи с этим податель обращения просит Евгеническую комиссию Северной Каролины распорядиться о проведении соответствующим врачом или хирургом, назначенным Комиссией, пациенту Айви Харт названному в этом обращении, одной из операций, предусмотренных разделом 36, статьей 35 Свода Законов Северной Каролины, которая, с разрешения Комиссии, будет отвечать интересам пациента или общества.

Подпись Фредерик Ф. Прайс,

директор Управления социального обеспечения

17 августа 1960 г.

Личные и семейные сведения

Имя: Айви Харт Возраст: 15 Раса: белая Пол: Ж

Домашний адрес: ферма Гардинера, дорога Дохлого Мула, Олмор Сев. Кар.

Графство: Грейс

Дата рождения: 18 марта 1945 г.

Место рождения: Олмор

Рожден(а) в браке: да Х нет

Семейное положение: не состоит в браке Х в браке вдовецвдова проживает раздельно с супругом (-ой) разведен (-а)

Образование: 9-й класс

Отец: Перси Харт. Адрес

В случае смерти: возраст смерти 27, причина: несчастный случай

Мать: Вайолет Харт. Адрес: лечебница Доротеа Дикс

В случае смерти: возраст смерти 27, причина: несчастный случай

В случае смерти обоих родителей и ненахождения пациента в браке:

ближайший родственник Винона Харт, родство с пациентом: бабушка возраст: 58, адрес: тот же

Проверка умственного уровня пациента: Да Проверку провел: д-р Стюарт Васс

Результат проверки: IQ близко к норме.

Дата проверки: 11-02-1960

Заключение участковой медсестры (врача)

Длительность наблюдения за пациентом: 3 года. Дата последнего осмотра: 16-08-1960

Общее физическое состояние: внебрачная беременность, срок – примерно 25 недель. Не понимала, что беременна. Слабое представление о размножении и беременности.

Если у пациента эпилепсия, указать ее тип и степень воздействия на повседневную деятельность: малая эпилепсия, частые припадки в детстве, в настоящее время периодичность неизвестна, пациентка отказалась принимать лекарство.

Наличие противопоказаний к запрашиваемой хирургической операции: нет

Энн Лэнг, RN

участковая медсестра

Форма № 6-В Согласие на операцию по стерилизации

Графство: Грейс, в Евгеническую комиссию Северной Каролины

Предмет: стерилизация.

Согласие пациента: Айви Харт

Пациент – несовершеннолетняя; не испрашивалось.

Я, нижеподписавшийся, пациент_, настоящим даю разрешение _(имя, должность, напр., начальник Управления соцобеспечения или директор учреждения, где содержится пациент), обратиться к Евгенической комиссии Северной Каролины по вопросу моей стерилизации и настоящим даю согласие на такую операцию, проводимую в соответствии с разрешением вышеназванной комиссии.

Подпись:_

(подпись пациента)

Форма № 6-А Согласие на операцию по стерилизации

Графство: Грейс, в Евгеническую комиссию Северной Каролины

Предмет: стерилизация

Согласие отца или матери, опекуна, супруга, ближайшего родственника

Я, нижеподписавшийся (-аяся) Винона Харт, бабушка,

настоящим прошу (имя и родство с пациентом) Фредерика Ф. Прайса, начальника Управления соцобеспечения графства Грейс, обратиться в Евгеническую комиссию Северной Каролины по вопросу о стерилизации Айви Харт; настоящим даю согласие на проведение такой операции в соответствии с разрешением вышеназванной комиссии.

Подпись Х

(мать, отец, опекун, супруг или ближайший родственник)

Форма № 7 – приложение к форме № 1

Заявка на стерилизацию – социальные сведения

Имя: Айви Харт. Год обращения в УСО: 1951

Члены семьи, известные УСО: сестра – 17 лет, бабушка, племянник 2 лет.

Для подробного анализа индивидуального поведения необходимо учитывать помимо требуемого законом диагноза прочие характеристики социального, духовного, умственного и физического развития индивидуума, а также факторы среды.

1. Домашняя ситуация. Опишите дом: насколько он пригоден для жизни семьи, как содержится. Опишите способность супруга, родителей или других родственников следить за клиентом и защищать его. Охарактеризуйте их отношение к клиенту.

Семья проживает в арендуемом доме с одним спальным помещением на земле фермера-табаковода. Сам дом требует ремонта, но внутри дома чисто и достаточно опрятно. У бабушки слабое здоровье (диабет, артрит, гипертония), что ограничивает ее способность к уходу. Сестра слабоумная, у ее внебрачного сына также наблюдаются признаки замедленного развития. Семья зависит от пособий и от жертвуемой одежды. Присмотр за двухлетним ребенком недостаточный, он как минимум один раз терялся. Бабушка, как представляется, любит внучек, но уже не справляется с хозяйством и нуждается в помощи.

2. Возможности клиента. Опишите ответственность, которую клиент способен принять за дом и детей (считая обучение и надзор). Упомяните трудовой опыт (включая качество труда).

Клиентка любит детей и способна ухаживать – кормить, купать, любить ребенка, однако ей может недоставать семейной поддержки для надлежащего надзора за ним. Клиентка закончила 9 классов и надеялась продолжить образование, прерванное теперь беременностью. Она и ее сестра работают на табачной плантации в порядке платы за проживание. Клиентка хорошо изъясняется, однако сложные понятия приходится ей объяснять.

3. Причина решения подать заявку на стерилизацию. Опишите отношение клиента к противоположному полу, его сексуальный опыт, разборчивость в связях, проч.

Соседи (хозяин дома и земли, другая арендаторша, бабушка клиентки) озабочены тем, что клиентка тайно встречается с юношами, но сама она утверждает, что встречается только с одним. При недостатке контроля со стороны бабушки, плохом понимании сущности размножения и слабом доступе к надежным противозачаточным средствам велика вероятность новой беременности. Дома теснота и беспорядок, шансов на улучшение положения мало. Уже имеющийся двухлетний ребенок не получает достаточного ухода. Кроме того, пишущий это социальный работник наблюдал у клиентки эпилептический припадок, что говорит о том, что она по-прежнему страдает эпилепсией, а это создает опасность для ее детей и для нее самой.

4. Отношение клиента и его родственников к стерилизации, включая их способность понять эту процедуру.

Управление полагает, что клиентка не может правильно воспринять преимущества стерилизации; в связи с тем, что ей только пятнадцать лет, данная тема с ней не обсуждалась. Ее бабушка имеет полное представление об операции и одобряет ее. Сестра была стерилизована после рождения сына.

Форма заполнена: Джейн Форрестер Дата заполнения: 17-08-1960

Должность: социальный работник, Управление социального обеспечения графства Грейс.

33

Айви

После того как у нас побывала медсестра Энн, прошло три дня, а Нонни так и не сказала мне ни словечка. Посмотрела на меня и то всего раз, с таким видом, будто убить хотела. Поэтому я тщательно ее сторонилась. Но сегодня, когда мы с Мэри Эллой вернулись из сушильни, она вдруг на меня разоралась. Кричала, что я сломала ей жизнь. Ей и вообще всем. Требовала ответить, кто мой парень, я помалкивала, а она тогда: «Лучше бы он оказался белым – это все, что я могу сказать». После этого мы с ней так друг на друга раскричались, что к нам присоединился малыш Уильям, а потом и Мэри Элла залилась слезами. Нонни на полуслове выбежала из дому через заднюю дверь. Охладиться, что ли? Мне хотелось надеяться, что да.

– Никогда не видала ее такой бешеной, – сказала Мэри Элла. Она стояла в углу комнаты, прячась от устроенного нами шума, и прижимала к себе малыша Уильяма.

– Знаю, – говорю. Хотя сама однажды уже видела Нонни такой же: три года назад, когда забеременела сама Мэри Элла.

Та села в кресло-качалку и посадила малыша Уильяма себе на колени. Я плюхнулась на диван, пытаясь остыть после воплей. Мой ребенок куролесил у меня внутри: стоило медсестре сказать, что она его нащупала, как я стала бояться, что он выпадет наружу, поэтому все время норовила сесть – конечно, когда не работала в сушильне.

– К нам опять миссис Форстер, – сообщила Мэри Элла, указывая на входную дверь. Я встала и увидела приближающуюся к дому фигуру.

– Сегодня она не повезет Эвери, – говорю. Обычно она заодно заглядывала к нам. Но я все равно была рада ее видеть. Я шагнула к двери, как вдруг из кухни выскочила Нонни с хворостиной в руке. Значит, она выходила не для того, чтобы успокоиться, а чтобы найти что-нибудь посильнее своей клюки и задать мне жару.

Я забежала за единственное в комнате высокое кресло.

– Во дворе миссис Форрестер! – кричу. – Не бей меня!

– Да хоть сам Иисус Христос! – крикнула Нонни и замахнулась на меня хворостиной. Дотянуться до меня она не смогла, досталось только спинке кресла.

– Не трогай ее, Нонни! – заступилась за меня Мэри Элла из качалки, на всякий случай зажав бедному малышу Уильяму уши ладонями.

– Что здесь происходит? – спросила миссис Форрестер из двери, и я увидела то, что видела она: дом, полный психов.

– Эта девчонка заслужила порку! – объяснила Нонни.

– Это ничего не изменит, – сказала миссис Форрестер.

Прямо у меня с языка сняла! Порка помогает, когда провинившийся стянул из чужой тарелки печенье или еще что. Разве это помогло бы мне не родить?

– Неважно. – Вместо меня Нонни хлестнула кресло – хорошо, что меня в нем не было! – За такие дела надо наказывать. Как мне кормить лишний рот? – Она всхлипнула, как будто была готова разреветься, и до меня дошло, что она больше испугана, чем обозлена. Мне стало стыдно – это же из-за меня…

– Миссис Форрестер будет давать нам больше денег, правда? – Я с надеждой посмотрела на миссис Форрестер. Новый ребенок – новые деньги, пусть немного; все знали, что новорожденному не дадут голодать.

– Прошу вас, миссис Харт. – Миссис Форрестер вошла в комнату. По-моему, для этого ей понадобилась отвага. – Уберите этот прут. Отхлестать ее – не решение проблемы.

– Зачем вы приехали? – спросила Нонни.

– Обсудить кое-что с Мэри Эллой.

– Со мной? – удивилась Мэри Элла.

– Что обсудить? – насторожилась Нонни, не выпуская из рук хворостину. Я предусмотрительно не выходила из-за кресла.

– Мне надо потолковать с ней с глазу на глаз, – сказала миссис Форрестер. – Можешь выйти со мной на несколько минут, Мэри Элла?

– Могу. – Мэри Элла опустила сына на пол и встала. Малыш Уильям засунул в рот большой палец и сел там, где она его поставила.

У Нонни появились какие-то подозрения.

– Она несовершеннолетняя. Я должна быть рядом.

– У меня есть право поговорить с ней без свидетелей.

– Что вы собрались ей сказать? – У Нонни был такой вид, как будто она намеревалась накинуться со своей хворостиной на миссис Форрестер. Одно хорошо – на меня она больше не смотрела.

– Это между нами двумя, Мэри Эллой и мной, – ответила миссис Форрестер. – Но сначала отдайте мне прут. – Она протянула руку, и Нонни безропотно сдалась – такого я от нее не ожидала. Правда, хворостину она не отдала, а просто бросила на пол. Потом посмотрела на меня.

– Ступай переодень мальчишку. – Она указала на Мэри Эллу. – Весь дом провонял!

Миссис Форрестер обняла Мэри Эллу и повела ее к двери.

– Посидим снаружи.

Мэри Элла с улыбкой оглянулась на меня. Ей нравилась миссис Форрестер, нравилось, что та уделяет ей внимание. Я-то предпочла бы, чтобы внимание уделили, как всегда, мне. Ревность – вот что я чувствовала.

Никакого запаха от подгузника малыша Уильяма я не уловила, но все равно рада была выйти из комнаты. Поплотнее закрыв дверь спальни, я положила малыша Уильяма на кровать. Вся эта суматоха его утомила, поэтому он спокойно лежал, продолжая сосать палец. Я достала из комода пеленку и уже стала его переодевать, но, услышав в окно голос миссис Форрестер, замерла.

– Помнишь, как после рождения Уильяма тебе удалили аппендикс? – спросила она Мэри Эллу.

Малыш Уильям что-то забормотал, и я приложила к его губам палец.

– Тсс! – прошипела я.

Они, наверное, сели на старую лавку под домом, и я отлично слышала каждое словечко.

– Не помню, – ответила Мэри Элла. – Я спала.

– Наверное, потом тебе было больно, – не отставала миссис Форрестер. – Это ты помнишь?

Это помнила я. Домой она вернулась со шрамом на животе, зашитым черной ниткой.

– Помню.

Я сделала малышу Уильяму подгузник из чистой пеленки, радуясь, что он умолк. Я не торопилась, напрягая слух.

– Я хочу быть с тобой честной, Мэри Элла, – продолжила миссис Форрестер. – Врач не удалил тебе аппендикс. Вместо этого он сделал операцию, чтобы у тебя больше не было детей. Он решил, что так тебе будет лучше, и, думаю, он был прав. Тебе и о малыше Уильяме нелегко заботиться, хотя я знаю, как сильно ты его любишь. Неправильно другое: то, что он утаил от тебя правду.

Моя рука с булавкой для пеленки повисла в воздухе. Я не верила своим ушам. Мэри Элла молчала – наверное, была потрясена не меньше, чем я.

– Ты меня понимаешь? – спросила ее миссис Форрестер.

Малыш Уильям потянулся к булавке, я отвела его ручку и стала застегивать пеленку, но рассеянно – мыслями я была снаружи.

– Говорите, я больше не смогу иметь детей? – спросила Мэри Элла.

– Правильно. Не каждой женщине следует много рожать. У тебя красавчик сынишка. Надеюсь, если ты хорошенько поразмыслишь, то испытаешь облегчение: тебе больше никогда не придется бояться беременности.

– А как же быть с моими пятью детьми? – спросила Мэри Элла.

Я замерла в ожидании ответа миссис Форрестер. Она долго подбирала слава.

– Родить их сама ты уже не сможешь, – сказала она наконец. – Но вокруг тебя всегда будут дети. Скоро родит Айви. Дети будут у твоих соседей. У прихожан церкви. Ты можешь снова ходить в церковь, Мэри Элла. Уверена, тебе этого недостает, и знаю, что там будут тебе рады. Неделю-другую назад я беседовала с вашим священником, он очень звал тебя обратно. Так что в твоей жизни могут быть другие дети, не только собственные.

– Нет, я хочу своих, – возразила Мэри Элла. – Я мечтала о пяти детишках.

– Знаю. Но иногда наши мечты – это не то, что для нас лучше всего.

– Я хочу СВОИХ! – крикнула вдруг Мэри Элла.

Я выглянула из окна в тот самый момент, когда она вскочила с лавки и бросилась бежать.

– Мэри Элла! – Миссис Форрестер побежала за ней. Я услышала, как Мэри Элла ворвалась в дом.

– Нонни! – крикнула она сквозь слезы. – Она говорит, что у меня больше не будет детей!

Я схватила малыша Уильяма и распахнула дверь. Увидев меня, Мэри Элла вырвала малыша Уильяма у меня из рук.

– Она говорит, что они врали! – сказала она мне.

Мне больно было смотреть на ее искаженное лицо. Я перевела взгляд на бледную миссис Форрестер, оставшуюся в двери.

– Они что, наврали про удаление аппендикса? – спросила я ее, как будто мне требовалось подтверждение подслушанного.

– Ладно, ладно… – Нонни ковыляла из кухни, направляясь к Мэри Элле. Она вся была комок нервов и мяла руками фартук. – Зачем вам это понадобилось? – спросила она у миссис Форрестер. – ЗАЧЕМ? Девочка жила и не тужила, а тут…

– Это несправедливо. – Миссис Форрестер стиснула перед собой руки – такая у нее была манера. – У нее было право знать про…

– При чем тут право? – повысила голос Нонни. – Вы, видать, живете в большом доме, учились в хорошей школе и знать не знаете, что такое растить сирот! – Она подобрала с пола свою хворостину и стала надвигаться на миссис Форрестер. Та не догадалась выскочить из дому, пришлось мне схватить Нонни за руку, не дав ей наделать глупостей.

– Я хочу пятерых детей! – Мэри Элла так стиснула малыша Уильяма, что он заверещал.

– Отпусти его! – прикрикнула я. Она от неожиданности так резко разжала руки, что малыш Уильям сполз на пол и заблажил пуще прежнего.

Миссис Форрестер бросилась к нему и упала на колени, чтобы помочь ему встать.

– Ему не больно, – сказала Нонни. – Просто испугался.

Я не отпускала руку Нонни. Она без сопротивления позволила мне забрать у нее хворостину.

– Зачем они соврали? – обратилась я к миссис Форрестер. – И как они это сделали? Почему у нее больше не будет детей?

– Они… – Миссис Форрестер поднялась с колен и с трудом перевела дух. – Это несложная операция. Перерезают кое-что внутри, и больше не забеременеешь. Вступать в… связь можно, но…

– Только чтоб в моем доме без этого слова! – взвилась Нонни. – Хочу, чтобы вернулась миссис Веркмен! Вы все портите.

– Мэри Элла…

Но сестра спрятала лицо на плече у Нонни.

– Так ты будешь только здоровее и сможешь лучше ухаживать за…

– Дура! – бросила ей в лицо Нонни. – Можешь возить нам одежду и еду, а в дела моей семьи больше не лезь!

Я видела, что миссис Форрестер соображает, как быть дальше. Наконец она дотронулась до спины Мэри Эллы.

– Я всегда на связи.

С этими словами она ушла, даже не взглянув в мою сторону.

Нонни и Мэри Элла остались в комнате, а я вынесла во двор проклятую хворостину. Посмотрев в сторону леса, где скрылась миссис Форрестер, я поняла, что больше не знаю, как к ней относиться. Любить ее или ненавидеть?

Вернувшись в дом, я взялась готовить ужин малышу Уильяму, как вдруг за резкой моркови вспомнила про собственный плод. Неужели и у меня из живота после рождения ребенка будет торчать черная нитка? Неужели и меня обманут?

34

Джейн

Господи, что я натворила?

Я ехала из графства Грейс домой, окутанная туманом вины и смятения. В висках стучит, в животе резь. Раз за разом я проигрывала в голове свой разговор с Мэри Эллой, перед глазами у меня постоянно стояло ее лицо. Я вспоминала, какой у нее был вид, когда она наконец поняла, что ей говорят: удивленно разинутый рот, недоверчиво расширенные голубые глаза. Мне хотелось отвернуться: столько в ее взгляде было потрясения и горя. Никто меня не убедил бы, что ей недостает ума, чтоб такое понять: она отлично знала, про что я толкую. Она вправе знать, черт возьми! Я ударила кулаком по рулю. Непонятно, как иначе можно было бы это до нее донести, но одно я знала точно: я все испортила.

Я свернула на аллею перед нашим домом, но осталась сидеть в машине, уставившись невидящим взглядом на гаражные ворота. Только бы не понадобился такой же разговор с Айви! Я старалась сделать свою часть заявки послабее, хотя знала, что в таком виде Фред ее не подпишет. Он дважды заставлял меня ее переписывать. Прочтя окончательный вариант, прежде чем положить его в конверт, я пришла в ужас от убедительности своих доводов в пользу стерилизации, хотя знала, что правдивы они все, до последнего слова.

Роберт подъехал ко мне сзади и приветственно загудел. Уже неделю ужин для нас готовила Анджелина. Она делала это днем, мне оставалось только разогреть еду в духовке. Роберт был не в восторге, но если бы не Анджелина, мы не могли бы ужинать раньше восьми часов. Я не знала, что она состряпала в этот раз, и мне было все равно: кусок не полез бы в горло.

Я пригладила волосы и наскоро помассировала себе виски, но головная боль никуда не делась. С приклеенной к лицу улыбкой я вылезла из машины.

– Привет, дорогой. – Он тоже вышел из машины, и я встретила его поцелуем. Мы вместе зашагали к задней двери дома.

– Только что вернулась? – спросил он.

– Пришлось под конец дня навестить одну из подопечных семей, – ответила я. – Разговор был трудный…

Как же мне хотелось поделиться всем этим с ним! Не осталось никого, с кем я могла бы быть откровенной. Первой приходила в голову Шарлотта, но ее сурового суда я не выдержала бы. Луиза была так больна, что беспокоить ее моими проблемами было бы неуместно, тормошить мать мне тоже не хотелось. В колледже рядом со мной была Глория и другие подруги. Теперь нас разметало по всей стране.

На подходе к двери Роберт вздохнул. Я догадалась, что он колеблется, спрашивать ли, почему мне пришлось несладко, и не стала ждать его решения. Мне было необходимо кому-то рассказать о том, что я натворила.

– Помнишь семью с сестрами семнадцати и пятнадцати лет?

– Как такое забыть! – отозвался он. Я пропустила мимо ушей его тон.

– Я сказала старшей, что ее стерилизовали, и она ужасно огорчилась. Раньше ее убеждали, что ей сделали операцию по удалению аппендицита, а не перевязку маточных труб, и я подумала…

– Зачем было открывать ей глаза? – спросил он, входя в кухню. Там вкусно пахло стряпней Анджелины, но у меня в желудке все равно торчал кол. – Вот это аромат! – восхитился он. – Что скажешь?

– Пахнет заманчиво, – рассеянно согласилась я, направляясь к духовке. Чем скорее ужин будет на столе, тем довольнее будет муж. – Она ведь воображала, что нарожает еще. Мечтала произвести на свет пятерых. Как я могла допустить, чтобы она продолжала жить в уверенности, что родит еще четверых?

– Пять ребятишек на пособии? – Роберт поставил свой чемоданчик под стол. – Подумаешь, мечтала! Не можешь растить детей – не рожай.

– Просто я думаю, что нельзя было ей лгать.

Он ослабил узел галстука и посмотрел на меня.

– Знаешь, Джейн, меня уже до смерти тошнит от разговоров о твоей работе. – У него был очень усталый вид, не лучше, чем у меня. – До смерти!

– Я уже несколько недель не обсуждала с тобой свою работу, – сказала я, берясь за ручку холодильника.

– Брось! – Он невесело усмехнулся.

– Так и есть! – Я забыла про холодильник. Обвинение было несправедливым. – Знаю, ты терпеть этого не можешь, поэтому старалась избегать этой темы, как ни тяжко мне было…

Он потер лоб.

– Налей мне чего-нибудь, пожалуйста. – Он сел, отвернувшись от стола.

Я шумно выдохнула и полезла в буфет за спиртным. Все это необходимо было обсудить, но сейчас момент был неудачный.

– У тебя тоже был трудный день? – спросила я, смешивая джин и вермут. Я знала о своей привычке ставить на первое место собственные проблемы, а не его. Пора было исправляться.

– Диагностировал у одного мальчика полиомиелит.

– Полиомиелит? – Я перестала трясти шейкер.

– Родители отказывались от вакцинации. А теперь ворвались в мой кабинет. Я провел с ними целый час, заставив ждать других. Пришлось повозиться.

– Как я тебя понимаю! Прости меня, Роберт. – Я налила коктейль в стакан и бросила туда оливку.

Он встал. Я протянула ему стакан.

– Отдохни, пока ужин разогреется в духовке, – сказала я. – Поговорим потом.

Он кивнул. Оранжевый лучик солнца, пробившийся через занавеску, осветил морщинки вокруг его глаз. Я увидела, каким он станет, когда постареет. Само достоинство! Я хотела погладить его по щеке, но он неожиданно поймал меня за руку, пристально глядя на мои волосы.

– Пойди-ка сюда. – Он подвел меня к двери, повернул к свету, дотронулся до моих волос. Я смутилась.

– Не смотри. – Я попыталась накрыть голову свободной рукой. – У меня перхоть. Никогда раньше не было. Теперь я пользуюсь…

– Боже всемогущий! – Он отшатнулся, как будто обжегся. – У тебя вши!

Я решила – мелькнула такая надежда, – что ослышалась.

– ЧТО?!

– Проклятье! – Он поставил коктейль на стол. – Наверное, у меня тоже. У меня чешется голова – думал, это от твоего шампуня. Ты что, Джейн?!

– Нет! Это только перхоть. – Голова мигом зачесалась так, что впору было рехнуться, но я боялась до нее дотронуться.

– Вши, – уверенно повторил он. – Я видел. – Он посмотрел на часы. – Аптека только что закрылась, но я постараюсь успеть к аптекарю, пока он не ушел. Скажу, что шампунь потребовался соседу или… в общем, что-нибудь придумаю. Ты останься дома и займись постельным бельем. В горячую воду все: простыни, полотенца, нашу одежду. – Он схватил со стола свои ключи. – Все, ты увольняешься! С этой работой покончено.

– Почему ты уверен, что не ты принес их домой? – спросила я. – Видел, говоришь? Ты сам вполне мог…

– Собирай белье! – крикнул он и выбежал в дверь, сыпля проклятьями.

Я застыла, глупо таращась на заднюю дверь и боясь шелохнуться. Вдруг вши упадут с мой головы на плечи, на кухонный пол? То, что я обнаружила у себя в волосах, было не перхотью, а гнидами. Я медленно поднялась в спальню, стараясь не трясти головой, хотя знала, что зарази – лась давно, недели две-три назад, и теперь могла сколько угодно мотать головой – зло уже было причинено.

Обвязав голову полотенцем, я принялась снимать с кровати постельное белье. Но воображение оказалось сильнее меня: представив мелких насекомых, я ринулась в туалет, и там меня вывернуло наизнанку.

После рвоты я несколько минут сидела на полу, прижавшись затылком к прохладной кафельной стене. Я вспоминала дома, где побывала, многие из которых правильнее было бы назвать лачугами. Кое-где царило зловоние и кишели черви. Неудивительно, что я принесла их домой. Роберт был прав.

Я кое-как пришла в себя и встала. Ноги были совсем слабые. Он рассердится, если, вернувшись, обнаружит, что я не собрала белье и не начала стирку. Осуждать его было не за что.

35

Айви

– Отложи немного на ужин, – сказала Нонни. Мы лущили на столе горох, готовя его к консервированию.

– Только нам с тобой и малышу Уильяму, – напомнила я. – Мэри Элла есть не станет.

Нонни вздохнула.

– Экономия экономией, но лучше так не экономить.

– Она этого не переживет, – сказала я. Нонни знала, о чем речь. С тех пор, как миссис Форрестер сказала Мэри Элле об операции, мы ни о чем другом не могли думать.

– Переживет! – Нонни вскрыла ногтем стручок и ссыпала горошины в банку. – Скоро до нее дойдет, что так лучше.

– Это ты разрешила так с ней поступить? – спросила я. Этот вопрос не давал мне покоя.

Нонни долго не отвечала.

– Я подумала, что так лучше, – сказала она наконец. – И сейчас так думаю.

Я перестала лущить горох.

– Так это ты их подбила?

– Никого я не подбивала. Миссис Веркмен предложила, я согласилась. – Она подняла на меня глаза. – Это было просто чудо, Айви. Я ломала голову, как не дать ей нарожать кучу детей, и тут сам собой подворачивается ответ. Да, я разрешила и была права!

Я снова стала лущить горох. Почему-то у меня не получалось сразу задать ей следующий вопрос. Я тянула две-три минуты, набираясь храбрости.

– Ты ведь не дашь им сделать то же самое со мной? – выдавила я.

– С какой стати? – откликнулась она. – Ты же выходишь замуж.

– Верно. – Я сказала Нонни и Мэри Элле, что мы с отцом ребенка поженимся еще до родов. Уж я постараюсь, чтобы мое дитя не было незаконнорожденным, как малыш Уильям. Нонни тогда глянула на меня, как на дурочку, а Мэри Элла даже смотреть на меня не стала. Ей было слишком горько, чтобы заботиться обо мне или еще о чем-то, кроме малыша Уильяма.

Беда была в том, что я сказала Генри Аллену про ребенка уже три недели назад, и с тех пор мы с ним не разговаривали. Табак уже убрали, теперь он работал на упаковке. Мне очень хотелось прийти к нему и поговорить, но я не смела. Я не сомневалась, что Гардинер-старший знает про ребенка – достаточно было на меня посмотреть: меня все сильнее разносило. Пока что он отмалчивался, но я боялась, что он вышвырнет нас из дому; Нонни тоже было тревожно. С тем, что одна из девушек Харт родила, он еще смирился, но чтобы детей стало двое? Да еще если один из двоих окажется его внуком? Я была рада, что Нонни никуда меня не отпускает, особенно в лавку, уж больно я боялась попасться на глаза миссис Гардинер. Что она должна обо мне думать, ведь я совратила ее сыночка!

– Опять Лита, – сказала Нонни, выглянув в кухонное окно. Она встала и открыла дверь.

Лита вошла в кухню, улыбаясь мне. В одной руке у нее был коричневый бумажный пакет, в другой – стеклянный кувшин с ее особенным чаем.

– Привет, мисс Винона, – обратилась она к Нонни. – Привет, Айви.

Я была рада ее видеть. На этой неделе – очень плохой неделе – она навещала меня уже во второй раз, и я уже опилась ее чаем. Она заваривала его из листьев, которые находила в лесу, и утверждала, что он сделает моего ребенка крепким. Нонни не хотела, чтобы я это пила, но я ее не слушалась, потому что парни Джорданы были настоящими крепышами – этого у них не отнять.

Она поставила кувшин на стол.

– Вот, принесла тебе детские вещички Родни. Пойдем в комнату, я покажу.

– Только ненадолго! – Нонни опять уселась за стол. – Не могу же я сама все это перелущить!

– Я мигом, Нонни!

Мы с Литой ушли в гостиную. Я скатала постель Нонни, и мы сели на диван.

– Как ты себя чувствуешь, деточка? – спросила Лита. С тех пор, как я забеременела, она стала со мной очень ласковой. Раньше она не называла меня «деточкой», и мне нравилось, как она выговаривает это слово. Мне казалось, что она чувствует, как мне одиноко. На следующей неделе начинался учебный год, но я в школьный автобус уже не сяду. Не встречусь с подругами, не буду каждый день видеть Генри Аллена. Это было хуже всего.

– Посмотри, что я тебе принесла. – Лита начала доставать из пакета одежонку. Вещички были такие милые, что я попыталась представить в них своего младенца, но это оказалось трудновато. Я знала, что Нонни заставит меня все их перестирать, прежде чем использовать, потому что раньше они были на цветном ребенке. Придется мне стирать и так чистейшую одежду, но без лишней старательности, потому что Нонни в последнее время была слишком усталой и грустной, чтобы со мной пререкаться.

– Как тебе вот это? Правда прелесть? – Лита сунула мне крохотный синий свитерок.

– Чудо! – Я забрала у нее вещицу и расправила у себя на коленях. Раздалось шуршание. Я подняла угол свитерка и увидела листок – на таких Генри Аллен писал мне свои записки. От смущения я поспешно сложила свитерок.

Лита с улыбкой кивнула, указывая на него подбородком.

– Прочти.

Я покосилась на дверь в кухню – вдруг Нонни заглянет? Потом быстро расправила листок.

«Я не забыл, что мы женимся. Просто надо подумать, как это сделать».

Я сложила записку и спрятала ее в кармашек платья. Мне хотелось и плакать, и смеяться.

Лита по-прежнему улыбалась.

– Самое лучшее во всем пакете, да? – спросила она шепотом.

Я кивнула.

– Я уже начала думать, что он обо мне забыл, – ответила я тоже шепотом. Раньше мне было невдомек, что Лита знает про нас с Генри Алленом. Наверное, он ей доверяет, раз поручил такое. Мое доверие к ней тоже выросло. Мне не верилось, что у нас с Генри Алленом получится пожениться. Вряд ли я смогла бы уехать от Нонни, Мэри Эллы и малыша Уильяма: без меня они были бы как без рук. О том, чтобы мы с ним поселились в доме Гардинеров, и думать было нечего, хотя мне приятно было помечтать о жизни в таком местечке; нет, я не могла себя там представить. Нам пришлось бы жить отдельно – а на какие деньги? Генри Аллену нужно было бы уйти из школы и искать работу. Так люди и скатываются вниз: бросают школу – и пошло-поехало. Я много раз такое видала. Но он обещал подумать, как нам быть, и я ему доверяла. Рано или поздно он придет и скажет: «Я придумал, Айви!» Изложит мне свой план – и я всплесну руками от восторга!

Лита достала из пакета штанишки – для малыша они были великоваты.

– Родни из них вырос, вот я и подумала, что они пригодятся малышу Уильяму. – Она огляделась. – Где он? Где Мэри Элла?

– Спят, наверное. Худо ей, Лита.

Я рассказала Лите про последний приезд миссис Форрестер. Я уже не знала, кого обвинять – миссис Веркмен, все это натворившую, или саму миссис Форрестер, открывшую Мэри Элле глаза. Я была зла на обеих. Мэри Элла в последние дни была совсем плоха. День-деньской лежала в постели или сидела в качалке, то прижимая к себе малыша Уильяма, а то и одна.

– Совсем не разговаривает, – пожаловалась я Лите.

Мэри Элла была вообще не мастерица болтать, а теперь и вовсе умолкла, спряталась в себя, как улитка в панцирь. Дома она, как обычно, не отходила от малыша Уильяма, но почти каждый вечер уходила бродить. И уже не брала с собой мой противозачаточный гель. Последние два года я ужасно боялась, что она опять родит, а теперь знала, что страхи были напрасными. Она не забывала таскать домой корзины объедков от Гардинеров, но я опасалась, что рано или поздно это выпадет у нее из головы, и тогда идти клянчить придется мне… Нет, я этого никогда не сделала бы.

Мне хотелось попросить Литу не подпускать к Мэри Элле Эли, но зачем это теперь? Забеременеть она больше не могла, а в пропащие ее и так уже давно записали. В последнее время и на меня скорее всего тоже махнули рукой.

– Знаешь, Айви, почему я отправила Шину на Север? – спросила Айви, разглядывая маленькие штанишки.

Я покачала головой. С отъезда Шины прошло уже пять лет, я ее почти не помнила.

– Потому и отправила, что миссис Веркмен заговорила о том, чтобы сделать ей эту операцию. Ее она тоже объявила слабоумной. – Лита развернула штанишки и разгладила их у себя на коленях. Она нежно водила по ним ладонью; я догадывалась, что она их не видит, хотя глаз с них не спускает. Наверное, свою Шину вспоминала. – Если она слабоумная, то разве могла бы сейчас учиться в колледже?

Я покачала головой.

– Ерунда какая-то!

– То-то и оно. Никак не могла бы. Я ее спровадила, потому что она либо забеременела бы, либо нарвалась на операцию. Одно из двух, третьего не дано. Они болтают, что сначала нужно разрешение, но когда одна женщина в церкви отказалась подписать бумажки, ее пригрозили снять с пособия. Вот мне и пришлось ее отослать.

– Правильно сделали, – сказала я.

– Айви! – донесся из кухни крик Нонни. – Хочешь, чтобы я одна здесь возилась?

– Я пойду, – сказала Лита. – А ты выпей чаек.

– Мне больше нравится с сахаром, – сказала я.

– Ну и хорошо.

Едва мы с Литой переступили порог кухни, как снаружи раздался дикий рев. От таких звуков сердце может разорваться.

– Что такое?! – Нонни завозилась, вставая, но мы с Литой уже выскочили из дома.

Малыш Уильям стоял, держась за ступеньку крыльца, с широко разинутым ртом и ревел что было мочи.

– Что случилось, малыш Уильям? – Я сбежала по ступенькам. – Я думала, вы с мамой спите…

– Что у него вокруг рта? – спросила Лита.

– Нет!!! – Его ротик был выпачкан синим. – Это же таблетки Нонни для анализов! – Я схватила его и поволокла к насосу на террасе. Там я стала качать воду и мыть ему рот. На губах у него уже появились пузыри. – Ты их жрал, что ли? – заорала я.

– Сколько штук было в коробке? – спросила Лита, подбирая с земли таблетки.

– Не знаю!

– Вот эту он, похоже, лизал.

– Что у вас тут творится? – спросила Нонни, выползшая из-за двери-сетки.

– Он добрался до твоих таблеток для анализов! – кричу. – Ты не убрала их на полку!

Оставалось надеяться, что он ни одной не проглотил. Я попыталась заглянуть ему в рот – вдруг он запихал таблетки за щеку, про запас, но он надрывался криком и вырывался, поэтому я не смогла ничего разглядеть.

– Как раз убрала, – возразила Нонни. – Кажется…

– Ты забыла! Качай лучше воду.

Она принялась качать, и малыш Уильям чуть не захлебнулся от моих попыток вымыть ему рот.

– Ему надо в больницу, – сказала Лита. – Я скажу Дэвисону, чтобы он вас отвез. Захвати с собой таблетки. – Она сунула их в карман моего платья – туда, где лежала записка Генри Аллена. – Я мигом!

И она исчезла в лесу.

Я не успела подумать о том, как это для меня плохо – ехать в машине с Гардинером-старшим. Я посадила малыша Уильяма на крыльцо. Он по-прежнему рыдал, в уголках его рта надулись пузыри.

– Приведу-ка я Мэри Эллу, – сказала Нонни, рванув на себя дверь. – Я думала, она за ним следит. Думала, что убрала таблетки…

Дальше я не расслышала из-за ора малыша Уильяма. Я прижала его к себе в страхе, что мы его погубили.

В этот раз даже Мэри Элле не удалось его успокоить. Гардинер повез нас в больницу. Я хотела взять с собой Литу, но ее в больницу для белых не пустили бы, к тому же ей пора было домой, к сыновьям. Мэри Элла и Нонни сидели сзади с малышом Уильямом, который ни на мгновение не умолкал с той минуты, когда мы с Литой нашли его во дворе. Я ехала впереди, с водителем; я все бы отдала, чтобы это был не Гардинер, но это был, конечно, он.

Никто ни слова не проронил. Мы друг друга все равно не услышали бы. В приемном отделении Гардинер сказал медсестре: «За мальчишкой нет присмотра». Медсестра увела Мэри Эллу и Нонни, вертевшую в руках коробку с таблетками, в другую палату, откуда теперь доносился плач Уильяма, а меня не пустила – места, сказала, не хватит. Пришлось мне остаться ждать на пару с Гардинером. Мы сидели рядышком, и записка Генри Аллена в кармане жгла мне бедро.

Мы долго смотрели прямо перед собой, как будто были незнакомы. Наконец он вымолвил:

– Не смей портить моему сыну жизнь, Айви.

Я хотела отсесть, но не сделала этого – помнила, что у него в руках вся наша жизнь. Поэтому я осталась молча сидеть с ним рядом; через некоторое время он встал и заговорил с сотрудницей, записывавшей пациентов. Она куда-то его повела – может, в туалет? Вернувшись, он снова сел. Так прошел час, потом второй. Представив, что там вытворяют с малышом Уильямом, я заплакала. Гардинер сунул мне свой носовой платок, но ничего не сказал.

А потом он вдруг встал, и я поняла почему. Миссис Форрестер! И полицейский с ней рядом. Она увидела нас, и мы сошлись посередине комнаты.

– Как он? – спросила она. Одного ее прикосновения к моей руке оказалось достаточно, чтобы вернулось прежнее мое к ней хорошее отношение.

– Мы ничего не знаем, – ответил мистер Гардинер.

Она кивнула и посмотрела на сотрудницу за стойкой.

– Сейчас я попытаюсь что-нибудь выяснить.

Мне не хотелось от нее отходить, но Гардинер взял меня за руку и отвел на прежнее место. Сотрудница, выслушав миссис Форрестер, встала и повела ее и полицейского куда-то по коридору.

– Почему она здесь? – спросила я Гардинера. – И почему с полицейским?

– Потому что мальчишку надо забирать.

– ЧТО?! О чем это вы?

– С вами ему грозит опасность.

– А вот и нет! – Я вскочила и бросилась за ними по коридору.

– Айви! – крикнул мне вдогонку Гардинер, оставшись сидеть.

Сначала я не могла их найти. В одной палате я увидела старуху на носилках, в другой, большой, – много коек. Наконец я вбежала в комнату, где миссис Форрестер разговаривала с Нонни и Мэри Эллой. У двери стоял полицейский.

– Айви! – крикнула Мэри Элла, вся в слезах.

– Тебе сюда нельзя, – сказал полицейский.

– Пусть войдет, – обратилась к нему миссис Форрестер. – Она из этой семьи. Иди сюда, Айви.

Я подошла к Мэри Элле и обняла ее.

– Где малыш Уильям?

– С ним еще занимаются, – ответила за мою сестру миссис Форрестер. – Врач говорит, что все будет в порядке. Ему очень повезло. Все могло кончиться гораздо хуже.

– Доктор сказал, что он чуть не умер, – пискнула Мэри Элла.

– Я думала, что положила таблетки на полку, – продолжала оправдываться Нонни – старая, толстая, грустная. Я так на нее злилась, что не могла смотреть на ее морщинистую физиономию.

– Да, он мог умереть, – подтвердила миссис Форрестер. – Учитывая то, что это случилось по вашему недосмотру, что недавно он пропал на полдня и что вы намазали его не той мазью, сделав его раздражение еще хуже, управление считает, что его надо поместить в приемную семью, по крайней мере временно.

– Что это значит? – шепотом спросила меня Мэри Элла.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – не отбирайте его у нас! Так нельзя. Мы семья.

– Знаю, это очень трудно. – Она по своей привычке стискивала руки. – Нам нужна уверенность, что он в безопасности, пока мы обдумываем следующий шаг. Я постараюсь добиться для всех вас разрешения его навещать, хотя не обещаю.

– Это я виновата, – сказала Нонни, вся в слезах. – Меня и обвиняйте, девочки ни при чем. Малыш Уильям тоже.

– Никто никого не обвиняет, – сказала миссис Форрестер. – Нам важнее всего его безопасность и здоровье. Лучший способ это обеспечить – приемная семья.

Медсестра просунула голову в дверь и посмотрела на миссис Форрестер.

– Готово, – сказала она.

Миссис Форрестер сделала глубокий вдох, как будто готовилась нырнуть.

– Лучше вам троим побыть здесь, – сказала она нам. – Я попрошу врача зайти и рассказать вам о повреждениях у мальчика. Я заеду к вам через неделю, и мы все обсудим.

– Я хочу увидеть моего ребенка! – крикнула Мэри Элла. Мне было ясно, что она не понимает, что происходит. Нонни-то все понимала, оттого, не удержавшись на ногах, плюхнулась на стул у стены и закрыла руками лицо.

Я обняла Мэри Эллу за плечи.

– Миссис Форрестер должна отдать его ненадолго в другую семью, – сказала я, глядя на миссис Форрестер. Все-таки она была мне ненавистна! Она не на нашей стороне, она – враг.

– Какая другая семья? – вскинулась Мэри Элла. – Пусть едет с нами домой!

Полицейский тронул миссис Форрестер за локоть.

– Пойдемте.

У нее был такой вид, как будто она сомневалась, идти с ним или остаться с нами.

– На той неделе я заеду, – повторила она и ушла с полицейским.

Когда за ней закрылась дверь, до Мэри Эллы дошло, что происходит. Она подбежала к двери и попыталась ее открыть, но кто-то, видимо, держал дверь с другой стороны.

– Малыш Уильям! – крикнула она, барабаня кулаками в дверь.

Я подскочила к ней с намерением крепко обнять, но вместо этого тоже начала колотить в дверь изо всех сил. Больше ничего мне не оставалось. У меня было чувство, что я пытаюсь достучаться до Бога.

36

Джейн

В понедельник утром я поехала на работу с чувством усталости и страха, с которым ничего не могла поделать. За выходные я почти не сомкнула глаз. Стоило мне начать дремать, как перед мысленным взором появлялись полные надежды и доверия лица Хартов, на глазах превращавшиеся в перекошенные от боли маски. Я знала, что поступила правильно, забрав из дому Уильяма Харта. Теперь он был окружен вниманием в приемной семье, ему лечили обожженные рот и губы, и я испытывала облегчение, зная, что он в безопасности. Вероятно, ему было плохо, страшно, психологические шрамы, которые он приобрел, могли остаться у него на всю жизнь, но по крайней мере теперь ему была гарантирована жизнь. Правда, порой мучаешься сомнениями, даже когда поступаешь правильно…

В пятницу я уже села ужинать с Робертом, как вдруг позвонили из больницы. Мы только-только избавились от вшей. Две недели мы пользовались зловонным медицинским шампунем и без устали занимались стиркой; мне уже снилось, что все комнаты дома наполнились мыльной пеной. Когда, ответив в пятницу на телефонный звонок, я сообщила мужу, что должна срочно мчаться обратно в графство Грейс, он всего лишь помахал мне рукой, не отрывая взгляд от своей отбивной.

Этим утром Шарлотта явилась на работу. Ей уже сняли гипс, но она по-прежнему клала синюю распухшую ногу на стул; от костылей удалось избавиться, но приходилось пользоваться палкой. При моем появлении она подняла голову.

– Наконец-то ты выдернула оттуда этого ребенка, – сказала она вместо приветствия.

Я положила портфель на стол и села.

– Это было ужасно, – ответила я со стоном.

Она согласно кивнула.

– Никогда не забуду свой первый раз. Но бездействие причинило бы еще больше боли, не говоря об итоговом сообщении о смертельном исходе. В этот раз ты едва удержалась на краю пропасти. Виноваты мы обе: ты и я. Я должна была сначала отнять у них ребенка, а уж потом передавать тебе их дело. Ты была еще не готова к решительным действиям.

Мне ее речи не понравились, но я постаралась этого не показывать. Меньше всего мне нужен был спор с Шарлоттой. Она все еще гневалась на меня за то, что я раскрыла Мэри Элле правду об операции – я сама ей об этом рассказала, чтобы опередить Энн Ланг, – к тому же не собиралась прощать мне поездку на пляж.

– Я съезжу к Хартам на этой неделе, проверю, как там у них, – сказала я.

– Не запускай другие дела, – сказала она.

– Да, все помню, просто…

– Это тебе. Поступило сегодня утром. – Она взяла со своего стола большой конверт и дала мне. – Комиссия одобрила твою заявку.

О, нет! Какой кошмар! Я с содроганием взяла у нее конверт.

– Даже если бы они не согласились сразу, то теперь, когда из дома пришлось забрать ребенка, им некуда было деваться.

Она наблюдала, как я открываю конверт и знакомлюсь с утвердительным ответом комиссии. Я подняла на нее глаза.

– Я не смогу ее обмануть.

– Тогда помалкивай.

– Она не поверит, что ей удалили аппендицит.

– Всему свое время. Делай свое дело, там видно будет.

– Она совершенно перестанет мне доверять.

– Лучше она, чем я, согласна?

Я снова уставилась на бланк у меня в руках. Щеки у меня пылали.

– Твои поступки уже на грани неподчинения, Джейн. – Шарлотта наклонилась вперед, заставляя меня смотреть на нее. – Ты чрезмерно привязалась к этой семье. Ты нарушаешь все правила. Ты медлила, когда ребенок оказался в опасности. Ты сознательно нарушила мою инструкцию не сообщать Мэри Элле Харт, что ее стерилизовали. Теперь ты сама понимаешь, что совершила ошибку. Надеюсь, с ее сестрой ты этой ошибки уже не повторишь.

Что бы я ни ответила, все равно попала бы впросак.

– Придется серьезно обсудить вопрос о том, чтобы и у Айви отобрать ребенка, когда он родится, – продолжила она. – Нельзя оставлять ребенка в такой нерадивой семье.

Я покачала головой.

– Надо дать ей шанс стать хорошей матерью.

– Когда Уильям добрался до этих таблеток, она была дома. Даже если она победит на конкурсе «Лучшая мать года», над бабкой и сестрой она не властна. Это превосходит ее возможности. Это среда, которая ей не подчиняется.

– Всему свое время, – ответила я ее же словами, схватила портфель и сделала вид, будто что-то в нем ищу. – У меня срочная работа.

– У меня тоже. – Шарлотта осторожно сняла со стула больную ногу. – Обсудим это позже.

– Хорошо, – буркнула я, зная, что все равно скажу Айви правду.

Даже если лишусь из-за этого работы.

Форма № 4 – Операция стерилизации

Графство: Грейс, в Евгеническую комиссию Северной Каролины

Предмет: стерилизация.

Согласие пациента: Айви Харт

19 авг. 1960 г. заявка на операцию стерилизации Айви Харт была подана в Комиссию Фредериком Ф. Прайсом, в ответ на что 19 авг. 1960 г. секретарь Евгенической комиссии Северной Каролины, получив письменное согласие Ваноны Харт, бабушки пациента, в соответствии с разделом 44d параграфа 35 Генерального статута Сев. Каролины счел слушания необязательными.

Данная Комиссия рассмотрела настоящую Заявку и предоставленные обоснования «за» и «против» в отсутствие пациента или его представителя.

По заключению Комиссии дело отвечает по одной и более позициям духу и букве Раздела 39 Параграфа 35 Генерального Статута Северной Каролины; операция стерилизации послужит психическому, моральному и физическому благу вышеназванного пациента иили общественным интересам.

Исходя из вышеизложенного, подателю заявки Фредерику Ф. Прайсу разрешено подвергнуть пациента Айви Харт операции стерилизации, каковая будет проведена хирургом больницы, где пациентка разрешится от бремени, в период между 19 авг. 1960 г. и 19 февр. 1961 г.

Ничто в данном распоряжении не может каким-либо способом повредить правам пациента, опекуна, супруга, ближайшего родственника пациента на выбор квалифицированного врача для проведения такой операции за счет пациента.

Далее: ничто в данном распоряжении не диктует прерывания или прекращения беременности при каких бы то ни было обстоятельствах.

Подписано: Питер Саймон

Розмари Д. Кармас

Дэвид Дж. Пайл

Члены Евгенической комиссии Северной Каролины

19 авг. 1960 г.

37

Айви

Впервые я без малейшей радости увидела миссис Форрестер, выходившую из леса. Я развешивала белье, ощущая внутри себя пустоту: ведь в тазу не было пеленок малыша Уильяма. Как мне хотелось вернуть те счастливые деньки, когда я ныла, что приходится стирать его пеленки! Я была дома одна: Нонни навещала старую подругу по церкви, а Мэри Элла… Кто знает, где она бродит! Всю прошлую неделю она пролежала в постели, пялясь в потолок. Она больше не плакала – все слезы выплакала за первые два дня. Мне не удавалось заставить ее ни что-нибудь съесть, ни вымолвить хотя бы словечко.

Без малыша Уильяма в доме было пусто. В таком доме не хотелось жить. Даже Нонни притихла. Я знала, что она переживает, что оставила свои таблетки там, где до них сумел добраться малыш Уильям.

– Айви! – позвала миссис Форрестер, подойдя к бельевой веревке.

Я на нее даже не взглянула: мне было нечего ей сказать.

– Знаю, как все вы на меня злы, – сказала она. – Сегодня утром я звонила в приемную семью. Малыш Уильям в порядке, ротик заживает хорошо.

Я достала из кармана фартука новую прищепку и закрепила полотенца. Я вела себя так, словно ее не было рядом.

– Мэри Элла дома? – спросила она. – Вот хочу ее проведать.

– А вы как думаете? – Я щелкнула прищепкой. Я ужасно на нее злилась, хотя знала, что она ни в чем не виновата. Еще я злилась на врача приемного отделения и на Гардинера-старшего, потому что знала, что он говорил о нас с кем-то в больнице. Наконец я повернулась к миссис Форрестер. – После того как у нас забрали малыша Уильяма, Мэри Элла не вставала с кровати. Молчит, ничего не ест. Сегодня побрела неведомо куда.

– Для нее это страшный удар, – согласилась она. – Как и для всех вас. Мне бы очень хотелось с ней поговорить.

– Попробуйте, если найдете ее. Удачи!

– А Нонни дома?

– Пошла в гости.

– Может, даже лучше, что я застала тебя одну. Мне хотелось кое-что с тобой обсудить.

– Разговоры с вами всегда плохо кончаются, – отвечаю. – Мы получаем от вас одни плохие новости.

– Да, в последнее время так и получается…

Я повесила на веревку еще одно полотенце.

– Опять пожаловали с чем-то таким?

– Может, зайдем в дом? – предложила она.

Я решила, что лучше не тянуть. Оставшиеся прищепки я бросила в карман своего фартука. Похоже, моему ребенку стало от них щекотно, то-то он завозился у меня внутри! Я сунула руку в карман, чтобы почувствовать его кувырки. Никому не забрать у меня мою деточку!

Я повела миссис Форрестер в дом. Там я не стала предлагать ей выпить чаю, вообще ничего не предложила. Просто прошла через кухню, села на диван и выпалила то, что было у меня на уме:

– Моего ребенка вам не забрать!

Она уселась в кресло-качалку Мэри Эллы, как в свою собственную. Это меня еще сильнее взбесило. Я уставилась на ее светлые волосы – как здорово они у нее вьются! Не иначе тратит уйму денег на салоны красоты. К ее беленькой блузке тоже нельзя было придраться, как и к новеньким чулочкам. Мерзкая двурушница, вот она кто! Как она притворялась, будто заботится о нас!

– Пока за ним будет уход, это вряд ли случится.

– За малышом Уильямом был уход! – Я уже была близка к слезам. – Мы его любим!

– Знаю, – говорит. – Знаю, что любите.

– С ним все было в порядке. Кто угодно мог бы ошибиться – забыть убрать таблетки. Нельзя забирать детей из семьи!

– Таких серьезных ошибок никто не допускает, – возразила она ненавистным мне спокойным голосом. Сегодня она была прямо сама не своя.

– Мы можем забрать его назад? – спросила я.

– Не думаю. По крайней мере, не прямо сейчас.

– Тогда зачем вы приехали? Зачем вам понадобилась я? Да еще одна?

Она съехала на край качалки, как будто это позволяло ей быть ближе ко мне.

– Прежде чем дело вашей семьи перешло ко мне, миссис Веркмен затеяла процедуру с целью… в общем, чтобы тебе сделали ту же операцию, что Мэри Элле.

– Это вы о чем? – Откуда мне было знать, что значит «процедура»? Про операцию я поняла, но надеялась, что чего-то не улавливаю.

– После того как ты родишь, врач сделает так, чтобы тебе больше никогда не пришлось беспокоиться о новой беременности, – объяснила она.

– Ну уж нет! – Я помотала головой. – Дудки! Не позволю, чтобы и со мной так поступили! Не поеду в больницу, буду рожать прямо здесь, с медсестрой Энн.

– Медсестра Энн все знает, – сказала миссис Форрестер. – Она проследит, чтобы ты попала в больницу.

Я вскочила и крикнула:

– Не выйдет! Нельзя резать людей, когда они этого не хотят!

– Тебе только пятнадцать лет, Айви, и твоя бабушка подписала разрешение на твою операцию.

– Она говорит, что нет. Она бы не стала. Потому что я выхожу замуж.

– Замуж? – удивилась миссис Форрестер. Кажется, я ее обнадежила. – За отца ребенка? Когда?

Я опять плюхнулась на диван, не зная, как ответить, это ведь была всего лишь мечта… За Генри Аллена? Он больше не слал мне записок, и видела я его всего разок – когда он выходил с другими ребятами из школьного автобуса. Он меня не заметил, потому что я пряталась за деревьями. До чего же мне хотелось в этот автобус! Я ужасно тосковала по школе, но по Генри Аллену я тосковала еще сильнее. Выходило так, что он думать забыл и обо мне, и о ребенке.

Но я все равно не позволю миссис Форрестер и миссис Веркмен, медсестре Энн и неведомому врачу сделать со мной то, что они сделали с Мэри Эллой!

– Я хочу иметь детей, миссис Форрестер! – взмолилась я. – Вы должны мне это позволить!

– Ты не видишь в этом совсем ничего хорошего, Айви? У тебя будет одно ненаглядное дитя, и не придется беспокоиться, как бы не…

Примерно то же самое она говорила Мэри Элле, но это же была полная ерунда!

– Нет, ничего хорошего! – крикнула я. – Единственный ребенок – это неестественно. Говорите, это предложила миссис Веркмен? А вы что? Разве вы ничего не можете возразить? Не можете их остановить?

Она покачала головой.

– Пожалуйста, подумай. Подумай о том хорошем, что тебе даст единственный ребенок…

– Убирайтесь из моего дома! – Я вскочила. Я стала ей грубить, но мне было все равно. – Ненавижу вас!

– Знаю, сейчас ты относишься к этому так, но…

– Вон! Ужасная женщина!

– Я хочу повидать Мэри Эллу и проверить, как…

– Можете не беспокоиться! – Я хотела вытолкать ее в дверь, но меня останавливала мысль о тюрьме. – Она хочет вас видеть не больше, чем я.

– Хорошо. – Она встала и направилась к двери. – Я буду о вас справляться.

Я изо всех сил захлопнула дверь. Мне очень хотелось, чтобы ее стукнуло дверью и чтобы я смогла назвать это несчастным случаем, но она оказалась шустрой. Ей хотелось сбежать не меньше, чем мне – ее прогнать.

38

Джейн

Я затормозила на обочине дороги Дохлого Мула, потому что не могла ехать дальше, и закрыла лицо ладонями. Что я натворила! Мне хотелось помочь Айви понять, что ей предлагают хороший выход, но все пошло наперекосяк, в точности как раньше с Мэри Эллой. И немудрено, когда предлагается черт знает что! Вся эта затея – черт знает что! Рассказывая девушке о стерилизации, нельзя избежать скандала, разве что поступить по примеру Шарлотты Веркмен – вообще ничего не рассказывать. Теперь Шарлотта меня убьет. И она будет права: я не в состоянии соблюдать эмоциональную дистанцию с людьми, с которыми работаю. Во всяком случае, с этими.

Я оглянулась на дорогу Дохлого Мула. Вернуться к Айви? Я представила, как она ревет, попытавшись понять, что ее ждет и еще сильнее напугавшись. Я прижала ко рту кулак, воображая ее испуг в этот самый момент. Мне очень хотелось ее обнять, утешить. Вот только она меня к себе теперь не подпустила бы.

Я вытерла платком глаза и поехала дальше. Мили через две машина стала сбавлять скорость. Я надавила на педаль газа, но это ничего не дало. Я недоверчиво посмотрела на датчик топлива: бак был пуст. Стрелка ушла за отметку «пусто». Какая глупость!

Прежде чем мотор заглох, я все-таки успела свернуть на обочину узкой дороги. Колеса зарылись в песок, и я испугалась, что к одной проблеме прибавилась вторая.

Я вылезла из машины и стала описывать круги, соображая, как быть дальше. Машин на дороге не было, в какую сторону ни гляди. Вокруг простирались поля. Кое-где виднелись табакосушильни, вдалеке угадывался фермерский дом. Во всяком случае, я надеялась, что это фермерский дом. Обнадеживающим признаком служила красная крыша.

Я забрала из машины сумочку и портфель и зашагала, утешаясь тем, что неприятность произошла не в разгар жары, не в июле или августе. Было, должно быть, градусов двадцать пять – вполне терпимо. И вообще, погода была для меня сейчас далеко не на первом месте.

Издали донесся шум мотора. Обернувшись, я увидела приближающийся пикап. Я уже начала поднимать руку, но меня насторожил вид пикапа, и я уронила руку. Над одним колесом не было крыла, выгоревшая зеленая краска не могла скрыть проевшую кузов ржавчину. По лобовому стеклу паутиной расползлись трещины. Я вдруг испугалась, что иду по дороге одна и что это небезопасно. Я уставилась прямо перед собой, выискивая взглядом фермерский дом и надеясь, что пикап проедет мимо, но он, поравнявшись со мной, затормозил.

– Куда бредешь, блондиночка? – спросил мужской голос. – Тебя подвезти?

Я подняла глаза. В кабине сидели двое. Один выглядывал в окно – он, должно быть, ко мне и обращался. Он выглядел типичным деревенским балбесом: тупая ухмылка, торчащая из уголка рта зубочистка, нечесаные седеющие волосы, трехдневная щетина. За его головой были укреплены на стенке кабины два карабина.

Не удостоив его ответом, я зашагала дальше, борясь со страхом. «Езжай себе мимо! – мысленно умоляла я его. – Оставь меня в покое!» Я бы не залезла в такой пикап с такими типами в кабине, даже если бы от этого зависела моя жизнь. У меня было предчувствие, что это вопрос жизни и смерти.

– Подвезти, говорю? – повторил водитель.

– Нет, спасибо.

– Девочка с манерами, – сказал один из двоих. – Мамочкино воспитание.

Я упрямо шагала, не оборачиваясь на голос, а они упрямо ехали рядом. Потом я услышала скрип тормозов и открывающейся дверцы. Я бы с радостью перешла на бег, но знала, что они меня поймают, и тогда не видать мне фермерского дома.

Тип из пикапа потащился за мной, держась слева, в поле моего зрения – это только усиливало мой страх.

– Пожалуйста, отстаньте, – проговорила я, не оборачиваясь.

– Что там у тебя в портфельчике? – спросил он.

Я проигнорировала вопрос и прибавила шаг. Но что толку?

– Да брось ты, блондиночка! – прогнусавил он. – Куда ты так торопишься? Мы можем подбросить тебя до мастерской, если надо. – Я услышала новые шаги и поняла, что преследователей стало двое. Один из них подошел так близко, что я почуяла хмельное дыхание. В любую секунду он мог меня схватить – и что тогда? У меня по шее катился холодный пот.

Вдалеке показался другой пикап. Я выбежала на середину дороги и замахала свободной рукой. Возможно, я прыгала с раскаленной сковороды прямиком в ад, но в тот момент мне было все равно. Я различила расцветку приближающегося пикапа – бледно-голубую. Машина Гардинера? Неужели мне повезло? Я снова взмахнула рукой. Один из двух преследователей протянул руку и дотронулся до моей груди.

– Пошел вон! – Я врезала ему по лицу портфелем.

– Гляди-ка, живая! – пробурчал он, схватившись за щеку.

Я уже видела, что в подъехавшем пикапе сидит вовсе не Гардинер. За рулем находился цветной мужчина. Когда он затормозил, я узнала Эли. Впервые я была счастлива его увидеть.

– Залезайте! – крикнул он мне в открытое окно.

– Сядешь к этому ниггеру – и ему крышка, – предостерег меня один из двоих. Другой уже торопился к своей развалюхе. Я вспомнила про огнестрельное оружие в кабине.

Но выбора у меня не было. Я обежала пикап, прыгнула в кабину, и Эли тронулся еще до того, как я захлопнула дверцу. Сидеть в кабине с Эли Джорданом казалось немногим лучше общества двух пьянчуг, поэтому я отползла к самой дверце. В его обществе мне всегда было не по себе, мне казалось, что он меня изучает, видит во мне что-то такое, чего я никому не хочу показывать, что-то такое, о существовании чего я и сама не знала.

– Из-за меня ты попадешь в переплет, – сказала я.

– Сейчас мы от них удерем, – ответил он и, глядя в зеркало заднего вида, свернул на другую дорогу. – Уже удрали!

– Вдруг они тебя отыщут? Вдруг явятся за тобой? – Я оглянулась, но Эли так гнал, что рассмотреть что-то было невозможно. Сидеть рядом с ним в кабине было опасно. Если бы нам попалась другая машина, мне пришлось бы спрятаться.

– Что это вы так за меня волнуетесь, мэм? – спросил он.

– Я всегда волнуюсь за вашу семью.

– Верно. Мать говорит, вы хорошая.

Меня неприятно поразило, что он выносит обо мне суждение, хотя должно было быть наоборот. Я не знала, что и как произошло у них с Мэри Эллой, но понимала, что он ее обманул и не несет ответственности за малыша Уильяма. Есть ли ему дело до мальчишки?

Эли повернул еще пару раз, и я, узнав место, где мы очутились, облегченно перевела дух. До фермы оставалось не более полумили. Сердце уже билось в нормальном ритме, и я осмелела.

– Ты огорчен, что малыша Уильяма забрали из семьи? – Вопрос вырвался сам собой.

Он на меня даже не взглянул, знай себе смотрел янтарными глазами на дорогу впереди. Вскоре мы свернули на длинную аллею, ведшую к главному дому, к табакосушильням и к навесу.

– Малыш Уильям – не моя забота, мэм, – проговорил он. – Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Давай поговорим напрямую, Эли, ладно? Я видела, как ты увиваешься вокруг Мэри Эллы. Я знаю, что ты… близок с ней. И я хорошо разглядела Уильяма.

Он затормозил у главного дома и сурово посмотрел на меня.

– Это, по-вашему, прямой разговор? – Он отвернулся от меня. – Можете вылезать, мэм. Уверен, мистер Гардинер поможет вам с вашей машиной.

Я не знала, что еще сказать. Его взгляд намекал, что мне лучше помалкивать.

Я вылезла из пикапа, захлопнула дверцу и сказала в открытое окно:

– Спасибо, что подвез. – Я не знала, от чего он меня спас, но это неведение меня радовало.

– Знаете, – он наклонился над пустым креслом, чтобы меня видеть, – я, может, нищий и тупой, образования ноль, но одно могу вам сказать точно. – Он посмотрел на сушильни и на зеленое пространство плантаций, потом опять на меня. – Свою сестру я бы ни за что не тронул.

Он нажал на газ и покатил к навесу, где стоял другой пикап и трактор. Я провожала его глазами, силясь понять смысл услышанного. Потом справа от меня хлопнула дверь, я оглянулась и увидела Мэри Эллу, вышедшую на террасу гардинеровского дома.

– Мэри Элла! – Я бросилась к ней. Увидев меня, Мэри Элла, спускавшаяся по ступенькам, перепугалась и бегом припустила в сторону своего дома. – Мэри Элла! – крикнула я ей вдогонку. – Подожди! Я хочу с тобой поговорить!

Но она только ускорила бег, не оглядываясь; корзинка, висевшая у нее на руке, болталась взад-вперед. Я не стала ее догонять, тем более что теперь и не смогла бы.

– Здравствуйте! – поприветствовал меня вышедший из дома Гардинер. – Я не видел, как вы подъехали.

Я все еще наблюдала за убегающей Мэри Эллой, поэтому не сразу переключила внимание на него.

– Здравствуйте. – Я поставила на землю портфель и кое-как пригладила растрепавшиеся волосы. За последние полчаса я изрядно вспотела и вообще предстала перед ним в неприглядном виде. – Тут такое дело… У меня кончился бензин. Это случилось на… Не знаю толком, как называется та дорога. Сама не знаю, как умудрилась не проверить датчик, когда утром выезжала из дому. Хорошо, что мимо проезжал Эли, он меня подвез.

Он покачал головой.

– В следующий раз вы такого уже не допустите. – Что он имел в виду – оплошность с бензином или поездку с Эли?

– Можно позвонить от вас в автомастерскую? – Я опять оглянулась на лес, но Мэри Эллы уже след простыл.

Гардинер заметил мой взгляд.

– Она приходила просить меня сделать что-то, чтобы ей вернули ребенка. – Он опять покачал головой. – Грустная ситуация…

– Это верно, – согласилась я. – Победителей в ней не заметно.

– Но я ценю вашу помощь. Это было необходимо.

Я кивнула.

– Бедный мальчуган! – продолжил он. – Это ведь не пройдет для него безболезненно, как вы думаете?

– Думаю, что пройдет.

– Знаю, Мэри Элла и ее родня места себе не находят из-за того, что его забрали, но их следующая оплошность могла оказаться последней. Вы согласны?

– Полностью согласна. – Я была рада, что хоть кто-то понимает, почему нам пришлось так поступить с Уильямом.

– Поехали. – Он указал подбородком на свою машину, стоявшую под домом. – Мастерская вам ни к чему. Там, под навесом, у меня припасена полная канистра. Зальем – и вы со свистом понесетесь дальше.

– Вы чрезвычайно добры. Не хотелось бы так вас утруждать…

– Вы совсем меня не утруждаете.

Мы сели в машину и поехали к навесу. Эли разгружал там пикап. Гардинер подошел к нему и что-то сказал про канистру с бензином. Эли быстро глянул в мою сторону. Через минуту Гардинер вернулся с канистрой и положил ее в багажник. Мы развернулись и поехали по направлению к дороге Дохлого Мула.

– Мистер Гардинер, – заговорила я, когда он на нее свернул, – Эли сказал мне кое-что очень странное…

– Вот как? Он славный парень. От него не может быть никакого вреда. Ладно, я с ним поговорю.

– Нет-нет, я не имела в виду ничего… такого. Просто из слов Шарлотты, то есть миссис Веркмен, я сделал вывод, что у Мэри Эллы ребенок от… от него, от Эли.

Он усмехнулся.

– Должен вас разубедить: это не так.

– Так вот, я сказала ему что-то в этом смысле, а он в ответ… в общем, он намекнул, что Мэри Элла ему сестра. Мое обвинение его разозлило, вот он, наверное, и сочинил…

– Нет, это правда. – Он повернул на дорогу, где стояла моя машина, я уже видела ее вдалеке. – Они сводные брат и сестра. Только не надо об этом распространяться, ладно? И в блокнот записывать не стоит. – Он указал на мой портфель. – Зря Эли разоткровенничался.

– Как такое может быть?

– Сейчас мы взглянем на вашу машину.

Он затормозил, и мы вышли. Я наблюдала, как он заливает бензин в мой пустой бак. Потом он проверил, не увязли ли колеса справа в песке на обочине.

– Все, как новенькая! – Он убрал канистру в багажник. – Садитесь и езжайте себе.

– Даже не знаю, как вас благодарить! Но, мистер Гардинер, я очень вас прошу, объясните мне про Эли и Мэри Эллу… – Я даже поперхнулась от волнения.

Он посмотрел на поля, за которыми затерялся его дом.

– Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что там да как. Перси, их отец, Лита Джордан и я, мы были знакомы с раннего детства. Перси был неравнодушен к Лите чуть ли не с пеленок. Но жениться на ней, конечно, не мог, потому и женился на Вайолет, а она и тогда была свихнутая, хотя красотка. Мэри Элла пошла в нее. Вайолет заподозрила Перси в неверности, только подумала не на ту женщину. На мою жену, вот на кого она подумала! – Он посмотрел на меня. Я была поражена, и это наверняка было видно по моему лицу. – Когда Перси погиб, Вайолет набросилась на мою жену с ножом. Она обвиняла ее в его смерти. Сказала, что он думал не о работе, а о ней.

– Господи… – прошептала я. – Так Эли – сын Перси Харта? Он сводный брат Мэри Эллы и Айви?

– Не только он. Еще Шина, Дэвил и Эвери. Все четверо. Один маленький Родни – не от Перси.

Я пожалела Литу Джордан, которую все считали матерью пяти незаконнорожденных детей от разных отцов.

– Лита его любила?

– Да, мэм, уверен, что любила. Я много раз ему повторял, что он нарывается на неприятности, но… – Он вдруг забеспокоился, даже погрозил мне пальцем. – Это должно остаться между нами. Мне на ферме новые неприятности ни к чему, хватает тех, что есть.

– Кто еще знает? – спросила я. – Айви, Мэри Элла?

– Эти – нет. Ванона – та знает. Перси был ее сыном, и она знала, как он в молодости сох по Лите. Когда она замечала, что она на нее смотрит, ему здорово попадало. Но и она не знала, что происходит, пока Перси не умер, а у Эвери не обнаружилась болезнь глаз. Отец самой Ваноны страдал тем же самым недугом. Он передается по наследству, так что она все поняла, но молчит об этом. Привяжите ее к трактору и протащите по полю – все равно не проговорится. Моя жена с тех пор вся в шрамах, но мы стараемся обо всем этом помалкивать. – Он бросил на меня предостерегающий взгляд. – Вы тоже держите язык за зубами.

– Зачем мне болтать? Просто… Кто же тогда отец Уильяма? Я думала, это Эли.

– Какая разница? Мэри Элла… Она не такая, как все, – может, вы не заметили? Она славно погуляла. Теперь, когда вы ее зашили, нам не приходится беспокоиться, как бы она снова не родила. По-моему, не надо мешать ей развлекаться. Не так уж много в ее жизни удовольствий.

– Да, не так уж много, – согласилась я. – Но ей самой вредны такие беспорядочные связи, неважно, забеременеет она или нет. Она может заразиться венерической болезнью или просто… просто пострадает ее самоуважение.

– Ее самоуважение?! – Теперь он смеялся надо мной, я знала. – Когда не знаешь, будет ли у тебя еда, то о самоуважении как-то не думаешь.

Я улыбнулась.

– Наверное, вы правы. Хотя любой так или иначе заботится о своем достоинстве, разве не так?

– Сейчас я больше обеспокоен ее сестрицей, – сказал он. – После родов вы ведь и ее зашьете?

Мне стало неудобно обсуждать с ним Айви. Мы вторгались в самые интимные аспекты человеческой жизни; мы говорили об Айви не в первый раз, но в его вопросе прозвучала уверенность, и я чуть было не крикнула: «Ваше-то какое дело?» Мне хотелось защитить от вторжения последние крохи ее частной жизни.

Но передо мной стоял их хозяин, человек, имевший право выгнать их из дому.

– Да, – подтвердила я, – об этом позаботятся.

39

Айви

В этот раз, ускользая из дому, я должна была соблюдать особенную осторожность. Если бы Нонни меня поймала, не знаю, что она могла со мной сделать. Я легла не раздеваясь, постаралась, чтобы этого не заметила Мэри Элла, хотя это, наверное, не имело значения. Она в последние дни ходила с отсутствующим видом и ни на что не обращала внимания. Только и делала, что гладила рукой пустое место в нашей кровати, которое раньше принадлежало малышу Уильяму. Мне было даже удивительно, что можно так тосковать. Хотя я тоже не переставала о нем думать. Нужно было его вернуть, но как? Мы не знали, где он, никто не мог нам подсказать.

Нонни, как водится, громко храпела на своем диване. Я прокралась мимо нее на цыпочках и выскочила в дверь. Снаружи было зябко, и мне пришлось затворить дверь – медленно, как можно тише. Вряд ли Нонни что-то услышала.

Днем Лита принесла вместе с моим чаем записку и сунула ее мне в карман, когда притворилась, что щупает куролесящего у меня в животе ребенка. В кухне больше никого не было – только она да я, но она соблюдала осторожность на случай, если Нонни проявит бдительность. Я была ей за это очень признательна.

«Полночь, ручей» – вот и все, что он написал: самые чудесные слова, которые я прочла за три недели после его прошлой записки. Три недели он не писал мне ни словечка, шесть недель мы не встречались с глазу на глаз. Шесть недель назад я ему сказала, что ношу его ребенка. С тех пор он видел меня на ферме, но только издали. Меня беспокоило, как он относится к моей полноте. Хотя причина полноты – ребенок, ЕГО ребенок. Я представляла, как он каждый день ходит в школу, видит там других девчонок, и сильно ревновала. Мне казалось, что весь мир движется вперед, и Генри Аллен с ним, а я торчу на месте.

Он пришел раньше меня и ждал, сидя на земле в темноте и светя фонариком через ручей, на другой берег. Ни одеяла, ни радиоприемника я не разглядела, музыки не услышала. Увидев меня, он вскочил, крепко меня обнял, потом сделал шаг назад и потрогал мой обтянутый свитером живот.

– Тебе не больно? – спросил он шепотом. – Я не слишком крепко тебя сжал?

– Нет, – ответила я, – можешь сжимать меня так крепко, как захочешь.

– Слушай… – Он сильно волновался. – У меня всего несколько минут.

– Где одеяло? – спрашиваю.

– Не принес. У нас нет времени. За мной подглядывают ночь напролет, Айви. Живу как в тюрьме. Я вру, что у меня в школе новая подружка, если от кого-то услышишь об этом, учти, что это неправда. Хорошо?

Какое там «хорошо»! Эти два слова были мне отвратительны: «новая подружка».

– Зачем было врать? – спросила я.

– Чтобы перестали все время за мной шпионить. Не хочу, чтобы они думали, что я по-прежнему по тебе сохну.

– А ты сохнешь? – Раньше я его об этом не спрашивала, но прошло слишком много времени, и мне понадобилась ясность.

– Айви! Даже не спрашивай! Конечно! Я все время ломаю голову, как бы нам пожениться, но оказывается, что…

– Что? – Я перепугалась. Чем он меня сейчас удивит?

– Я узнал, что без разрешения это невозможно. До восемнадцати лет.

– Генри Аллен! – Я поймала его руки над своим животом, над нашим ребенком. Плакать мне не хотелось – это ничего не дало бы.

– Мать с отцом ни за что не согласятся, – сказал он. – Мне их не переубедить. Если бы они узнали, что мы сейчас встречаемся, то прогнали бы с фермы тебя вместе с бабкой и сестрой, чтобы нас разлучить. Им ничего не стоит так поступить. Придется нам делать вид, что теперь мы друг другу чужие.

– Мы не можем ждать, Генри Аллен!

– Знаю, знаю…

– Нет, не знаешь! Ты не знаешь, что сделали с Мэри Эллой и что собираются сделать со мной!

– Тсс! – Он стиснул мне руки. Никогда еще не видела его таким потрясенным. – О чем ты говоришь?

– Они сделали так, что она больше не сможет иметь детей, и…

– Кто это сделал?

– Миссис Веркмен. А теперь миссис Форрестер собралась так же поступить со мной.

– Ты что-то путаешь. Как такое возможно?

– А вот так! Ей сказали, что вырезали у нее аппендикс, но это было вранье. Не хочу, чтобы и мне такое сделали, Генри Аллен! Пожалуйста!

– Тсс! – Он зажал мне рот ладонью. – Когда они собираются это сделать? – спросил он шепотом.

– Когда я буду рожать.

– Не волнуйся, – сказал он. – Я коплю деньги на автобусные билеты до Калифорнии. Там мы изобразим женатых. Никто не догадается.

– Но когда…

– Тсс, Айви. Все, мне пора. Просто доверься мне, ладно?

Он быстро поцеловал меня, подобрал фонарь и ушел в темноту, оставив меня одну. Я смотрела на лучик фонаря, прыгающий по стволам. Потом лучик пропал, и стало совсем темно. Я поняла, что он выключил фонарь, чтобы его никто не заметил.

Мы не могли пожениться. Нонни разрешение дала бы, в этом я не сомневалась: зачем ей новый незаконнорожденный внучек? А вот его родители – ни за что на свете. Я знала, что он сказал чистую правду. Нам требовалось чудо. Он не знал, что ребенок уже почти на подходе. До Дня благодарения оставалось всего два месяца.

40

Джейн

В субботу умерла Луиза. Я дважды навещала ее в больнице. В первый раз она была даже веселой, расспрашивала меня о моей работе и о жизни, внимательно слушала ответы. О себе, муже, маленькой дочке она говорить не хотела; я ее послушалась и посвятила эти полчаса рассказу о себе. Она спросила, подружилась ли я еще с кем-нибудь из жен в загородном клубе, и мне пришлось сознаться, что еще нет, и пообещать, что обязательно попытаюсь.

Во второй раз я нашла ее совсем слабой и тихой, но умиротворенной, как будто с этой жизнью она уже покончила и готовилась к следующей. Теперь, когда ее не стало, я всем своим существом ощущала утрату. Я жалела, что не успела узнать ее ближе. Мне казалось, что она поняла бы меня. Вокруг меня не осталось понимающих людей. Я даже сомневалась, что понимаю саму себя.

Мы с Робертом побывали в понедельник днем на похоронах, а потом поехали в загородный клуб на поминальный прием.

– Я заказал билет на самолет в Атланту, на медицинскую конференцию, – сообщил Роберт по пути. – Ты уверена, что сможешь целую неделю обходиться без меня?

– Уверена, – успокоила я его. Его родители жили в Атланте, поэтому он собирался провести будни на конференции, а выходные с ними. Я отказывалась признаваться даже себе самой, как мечтаю остаться одна. Не придется задыхаться, торопясь вечером домой, бояться ляпнуть что-то не то. Его могла взорвать любая мелочь. Мы с ним и до вшей не больно ладили, но после того провала я очутилась на настоящем минном поле.

Прием был заурядный, несмотря на обстановку загородного клуба. Люди бродили взад-вперед, поедая закуски с буфетного стола и попивая холодный чай или пунш. Я, как обычно, чувствовала себя, как рыба, выброшенная на берег, наблюдая украдкой за другими девушками. Все они, похоже, были хорошими знакомыми, а я не отходила от Роберта.

Пришло время уходить, а нам так и не представилось возможности поговорить с Гэвином. Его все время окружали родственники и друзья, и, оказываясь с ним рядом, я чувствовала смущение, сколько ни уговаривала себя, что все нормально. Всегда трудно что-то сказать человеку, лишившемуся любимой, – а я была уверена, что он относился к Луизе именно так.

Сейчас Гэвин держал на руках уснувшую двухлетнюю дочь, поэтому Роберт не стал мешать ему рукопожатием, а просто похлопал по плечу.

– Примите наши соболезнования, – проговорил он напряженным тоном, в котором слышалось тепло. Я знала, что Гэвин ему симпатичен.

– Я так вам сочувствую, Гэвин! – пролепетала я. – Я рада, что познакомилась с Луизой…

Девочка вдруг потянулась ко мне, и я инстинктивно приняла ее у отца.

– Бренна! – сказал Гэвин со смехом. – Извините, – обратился он ко мне, – это она от усталости.

– Все хорошо, – сказала я. Бренна уронила мне на плечо головку, я поглаживала ее по спине. Ее мягкие каштановые волосы, приятно пахнувшие детским шампунем, щекотали мне щеку. Гэвин хотел забрать ее, но я отвернулась.

– Ей удобно, я ее немного поношу.

Мне на поясницу легла ладонь Роберта.

– Она в полной растерянности, – объяснил Гэвин. – Наверное, надо было оставить ее дома с няней, но… Просто я не знал, как лучше поступить.

– Я очень рада, что вы взяли ее сюда, – сказала я. – Когда-нибудь она станет вас расспрашивать про сегодняшний день, и вы сможете рассказать, что она была здесь, что простилась с матерью.

В голубых глазах Гэвина появились слезы. Роберт сжал мне локоть, и я почувствовала, что, по его мнению, успела наговорить лишнего.

– Нам пора, – сказал он.

Я осторожно вернула Бренну отцу, и тот поблагодарил меня теплым взглядом.

– Спасибо вам, – сказал он тихо. – Спасибо.

Роберт вел себя в машине смирно, это я шумела: хвалила поминальную службу и жаловалась, что буду сильно горевать по Луизе, хотя не сомневалась, что мы оба думаем об одном и том же: о последних минутах с Гэвином и его дочерью.

– Просто поразительно, как охотно она пошла к тебе на руки, – промолвил наконец Роберт. – Теперь я понимаю, какой ты будешь чудесной матерью. Ты взяла ее на руки так естественно, как будто делаешь это каждый день.

Мы ехали прямиком на раскаленный огненный шар – заходящее солнце. Я прижалась головой к стеклу дверцы, вспоминая легонькую драгоценность по имени Бренна у меня на руках.

– Она такая прелесть, бедняжка! – пролепетала я.

– Джейн… – Роберт произнес мое имя таким голосом, что я сразу выпрямилась. – Я считаю, что тебе надо к гинекологу. У меня есть знакомый специалист. Странно, что ты до сих пор не забеременела.

– И трех месяцев не прошло… – возразила я.

– Просто надо убедиться, что все в порядке.

Я снова приникла к стеклу, поняв вдруг, какой ошибкой было его обманывать. Я считала несправедливостью скрывать от Мэри Эллы и Айви, что у них больше не будет детей, но при этом держала собственного мужа в неведении насчет того, почему у нас с ним не получается зачать ребенка. Я заткнула себе рот кулаком, ужасаясь себя самой. Почему чужим людям я способна сострадать, а своему мужу – нет?

– Роберт… – Я прикусила губу. Он покосился на меня. – Кое в чем я была с тобой нечестна.

Он отреагировал не сразу, так боялся моего ответа.

– Ты же можешь иметь детей?

– Могу, насколько знаю. Просто… Мне хотелось сначала поработать, а уж потом завести детей, а тут появились противозачаточные пилюли, и я сумела их раздобыть. Я стала их принимать.

Он так врезал по тормозам, что меня швырнуло вперед, и я чуть не сломала шею, ударившись лбом о панель.

– Ты что?! – крикнула я.

– Нет, что ТЫ вытворяешь? Я говорил тебе, что не хочу, чтобы ты их принимала. А теперь оказывается, что ты не только наплевала на мою волю, но и врала мне?

Сзади засигналили, и Роберт тронулся с места, но только чтобы остановиться на обочине.

– Надо было сначала все выяснить с тобой, – сказала я. – Но я знала твое отношение, и потом, ты же мне не запретил…

– На первом месте были твои чувства. Как обычно.

– Ничего подобного!

– Неужели? Я хочу детей, ты не хочешь. Я хочу, чтобы дома меня встречала жена, когда я возвращаюсь, но тебя вечно нет.

– Неправда, чаще всего я…

– Ты – не та девушка, на которой я женился.

– Я думала, что смогу ею быть. Я хотела быть ею. Я тебя люблю. – Но, произнося эти слова, я не была уверена, что они правдивы. – Напрасно я это от тебя скрывала. Это было неправильно. Я очень виновата.

Он молчал целую бесконечную минуту, я тоже не знала, что еще сказать. Красный солнечный диск впереди свалился за верхушки деревьев.

– Наверное, после конференции в Атланте я возьму неделю передышки, – произнес он наконец. – Проведу с родными неделю, а не просто выходные. Думаю, нам обоим будет полезно немного побыть врозь.

– Согласна, – сказала я. – Поверь, Роберт, мне очень стыдно. Я не должна была тебя обманывать.

– Если бы ты сказала, что у тебя такой план, я бы ни за что на тебе не женился, – выпалил он.

Я кивнула. Хотелось бы мне открутить время назад и начать наши отношения с чистого листа.

В этот раз я бы все ему сказала.

41

Айви

Идти в лавку с Мэри Эллой было все равно что шагать рядом со статуей. При всем старании мне не удавалось ее разговорить. И немудрено: не было такой темы, которая не причиняла бы ей боль. О том, что меня занимало, говорить было нельзя: ни о малыше Уильяме, ни о ее операции. Про обещание Генри Аллена скопить денег на Калифорнию тоже приходилось помалкивать. Мне хотелось рассказать ей о том, как сильно я ей сочувствую, но как это сделать? Чем ближе мы подходили к лавке, тем становилось понятнее, что мне там не место. Как бы я смотрела на миссис Гардинер с ее внучонком у меня в животе? Последнее время я старательно ее избегала. Уже целый месяц я не показывалась в лавке.

Нонни велела мне напялить плащ, хотя стояла теплынь. «Скроешь ребенка, – сказала она. – Не хочу, чтобы тебя видели такой».

Я удивилась, что она отпустила меня в лавку, даже вытолкала наружу. Из-за моего теперешнего вида она почти все время держала меня взаперти. А Мэри Эллу, наоборот, старалась спровадить. При виде скорбной физиономии Мэри Эллы она твердила: «Малышу Уильяму так только лучше». Я боялась, что мы всегда будем это от нее слышать, пока Уильям будет расти без матери. Миссис Форрестер отлично промыла Нонни мозги. Приезжая за Эвери, она всякий раз болтала с Нонни; мне ей сказать было нечего, а Мэри Элла вообще ни с кем не разговаривала.

Меня страшно разнесло, но медсестра Энн все равно считала, что живот у меня недостаточно большой. «Ты ешь мало полезной пищи», – выговаривала она мне. Я уже боялась, что у меня будет ребенок с проблемами, вроде малыша Уильяма: отсталый молчун, которого у меня в конце концов отнимут. Пришлось каждый день глотать витамины, которые мне совала медсестра, в надежде, что они помогут. Еще я, конечно, надеялась, что мы с Генри Алленом сбежим до родов, хотя он не скопил еще, похоже, достаточно денег на наше бегство.

На подходе к лавке я стала волочить ноги.

– Мне туда нельзя, – сказала я Мэри Элле. – Ступай одна.

Она не ответила ни да, ни нет, просто скрылась в лавке. Я опустилась на крыльцо, потому что сильно запыхалась. Теперь я задыхалась от малейшего усилия.

Я засмотрелась на парочку стервятников, клевавших что-то на улице. Раздался грохот, я вскочила. На крыльцо вылетела миссис Гардинер. Она раскраснелась и дико вращала глазами, черные волосы растрепались.

– Ты меня разочаровываешь, Айви Харт! – Она погрозила мне пальцем. – Вздумала испортить жизнь моему сыну?

– Что вы, мэм, ни за что!

– Ваша семья видела от нас только добро, даже после того, что натворила твоя мать. – Она дотронулась до своего шрама, белевшего на багровой щеке. – Но теперь ты зарвалась. Дэвисон всегда говорил, что вас надо жалеть после того, что произошло на его земле с твоим отцом, но это уже давние дела. Я слыхала в церкви, что одна большая цветная семья будет счастлива поселиться в вашем доме и в благодарность старательно работать на Дэвисона.

– Миссис Гардинер, – заговорила я, – пожалуйста, не выгоняйте нас! Нонни больна, Мэри Элла, сами видите, сама не своя, а я буду работать на вас в лавке или на ферме, когда родится ребенок. Нонни и Мэри Элла будут за ним приглядывать, а я стану работать каждый день, сделаю все, что вы скажете! – Говорю это, а сама думаю, что к тому времени буду уже за тысячи миль отсюда. Я надеялась, что после моего отъезда они позволят Нонни и Мэри Элле остаться в доме – хотя зачем, если их сможет заменить большая работящая семья?

– Мне не нужно, чтобы ты на меня работала! – сказала она. – Думаешь, ты нужна мне рядом с моим домом, с моей семьей?

– Нет, мэм, я так не думаю.

Мэри Элла появилась на пороге с мешком муки. Сунув миссис Гардинер долларовую бумажку, она шагнула ко мне.

– Забери сдачу! – прошипела я.

– Обойдемся, – огрызнулась она, свернула за угол и зашагала прочь.

Миссис Гардинер крикнула с крыльца:

– Отстань от моего сына, Айви Харт!

Не обращая внимания на ее крик, я нагнала Мэри Эллу.

– Что значит «обойдемся»? – спросила я ее.

Она не сбавляла шаг, и мне пришлось поднажать, как ни трудно мне это теперь давалось.

– Она сказала, что может вышвырнуть нас вон, – сказала я, зная, что о плохом лучше не вспоминать. Но ничего хорошего придумать было нельзя, а заставить ее говорить хотелось. Мой ход ничего не дал: она не удостоила меня ни единым словечком.

К нам приближался один из голубых гардинеровских пикапов.

– Только не это! – простонала я. Видеть Гардинера мне хотелось ничуть не больше, чем его жену. Было бы везением, если бы за рулем оказался Эли; потом я вспомнила, что Эли сейчас полагается быть в школе.

Внезапно Мэри Элла отдала мне муку.

– Держи!

– Не можешь нести? – спросила я. – Вообще-то я уже несу ребенка.

Мэри Элла не ответила. Голубой пикап, казалось, гипнотизировал ее, она не сводила с него глаз. Я тоже посмотрела в ту сторону. Пикап явно был гардинеровский. Нам лучше было бы спрятаться, но мы как назло торчали на открытом месте. Пикап мчался, окутанный пылью. Убедившись, что он быстро проскочит мимо, я приготовилась к выдоху облегчения.

Когда пикап почти поравнялся с нами, Мэри Элла вдруг выбежала на дорогу прямо перед ним. Я выронила мешок с мукой и взвизгнула. Тормоза тоже завизжали, пикап вильнул, но все равно сбил мою сестру и наехал на нее. Я орала, не в состоянии остановиться. Потом в глазах почернело, в голове стало пусто. Мне казалось, что я буду с Мэри Эллой, где бы она ни очутилась.

42

Джейн

Я печатала свои заметки, как вдруг из-за двери кабинета послышались возня, возбужденные голоса, переросшие в крики. Шарлотта отправилась к врачу, Пола, Гейл и Фред были на выездах, и офис был в моем распоряжении, то есть в моем и Барбары. Я вскочила и бросилась к двери, но прежде чем я дотянулась до ручки, дверь сама распахнулась, и в кабинет ворвалась Айви, размахивающая кулаками. Прежде чем я схватила ее за руки, она успела засветить мне кулаком в скулу.

У нее за спиной маячила Барбара.

– Я вызову полицию, – предложила она.

– Не надо. – Айви пыталась меня пнуть, я увертывалась. Один удар все-таки пришелся мне под коленку, и я чуть не выпустила ее руки.

– Айви! – Я пыталась заставить ее смотреть на меня, но ей на глаза упали волосы, к тому же ей было не до того: она билась об меня, как раненый зверь о решетку клетки. – Да успокойся ты! Давай поговорим!

Слезы проделали борозды на ее грязных щеках. Как же ее разнесло за те недели, что я ее не видела! А не видела я ее, хотя и бывала в их доме, потому что она старалась не попадаться мне на глаза.

– Нет, правда, миссис Форрестер, лучше я вызову полицию, – повторила Барбара.

Я машинально подтянула Айви ближе, вместо того чтобы оттолкнуть, и она вдруг с рыданием прильнула ко мне. Я покрутила головой.

– Все в порядке, – сказала я Барбаре. – Пожалуйста, закройте дверь.

Недовольная Барбара вышла, хлопнув дверью. Я обнимала плачущую Айви, упершуюся в меня своим раздутым животом. Как она сюда попала? В нашу последнюю встречу она переживала из-за заявки и из-за Уильяма, но не до такой же степени! Случилось что-то еще. Я сразу подумала про ее бабушку.

– Нонни?.. – спросила я. – Объясни, что случилось.

– Мэри Элла… – пробормотала она у меня на плече и добавила еще какое-то неразборчивое словечко.

– Объясни толком, в чем дело!

Она отшатнулась.

– Она умерла! – крикнула она, и я испугалась, что сейчас она снова меня ударит. – Лучше бы вы ее застрелили!

Мне стало нечем дышать. Я упала в кресло.

– Сядь! – велела я Айви.

Айви села на стул с прямой спинкой и закрыла ладонями лицо.

– Объясни, что случилось. – Я хотела дать ей платок, но она ничего не замечала, и я положила платок ей на колено.

Она уронила руки.

– Она бросилась под пикап мистера Гардинера, – сказала она злым голосом. – Нарочно!

– Почему?! Почему она это сделала?

– Потому что вы испортили ей жизнь! – крикнула она, снова обливаясь слезами. – Вы забрали малыша Уильяма! И так устроили, что она больше не могла иметь детей.

Господи!.. Я схватилась за подлокотники. Я упустила кое-что очень важное. Важное – и ужасное. Сосредоточилась на Айви и проглядела степень уныния Мэри Эллы. Напрасно я сказала ей правду об операции. Надо было догадаться, что она с этим не справится!

– Как ты сюда попала? – спросила я.

– Меня привез Эли.

– Где он? – Мне нужно было поговорить с ним, попросить не спускать с нее глаз.

– Не ваше дело. Как я вас ненавижу! – Она закашлялась. Я наклонилась к ней, тронула за колено.

– Я все понимаю. Я бы чувствовала то же самое, но Мэри Элла была…

– Со мной вы этого не сделаете! – Айви топнула ногой, и моя рука слетела с ее колена. – Чтобы никакой операции! Не смейте, не то я тоже убьюсь.

– Ты этого не сделаешь. У тебя будет свой малыш, ты ему нужна…

– Бросьте! Вы его у меня отнимете.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но испугалась, что она может оказаться права. У меня было слишком мало власти.

– Я помогу, чтобы он получал необходимый уход, и тогда этого не произойдет. – Я говорила это, сама себе не веря. Я обещала добиться для них права посещать Уильяма, но ничего не смогла сделать. Я говорила Айви, что устрою так, чтобы она могла продолжить школьное образование, оставаясь дома, но и здесь ничего не достигла. Почему она должна довериться мне в этот раз?

– Не могу поверить, что моей сестры не стало! – Она снова расплакалась. – Вернусь домой, а ее там нет…

Как же мне было знакомо это чувство!

– Ее вообще нигде не будет. Даже на небесах. Бог не прощает самоубийц.

– Я в это не верю, – сказала я.

– Ничего вы не знаете! – Она покачала головой. – Это-то я теперь понимаю. Ничего не знаете, а ведете себя так, как будто вы – бог. – У нее задрожал подбородок. – Пожалуйста, не делайте этого со мной! – взмолилась она. – Не надо операции!

Я не могла вынести страха у нее в глазах.

– Хорошо, – сказала я, удивив ее и сама удивившись. Я должна была найти способ забрать заявку.

Она тут же перестала плакать и уставилась на меня.

– Обещаете? – Видно было, что она совершенно мне не доверяет, но мое обещание было лучшим, на что она могла надеяться, и она отдавала себе в этом отчет.

– Обещаю.

В этот раз я просто не могла ее подвести.

43

Джейн

Машин было всего две, не считая пикапа Гардинера, стоявшего на дороге, пересекавшей старое кладбище. Я увидела в отдалении кучку людей, вставших кружком вокруг могилы. Я остановилась за пикапом и, не выпуская из рук руль, стала думать, хватит ли у меня смелости. В прошлый раз в гробу, который опускали в могилу, лежало тело моей сестры. Неужели обе умерли из-за меня? Я никогда не избавлюсь от чувства своей вины!

Я вылезла из машины, расправила черное платье и заковыляла по пожухлой траве. Я уже различала Винону, Айви, Литу, группу цветных мужчин – видимо, Джорданов. Чуть в отдалении стоял высокий белый – наверное, Гардинер. Подойдя ближе, я увидела рядом с ним женщину, его жену. Я подумала, что Мэри Эллу хоронят рядом с ее отцом, так же как Терезу, зарытую рядом с нашим папой.

Священник воздевал к небу руки, в прозрачном октябрьском воздухе разносился его выразительный голос, хотя слов я еще разобрать не могла. Что он может сказать о Мэри Элле? Все были о ней невысокого мнения. Для священника она, наверное, была грешницей. Скорее всего он никогда не видел той чистой любви к Уильяму, которой были полны ее глаза. Ребенок был ее единственной отрадой – ребенок, которого мы у нее отняли. Вынуждены были отнять.

Меня заметили, несколько голов повернулись в мою сторону. Эли зашагал ко мне решительной походкой, не обещавшей ничего хорошего. Приблизившись, он поднял ладонь, как стоп-сигнал. Я замерла на месте.

– Вас здесь не ждут, – сказал он подойдя.

– Я бы хотела выразить соболезнование.

– Вы что, чокнутая?

Меня покоробило такое обращение, но я считала, что заслужила и не такое.

– Мэри Элла была мне небезразлична, – проговорила я.

Он прищурился и покачал головой.

– Странный у вас способ проявлять сочувствие.

Я перевела взгляд на остальных собравшихся. Все снова повернулись к священнику, предоставив разбираться со мной Эли.

– Пусти меня к ним, пожалуйста! – Я кивком указала на Айви и ее бабушку.

– Нет уж. Лучше вам развернуться и убраться подобру-поздорову.

– Я не могу уехать, не поговорив с ними.

– Им нечего вам сказать.

– Знаю, им больно, они обозлены, но…

– Вы ничего о них не знаете, – презрительно проговорил Эли. – Обо мне и моей родне – тоже. Вы знаете только то, что позволяем вам узнать мы сами. – Он посмотрел на мое отглаженное платье, черные туфли-лодочки, кожаную сумку, нейлоновые чулки. – И про бедность вы ничего не знаете. Наверное, вы живете во дворце?

– Нет, – сказала я, хотя по сравнению с их лачугами мой дом действительно можно было назвать дворцом.

– Ну, так я вам скажу, каково это, – продолжил он, раздувая ноздри. – Ты делаешь все, чтобы продержаться. Нарушаешь закон, если надо. Я не говорю, что сам так поступаю, но я точно это сделал бы, если бы не осталось другого способа раздобыть пропитание для братьев и матери.

– Понимаю, – сказала я. Мне нужно было, чтобы он замолчал и отошел от меня. Он стоял слишком близко, и мне это не нравилось. Я видела в его золотистых глазах гнев, готовый выплеснуться.

– Ты делаешь то, чего делать не хочешь, – продолжил он. – Вещи, которые тебе совсем не по душе. – Он оглянулся на скорбящих и понизил голос. – Почему, по-вашему, Гардинер каждую неделю давал Мэри Элле еду? Вы не задавали себе этот вопрос?

– Потому что… потому что он чувствует свою вину за то, что случилось с ее от…

– При чем тут какая-то вина?! Этот человек не знает, что это такое. Сами его спросите. Почему он не отдавал остатки Нонни или Айви?

Я покачала головой.

– Мне казалось…

– Эти остатки не были бесплатными. Что с того, что на них не было ценника? Цена все равно была, и какая! – Он опять оглянулся, и я увидела, что Гардинер смотрит на нас, Лита тоже. – Он погубил эту девушку, а теперь ему хватает наглости явиться сюда и делать вид, что он ее оплакивает!

Я застыла с разинутым ртом.

– Эли, – выдавила я, – ты не должен выдвигать таких обвинений. Ты ведь сам точно не знаешь?

– Мало, что ли, ее собственных слов?

– Она тебе об этом рассказывала? Она сказала тебе, что он… – Договорить я не смогла. Вспомнила, как видела Мэри Эллу, выходившую из дома Гардинеров, когда у меня кончился бензин, вспомнила панику у нее на лице. Он тогда сказал: «Она приходила просить меня сделать что-то, чтобы ей вернули ребенка».

– Я бы его убил, если бы это сошло мне с рук, – сказал Эли.

– Даже не думай об этом! Мэри Элла… У нее ведь было не все в порядке с головой. А у тебя нет настоящих доказательств.

Он презрительно усмехнулся.

– Вы отняли у нее доказательство.

Боже!..

– Малыш Уильям? – прошептала я. Лита, отделившись от группы скорбящих, приближалась к нам. Я шагнула к Эли. – Ты хочешь сказать… Гардинер-старший ее насиловал?

– Бывают вещи хуже изнасилования. – Эли отвернулся от меня и уставился на дорогу и на мою машину. – Если миришься с этим, как она, это убивает изнутри. А она с этим жила. – Он опять перевел взгляд на меня. – Все называли Мэри Эллу шлюхой. Чего только о ней не говорили! А она молчала и знай себе таскала в семью остатки еды. То, что у них была крыша над головой, – тоже ее заслуга.

– Она сама все это тебе рассказала? – спросила я.

– Зачем бы она стала меня обманывать? – Он оглянулся через плечо и перешел на шепот: – А Родни, по-вашему, откуда взялся?

От этих его слов у меня чуть сердце не остановилось.

– Что здесь творится? – спросила добравшаяся до нас Лита. Схватив сына за руку, она переводила взгляд с него на меня.

– Я пришла выразить соболезнование, – сказала я дрожащим голосом. Еще несколько секунд назад голос у меня не дрожал.

– Вот и хорошо, – сказала Лита, оттаскивая от меня сына. – Я их передам. А вы уезжайте.

Я колебалась, ища глазами Винону и Айви.

– Что ж… – Я сделала шаг назад. – Пожалуйста, передайте Виноне и Айви, что я за них молюсь.

Но Лита и Эли меня не услышали: они уже отвернулись от меня и спешили обратно к могиле. Интерес ко мне проявил один Гардинер: он поднял руку, чтобы помахать, и так застыл, как будто не был уверен, друг я или враг.

Сначала я хотела вернуться на работу, но, передумав, покатила на ферму. Подъехав к дому Гардинеров, я остановилась перед террасой и поднялась по ступенькам. Уселась в кресло-качалку и приготовилась ждать, сжав кулаки. Меня разбирала злость. Если бы я все знала, то попыталась бы что-нибудь предпринять. Почему Эли не открыл мне глаза раньше? Сама Мэри Элла ни за что не отважилась бы на откровенность. Она просто мирилась со своей участью ради блага семьи. Айви ничего не знала, Винона тоже – в этом я нисколько не сомневалась. Если б знали – ни за что такого не допустили бы.

Внезапно дверь открылась, и на террасу вышла Дезире.

– Миссис Форрестер? – Ее удивило, что я по-хозяйски расселась на террасе. – Хозяев нет дома.

– Знаю. Я хочу их дождаться.

– Миссис Гардинер будет в лавке, хозяин вернется домой один.

– Отлично! – Я попыталась улыбнуться, но губы были как деревянные. – Мне нужен как раз он.

– Хорошо. Принести вам что-нибудь выпить?

– Благодарю, Дезире, не нужно.

Судя по ее взгляду, мой вид не предвещал ничего хорошего. Кивнув, она вернулась в дом.

Совсем скоро показался пикап Гардинера. Судя по столбу пыли, он ехал к навесу за домом, но вдруг замедлил ход – видимо, заметил мою машину и, возможно, меня саму. Поставив пикап позади моей машины, он вылез и помахал мне.

– Грустный день, – сказал он, поднимаясь по ступенькам. – Жаль, что Эли не пустил вас к нам, не дал скорбеть со всеми. Это он от расстройства. Сами понимаете… – Он понизил голос до шепота: – Сестра все-таки. – Он посмотрел на меня так, словно сказал что-то, известное только нам с ним.

– Почему вы всегда давали корзину с остатками еды Мэри Элле? – спросила я.

Он пожал плечами, как будто услышал бессмыслицу.

– Хартам нужна была еда.

– Почему тогда не Айви и не Виноне?

Он сложил на груди руки и привалился к ограде террасы. Мне бы следовало встать, чтобы оказаться на одном уровне с ним, но я боялась, что у меня подкосятся ноги.

– К чему вы клоните? – спросил он.

– Вы использовали девочку.

Он нахмурился.

– Вы с ума сошли? Какой еще чепухи вы набрались от Эли?

– Эли тут ни при чем, – сказала я. – Просто мне нужно знать… Вы – отец Уильяма?

Он захохотал, и так громко, что я заерзала в кресле.

– Слушайте, мисс, своими небылицами вы доведете меня до виселицы! Я к ней пальцем не притрагивался. Отцом Уильяма может быть любой из доброй сотни. Но я никогда ее этим не попрекал, не то что другие. Я хорошо к ней относился.

Я с отвращением покрутила головой.

– Нет, вы ее использовали! Она была такой уязвимой, вы знали, что она сделает все, что вы ей скажете, чтобы помочь своей семье. – Я вспомнила слова Эли про Родни. Не хотелось в это верить, но разве Лите и ее сыновьям не нужна была крыша над головой? Мне припомнился рассказ Эвери про ночные исчезновения его матери.

– Я вам говорил, – продолжил Гардинер, – что у Мэри Эллы Харт не все дома. Вы сами, что ли, этого не разглядели, всемогущий социальный работник? Разве вас не учат распознавать сумасшествие? Может быть, она чего-то и наплела Эли. Не знаю, у меня нет привычки подслушивать. Но зарубите себе на носу: если она болтала, будто я делал что-то такое, это были просто ее выдумки, плоды больного воображения.

Так я ничего не добилась бы. Разве можно было надеяться услышать правду? Признание? Но даже если бы он признался, что бы это дало? Ее было не воскресить. У меня стиснуло горло, но я крепилась, чтобы не разреветься у него на глазах.

– Учтите, я… – Я собиралась сказать, что завтра же все передам Шарлотте, но из-за комка в горле не смогла произнести больше ни слова и молча ушла. Я была рада, что сумела сдержать слезы и дала им волю только в машине.

Резко сорвавшись с места, подняв тучу пыли, я убежала, полная ненависти к человеку, которого еще недавно уважала. У Эли не было причин мне врать, как у Мэри Эллы – причин обманывать брата. Я не сомневалась, что услышала правду. Все детали головоломки теперь встали на свои места.

Или мне просто требовался соучастник, который разделил бы со мной мою вину?

44

Айви

– Все, Айви, можешь сесть. – Медсестра Энн отошла от кровати и сняла перчатки, в которых всегда меня осматривала. Я свела колени и стала садиться. На это у меня ушла целая минута – так вырос живот и так дрожали ноги. Пока она ковырялась, я тряслась от страха, что сейчас она возьмет и сделает мне ужасную операцию. Я пристально за ней следила. Если бы у нее в руках появился нож или еще что-то, чем можно было бы меня разрезать, я бы вскочила с кровати и выбежала из комнаты – только меня и видели!

Она вернула мне мое белье, и я поспешно оделась.

– Слушай внимательно, – начала она, пока я натягивала домашнее платье Нонни. Теперь на меня налезали только ее бесформенные обноски. – Твоя бабушка говорит, что у тебя пару раз случались небольшие припадки…

– Мало ли, что она болтает! Никаких припадков! Не знаю, о чем она.

На самом деле Нонни говорила, что один припадок у меня случился, пока я одевалась перед похоронами Мэри Эллы. Может быть, то же самое со мной произошло, когда Мэри Эллу сбила машина, хотя, по словам Гардинера, это был просто обморок.

– Во время припадков ты ведь теряешь сознание, верно?

– Нет! – Я спорила с медсестрой из страха перед последствиями признания, что у меня продолжаются припадки. – Никаких обмороков! Раньше, когда это случалось, я всегда знала. Странного ощущения, что я не знаю, где нахожусь, не бывало с самого детства.

– Небольшие припадки могут происходить незаметно для тебя самой, – продолжила она, как будто не слушала моих объяснений. – Похоже, это случается, когда ты напрягаешься. Поэтому веди себя осторожно, отдыхай, пока не родишь. По-моему, роды будут преждевременные.

– Почему вы так считаете?

– Я же щупала тебя внутри. – Она пошевелила пальцами, как будто продолжила меня щупать. – У тебя бывают кровотечения, схватки, боли в животе?

– Нет, все хорошо, – ответила я, хотя никогда еще не чувствовала себя так нехорошо. А как иначе? Все было не так. Уильяма забрали, сестру закопали. Генри Аллена я давно не видела и боялась, что уже никогда не увижу. Моча Нонни в пробирке этим утром окрасилась в оранжевый цвет, и медсестра предупредила ее, что, если она не начнет правильно питаться, придется делать уколы, – как будто от Нонни можно было ждать послушания и правильного питания! А миссис Форрестер? Я в ней души не чаяла, но она оказалась худшим человеком в моей жизни. Я не верила ее обещаниям, что она не позволит сделать мне операцию. И как можно было ей верить после всего того зла, которое она успела нам причинить?

Медсестре Энн я боялась заикаться об операции – вдруг она о ней забыла? Но мне нужно было знать правду.

– Миссис Форрестер отменила операцию? – спросила я ее.

– Сейчас ты не должна об этом беспокоиться. Ты поняла, как важен отдых? Не смей делать ничего такого, от чего у тебя сильно колотится сердце и учащается дыхание.

– Так что с операцией?

– Ох, Айви… – Она так вздохнула, как будто я ее утомила, и стала складывать инструменты в свой большой медицинский чемоданчик. Перекинув через плечо длинную черную косу, она сказала: – Не думай о двух вещах сразу! Сейчас твоя цель – произвести на свет здорового и сильного ребенка. Согласна?

– Вы не отвечаете на мой вопрос! – крикнула я.

– Я не разговаривала с миссис Форрестер уже несколько дней и не знаю ее планов.

– Я должна знать!

– Хорошо тебя понимаю. – Она улыбнулась. – Надеюсь сообщить тебе о ее планах в следующий раз.

Я проводила ее взглядом, потом легла навзничь и уставилась в потолок. Из гостиной доносились голоса медсестры и Нонни, я пыталась разобрать слова, но так ничего и не поняла.

Я откинула руку и погладила место на кровати, принадлежавшее раньше Мэри Элле и малышу Уильяму. Там ничего не было, одна пустота.

45

Джейн

В понедельник утром Роберт ждал у дверей такси, чтобы ехать в аэропорт. У его ног стояли два чемодана: один – с костюмами для медицинской конференции, другой – с повседневной одеждой для недели отдыха в Атланте, у родных. Я знала, что наша молодая семья дала сильную трещину, раз мне хотелось, чтобы он уехал, да и ему самому этого хотелось. Накануне вечером, лежа в постели, я подробно передала ему свой разговор с Эли и с Дэвисоном Гардинером. Он со вздохом повернулся ко мне.

– Знаешь, я мечтаю, как проведу две недели без твоей мании.

– Никакой мании! – возмутилась я.

– Еще какая! Ты вся в работе, хотя тебе не обязательно ею заниматься. Прости, но мне трудно тебе сопереживать.

Конечно, я торопилась на работу, но сначала хотела его проводить. Подойдя, я взяла его за руку и тихо спросила:

– Как ты думаешь, у нас все склеится?

Он взглянул на меня без улыбки и убрал с моей щеки прядь волос.

– Нет, если ты так и будешь ставить нужды других людей впереди нужд твоего мужа.

Я убрала его руку.

– Жаль, что ты так меня и не понял.

– Вот и такси. – Он взял оба чемодана. Я открыла ему дверь, и он, не взглянув на меня, стал спускаться по ступенькам.

Я мчалась на работу, вдавив педаль акселератора в пол. Мне нужно было обсудить с Шарлоттой отзыв заявки на операцию Айви и свои подозрения о Дэвисоне Гардинере. Но меня встретила закрытая дверь кабинета.

– У Шарлотты встреча с Энн Ланг, – объяснила Барбара со своего места.

– Отлично! – Я постучалась, приоткрыла дверь и просунула голову в щель. – Я здесь, – сказала я Шарлотте. – Простите за опоздание. Можно войти? Мне надо поговорить с вами об Айви Харт.

– Мы как раз ее и обсуждаем, – ответила Шарлотта. – Подожди минутку, я сейчас выйду.

Энн на меня даже не взглянула – она не спускала глаз с Шарлотты. Происходило что-то важное.

Я насторожилась.

– Раз у вас речь о ней, можно мне войти? У меня серьезные сомнения насчет…

– Подожди меня за дверью, Джейн, – сказала Шарлотта. Ее тон подсказал мне, что лучше не спорить, а попятиться в приемную.

– Тесновато тут у нас, – с улыбкой сказала мне Барбара и кивком указала на единственное кресло в приемной, кроме своего собственного, рядом со шкафом, где я нашла евгенические брошюры. – Присядьте.

Я села, открыла портфель и достала несколько дел клиентов, но волнение не позволило мне сосредоточиться. Шарлотта и Энн обсуждают мое дело у меня в кабинете и меня же туда не впускают! Это было унизительно и вообще неправильно.

Дверь открылась только спустя четверть часа. Выйдя, медсестра скупо махнула мне рукой и ушла без единого слова приветствия.

Я вошла в кабинет и затворила за собой дверь.

– Что происходит? – спросила я Шарлотту, перебиравшую бумаги в папке у себя на коленях. – Что здесь понадобилось Энн? Почему вы меня не впускали?

– Говоришь, тебя тревожит Айви Харт? – Она подняла голову.

– Надо отозвать заявку, – заявила я от двери.

Шарлотта покачала головой.

– Одобренную комиссией заявку невозможно отозвать, Джейн.

– Она отказывается, и, учитывая случившееся с ее сестрой, мы должны…

– Ей пятнадцать лет. У нее эпилепсия. Она беременна, хотя не соображала, что может забеременеть. Сколько, по-вашему, пройдет времени, прежде чем она снова понесет? Сама она такое решение принять не может. У нее есть опекунша – бабушка, ей и решать. Ей и комиссии. А не тебе и не этой пятнадцатилетней.

– Я ей обещала, что не позволю этому произойти.

Шарлотта нахмурилась.

– Ну и глупо. Она больше никогда не поверит социальному работнику.

– Поверит, если я смогу дать делу задний ход. К тому же есть еще одна история…

– Дэвисон Гардинер, – устало произнесла она, сильно меня удивив. – Ты сядешь?

Но я не желала садиться.

– Как вы узнали?

– Из его звонка сегодня утром. Он сказал, что ты предъявляешь ему обвинения и что ты смутьянка. С этим я склонна согласиться.

– Эли Джордан и Мэри Элла были очень близки. Я верю Эли.

– Что меня действительно заботит, если говорить о Мэри Элле, так это то, что ты проглядела ее клиническую депрессию, – сказала Шарлотта. – Хотя в этом я виню себя. У тебя было всего три дня на подготовку, при том что ты совершенно не годишься для такой работы.

– А Пола годится? – бросила я, зная, что должна держать себя в руках, но все-таки потеряв самообладание. – После работы секретарем Молодежной лиги?

Шарлотта остановила меня, подняв ладонь.

– Подожди, Джейн. Сначала я должна тебе сообщить, что мы с тобой расстаемся.

– Расстаетесь?.. Как это? Увольняете, что ли?

Она кивнула.

– Я обсудила это с Фредом, и он со мной полностью согласен.

– Потому что… За что? За то, что мне не все равно?

– Даже не знаю, с чего начать. Не могу сосчитать, сколько предписаний нашего учреждения ты соизволила нарушить. Надо было тебя выставить сразу после той поездки на пляж, но нам был необходим лишний человек, поэтому мы допустили оплошность – оставили тебя. – Она нахмурилась. – Тебе свойственна чрезмерная личная вовлеченность. Это плохо и для тебя, и для твоих подопечных. Ты теряешь объективность.

– К кому перейдут мои дела? – спросила я. С Гейл я еще могла бы договориться, вразумить ее насчет Айви.

– Хартами займется Пола, тебя же волнуют в первую очередь они?

– Только не она! Умоляю, отдайте Хартов и Джорданов Гейл!

– Об этом я и толкую! – Она ударила кулаком по подлокотнику. – Никаких любимчиков! Все мы, ясное дело, люди, но ради этих семей ты запустила другие, и…

– Кого? Кого я запустила? – С каждой минутой я распалялась все сильнее.

– Я стараюсь сохранить сдержанность, Джейн, – сказала Шарлотта, – но меня бесит, что ты проявила самоуправство и пристала к Дэвисону Гардинеру, не обсудив этого сначала со мной. Ты могла подвести нас под суд!

– Если кого-то и нужно судить, то его самого.

– Уверена, Пола разберется в твоих претензиях к нему. Если окажется, что они небезосновательны, то она воспользуется соответствующими рычагами.

Выходит, я и по этой части оплошала.

– Как насчет двухнедельного срока? – спросила я.

– Мы заплатим тебе за эти две недели.

Надо ли мне так ее понимать, что я должна уйти прямо сейчас? Уже сегодня? Я пересекла кабинет и опустилась в свое кресло.

– Но ведь должен же существовать хоть какой-то способ отозвать заявку, – сказала я скорее себе самой, чем ей.

– Сегодня утром Энн осмотрела Айви. По словам Виноны Харт, в последние дни у Айви бывали припадки. Кроме того, роды, по мнению Энн, будут преждевременными, поэтому она договаривается с больницей, чтобы ее положили туда уже сегодня. По-моему, это самое лучшее, самое надежное место, пусть готовится к родам там.

Боже мой! Если ее положат в больницу, то не выпустят до тех пор, пока она не родит. И выпишут уже прооперированную. У меня даже не будет возможности с ней поговорить. Я подвела бедняжку, подвела самым недопустимым образом!

– Материал для заявки собирала я, мне ее и отзывать.

– Дело начинала комплектовать я, на нем подпись Фреда. Самоубийство Мэри Эллы – лишний аргумент в пользу ненадежности этой семьи, хоть это-то тебе ясно? – Она наклонилась ко мне, заставляя меня смотреть ей в глаза. Я неохотно подчинилась. – Помнишь, я тебя учила, как в таких случаях принимается решение? Ты должна спросить себя, каковы будут шансы в жизни у ребенка, растущего в такой обстановке.

Я покачала головой.

– Мне не нужна власть принимать такие решения, – сказала я тихо.

– Поэтому я тебя ее и лишаю. – Она отвернулась к своему столу, и я поняла, что со мной она закончила.

Я молча переложила свои немногочисленные вещи из ящиков стола в портфель, встала и пошла к двери.

– Джейн! – окликнула она меня, когда я уже взялась за дверную ручку. Я оглянулась. – Ты очень хороший человек, Джейн. Но не очень хороший социальный работник.

46

Айви

– Сядь! – приказала мне Нонни, когда я взялась делать на ужин сэндвичи с помидорами, отобрала у меня нож и указала на табурет. С самого утра, с тех пор, как уехала медсестра Энн, она мне дышать не давала, все пугала новым припадком, если я хотя бы пальцем шевельну. Я ее слушалась и ходила по дому медленно и осторожно, потому что в больницу мне не хотелось. Мэри Элла туда угодила и вернулась распоротая и загубленная. Без миссис Форрестер операцию мне было не предотвратить.

– Я в порядке, – огрызнулась я, но села, как мне велела Нонни.

Она нарезала помидор крупно, как мы обе любили.

– Если она положит тебя в больницу, – сказала она, – я останусь совсем одна.

– Я не лягу, – ответила я.

– Она сказала, что придется, иначе роды могут начаться до срока. – Она достала из холодильника холодный кувшин. – Даже не знаю, как быть, Айви. Сегодня утром, когда моя моча стала оранжевой, я решила, что милостивый Господь о чем-то меня предупреждает.

– О чем?

Она покрыла хлеб толстым, как и кружочки помидора, слоем майонеза.

– Может, он наказывает меня за то, что я неправильно вас воспитывала? Или еще за что-то…

После того как не стало Мэри Эллы, Нонни сильно изменилась. Когда она становилась совсем потерянной, как сейчас, мне делалось страшно.

– Все будет хорошо, – сказала я. – А ты смотри, что ешь.

Годились ли ей сэндвичи с помидорами?

– Медсестра Энн знай перечисляет, что мне нельзя. Сказала бы, что можно! – Нонни положила сэндвичи на две тарелки и разрезала их пополам. – Устала я, Айви… – Она сунула мне тарелку. – Твой отец здорово меня отчитал бы, если бы увидел, как плохо я за вами следила. – Она уселась напротив меня со своим сэндвичем, и я увидела у нее на нижних ресницах слезы. Как же мне хотелось сделать хоть что-то, чтобы ее поддержать! – Мэри Элла… – Она покачала головой, глядя в никуда. – Мэри Элла…

Такой я еще Нонни не видела. Такой слабой, беззащитной. Я сразу поняла: это и есть настоящая Нонни. Все ее крики, все тумаки мигом забылись, и мне стало страшно оттого, что она утратила прежнюю живучесть. Мне был нужен рядом кто-то сильный.

– Ты не виновата, Нонни, – сказала я, хотя была скорее согласна с ее словами. Что проку тыкать ее носом в прежние ошибки? Их ведь теперь не исправишь.

Я жевала сэндвич, а Нонни сидела вытянув шею и что-то высматривала в окне. Потом встала и схватила свою клюку.

– Миссис Форрестер пожаловала, – сказала она, вытирая заплаканные глаза.

Только этого не хватало! С какими она вестями – добрыми или плохими? Я встала, открыла дверь и крикнула:

– Ну что, получилось? Отменили операцию?

Она поднялась по ступенькам запыхавшаяся, раскрасневшаяся. Мне хотелось броситься ей в объятия, и при этом я боролась с желанием накинуться на нее с кулаками. Я ни капельки ей не доверяла, но, кроме нее, мне не на кого было надеяться.

– Держались бы вы от нас подальше, – сказала ей Нонни. – Где вы, там горе.

– Айви!.. – Она с трудом перевела дух – видать, бежала от самой машины. – Поедем со мной. Сюда направляется медсестра Энн, она хочет отвезти тебя в больницу. Там тебя стерилизуют. Я не сумела отменить заявку, такой у них порядок…

– Вы же обещали!

– Знаю. Но меня уволили. Теперь у меня нет никаких полномочий. – Она посмотрела на Нонни. – Пожалуйста, отпустите ее со мной. Она не желает этой операции. Я добьюсь, чтобы операции не было, только вы должны мне обещать, что не скажете, что я ее забрала.

Нонни вытаращила глаза.

– Вот сумасшедшая!

Я не знала, как мне быть. Разве можно было ей довериться?

– А вдруг вы сами и отвезете меня на операцию? – предположила я.

Она с грустным видом покачала головой.

– Я позабочусь о твоей безопасности. Моего мужа сейчас нет в городе. Я знаю, тебе надо избегать резких движений. Твое дело – отдых. Ты сможешь отдохнуть несколько дней у меня дома, а я тем временем обращусь к знакомому адвокату. Уверена, он сможет тебе помочь.

Я посмотрела на Нонни. Та выглядела страшно утомленной, уставшей от всего, даже от самой жизни.

– Поезжай с ней, – разрешила она. – Я скажу, что ты сбежала.

От неожиданности я онемела.

– Я не могу оставить тебя здесь одну, – выдавила я. А как я расстанусь с Генри Алленом? Дома существовал хоть какой-то шанс с ним увидеться. Если я уеду к миссис Форрестер, то как он меня найдет, когда наберет денег на наш отъезд в Калифорнию?

– Ничего со мной не случится. – Нонни перевела взгляд на миссис Форрестер. – Когда ждать медсестру Энн?

– Сегодня днем.

Нонни достала из буфета бумажный пакет и дала мне.

– Сложи сюда свое барахло и езжай. Живо!

Я не могла поверить, что Нонни меня отпускает. Даже торопит уехать. Бросая в пакет свое бельишко, одно из ее старых платьев и транзисторный приемник, я гадала, не может ли вся троица – медсестра, миссис Форрестер и Нонни – быть заодно. Но нет, кому-то нужно было доверять. Я выбрала ту, что возила меня на пляж, ту, что сказала правду Мэри Элле, – небезразличную, спрашивавшую меня про моего отца.

В пути я почти все время молчала. Мы выехали на дорогу Дохлого Мула, и я догадалась, что она выбрала этот путь, чтобы не проезжать мимо дома Гардинеров. Не хотела, чтобы кто-то увидел ее машину.

Я привалилась к дверце. Если мы остановимся там, где мне почудится больница, я выскочу даже на ходу, и убегу. Куда бежать, я не знала, но это можно было бы сообразить потом. Главное – передать через Литу Генри Аллену, что я постараюсь побыстрее вернуться. Лишь бы утих шум.

Мы долго ехали молча, я все глаза проглядела, высматривая впереди больницу. Наконец миссис Форрестер посмотрела на меня.

– Ты в порядке? Нормально себя чувствуешь?

Я выпрямилась в кресле.

– Просто я вам не доверяю.

– Не осуждаю тебя за это. – Она улыбнулась (не сказать, чтобы мне). – Но тебе все же придется мне довериться. Прошу тебя, поверь: я на твоей стороне. Я считаю, что ты вправе сама решать, соглашаться ли на операцию стерилизации. Она могла бы стать для тебя правильным выбором из-за эпилепсии или… мало ли из-за чего. Но мне не нравится, когда тебя лишают права выбора.

– Как Мэри Эллу.

– С Мэри Эллой все было иначе, – возразила она.

Я пригляделась к ней. Она злилась, но как будто не на меня.

– Как это?

Она покачала головой.

– Слушай внимательно, очень тебя прошу. Мой муж действительно в отъезде, но дома горничная, поэтому…

– У вас есть горничная?

– Есть. – Мы остановились на светофоре, и она повернулась ко мне. – Посиди в машине, пока я буду с ней расплачиваться. Я дам ей отпуск на несколько дней. – Она прикусила губу, и я поняла, что она еще не успела все это обдумать. Потом она снова заговорила – скорее сама с собой: – Заплачу-ка я ей за несколько дней. – Она опять поехала. – Предоставлю оплаченный отпуск. Скажу, что в отсутствие Роберта я в ней не очень нуждаюсь. – Она бросила взгляд на меня. – А потом позвоню знакомому адвокату. Он обязательно тебе поможет. – Она усмехнулась. – Вернее, не тебе, а нам обеим, потому что я устрою себе кучу неприятностей. – Она взялась за щеку. – Даже не верится, что я это делаю!

– Что делаете?

Она тряхнула головой.

– Ничего. Для тебя сейчас самое важное – покой. Потому Энн и хотела положить тебя в больницу: она боится преждевременных родов. Поэтому когда мы приедем ко мне, изволь лечь и задрать ноги. Я буду тебе прислуживать.

– Прислуживать мне? – Либо она была еще более чокнутой, чем моя мать, либо говорила правду насчет своего дома и звонка адвокату. Так или иначе я решила, что могу больше не тревожиться из-за больницы.

– Да. – Она криво улыбнулась и положила свою холодную руку на мою. – Именно что прислуживать.

– Со мной такого еще не бывало, – сказала я. Все же она оказалась достойной моей любви.

47

Джейн

– Вы ЗДЕСЬ живете? – Когда мы подъехали к дому, Айви вытаращила глаза. Я попыталась увидеть свой дом ее глазами: огромный, сверкающий свежей желтой краской, белый ободок по всему фасаду, широкая терраса со свисающими папоротниками и с белыми креслами-качалками. Один мой гараж был просторнее всего ее дома.

– Да, – ответила я и добавила, словно это все объясняло: – Мой муж – врач.

Я заглушила двигатель.

– Посиди здесь, пока я буду разбираться с горничной, хорошо? Вас лучше не знакомить.

Она опасливо уставилась на дом.

– Вы вернетесь? Честно?

– Справлюсь за пять минут, – пообещала я, взяла сумочку и портфель и заторопилась к дому. Меня сверлила одна мысль: Господи, что это я затеваю?! Это что, похищение Айви? Я чувствовала себе девчонкой, устраивающей в отсутствие родителей бурную вечеринку. Но пути назад у меня уже не было, и я пересекла двор на ватных ногах. Много ли времени потребуется Энн, чтобы обнаружить исчезновение Айви? Долго ли Нонни будет запираться, прежде чем сказать правду? Выходило, что я не должна медлить со звонком Гэвину.

При звуке моих шагов Анджелина выглянула из кухни с прижатой к груди ладонью и округлившимися невинными глазами.

– Как вы меня напугали! Почему вы вернулись домой в разгар дня? Захворали?

– Нет-нет! – Я поставила на пол портфель. – Здорова, просто решила передохнуть. Это и вам позволит сделать перерыв. – Я положила сумочку на стол и достала из нее бумажник. – Я оплачу вам оставшиеся дни недели. Можете их прогулять.

– Как это «прогулять»?

– Вам не нужно будет работать остаток недели. Я буду дома, мистер Форрестер в отъезде, зачем вам работать? Глупо! – Я сунула ей деньги, вдвое больше, чем она получала за целую неделю, и получила в ответ полный подозрения взгляд.

– Что у вас на уме? – спросила она, проявив излишнюю смекалку.

– Понежусь в ванне, потом буду долго валяться в постели, – сказала я. – Мне уже не терпится начать, так что живо собирайте вещички и езжайте домой.

Я дала ей ее сумку, лежавшую на столике, и проводила до двери.

– Мой свитер! – вспомнила она, указывая на стенной шкаф.

– Забирайте! – Я надеялась, что мой голос звучит не слишком нетерпеливо.

– Когда мне вернуться? – спросила она, снимая с вешалки свитер. До меня дошло, что она испугалась, что я ее рассчитала.

– На следующей неделе. Я вам позвоню. Не волнуйтесь, эта работа остается за вами.

Она натянула свитер и наконец-то удалилась. Я подождала, пока она ушла достаточно далеко в направлении автобусной остановки и скрылась из виду, потом бросилась к машине и открыла заднюю дверцу – мы положили пакет с вещами Айви на заднее сиденье.

– Пошли! – скомандовала я, схватив пакет.

Она медленно вылезла. Здесь, не на ферме, а в чужой для нее обстановке, я увидела, какой огромный у нее живот, и не могла не поддержать ее за талию. Дома я ей палец о палец не дам ударить – мое решение было твердое.

Даже после нескольких ступенек, ведших на террасу, она тяжело дышала. Я не сводила с нее глаз, помня ее припадок в прибрежных дюнах, но сейчас он ей как будто не грозил. В холле она остановилась, удивленно озираясь.

– В жизни такого не видала! Дом больше, чем у Гардинеров, и такой пустой!

– Пустой?

– Нигде ничего. Как корова языком слизала!

Я вспомнила гардинеровский дом с кучей безделушек и ковриками повсюду, не говоря об оленьей голове на стене гостиной, и как будто поняла, что она имеет в виду. В сущности, я проводила в доме слишком мало времени, чтобы его загромоздить. Любой мелкий беспорядок, который мы успевали устроить, тут же устраняла Анджелина. Поэтому наш дом смахивал на музей.

– Давай покажу тебе где что и устрою тебя в гостевой комнате. Это наверху. – В моем плане обнаружился просчет. – Смотри, ступенек много, – сказала я, указывая на лестницу. – Поднимайся очень медленно. Медсестра Энн настаивала на покое. Лучше тебе оставаться наверху, я буду носить туда все, что тебе понадобится.

Айви продолжала озираться. Справа была гостиная с полосатыми голубыми обоями, слева столовая, где нам еще только предстояло принять коллег Роберта с женами. На стенах там до сих пор оставались розовые обои с капустными кочанами. Я вспомнила, как обещала Роберту в первую очередь поменять их. Мне стало стыдно: Роберт мечтал о счастливой совместной жизни в этом доме, и я знала, что из-за меня его мечты никак не сбываются. Я не годилась для той жизни, которой он хотел. Почему я не понимала этого до замужества?

– Как красиво! – сказала Айви, осторожно двигаясь по холлу. При виде отделанной сосновыми панелями комнаты для отдыха у нее загорелись глаза. – У вас есть телевизор?

– Ты никогда не видела телевизора?

– Видела, только невключенный.

– Вот и посмотри, а я позвоню адвокату. – Я подвела ее к креслу Роберта. Ноги она могла закинуть на диванчик. – Сядь, я принесу тебе пепси-колу. – Я вспомнила, что застала ее дома с сэндвичем в руках. – Ты, наверное, проголодалась. Хочешь сэндвич с сыром?

Она села и посмотрела на меня.

– Я и сама могу. Только я не голодна. Столько всего навалилось…

– Нет уж, сиди. – Я включила телевизор. Показывали «Луч света». – Пожалуйста, «мыльная опера». Знаешь, что это?

– Выдуманные истории про людей? Слыхала. – Она смотрела не на экран, а в окно.

– Правильно. Захочешь переключить канал – жми вот на эту кнопку. – Я постучала по телевизору, чтобы привлечь ее внимание. – Только тебе лучше не вставать. Я сейчас вернусь.

На кухне я схватилась за стойку, пытаясь унять волнение. Так меня упекут за решетку! «Пожалуйста, Нонни, держите язык за зубами!» Но даже если она проговорится, я располагала ее разрешением, и оно стало бы моей защитой. Потом я вспомнила, что Шарлотта выгнала меня с работы, а значит, все, что я сделала за последние два часа, нельзя будет оправдать…

Я нарезала трясущимися руками сыр, намазала хлеб маслом; никогда еще я не делала сырные сэндвичи с такой скоростью. Поставив тарелку на поднос и захватив бутылку пепси, я поспешила к Айви, которая, дожидаясь меня, грызла ноготь.

– Впервые смотрю телевизор – и мне неинтересно, – пожаловалась она. – Вы звонили адвокату?

– Сейчас позвоню.

– Он заставит меня лечь на операцию?

Я покачала головой.

– Никакого принуждения!

– Он ведь должен выполнять закон, раз он – слуга закона.

– Нет, он не… У адвокатов другие задачи. Не волнуйся, он будет нам помогать. – Я надеялась, что говорю ей правду.

Она сурово посмотрела на меня.

– Мне страшно. Вдруг здесь ловушка? Насчет помощи адвоката – это вы сейчас придумали?

Я села.

– Айви, я была с тобой откровенна и буду откровенна дальше, обещаю. Мэри Эллу стерилизовали до меня, и я сказала ей правду, верно? Это причинило ей боль, я ее жалела, но считала, что она должна знать правду, даже тяжелую. И тебе я все скажу как есть.

Она отвернулась к телевизору. Я видела, что она обдумывает мои слова.

– Вы забрали малыша Уильяма, – сказала она. – Ничего хуже этого для нее не могло быть.

– Знаю. Мне очень жаль, что это стало для нее таким ударом, но Уильям нуждался в защите.

– Этого я вам не прощу, – сказала она.

– И не надо, Айви. – Я встала. – Пора звонить.

На кухне я нашла в телефонной книге номер Гэвина, набрала его и села.

– «Паркер энд Хили», – сказала трубка женским голосом.

– Мне нужно поговорить с Гэвином Паркером. Скажите ему, пожалуйста, что звонит миссис Роберт Форрестер.

– Мистер Паркер взял недельный отпуск.

Я зажала ладонью рот, чтобы не вскрикнуть.

– Вы слушаете, мэм? Что ему передать, когда он вернется?

– Мне очень нужно с ним поговорить, – простонала я. – Это крайне срочно. Как с ним связаться?

– Боюсь, никак. Он за границей. Но мистер Хили на месте. Хотите поговорить с ним?

Осмелиться рассказать чужаку, что натворила? Нет, ни за что! Как довериться незнакомцу? Я и с Гэвином-то не была толком знакома. Он симпатичный, расположен ко мне. Я надеялась, что эти два обстоятельства спасут Айви.

– Мэм? – окликнула меня секретарша. – Вы меня слушаете?

Я замерла, готовая перезвонить – вдруг во второй раз мне дадут совсем другой ответ? То, что я услышала сейчас, казалось совершенно нереальным.

– А вы не можете позвонить мистеру Паркеру и сказать ему, что он нужен Джейн Форрестер? Уверена, он бы…

– Он в круизе с родителями и дочерью, мэм, – прозвучало в трубке. – До него не дозвониться. Но я уверена, что мистер Хили вполне мог бы вам…

– Нет, – ответила я. – Благодарю вас. Я перезвоню в понедельник.

Я встала, повесила трубку и уставилась на нее, словно она могла дать какой-то ответ. Завтра только вторник. Могу я продержать здесь Айви почти неделю? А ведь придется! Все равно я не допущу, чтобы Айви угодила в руки Полы.

– Проблемы?

Я оглянулась. Айви стояла с подносом в двери. Я забрала у нее поднос и поставила его у раковины.

– Сядь, милая. – Я показала рукой, куда садиться.

Она посмотрела на скамейку.

– Я не помещусь. С этим животом мне уже никуда не влезть.

Я поняла, что она права. С такими габаритами ей было не поместиться за кухонным столом.

– Вернемся в гостиную, – предложила я.

– На вас лица нет, – сказала она мне по пути. – Что он сказал?

– Его нет. Уплыл в круиз.

– На корабле?

– Вот именно. – Я усадила ее в кресло Роберта и включила телевизор. – Он вернется только в следующий понедельник. Нам с тобой необходим новый план.

Вид у нее был испуганный.

– Вы сами говорили, что если я вернусь домой, то за мной приедет медсестра Энн.

– Нет, тебе нельзя возвращаться, – сказала я. – Во-первых, медсестра Энн собирается положить тебя в больницу, а во-вторых, Пола – сотрудница, которая примет мои дела, – обязательно решит, что тебя надо стерилизовать.

– Что же мне делать?

– Во-первых, оставаться здесь. Это единственное, что нам пока под силу. Будешь ждать здесь моего разговора с мистером Паркером, адвокатом.

Она обняла свой живот.

– Мне так страшно… – прошептала она.

– Мне тоже, – сказала я. – Зато нас двое. Ты не одинока.

Пока я стелила постель в гостевой комнате, она смотрела телевизор. Покупок я на этой неделе не планировала, потому что Роберт уехал. Самой мне хватило бы миски хлопьев или банки супа, но теперь без готовки было не обойтись. К тому же я надумала купить какую-нибудь игру для нас двоих или пазл для Айви.

Я изучала содержимое холодильника и ломала голову, что сделать на ужин, как вдруг снаружи донесся хлопок автомобильной дверцы. Выглянув в окно кухни, я увидела во дворе свою мать с белым бумажным пакетом.

– Миссис Форрестер! – позвала меня Айви испуганным голосом – тоже, наверное, услышала хлопок дверцы.

– Все в порядке, Айви! – отозвалась я, торопясь к входной двери. – Это моя мать. Я ее не впущу. – Здравствуй, мама.

Я открыла дверь. Я знала, что она едет с работы домой. На шее у нее висели на цепочке очки для чтения, зеленое платье было помято.

– Я увидела в пекарне твой любимый хлеб и взяла для тебя. – Она протянула мне пакет.

– Спасибо, – сказала я.

– Не думала, что ты так рано вернешься с работы. Я собиралась оставить гостинец у двери. – Она смотрела через мое плечо, и я поняла, что она ждет приглашения.

Но мне было не до гостеприимства. Я вышла на террасу и захлопнула за собой дверь.

– До чего славный денек! У меня выдалось несколько свободных часов, которые я посвятила уборке. А тут такая погода! Присядешь? – Я указала на кресла-качалки. Не могла же я прогнать собственную мать!

По ее взгляду было ясно, что она удивлена моим поведением, но я, сделав вид, что не замечаю этого, уселась первой. Она опустилась в кресло рядом со мной.

– Где Анджелина? – спросила она. – И зачем тебе убираться, раз Роберт уехал?

– Он уехал совсем недавно, – ответила я, – а Анджелине я предоставила недельный отпуск. Без Роберта она мне не нужна.

– А давай ты всю эту неделю будешь ужинать у меня? – Эта мысль ее вдохновила. – Я стала бы готовить. Единственный день, когда мне придется задержаться на работе, – четверг. Это ведь лучше, чем обеим есть поодиночке!

Не будь у меня Айви, я бы охотно приняла приглашение. Маме было одиноко, мне грустно. Мы были нужны друг другу. Но я ничего не могла поделать. Я редко ее обманывала, даже в подростковом возрасте. Родители всегда выслушивали нас с Терезой без единого слова осуждения. Таким даже хотелось выложить всю правду. Но сегодня мне было не избежать лжи.

– Мама, – заговорила я, – пойми меня правильно, на этой неделе у меня слишком много дел. Уйма писем и прочего, при Роберте на это вечно не хватает времени.

– Гм… – Мать посмотрела на аллею, по которой катил мальчуган на трехколесном велосипеде. – А мне так осточертели одинокие вечера! С тех пор как не стало твоего отца, я забыла, что такое выкроить немного времени для самой себя. У меня его стало невпроворот.

Я погладила ее по руке. Мне была отвратительна моя собственная жестокость.

– Прости, мама. Давай все-таки проведем хотя бы один вечер вместе. – Один вечер Айви пришлось бы скоротать в одиночестве. Надо только подождать еще дня два-три, чтобы она привыкла и стала больше мне доверять. – Как тебе пятница?

– Поужинаем и сходим в кино! – загорелась она.

– Теперь нам будет что предвкушать, – подхватила я с улыбкой. Я так ее любила! Мне трудно было держать ее в неведении. С какой радостью я бы все ей выложила! Но мне не хватало смелости. До разговора с Гэвином я решила держать все при себе.

Мы поболтали о том, как прошел ее рабочий день, о вечеринке у ее соседей. Я испытала облегчение: обошлось без вопросов о моей работе и супружеской жизни. Потом я испугалась, что она попросится ко мне в туалет. Нервы были совершенно ни к черту!

– Что ж, – произнесла она, вставая, – поеду-ка я домой. Продолжай убираться. – Она чмокнула меня в щеку. – Поговорим заранее и решим, на какой фильм идти.

– Договорились, мама. Спасибо за хлеб.

Я проводила ее взглядом до машины и вернулась в дом. Айви сидела на диване и тряслась от страха.

– Вас так долго не было! – пожаловалась она. – Я испугалась, что вы совсем не вернетесь.

– Приезжала моя мама, – объяснила я. – Тебе волноваться не о чем.

Я подсела к ней на диван, чтобы вместе посмотреть «мыльную оперу», хотя знала, что не смогу сосредоточиться. Ведь мне приходилось беспокоиться сразу за двоих.

48

Айви

Вот я и увидела, как живут богачи. Я попала во дворец: кругом чистота, все сверкает, радует глаз; можно подумать, что здесь никто не живет. Ванная на втором этаже была полностью в моем распоряжении. Раньше я видела ванную только в школе, но с купальней миссис Форрестер она не шла ни в какое сравнение. Вчера вечером я принимала настоящую ванну, а не пыталась уместиться вместе со своим брюхом в нашей лохани; горячая вода текла из крана, как в школе, – не нужно было ничего качать.

Миссис Форрестер – она предложила мне называть ее Джейн, но мне показалось, что так нельзя, и я не смогла – насыпала в ванну какого-то порошка, и от него запузырилась вода. Она оставила меня одну, разрешив не торопиться. Но беда в том, что мне никак не удавалось расслабиться. Я боялась, что в ванную ворвется медсестра Энн или социальный работник Пола, чтобы меня забрать, и глядела в оба. Снаружи было тихо, и стоило послышаться звуку двигателя, как я подбегала к окну, стараясь, чтобы меня не заметили, и проверяла, не за мной ли едут. Накануне, когда к миссис Форрестер заглянула ее матушка, я уже решила, что мне крышка.

Спать я легла в особой комнате для гостей, насмотревшись телевизор. Показали передачу «Сумеречная зона» про привидения в пустыне, и я стала думать о Мэри Элле: вдруг она вернется к нам как привидение? Миссис Форрестер я ничего про это не сказала, потому что догадалась, что она в призраков не верит. Потом была смешная программа с человеком по прозвищу Красный Скелет, но нам было не до смеха. Я слишком много думала про Мэри Эллу, а миссис Форрестер, видать, изнервничалась из-за того, что мы с ней вытворяли. Это нагнало на меня еще больше страху.

Дверь в комнате, где я спала, запиралась на замок, но, по словам миссис Форрестер, ключа у нее не было, поэтому я не могла запереться. Ко мне вернулось прежнее недоверие. Не иметь ключа от двери в собственном доме? Уж не нарочно ли она оставляет дверь незапертой, чтобы среди ночи ворвались недруги и увезли меня? Спала я плохо и много плакала от мысли, что больше никогда не увижу Генри Аллена. Еще я плакала, представляя Нонни одну в доме. Когда я наконец уснула, мне приснилась Мэри Элла, ставшая привидением.

Наутро миссис Форрестер отправилась в магазин, наказав мне не отпирать дверей и не подходить к окнам. Я боялась ее возвращения. Дожидаясь ее, я придумала план. Если вместе с ней явится социальный работник Пола или медсестра Энн, то я выскочу через заднюю дверь и дам деру. Но она вернулась одна, притащив уйму еды. Никогда такого не видала! Я хотела помочь ей разобрать покупки, но она не позволила мне пальцем шевельнуть. Принесла из столовой стул и усадила меня на него, чтобы мы могли разговаривать, пока она трудится.

На ужин она наготовила лапши с тунцом, но я что-то занемогла. Я боялась, что меня вырвет, поэтому съела совсем чуть-чуть.

– Нервы, – определила она, и я решила, что так оно и есть.

После ужина мы играли в кабинете в карты. Усевшись в разных концах дивана, мы положили между нами подушку, на нее колоду. Когда-то Нонни учила нас с Мэри Эллой играть в рами, но теперь миссис Форрестер пришлось напомнить мне правила. Я проигрывала, потому что совсем не могла сосредоточиться.

Я пожаловалась, что тряслась от страха, пока она делала покупки, и она пообещала больше не отлучаться, не считая пятницы, когда она встретится с матушкой. Она объяснила, что этой встречи не избежать, иначе та обидится. Она была такой добросердечной, что я опять прониклась к ней доверием.

– Где ваш отец? – спросила я. Она много рассказывала о матери, а отца даже не упоминала.

– Он умер несколько лет назад.

– Несчастный случай, как с моим?

– Да. – Была ее очередь ходить, но она уставилась на карты у себя в руках невидящим взглядом. Потом подняла глаза на меня. – Я лишилась и отца, и сестры. Как ты.

Я не поверила своим ушам. Я-то думала, что она ведет беззаботную жизнь, особенно теперь, когда увидела ее дом. Мне казалось, что кто угодно, посмотрев на меня, поймет, как много я потеряла. Никогда бы не подумала, что у нее тоже случилось такое горе.

– Как это было? – спросила я.

Она положила карты на колени «рубашкой» вверх и навалилась на подлокотник.

– С тех пор прошло два года, – начала она. – Отец купил подержанный кабриолет… Знаешь, что это такое?

– Машина без крыши?

– Она самая. Было начало лета, я приехала домой из колледжа. Тереза, моя сестра, только что окончила школу. Мы поехали кататься – мы часто так делали по воскресеньям. Папа любил кататься, покупал по пути у фермеров свежую клубнику, кукурузу – в зависимости от сезона. А в тот раз ему еще хотелось обкатать новую машину. Мы поехали в вашу сторону, в графство Грейс. Знаешь плакат Ку-клукс-клана недалеко от вас?

– Знаю целых два, – сказала я.

– Тот, который ближе к вам. Только мы его проехали, прямо перед нами на дорогу выбежал олень…

– Нет! – Я вспомнила несчастье в школе: один парнишка погиб, когда олень врезался в ветровое стекло его машины. Ужас!

– Папа вильнул в сторону. Наверное, он сделал это слишком быстро, угодил колесами в придорожную канаву, и мы… Не знаю, что было сначала – дерево у нас на пути или кувырок. Машина очутилась в лесу вверх колесами, нас троих выкинуло наружу…

Она перевернула свои карты, но я знала, что она их не видит. Мне ли не знать это состояние!

– Мне повезло, – продолжила она. – Обошлось без единой царапины, только все тело несколько дней болело. Мама тоже избежала серьезных ранений, но тогда я этого не знала, ведь она лежала без чувств. Я думала, что погибли они оба: отец и мать. Тереза, моя сестра… она еще была жива, но из пореза на шее хлестала кровь. Когда у человека идет кровь, полагается зажать рану. Зная это, я сняла блузку и зажала рану у нее на шее. Но дело было в лесу, с дороги нас не было видно. Я не знала, зажимать ли ей дальше рану или бежать на дорогу и кого-нибудь останавливать… – Она махнула картами. – Это был… даже не знаю… самый ужасный момент в моей жизни. Я осталась с ней, продолжала зажимать рану у нее на шее и надеялась, что нас кто-нибудь заметит, но никто не появлялся, мать и отец лежали без движения. В конце концов я решила бежать на дорогу за помощью. Я оставила сестру и бросилась на дорогу, но машину пришлось ждать несколько минут. Это был пикап, за рулем сидела жена фермера. Она побежала со мной в лес, но мою сестру мы нашли уже бездыханной.

– Без…? Это как?

– Мертвой. Она истекла кровью. – Она рассматривала обивку дивана, водя руками по подушке. – Очень долго я обвиняла себя, думая, что сделала неправильный выбор, хотя все меня уговаривали, что мой поступок был единственным возможным. Я долго не могла в это поверить. И до сих пор я не вполне уверена…

Я кивнула.

– Тоже все время думаю, что могла бы схватить Мэри Эллу за руку и оттащить.

– Ничего бы не вышло, – сказала она. – Она застала тебя врасплох.

– Знаю, так оно и было, но я все равно чувствую себя виноватой.

Она криво улыбнулась мне, встала и открыла комод рядом с телевизором. Внутри была большая коробка. Она повозилась в ней и вернулась на диван с фотографией в руках.

– У нас с Терезой была разница в два года, как у вас с Мэри Эллой, только старшей была я. – Она дала мне фотографию. Сама она почти не изменилась, а ее сестра… Сестра была похожа на Мэри Эллу. Фотография была черно-белая, но все равно было понятно, что сестра была кудрявой блондинкой, как Мэри Элла.

Я взглянула на миссис Форрестер.

– Немного смахивает на Мэри Эллу.

– Знаю, – ответила она.

Я пригляделась к фотографии. На ней обе они, миссис Форрестер и ее сестра, улыбались. Счастливые! Счастливее, наверное, чем были когда-нибудь мы с Мэри Эллой.

– У нас с вами одинаковая боль внутри, – сказала я.

Она кивнула, и я вдруг поняла, что могу доверить ей все, даже свою жизнь.

Я думала выспаться, потому что наконец-то почувствовала себя в безопасности, но стоило мне лечь, как меня затошнило, потом еще и живот разболелся. Я немного подремала, но боль не позволяла надолго забыться. В конце концов я вылезла из постели, чтобы направиться в ванную, но стоило мне встать, как из меня полилась вода, как будто я обмочилась, хотя я знала, что этого не было. Я ужасно смутилась. Я намочила коврик и теперь должна была придумать, как привести его в порядок, пока миссис Форрестер не обнаружила, что я натворила. Я тихо прокралась в ванную, взяла там полотенце и хотела уже вернуться в спальню, но тут она вышла из своей комнаты, завязывая пояс на халате.

– Ты в порядке? – спросила она.

Живот так схватило, что я не могла стоять прямо.

– Живот болит, – говорю. – Вода из меня полилась, прямо вам на ковер. Простите. Честное слово, это не моча.

Она вытаращила глаза.

– О, нет! Ты рожаешь!

Но я помнила, как это было у Мэри Эллы.

– Нет, – говорю, – еще рано. Просто…

– Иди ляг. – Она обняла меня, чтобы помочь, но я от рези в животе не смогла и шагу сделать, застонала, в лицо бросился жар, голова сделалась горячая и потная. Миссис Форрестер обращалась ко мне, но я ее толком не слушала. Только боль и была у меня на уме. А потом боль прекратилась так же внезапно, как началась, и я выпрямилась.

– Прошло! Никогда со мной такого не бывало! – Мне не хотелось говорить, что причиной может быть ее лапша с тунцом, хотя подозревала именно это. Припоминала, правда, что и до ужина меня мутило.

– Хорошо, – сказала она. – Возвращайся в постель.

Она отвела меня обратно в спальню.

– Лужа где-то тут… – Я показала на ковер у кровати, но в темноте ничего не было видно.

– Не думай о ковре, – ответила она. – Если опять станет больно, скажи мне. Я побуду здесь. Обязательно скажи, хорошо?

Она села на кровать с другой стороны. Теперь она делила со мной постель, как раньше мы делили ее с Мэри Эллой, только я оказалась на непривычной стороне. Суждено ли мне снова оказаться в своей постели? Сможет ли адвокат сделать так, чтобы я вернулась домой и больше не боялась, что меня заберут и разрежут?

– Это первый приступ боли? – спросила миссис Форрестер.

– За всю жизнь?

– Нет, милая, сегодня.

– Меня мутило, живот болел. А потом эта ужасная боль! Не знаю, что со мной, что это за вода, откуда… дайте вытру!

– Наверное, воды отошли, – объяснила она. – Значит, близятся роды. Это воды отходят.

Было ясно, что она напугана: она разговаривала со мной спокойно, но сильно изменившимся голосом. Если даже она перепугалась, то что говорить обо мне!

– Что нам теперь делать? – спросила я.

Она не торопилась с ответом. Мои глаза привыкли к темноте, я видела, что она прижалась затылком к подголовнику и смотрит в потолок.

– Толком не знаю, – ответила она. – Пока подождем новых болей.

Ждать пришлось долго. Я то и дело засыпала и просыпалась. Проснувшись в очередной раз от того, что мой живот грозил вывернуться наизнанку, я не увидела в комнате миссис Форрестер. Я вцепилась в одеяло, чтобы не закричать, но боль оказалась сильнее меня.

– Джейн! – заорала я. – Помоги мне, Джейн!

49

Джейн

Дрожащей рукой я набрала номер моей матери. Было 4 часа утра. Последний час я провела с Айви, не перестававшей кричать и плакать, и не знала, кто из нас сильнее испуган. Я надеялась, что боли пройдут, но приступы только учащались, и я поняла, что мне остается одно – позвонить матери. Как объяснить, что я сделала? Но нет, тревоге за саму себя сейчас не было места. Совсем рядом Айви сходила с ума от боли. Я не думала, что это случится вот так – неожиданно и стремительно. Оставалось надеяться, что не происходит что-то ужасное. Я бы никогда себе не простила, если бы, увезя ее, причинила вред ей и ребенку.

– Алло… – Голос матери был глухой и встревоженный.

– Мама, я в порядке, – зачастила я, – но мне нужна твоя помощь. Прости, что…

– Что случилось? – Она мигом проснулась. Мне попадет за эту ночную побудку, но она обязательно мне поможет.

– Одна из моих подопечных… – начала я. – Это трудно объяснить, но она здесь. У меня дома. Она беременна, начались схватки. Я не знаю, что делать.

Мать молчала – собиралась с мыслями.

– Почему она у тебя? – спросила она наконец.

– Я ее привезла. Сегодня утром меня уволили. То есть вчера утром. Ну и…

– Тебя уволили?!

– Да. Это долгая история, сразу не объяснишь. Эта девушка… ей только пятнадцать лет, я не могу везти ее в больницу. Приедешь – я все объясню. Ей еще рано рожать, я думала, что успею получить помощь одного знакомого адвоката, но… – К моему удивлению, у меня сел голос. Действительность подвела меня, не пожелав следовать моему плану. Айви продолжала надрываться. – Я не знаю, что делать, мама!

– Вызови «Скорую».

– Я не могу отправить ее в больницу. Ты можешь приехать? Пожалуйста! Я все тебе объясню. Сейчас я слишком испугана.

Снова молчание. От волнения я чуть не раздавила телефонную трубку.

– Сейчас приеду, – сказала она, и я облегченно перевела дух. В одиночку я бы больше не выдержала.

– Спасибо, – сказала я, но она уже положила трубку.

Я вернулась в гостевую комнату с намоченным холодной водой полотенцем и прижала его ко лбу Айви. Теперь у нее не было времени перевести дух между схватками.

– Сейчас приедет моя мать, – сообщила я ей.

– Нет! Она же…

– Нам нужна помощь.

– Она заставит меня ехать в больницу!

Я покрутила головой.

– Я не позволю, – сказала я, хотя знала, что если мы с матерью не справимся, то останется только вызвать «Скорую». – Я сделаю так, чтобы…

– Тебя уволили! Ты ничего не можешь! Не хочу, чтобы приезжала твоя мать!

– Айви, тебе скоро рожать, сосредоточься на этом. Милая, она нам обязательно поможет, обещаю!

Она зажала себе уши.

– Замолчи, замолчи, замолчи!

Я так и сделала. Я вытирала ей лоб, позволяла ей сжимать мне руку при очередном приступе и помалкивала. Я напрягала слух: когда приедет мать? Я молилась, чтобы она не мешкала. Я почти ничего не знала про роды, не то что моя мать, произведшая на свет двоих детей: это что-то да значит!

Видимо, она подъехала в тот момент, когда Айви опять зашлась криком, потому что я ничего не услышала и вздрогнула, когда снизу донеслось ее приветствие.

– Мы здесь! – крикнула я. – Наверху, в гостевой комнате!

– Нет! – взмолилась Айви. – Мне страшно!

– Все будет хорошо, – сказала я, слыша шаги матери на лестнице.

Поднявшись, она застыла в двери, разглядывая нас. Вид у нее был бодрый, на то, что я разбудила ее среди ночи, указывали только отсутствие губной помады и непричесанные седеющие волосы. Но ее красоте можно было позавидовать даже сейчас.

– Это Айви, – сказала я ей. – Айви – это…

– Я ей не доверяю, – прошептала Айви так громко, что моя мать ее услышала. Она посмотрела на меня, потом опять на Айви.

– А зря, – сказала она, подходя к кровати. Она привезла большой чемоданчик первой помощи, всегда стоявший у нас в кладовке: в детстве мы с сестрой постоянно чем-то резались и набивали ссадины на коленках. Но какой толк был от него при родах?

Айви издала стон. Я знала, что через секунду-другую раздастся крик. Мать тронула меня за плечо.

– Мне надо с тобой поговорить, Джейн.

– Нет! – Айви схватила меня за руку. – Не оставляй меня!

Раньше я сидела на краю кровати, а теперь встала.

– Мне надо все ей объяснить, – сказала я. – Я буду тут, за дверью. Через две минуты я вернусь, обещаю. – Мне пришлось отдирать ее руку от своей, хотя она была слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Мы с матерью вышли, и я прикрыла дверь.

– Надо немедленно вызвать «Скорую», – сказала она твердо и пошла в сторону моей спальни, где был телефон. Я была вынуждена ее остановить.

– Нет! Нельзя!

Она остановилась и вопросительно посмотрела на меня.

– В чем дело, Джейн? Какая связь между этим и твоим увольнением? И почему тебя уволили? Почему ты не отправила ее в больницу? Не может же она рожать прямо здесь!

– После родов они собираются ее стерилизовать, а она не хочет, поэтому я привезла ее сюда. Один знакомый адвокат, возможно, помог бы нам, но он в отъезде. Я не думала, что роды начнутся так быстро.

Мать долго на меня смотрела.

– Какая еще стерилизация? – спросила она, помедлив. – В пятнадцать лет? Глупость какая!

– Еще как стерилизуют! В этом нет ни малейших сомнений. Так они поступили с ее сестрой в пятнадцать лет, и это не единственный известный мне случай. Умоляю, мама, помоги! Ты рожала, поэтому должна…

– Я рожала тебя и Терезу с обезболиванием, в полусне, – сказала она. – Засыпала, а просыпалась уже матерью. Я разбираюсь в родах не лучше тебя.

– Мама! – взмолилась я. – Прошу тебя! Мы должны попытаться!

– Это безумие, Джейн.

– Я обещала ей, что не позволю причинить ей зло. – Из-за двери доносился плач Айви. – Она так напугана!

Мать посмотрела на дверь гостевой комнаты, как будто могла разглядеть сквозь нее Айви. Я поняла, что она готова уступить.

– Что ж… – Она вздохнула. – Вроде бы всегда первым делом кипятят воду… Приступай, а я пока познакомлюсь с ней. У Роберта есть медицинские книги?

– Есть, в кабинете. Пойду посмотрю! – Я обняла ее и бросилась к лестнице. – Спасибо! – крикнула я на бегу.

– Нам потребуются ножницы и острый нож, чтобы обрезать пуповину, – напомнила она мне вслед. – Сунь то и другое в кипящую воду. Еще нам нужны полотенца. Здесь в ванной есть пластиковая занавеска?

– Есть! – отозвалась я через плечо.

– Я подстелю ее под нее.

– Хорошо. – Я оглянулась. – Спасибо, мама, – повторила я.

Она покачала головой.

– Я такая же дура, как ты.

Я метнулась вниз с отчаянно колотящимся сердцем. Что, если Айви умрет, потому что не попадет в больницу? Что, если на моей совести окажется еще одна смерть? Я не смела об этом думать.

В кухне я схватила с полки кастрюлю и сразу уронила ее на пол – так дрожали руки. Подняв кастрюлю, я стала наливать в нее воду, мысленно поражаясь способности матери ясно мыслить даже в такой момент. Как хорошо, что она здесь!

Поставив воду на огонь, я побежала в кабинет и стала перебирать медицинские книги Роберта. Среди них, на мое счастье, оказалась одна по акушерству. Я унесла ее в кухню и стала листать, продираясь сквозь специальную терминологию. Книга, казалось, вознамерилась совсем меня запугать. Нам предстояло перевязать пуповину, поэтому я запаслась в дополнение к кипятку и ножу кухонным шпагатом. Требовался шприц; пока грелась вода, я рылась в медицинском чемоданчике Роберта, стоявшем в стенном шкафу в холле. Там нашлось два шприца, и один из них, маленький синий, я забрала на кухню. Истошные вопли Айви наверху доносились до кухни как нескончаемый вопль, и я боялась, что что-то пошло не так. Я знала, что роды бывают мучительными и длительными, но не до такой же степени! В больнице ее усыпили бы, и мне было стыдно, что я лишила ее спасения и обрекла на мучения.

Я не знала, как долго кипятить нож и шпагат. Я бы отвела на это несколько часов – так страшно мне было подниматься наверх. Я не вынимала то и другое из кастрюли с кипятком четверть часа, потом подцепила щипцами и бросила в миску – слишком поздно до меня дошло, что миска-то не стерилизована! Все это я понесла наверх.

Айви, багровая и потная, ждала меня. Она стонала и обливалась слезами, мое возвращение она едва заметила, настолько была сосредоточена на том, что творилось с ее телом. Мать, сидевшая в ногах кровати, задрала ее ночную рубашку до пояса, широко развела ей колени и требовала тужиться. Подняв на меня глаза, мать тихо сказала:

– Уже видна головка плода. – В ее голосе слышалась тревога, близкая к панике. – То появится, то снова исчезнет.

Я дала ей миску, боясь смотреть на то, что творилось у Айви между ног. Я всегда была брезгливой – матери ли было этого не знать!

– Может, я найду про это в книге. – Я стала открывать книгу трясущимися пальцами.

– Нет времени, – сказала мать, кивая на кровать. – Помогай ей тужиться, Джейн. Подбадривай ее!

Я положила книгу на комод и села в изголовье кровати, на самый край. Айви приподнимала голову и плечи, пытаясь усилить толчки. Я взяла ее за плечи, желая помочь.

– Не трожь меня! – крикнула она, и я отдернула руки. Она уставилась в потолок. По ее лбу сбегали струйки пота. – Помогите! – вырвалось у нее. – Кто-нибудь, помогите мне!

Я догадалась, что от отчаяния она не отдает себе отчета в своих словах, поэтому опять взяла ее за плечи, и в этот раз она не сопротивлялась.

– Молодец, Айви, – сказала я, касаясь щекой ее потной макушки. Она издавала дикие, первобытные звуки: они рождались в той потайной части ее естества, о существовании которой я раньше не подозревала.

– Опять вижу головку, – сказала моя мать. – Давай, Айви!

Как Айви ни тужилась, я видела, что ей не хватает сил. Я взглянула на мать, и она чуть заметно покачала головой.

– Исчезла, – сказала она и одними губами произнесла: – «Скорая».

И тут Айви, словно услышав это слово, сделала неожиданный могучий толчок.

– Да! – возбужденно крикнула моя мать. – Вот так! Жми, Айви!

Я приподнимала Айви, а она повторяла свои титанические толчки. Через несколько минут я сама взмокла и обессилела. Степень ее изнеможения невозможно было даже вообразить. Но ее усилия не проходили зря.

– Головка ребенка выходит! – сообщила мать. – Думаю, теперь пойдет… Голова уже снаружи.

Айви исторгла длинный вопль – наполовину крик, наполовину стон, – и ее ребенок вывалился, почти вылетел моей матери в руки.

– Боже! – ахнула я со смесью ужаса и облегчения.

– Девочка, – сказала моя мать.

Айви откинулась на подушки, трясясь всем телом и всхлипывая. Моя мать вытирала полотенцем кровь с маленького тельца пугающего синюшного оттенка. Боже! Мы еще не вышли из лесу. Я видела, как губы моей матери беззвучно шепчут молитву. Потянувшись к шприцу, она приставила его к носику младенца. Я могла только наблюдать за этим, затаив дыхание.

– Где она? – Айви попыталась приподнять голову, чтобы увидеть дочь, но усталость лишила ее сил, а я не стала ей помогать, боясь, что она увидит безжизненное тельце.

И тут ребенок издал резкий крик. Моя мать ахнула, потом мы с ней переглянулись и дружно перевели дух. Я видела, что кожа девочки утрачивает синюшный оттенок, она уже елозила одной ручонкой по полотенцу. От зрелища ее безупречных крохотных пальчиков у меня ком встал в горле.

Я наклонилась к Айви и прошептала:

– С ней все хорошо. Она красавица!

Моя мать, не обрезая пуповины, завернула младенца в свежее полотенце и дала Айви его подержать. Айви колотило, и я помогала ей держать маленький сверток. Глазенки девочки были открыты, бледные бровки приподняты, губки очерчены четко, как у фарфоровой куклы.

– Я тебя люблю, – сказала ей Айви. – Как я тебя люблю!

Я покосилась на свою мать, вытиравшую другим полотенцем слезы. Я улыбнулась ей, переполненная благодарностью и восхищением. Бесконечная ночь кончалась, небо снаружи стало окрашиваться в розовый цвет восхода. Я знала, что все мы, находящиеся в этой комнате, изменились навсегда.

50

Айви

– Твоей маленькой прелести исполнилось пять часов, поздравляю, – сказала Джейн, отдавая мне ребенка. – Взяла?

– Ага. – Я прижала ребенка к себе. Он был завернут в полотенце и ничего не весил. От усталости у меня кружилась голова, но спать мне больше не хотелось. Все утро, едва родив, я то и дело проваливалась в сон. Теперь у меня было одно желание – упиваться ее видом. Она была крохотная, морщинистая, лысенькая, почти не открывала глазенки, но я сходила с ума от любви к ней. Моя Мэри! С того момента, как мать Джейн сказала, что у меня девочка, я знала, как ее назову. Это будет памятью о моей сестре, но не полным его повторением, чтобы оно не очень напоминало людям о приговоре, который себе вынесла моя сестра.

Я осыпала головку Мэри поцелуями, потом посмотрела на Джейн.

– Какая славная у тебя мама!

– Да, она замечательная! – Джейн присела ко мне на кровать.

– Она назвала меня храброй. – Я засмеялась – тихонько, чтобы не разбудить Мэри. – Наверное, ты ни разу не слышала, чтобы храбрецы орали ночь напролет.

– Мама говорит, что когда она рожала меня, ей дали какое-то снадобье, от которого она все роды проспала, – сказала Джейн. – Значит, ты по-настоящему храбрая, раз обошлась безо всякого обезболивающего.

Мэри Элла рассказывала, что не помнит, как рожала малыша Уильяма – ей тоже, наверное, дали что-то в этом роде. Жаль, что мне не досталось того же, хотя чего теперь было жалеть? Все кончилось, я держала на руках свою малютку, избежав операции. Мать Джейн вымыла мою девочку и спросила, чего мне больше хочется – приложить ее к груди или кормить из бутылочки. У малыша Уильяма были проблемы с бутылочкой – он неправильно сосал, и, помнится, медсестра Энн говорила, что к грудному кормлению он бы ни за что не привык. Кроме того, я не знала никого, кто кормил бы ребенка грудью, поэтому попросила бутылочку. Мать Джейн отправилась за пеленками, смесями и бутылками, а Мэри красовалась в пеленке, вырезанной Джейн из полотенца.

– Из тебя получится отличная мама, – сказала мне Джейн.

Я посмотрела на бледные реснички Мэри, трепетавшие у нее на щеке. Будет ли она похожа на Генри Аллена? Мне хотелось, чтобы он ее увидел.

– Больше всего на свете мне хочется стать хорошей матерью, – сказала я. – А еще мне хочется, чтобы у моей малютки был отец. – Я чуть не разревелась от этих своих слов.

– Не думай сейчас об этом. – Джейн потрепала меня по руке. – Думай о Мэри, о том, какой она вырастет красавицей и умницей. О ее папаше мы еще успеем побеспокоиться. – Она встала с кровати. – Ты немного пришла в себя?

– Да, – ответила я, – нам хорошо.

Она ушла вниз, а я, любуясь Мэри, принялась размышлять о ее будущем. Я не могла избавиться от мысли, что оно будет неважным. Как защитить ее от невзгод? Посещали ли такие мысли мою мать, когда она смотрела на меня новорожденную? Думала ли она о том, что не допустит, чтобы со мной случилась беда? Оставалось только надеяться, что у меня самой это получится лучше, чем у нее.

51

Джейн

В два часа дня я приготовила своей выдохшейся матери поздний ланч и села напротив нее, наблюдая, как она молча уминает яичницу с беконом. Веки у нее набрякли, жевала она медленно. Утром она позвонила в библиотеку и сказала, что плохо себя чувствует и не придет, и я была признательна ей за это. Мне было совестно, что я вовлекла ее во все это, но обойтись без нее я бы не смогла. Одно дело – уход только за Айви и совсем другое – уход за ней и ее новорожденным младенцем!

– Тебе бы поспать, – обратилась я к матери. – Ложись на мое место.

– Хорошо, – ответила она, допивая кофе, – только сначала нам надо поговорить.

– Согласна. – Я была обязана дать ей объяснение, и не одно. Пока что я успела снабдить ее только отрывочными сведениями.

– Главное, ты похитила эту девушку?

– Ее бабка разрешила ей уехать со мной. Но, если честно, она дала это разрешение под принуждением.

– К тому моменту, когда ты ее забрала, тебя уже уволили? – Я кивнула. – За что?

Я потянулась к ее пачке «Салема» на столе.

– Можно?

Она кивнула. Я закурила, сделала глубокую затяжку и обожгла горло ментолом, как льдом.

– Я нарушала правила, – стала объяснять я. – Принимала дела клиентов слишком близко к сердцу. Так мне говорили. – Я рассказала о заявке на стерилизацию и о своих попытках ее отозвать. – Они делают это с девушками и женщинами, которые недостаточно умны, недостаточно здоровы, недостаточно богаты, даже недостаточно белые, чтобы сопротивляться. Утверждают, что поступают так только с умственно отсталыми, душевнобольными и эпилептиками. У Айви эпилепсия, но…

– Эпилепсия?

– Да, но припадки – большая редкость. Пока она рожала, я и думать забыла про ее эпилепсию, а теперь рада, что из-за этого не возникло проблем. Припадки случались у нее в детстве, хотя один, несильный, произошел у меня на глазах.

– По-моему, это еще не причина ее стерилизовать, – сказала мать. – Она хорошо все перенесла. И вообще она славная девочка.

– Так и есть. Но она бедная, очень бедная, и у ее детей может не быть шанса пробиться в жизни. И все-таки нельзя лишать ее права самой решать, хочет ли она продолжать рожать детей.

– Тебя уволили за то, что ты ее защищала?

– Да, за то, что защищала. – Я затянулась и выпустила дым в сторону. – И делала еще некоторые вещи, которые им не нравились. Однажды я повезла Айви и ее сестру на пляж. Я не знала, что правила этого не допускают.

Мать не смогла скрыть улыбку.

– Ты никогда не стремилась следовать правилам, – сказала она. – Даже в раннем детстве рвалась поступать по-своему. Раскрашивала картинки не по трафарету и утверждала, что так красивее.

– Роберт называет это упрямством.

– Значит, ты упрямая. – Она отодвинула недоеденную тарелку и прикурила от моей сигареты. – Думаешь, у тебя в управлении не поймут, что это ты увезла Айви?

– Это зависит от того, что им ответит ее бабка. Мне она пообещала сказать им, что Айви сбежала.

– Какой у тебя план? Ты что-то говорила об адвокате…

Я рассказала ей про Гэвина и про свою надежду на его помощь.

– Надо же было так случиться, чтобы он именно сейчас уплыл в круиз! Он вернется только в понедельник. – Я затушила сигарету. – Плакал весь мой план!

– Ах, Джейн… – Она покачала головой. – Мне не верится, что ты так поступила. Ты ведь могла навлечь на себя большие неприятности!

– Знаю, мама. Но моим долгом было ее спасти.

Она изучала тлеющий кончик своей сигареты.

– Милая, – медленно проговорила она, – после аварии ты сделала то, что считала нужным, оставив Терезу и бросившись за помощью. Надеюсь, ты ни разу в этом не усомнилась.

У меня вспыхнули щеки, я не могла смотреть ей в глаза.

– Усомнилась, и не раз. – Я провела пальцем по краю пепельницы.

– Наверное, я поступила бы, как ты. Мне ни разу не пришло в голову тебя осудить. Ты ведь это знаешь, да?

– Нет, ты бы осталась с ней.

– Все равно она бы умерла. Ее ничто не спасло бы.

– Айви тоже потеряла сестру. – Я подняла глаза на мать. – Всего две недели назад.

– Нет!..

– Управление обмануло сестру Айви: ее стерилизовали без ее ведома. Я решила, что это было жестоко, и открыла ей правду. А потом мне пришлось отнять у нее сынишку: она проявила халатность, и он наелся бабкиного лекарства. – У меня потекли слезы. – После этого она покончила с собой

– О, Джейн! – Мать затушила сигарету, подвинулась ко мне и обняла.

– У меня чувство, что это тоже произошло по моей вине, – сказала я.

– Ты делала свою работу.

– Мне следовало учесть глубину ее отчаяния и помочь ей.

Она дала мне поплакать, качая меня, как маленькую. Потом взяла салфетку и вытерла мне щеки.

– Ты взялась за эту социальную работу со всей душой. Но что поделать, если она тебе не подходит? Или ты для нее?

– Я думала, что приношу пользу, а потом все рухнуло.

– Есть другие виды деятельности. Другие полезные дела.

– И другие Айви, – подхватила я. – Теперь, зная об их существовании, я не могу о них забыть.

– А твой брак все это выдержит?

Я покачала головой.

– Вот что значит не соблюдать трафарет, – сказала мать. – Решай сама, стоит ли оно того.

Она поднялась наверх, чтобы попрощаться с Айви, потом вернулась на кухню и еще раз меня обняла.

– Завтра у меня выходной, – сказала она. – Утром я вернусь.

– Как я справлюсь без тебя? Я ничего не смыслю в уходе за младенцами.

– Я живу в пяти минутах езды, – напомнила она.

– Ты ведь никому ничего не скажешь? – Я заломила руки. – Знаю, я ставлю тебя в ужасное положение. Адвокату Гэвину я скажу, что сама приняла новорожденного. О тебе я не упомяну…

– Лучше не лги. – Она потрепала меня по руке. – Если адвокат сможет вытащить из болота тебя, значит, он и мне поможет.

52

Айви

Наступило утро понедельника – дня предполагаемого возвращения адвоката. Нервы у меня были на пределе, я не могла дождаться, когда Джейн с ним переговорит. Ночью мне приснилось, что он не вернулся, и я проснулась в холодном поту. После рождения Мэри мне никак не удавалось выспаться, уж больно она была голодная. До вчерашнего дня Джейн приходилось вставать всякий раз, когда Мэри требовалась бутылочка, она не пускала меня вниз, подогревать смесь. Но вчера мать Джейн сказала, что мне пора встать и начать двигаться, поэтому теперь это стало моей обязанностью. Пока что все шло хорошо, разве что меня все время клонило в сон.

Мэри насытилась, я поставила бутылочку на стол и подняла ее на плечо, чтобы она срыгнула. На лестнице послышались шаги Джейн, потом она появилась в двери с подносом: принесла мне завтрак. Я попросила перестать меня обслуживать, она ответила, что все, это последний раз. Когда-нибудь я отблагодарю ее за все, что она для меня сделала.

– Милая, – обратилась она ко мне, – ты готова положить Мэри в корзинку и поесть?

Мы постелили на дно корзинки для белья мягкое одеяльце, и Мэри очень там понравилось, хотя ее донимали колики. Мать Джейн говорила, что причина ее беспокойства в этом, и советовала вызывать у нее отрыжку. По ее словам, у Джейн в младенчестве тоже бывали колики.

– Она еще срыгивает, – сказала я.

– Дай ее мне, а сама поешь.

Джейн поставила поднос мне на колени и взяла у меня Мэри. Она обожала держать ее на руках. Малютка наморщила личико, словно изготовилась к крику, но на плече у Джейн успокоилась. Джейн подсела ко мне, гладя Мэри по спинке. На самом деле Джейн была старше меня всего на семь лет. Раньше я думала, что разница между нами гораздо больше, она казалась мне совсем взрослой, но здесь, у нее дома, мы превратились почти что в подружек-одногодок. В последние два дня мы не раз сидели вот так, рядышком, опершись о подголовник, и болтали о чем придется. Чаще всего о том, что она скажет адвокату. Она очень волновалась из-за предстоявшего разговора.

Я стала есть. Она принесла мне омлет, овсянку, сосиски, миску фруктового салата. Она раз за разом приносила мне больше еды, чем я могла съесть.

– Милая малышка, – шептала она на ушко Мэри, поглаживая ее по спинке.

– Твоя мама советует не бояться нажимать. – Я вилкой разломила сосиску пополам. – Это помогает от колик.

Джейн послушалась.

– Мама согласна со мной, что ты будешь хорошей матерью, – сказала она.

– Так и сказала? – Я была рада это слышать: мне ужасно нравилась мама Джейн.

– Так и сказала. Еще она говорит, что у тебя природное понимание того, как надо обращаться с ребенком. Она называет это «естественной уверенностью».

До чего же хорошо это прозвучало: «естественная уверенность»!

– Я сразу это в тебе заметила, – продолжила Джейн. – У вас в доме ты была главной. Ты старалась за всеми присматривать.

– Не больно-то получилось, – сказала я, думая о малыше Уильяме и о сестре.

– Слишком велика была нагрузка.

Мэри издавала на плече у Джейн радостные звуки. Я дотронулась до ее щечки. Она больше не была морщинистой: кожа стала на ощупь гладкой, как масло. А на головке по-прежнему ни единой волосинки!

– Я все думаю про свою мать, – проговорила я. – Любила она меня так, как я люблю Мэри? Жаль, что я ее почти не помню. Вот бы ее повидать!

Джейн долго не отвечала.

– По-моему, напрасно ты ее не навещаешь, – сказала она наконец.

– Она жива?

– Насколько я знаю, да.

– Ей тоже сделали эту операцию?

Джейн кивнула.

– Так поступают с большинством пациентов психиатрической лечебницы.

– Зачем? – удивилась я. – От кого родится ребенок, когда живешь взаперти?

Джейн тяжело вздохнула.

– Трудно сказать… – Я видела, что ей не хочется это обсуждать.

– Они пытаются нас зачеркнуть! – выпалила я. – Зачеркнуть и стереть всю нашу семью. Как будто нас не было на свете. – Я стала вспоминать милого малыша Уильяма – где он теперь? Может, и ему делают операцию: Джейн сама говорила, что иногда так поступают даже с мальчиками. От этих мыслей у меня на глазах выступили слезы. – Если бы ты меня не забрала, мне бы уже сделали операцию? – Аппетит у меня пропал, я положила вилку.

– Думаю, уже сделали бы.

Я была готова заорать, так это меня бесило. Меня бы уже вскрыли и лишили возможности иметь семью. За что я так любила миссис Веркмен? Если бы Джейн ее не сменила, лежать бы мне вскрытой на столе и слушать враки про удаление аппендикса!

– Спасибо тебе за все, что ты сделала! – сказала я Джейн.

Она встала, поцеловала Мэри в лобик и уложила ее в корзинку. Мэри крикнула и тут же затихла. Джейн посмотрела на меня.

– Мы еще не вышли из опасной чащи, – сказала она, проверив время. – Не знаю, что мне ответит Гэвин. Уверена, он не откажется помочь, но мы нарушили закон, хотя считаем, что поступили правильно. Не знаю, что будет дальше.

– Закон не может разрешать вскрывать девушек без их разрешения, – сказала я.

Джейн улыбнулась.

– Здесь я с тобой согласна. – Она покосилась на еду, к которой я едва прикоснулась. – Не буду пока забирать у тебя поднос.

Я была не голодна, но знала, что должна есть ради Мэри.

– Не забирай.

– После завтрака я помогу тебе спуститься с Мэри вниз. Поиграем в карты, посмотрим телевизор, – предложила она.

– Хорошо. – Казалось, прошли месяцы с тех пор, как мы смотрели передачи по ее телевизору. Сколько событий произошло с тех пор! Изменилась вся моя жизнь. Я стала матерью. Телевизор был здесь совершенно ни при чем.

– Ты скоро позвонишь адвокату?

Она опять посмотрела на часы.

– Сейчас половина девятого. Я позвоню в девять. Думаю, к тому времени он успеет добраться до места.

Джейн спустилась вниз. Я клевала завтрак, когда услышала, как хлопнула автомобильная дверца. Прислушавшись, я перестала жевать. Мать Джейн уже заезжала к нам по пути на работу, значит, это была не она. Я испугалась, что это муж Джейн, вернувшийся раньше времени из Атланты. Она мало о нем рассказывала, но я была уверена, что он будет недоволен, если застанет в своем доме чужую девушку с младенцем. Хлопнули еще две дверцы. Чуть не перевернув поднос, я соскочила с кровати и подбежала к окну.

Полицейские машины! Одна на подъездной дорожке, другая перед самым домом. К дому подходили двое полицейских и женщина. Я взяла Мэри из корзинки, схватила с подноса вилку и стала озираться, соображая, где бы спрятаться. В стенном шкафу – другого выбора у меня не было.

Там было темно, свет проникал только в скважину для ключа. В шкафу висела кое-какая одежда, но, к счастью, ее было немного, а на полу не было вообще ничего. Я аккуратно села, стараясь не разбудить Мэри. Она вела себя прекрасно: мирно спала у меня на локте. Я стала слегка ее покачивать. Вилку я зажала в кулаке зубьями вперед: пусть полицейский только сунется – сразу получит вилкой в глаз или в колено. Я просто так не сдамся! Правда, у меня теплилась слабая надежда, что Джейн сумеет так с ними поговорить, чтобы они убрались. Кто эта женщина с ними? Может, они приехали не за мной? Но нет, полицейские просто так не заявятся. Наверняка они по мою душу!

Я спохватилась, что не закрыла дверь в спальню. Вот дура! Зазвенел звонок, послышался стук в дверь – Джейн не торопилась открывать. Вдруг так и не откроет, поняв, что это полиция? Потом я услышала голоса, поняла, что они уже в доме, и заплакала. Меня схватят и разрежут! А когда Мэри вырастет, они и с ней сделают то же самое. Нас сотрут! Правда, пока что мы с Мэри были живы, мы были вместе. Я крепко зажала вилку в кулаке и нацарапала на стене: «Здесь были Айви и Мэри». Царапины получились глубокие, стереть эту надпись никому не удастся. Никому и никогда.

53

Джейн

До девяти утра оставалась всего минута, и я уже приготовилась набрать номер Гэвина, когда раздался звонок в дверь. Меня охватил страх: не обязательно было смотреть, чтобы догадаться, кто пожаловал. Я стала лихорадочно крутить диск, но уже на четвертой цифре в дверь забарабанили. Я бросила трубку и вышла в коридор. В боковое окошко была видна синяя форма.

Я отперла дверь и изобразила изумление при виде двух полицейских и Полы у меня на пороге.

– Пола! – ахнула я. – Какими судьбами? – Я перевела взгляд на полицейских. Один был молоденький и с виду женственный, другой гораздо старше, из-под шляпы виднелись седые виски. – В чем дело? – спросила я.

– Вы Джейн Форрестер? – спросил молодой.

– Она, она, – подсказала Пола.

Я утвердительно кивнула.

– Чем могу быть вам полезна? – У меня дрожали руки, и я взялась за дверную ручку, чтобы унять дрожь.

– Мы хотели бы войти и побеседовать с вами, – сказал тот, что постарше.

– Может, лучше прямо здесь? – Я указала на кресла-качалки, хотя их было всего два. – Чудесная погода!

– Нам бы внутрь, мэм, – сказал молодой.

– Где Айви Харт? – спросила Пола.

– Дома, полагаю, – ответила я, загораживая собой дверь.

– Вам придется нас впустить, мэм, – сказал старший полицейский. – Пожалуйста, отойдите.

Я повиновалась – а что мне оставалось? Они вошли в холл и сразу заглянули в гостиную и в столовую.

– Ваша бывшая клиентка мисс Айви Харт пропала, – объяснил старший. – У миссис Йорген есть основания полагать, что вам может быть известно ее местонахождение.

Врать вот так, на голубом глазу, мне еще не доводилось. Сколько времени у меня получится скрывать правду?

– Откуда такие мысли? – хмуро спросила я Полу.

– Она пропала именно в день твоего увольнения, разве это не подозрительно?

– Удрала, наверное, – небрежно сказала я, гадая, что им сказала Винона.

– Ее бабушка считает, что она у вас, – сразу положил конец моим гаданиям молодой полицейский.

– Здесь ее нет, – сказала я. Это была моя первая стопроцентная ложь – я надеялась, что не заврусь. – Я собиралась в бакалею, поэтому буду очень вам обязана, если вы позволите мне…

– Слышите? – Пола подняла руку, чтобы прекратить мою болтовню.

– Ты о чем? – Кажется, я тоже услышала предательский звук – тихий, но отчетливый детский плач. – Ничего не слышу!

Вся троица вскинула головы, прислушиваясь. Я посмотрела на часы.

– Мне действительно пора, – сказала я. И тут Мэри разревелась не на шутку. Я зажмурилась.

– Она уже родила? – спросила Пола и, не дожидаясь ответа, шагнула к лестнице. Я схватила ее за руку.

– Ты не можешь здесь своевольничать!

– У нас ордер! – сказал молодой полицейский.

– Пожалуйста! – взмолилась я, обращаясь к Поле, отпихнувшей мою руку. – Оставьте ее в покое! Роды были только что!

Но Пола уже устремилась к лестнице, молодой полицейский двинулся за ней.

– Ты навлекла на себя большие неприятности, – бросила мне Пола через плечо.

Я посмотрела на старшего полицейского.

– Ей нужен покой! Позвольте ей побыть здесь и…

– Вы арестованы за похищение несовершеннолетней. – Он снял с ремня наручники, вид которых вызвал у меня панику. Вместо того чтобы вытянуть руки перед собой, я встала по стойке «смирно».

– Только не это! Не надо! Я сделаю все, что вы скажете. Необязательно меня…

– Двух несовершеннолетних, – поправила полицейского Пола, уже поднимавшаяся по ступенькам. Молодой полицейский, шедший сзади, чуть в нее не врезался. – Здесь похищение сразу двух.

– Давайте ваши руки, – потребовал полицейский, и в его голосе было что-то такое, что заставило меня повиноваться. Я подставила ему руки, и он защелкнул наручники на моих запястьях. Во рту у меня стало горько. Опять я подвела Айви и ее малютку! И Роберта подвела. Господи!.. Сколько пройдет времени, прежде чем он узнает, что его взбалмошная жена арестована!

– Не трогайте ее! – крикнула я вслед Поле, уже поднявшейся в сопровождении молодого полицейского на второй этаж. – Умоляю!

Но мои мольбы были заглушены паническим криком пятнадцатилетней роженицы, плачем ее малютки и воплями взрослой женщины.

54

Айви

Женщина рывком поставила меня на ноги и вырвала Мэри у меня из рук. Никогда еще меня не охватывало такое бешенство. Я вонзила вилку ей в щеку. Я не соображала, что делаю. Она отняла у меня ребенка, и я должна была его забрать. Была бы моя воля, я бы истыкала ее вилкой, но полицейский схватил меня за руки, заломил их мне за спину и крутил мне пальцы, пока я не выронила вилку. Женщина от злости врезала мне по лицу. По ее щеке текли четыре струйки крови. Жаль, что так мало, я бы с радостью добавила! Я вырывалась, чтобы отнять у них Мэри, но он меня не выпускал, и мне оставалось одно – лягаться, и то ни в кого не попадая. Женщина крепко держала Мэри, норовя перевернуть ее вниз головой и не обращая внимания на ее плач.

– Джейн! – крикнула я. – На помощь!

Женщина отвернулась и понесла моего ребенка к лестнице.

– Нет! – взвизгнула я. – Отдайте!

Я ревела и пыталась лягнуть полицейского, чтобы он меня отпустил, но он был как пес, вцепившийся в кость: при всех моих стараниях он и не думал ослаблять хватку.

– Она не причинит ребенку вреда, – сказал он ненавистным мне спокойным голосом. – Для этого все и делается: чтобы с вами обеими ничего не произошло.

– Отпустите меня! – Я представила, как женщина спускается по лестнице с Мэри на руках, кровь у нее на лице, потом вспомнила свою мать, набросившуюся на миссис Гардинер. Впервые мне стало понятно, что можно прийти в такое бешенство, когда тебя уже ничто не остановит. За это мою мать на всю жизнь заперли в психушку. Да еще и разрезали. А меня что ждет?..

– Отдайте мне моего ребенка! – крикнула я.

– Успокойся, – сказал полицейский и, видимо, проявил оплошность, расслабился, потому что мне удалось высвободить одну руку. Я тут же засветила локтем ему в физиономию и услышала, как у него хрустнула переносица. Он вскрикнул и выпустил меня. Я вылетела в дверь, едва ли не кубарем скатилась с лестницы, перепрыгивая через три ступеньки. Внизу было пусто. До моего слуха донеслись хлопки автомобильных дверей и крики во дворе. Я бросилась туда.

Я должна была отнять у них свою Мэри.

55

Джейн

Старший полицейский толкнул меня на заднее сиденье служебной машины и уселся за руль.

– Пустите меня к ней, я смогу уговорить ее вести себя смирно, – сказала я, притворяясь благоразумной и рациональной, хотя была, как никогда, далека от того и от другого. Молодой полицейский и Пола еще оставались в доме с Айви и ребенком, и я понятия не имела, что там творится. – Она напугана, – продолжала я, – она сама еще ребенок. Ну пожалуйста!

Но полицейский словно меня не слышал: я даже заподозрила, что он глухой.

– Хотите, не снимайте с меня наручники, просто дайте мне перекинуться с ней словечком. – Меня нервировала другая полицейская машина, стоявшая неподалеку. – Вы же посадите их сюда, а не туда? – Я очень старалась не перейти на крик. Но он не удосуживался даже оглянуться на меня, не то что ответить.

А потом он сказал что-то непонятное.

– Что?! – Я наклонилась, чтобы лучше расслышать, но оказалось, что он говорит не со мной, а по своей рации. Я лягнула его кресло. – Проклятье! У нас есть адвокат. Вы должны позволить нам поговорить с…

Тут подъехала третья по счету полицейская машина, и я вдруг увидела торопящуюся к ней Полу с Мэри на руках. Полицейский вышел из машины и открыл для нее дверцу.

– Нет! – крикнула я, видя, как Пола садится в машину с ребенком, и озираясь в заднее окно на свой дом. – Где Айви? Посадите их вместе со мной!

«Мой» полицейский завел мотор.

– Что вы делаете? – Я снова лягнула его кресло. – Подождите Айви!

Я снова повернулась и увидела сбегающую с крыльца Айви.

– Подождите! – крикнула я своему глухому водителю. – Вот она! Посадите ее ко мне!

Но машина, в которой увозили ее ребенка, уже тронулась с места, за ней последовали мы, и Айви осталась одна в моем дворе, в моем синем платье, с прижатыми к бледным щекам ладонями. Она не кричала, может, даже не плакала. Видя, что она провожает глазами мою машину, я показала ей в заднем окне руки в наручниках. «Крепись!» – хотелось мне крикнуть ей, хотя сама я никогда еще не чувствовала себя такой слабой и беспомощной. Я долго смотрела на нее, маленькую и оглушенную, пока она не исчезла из виду.

56

Джейн

Я сидела на койке в своей крохотной камере, прижавшись спиной к холодной бетонной стене и поджав к подбородку колени. По ту сторону решетки возник надзиратель.

– К вам адвокат. Он проходит контроль, с минуты на минуту будет здесь.

Наконец-то! Я спрыгнула с койки и повисла на решетке, тщетно пытаясь разглядеть тяжелую дверь в конце коридора. Целые сутки я провела, полностью отрезанная от мира, понятия не имела, что творится, и провела бессонную ночь, воображая худшее.

Накануне, привезя меня сюда, они позволили мне сделать несколько телефонных звонков. Первым делом я, ясное дело, позвонила Гэвину, потом безуспешно названивала родителям Роберта и своей матери в библиотеку. Ждать Гэвина пришлось недолго. Стоило ему войти ко мне в камеру, как я атаковала его своей историей, попытавшись выпалить все с максимальной скоростью: необходимо было, чтобы он отыскал Айви и не дал совершиться стерилизации. После всего, через что ей пришлось пройти, после всего того, что я сделала, чтобы предотвратить худшее, мне была невыносима мысль, что мы потерпели поражение. Стоило мне об этом подумать, как я заливалась слезами.

Переварив услышанное, Гэвин сделался невыносимо обстоятельным: сидя на табурете посреди камеры, он строчил в книжечке, а я нарезала вокруг него круги. Он обещал устроить мне освобождение под залог, объяснял трудности на этом пути. Мне пришлось его перебить.

– Сейчас мне не до этого. Сначала найдите Айви! – Наверняка я показалась ему истеричкой. Он задавал уйму вопросов, я отвечала скороговоркой. Сбилась я только тогда, когда он задал вопрос о рождении ребенка. Я задумалась, говорить ли ему о помощи моей матери. Рано или поздно это, конечно, выплыло бы наружу, и мне было необходимо вызвать у него доверие ко мне, к моему слову.

Когда он собрал столько сведений, сколько я смогла ему предоставить, я буквально вытолкала его из камеры.

– Бегите! – напутствовала я его. Надзиратель, отперший ему дверь, посмотрел на меня как на безумную. – Скорее, Гэвин, умоляю!

После его ухода я провела самую одинокую и безрадостную ночь в своей жизни. Положение усугублялось моим возбужденным воображением.

Наконец дверь в конце коридора с лязгом открылась и снова со стуком захлопнулась. Через мгновение за решеткой появился надзиратель, у него за спиной стоял Гэвин. Я впилась взглядом в его лицо, но оно было бесстрастным. Он смотрел не на меня, а в затылок надзирателю. Я до боли в пальцах вцепилась в решетку. Лишь бы она не пострадала, думала я.

– Доброе утро, Джейн, – сказал Гэвин, когда надзиратель отпер дверь камеры.

Я не ответила. Меня не интересовали формулы вежливости. Только когда его заперли вместе со мной в камере, я схватила его за руку.

– Как она?!

Он указал на койку.

– Сядьте. – Сам он уселся на табурет.

Я присела на край койки, наклонилась вперед, обняла руками колени и нетерпеливо завозила ногами по полу.

– Выкладывайте!

– Управление социальной помощи поместило Айви и ребенка в разные приемные семьи, – начал он. – Они…

– Это безумие! – Я вскочила. – Они должны быть вместе. Айви ее обожает. Она ответственная мать. С ней ребенку не грозит ни малейшая опасность…

– Прошу вас, Джейн, сядьте. – Я нехотя подчинилась. – Это необходимо было сделать на время изучения ситуации. Вы же работали в управлении и должны понимать, что они обязаны действовать в интересах ребенка. В этом случае детей двое.

– Да, но…

– Сегодня Айви должен был осмотреть врач, но…

– Только не это! Я боюсь, что как только…

– Джейн! – оборвал он меня. – Дайте договорить. Все очень быстро меняется. Айви пропала.

– То есть как?

– Сбежала ночью из дому.

– Сбежала?..

Он кивнул.

Я села на койку и задумалась. Всего несколько дней назад она произвела на свет дитя и не имела при себе ничего, кроме моего халата и платья, не считая тряпок от управления…

– Могла она каким-то образом узнать, где Мэри… где ее ребенок? – спросила я.

– Ребенку ничего не грозит, он в другом семейном приюте. Но исчезла не только Айви. – Он заглянул в свои записи. – Хватились также сына фермера, которому принадлежит дом, где она жила раньше. Генри Аллена Гардинера.

Я зажала себе обеими руками рот.

– Господи, Гэвин! Он, наверное, отец ребенка!

– Вы с ним знакомы?

– Не очень-то, просто встречала. Я не знала… – Неудивительно, что Дэвисону Гардинеру так хотелось, чтобы Айви стерилизовали. – Знал, что Айви влюблена в него, то есть влюблена в отца ребенка. Его чувства мне неизвестны, но раз он сбежал вместе с ней, значит, они у них взаимные.

Я надеялась, что он о ней позаботится. Возможно – хотя это не точно, – нам не придется ее искать. Возможно, ей будет только лучше, если ее вообще не будут разыскивать. Но как же ее ребенок? Без своей Мэри Айви погибнет!

– Ее, конечно, ищут, – продолжил Гэвин. – Я попробую повлиять на их намерение дать ход решению стерилизовать ее, когда найдут. В ее отсутствие это будет сложнее. А пока главное – вытащить отсюда вас. Мне удалось связаться с Робертом. Он сейчас возвращается из Атланты домой.

Я вздрогнула.

– Наверное, он вне себя от негодования? Он хотел от меня отдохнуть, а вместо этого…

В первый раз за время сидения в моей камере Гэвин улыбнулся.

– Честно говоря, мне совершенно не показалось, что он удивлен.

– Что он сказал, когда узнал, что я в тюрьме?

– Сначала он молчал. Так долго, что я решил, что нас разъединили. А потом говорит: «Почему она не могла спокойно вязать, как нормальные жены?»

Я застонала.

– Это в его духе…

– Вряд ли ему теперь придется переживать из-за вашей работы, – сказал Гэвин. – С судимостью работу найти нелегко.

– Судимость… – повторила я. Никогда бы не подумала, что это слово когда-нибудь будет иметь отношение ко мне.

– Вам придется немного посидеть в тюрьме, – сказал он. – Но я постараюсь, чтобы это длилось недолго.

Я кивнула. Он предупреждал меня об этом накануне, так что это не стало для меня сюрпризом.

– Как там моя мать? – спросила я. – Вам удалось с ней поговорить?

– Да. Она очень расстроена, что понятно. Я пытаюсь устроить вам свидание. Когда она вас навестит, постарайтесь не наговорить лишнего.

– Ей тоже… – Я перешла на шепот. – Ей что-то грозит?

Он покрутил головой.

– Пока что нет. Думаю, она выйдет сухой из воды. После вас я поговорю с ней. – Он встал.

– Я очень вам признательна, Гэвин. – Я пожала ему руку. Глядя в его голубые глаза, я не могла не вспомнить похороны Луизы, после которых еще и месяца не прошло. – Простите, что втянула вас во все это. Знаю, вам выдались тяжелые дни. Как там Бренна?

– Привыкает. – Он печально улыбнулся. – Она гибче меня. – Он задумчиво посмотрел сквозь решетку и перевел взгляд на меня. – Никогда не забуду, как в тот день, сразу после похорон Луизы, она потянулась к вам. У нее хорошо развита интуиция. В тот момент я все про вас понял.

– Все-все?

Он кивнул:

– Да. Я понял, что за вас стоит побороться.

После ухода Гэвина я улеглась на койку, опять дав волю своему горячечному воображению. Айви и Генри Аллен Гардинер. Боже!.. Я мысленно нарисовала на потолке камеры их лица и не удержалась от улыбки.

«Беги, Айви! – подумала я. – Не останавливайся!»

Я вспомнила ее мечту – жить в Калифорнии с отцом ребенка. Они разглядывали картинки в книжках. Помнится, я представляла, как они станут жить там, как будут гулять, держась за руки, по пляжу, вдоль которого растут высокие пальмы. Теперь я понимала, что им придется горевать по ребенку, которого у них отняли. Но ничего, они заведут еще детей, а потом у них появятся внуки и правнуки…

Я улыбалась, глядя в потолок, и не утирала бегущих из глаз слез.

Эту мечту я буду лелеять всю свою жизнь.

22 июня 2011 г

57

Бренна

Последний раз я ощущала такой душевный подъем три года назад, когда затевала сюрприз по случаю маминого семидесятилетия. Возвращаясь в отель после посещения ее старого дома в Хейс-Бартон, я вспоминала тот образцово проведенный праздник. Сейчас все было иначе. Еще два дня назад я не была уверена, что мой план на сегодняшнее утро вообще сработает, но теперь у меня крепла надежда на его успех.

Я оставила машину на стоянке перед отелем, потому что знала, что не задержусь. К 9.30 мы должны были прибыть в «Идди Билдинг» на слушания. Я забежала в свой номер, наскоро причесалась, потом постучалась в дверь родительского номера.

Судя по насупленным бровям матери, открывшей дверь, утро выдалось беспокойным не для меня одной.

– Нашла? – спросила она вместо приветствия.

– А как же! – Я вошла в номер. – Позволь тобой полюбоваться! Давненько я не видела тебя в таком внушительном облачении. – Обычно мать отдавала предпочтение штанам для йоги и футболкам. Я давно усвоила, что дарить ей наряды и украшения – бессмысленное занятие. Ее гораздо больше порадовала бы хорошая книга, новый смартфон, ужин на пару с отцом в каком-нибудь этническом ресторане у них в Вашингтоне.

– Ты права, я не одевалась так уже много лет. Как я выгляжу? – Она завертелась, демонстрируя брючный костюм безупречного покроя. Она всю жизнь завязывала свои светлые волосы в хвост, отчего чужим людям было еще труднее угадать ее возраст.

– Потрясающе! – ответила я, нисколько не покривив душой. Моя собственная фигура не отличалась таким изяществом, и я жалела, что во мне нет ее генов. – Ты же ешь все подряд, как ты умудряешься сохранять такую стройность?

– Лучше расскажи мне про дом! – нетерпеливо попросила она. – Ты смогла заглянуть в стенной шкаф?

Из ванной вышел, затягивая узел галстука, мой отец. В свои восемьдесят три года он слегка прихрамывал – результат не вполне удачной замены коленной чашечки, до полусмерти напугавшей мать и меня, но в остальном он был почти таким же подтянутым, как моя мать, и я не переставала им восхищаться. Слишком многие мои знакомые уже лишились родителей или занимались безрадостным делом – их переселением в дома престарелых. Мать с отцом утверждали, что они везунчики, но я знала, что главное не это, а их брак. Передо мной был результат их успешной заботы друг о друге.

– Я сделала фотографию, – сказала я, вынимая из сумки телефон.

Мама со вздохом присела на край двуспальной кровати.

– Не уверена, что хочу это видеть. Лучше ты, Гэвин.

Папа взял у меня телефон.

– Впечатляет! – сказал он. – Удивительно, что надпись так никто и не закрасил.

– Каждый владелец просил следующего не делать этого, – объяснила я.

– Давай-ка распечатаем снимок, хорошо, Джейн? – Он передал телефон матери, и она вгляделась в экран, кусая себе нижнюю губу.

– Это же надо… – пробормотала она. – Это же надо… – Она смотрела на фото, качая головой. Что за воспоминания ее при этом посещали? – Бедная девушка! – сказал она. – Как сложилась ее судьба? – Она вернула мне телефон. – Интересно, она знает о сегодняшних слушаниях?

Папа сел с ней рядом и обнял ее за плечи.

– Может быть, пришло время снова попробовать ее разыскать? В наши дни находить людей стало куда легче!

– Я набираю ее имя в Гугле не реже раза в месяц, – призналась мама. – Айви Харт или Айви Гардинер – на случай, если она вышла замуж за мальчишку, с которым сбежала. Хотя не думаю, что она пользуется Интернетом, даже если жива. Не могу себе такого представить.

– Скорее это она не может представить тебя пользователем Интернета, – возразила я со смехом. Мать всегда старалась быть лучше всех. Она не один десяток лет работала независимой журналисткой, писала обо всем на свете, в том числе про евгеническую программу – задолго до того, как она оказалась под прицелом общественного внимания. Эта программа не привлекала ничьего внимания, пока в «Уинстон-Салем джорнал» не появилась в 2002 г. серия статей о ней. После этого общество как с цепи сорвалось; кульминацией должны были стать сегодняшние слушания: на них намеревались поведать свои истории жертвы программы.

Я поправила воротничок на маминой блузке.

– Поехали! – сказала я.

– По пути попросим портье распечатать фотографию из твоего телефона, – предложил отец.

Я посмотрела на часы.

– Если только очень быстро!

– Почему ты настаиваешь, чтобы мы выехали так рано? – спросила мать. – Это как-то не в твоих правилах…

Она, конечно, попала в точку. Я вечно всюду опаздывала. Студенты в Джорджтаунском университете, которым я читала политологию, всегда надеялись, что я проспала лекцию и они смогут разбежаться. Но я влетала в аудиторию с двадцатиминутным опозданием под их дружный стон.

– На слушания соберутся журналисты, – ответила я. – Как бы нам не остаться без мест.

– Мы зарезервировали себе места, – напомнил мне отец. – Ведь мама числится в списке свидетелей, которые будут давать показания.

– Знаю, знаю! Но мне еще надо попить кофе, иначе я не продержусь!

Они обменялись фирменными взглядами «что это с Бренной?», но послушно встали. Мы спустились в лифте на первый этаж. Портье не только молниеносно напечатал нам фотографию, но и положил ее в конверт, чтобы не помялась. Мы поспешили к моей машине.

– Садитесь сзади, – скомандовала я родителям. По пути из Вашингтона отец сидел впереди, чтобы не поджимать ноги, но этим утром мне нужно было усадить его вместе с матерью: ей пригодится моральная поддержка.

Родители послушно залезли на заднее сиденье, я завела машину и вырулила со стоянки, думая о том, что этим утром я не просто водитель, я – церемониймейстер.

58

Джейн

В очереди в «Старбаксе» я взяла Гэвина под руку. Не знала, что Бренна – фанатка «Старбакса»; вчера по пути в Рейли она предупредила, что утром должна будет выпить кофе, и я набралась терпения. Гэвин, наверное, предпочел бы яичницу с беконом, но это были мелочи. Бренна обычно была воплощением хладнокровия, и я удивилась, что мое намерение выступить на этих слушаниях так ее потрясло. Я привыкла выступать перед людьми и до сих пор не отказывалась, когда обо мне вспоминал какой-нибудь женский клуб или «Ротари». Дайте мне какую угодно тему – и я найду, что сказать. Правда, мне не очень улыбалось возвращаться в свое прошлое, поэтому, проснувшись утром, я решила не ехать с Бренной в свой старый дом в Хейс-Бартон. Дело было даже не в стенном шкафу, хотя и в нем, конечно, тоже. Не хотелось вспоминать о том, что я попыталась забыть. Мой брак с Робертом с самого начала был ошибкой. Я была создана для другого. Тяжелым испытанием было уже само возвращение в Рейли после сорока лет счастливой – я бы даже сказала, радостной – жизни в Вашингтоне. Поэтому мое волнение было вполне объяснимым. Возможно, Бренна чувствовала, что мне не по себе.

– Вот уютное местечко! – Она указала на отдельный кабинет в углу зала. Там, за стеклянной стеной, пустовал десяток кресел с веселенькой обивкой. – Идем туда!

– Наверное, эти места кто-то зарезервировал, – предположил Гэвин.

– Тогда нас выпроводят, – сказала Бренна. – А пока садитесь, я принесу кофе. Что вам взять: лепешки, кексы или…

– Сама реши, милая, – перебила я ее, торопясь усадить Гэвина, которому трудно было долго стоять. Он легко проходил пешком по несколько кварталов, но стояние на месте было испытанием для его больного колена.

Вдвоем мы прошли в стеклянный кабинет и сели в кресла. Сюда почти не проникала музыка. Бренна посмотрела на нас через стекло, и мы радостно ей помахали.

– Что-то она сегодня сама не своя, – заметил Гэвин.

– Я тоже заметила.

Видя, что она несет стаканчики с кофе и пакетики с выпечкой, Гэвин встал и открыл ей дверь.

– Зачем нам столько места? – спросил он.

– Иногда хочется простора. – Она дала нам кофе и кексы. – Ну, вот… – Она уселась напротив нас. – Ты знаешь, что скажешь сегодня? – обратилась она ко мне.

Следующие ее слова я уже не услышала. Через стеклянную дверь я увидела женщину, наблюдавшую из кресла за дверями «Старбакса» – как видно, ждала кого-то. Она напомнила мне Терезу. Возрастом она была почти как Бренна, но я подумала: «Если бы Тереза выжила, то выглядела бы именно так». Мне трудно было отвести глаза от ее собранных в хвостик светлых волос, от курчавой макушки. На ней была голубенькая блузка без рукавов и белые брюки капри.

– Ты меня слышишь, мама? – окликнула меня Бренна.

– Что? – Я обернулась к дочери, но через мгновение снова стала наблюдать за той женщиной. Мне не хотелось расставаться с выросшей Терезой. Женщина почувствовала мой взгляд, и мне пришлось со смущенной улыбкой отвернуться.

– Что тебя развеселило? – поинтересовалась Бренна.

– Я наблюдала за одной женщиной, и она это заметила, – сказала я, вынимая из пакетика кекс.

– Кто такая? – спросил Гэвин.

– Не смотри, – попросила я его. – Просто незнакомка, напомнившая мне сестру.

Я ничего не могла с собой поделать: снова нашла ее глазами. Незнакомка поздоровалась с какой-то женщиной, они обнялись. Увидев лицо другой женщины, я ахнула.

– Кажется, я схожу с ума! Сначала вижу взрослую Терезу, а теперь еще и взрослую Айви! Это все из-за слушаний: она не выходит у меня из головы.

– Мама… – Бренна придвинула свое кресло к моему и положила руку мне на колено. – Это и есть Айви.

Я уставилась на дочь, не понимая, что она говорит. Бренна помахала двум женщинам, и я увидела, что они направляются в нашу сторону. Боже! Глаза Айви, улыбка Айви! Я почувствовала себя сидящей в полицейской машине. Меня увозили, и я ничем не могла помочь перепуганной девушке, оставшейся в одиночестве перед моим домом. Как мне хотелось тогда ее защитить! Но я была бессильна что-либо сделать.

Не то что сейчас.

– В чем дело, Бренна? – спросил Гэвин, но мне не нужно было дожидаться ее ответа. Я вскочила с кресла, выронив кекс, и заключила Айви в объятия. Не знаю, кто из нас сильнее рыдал – я или она.

Мы сидели в кабинете. Он действительно был зарезервирован – Бренной. Я не могла оторвать взгляд от Айви, сидевшей рядом со мной и не выпускавшей мою руку.

– Поверить не могу! – повторяла она в сотый, наверное, раз. – Прямо как машина времени! Вчера мне было пятнадцать, а вам двадцать два, и вдруг мы обе – немолодые женщины. А вы – красавица!

– Вы тоже, Айви, – сказала я совершенно искренне. Ее мелированные волосы были причесаны просто, но изящно, кожа была загорелой, но не морщинистой. На ней была белая блузка в золотую полоску и брюки цвета хаки. Ничего похожего на прежнюю деревенскую девчонку!

Женщина помоложе, сидевшая с ней рядом, представилась как Роз, но гибкой фигурой и буйными волосами она так напоминала мне Мэри Эллу, что я догадалась, что в ней тоже течет кровь Хартов. В ней чувствовалась некоторая нервозность, низкий голос свидетельствовал о пристрастии к курению, в светлых волосах были заметны седые нити. С Айви она была чрезвычайно ласкова: гладила ее по плечу, трогала ее руку. Ясно было, что она в ней души не чает.

– Я не умею выступать, – сказала Айви. – Но когда Бренна сказала, что вы будете давать показания по Мэри Элле, я поняла, что не могу позволить, чтобы вы отдувались в одиночку.

– Я так часто о тебе думала! – сказала я. – Знаешь, я пятьдесят лет тебя искала! Что тогда произошло? Наверное, ты сбежала с Генри Алленом? Я догадалась!

– Все верно, – ответила она. – Ужас! Я не хотела бежать без Мэри, – она стиснула руку более молодой женщины, – но нам не удавалось узнать, где она.

– Это Мэри? – Мне было необходимо это знать.

Айви с улыбкой кивнула.

– В первой приемной семье ее назвали Роз. Когда мы ее наконец отыскали, ей уже было почти пять лет, и мы оставили ей это имя. Не хотелось ее смущать, она и так путалась… Я называю ее Роз Мэри, но больше никто так ее не зовет…

– И слава богу, – вставила со смехом Роз.

– Как ты ее нашла? Куда вы поехали? Рассказывай все!

– Мы с Генри Алленом знали, что нам надо делать ноги из Северной Каролины – здесь нас все искали. Ты была за решеткой, иначе, конечно, помогла бы мне ее найти. Нам пришлось уехать. Мы подались в Калифорнию.

– Это была ваша мечта, – вспомнила я.

Она кивнула.

– Нам хотелось в Монтерей, но мы добрались только до побережья. Нашли оливковую плантацию, где требовались работники, и…

– Оливки?!

– Не похоже на табак? – Она улыбнулась. – Мы проработали на владельцев много лет. Нас поселили в маленьком домике. – Она засмеялась. – Звучит похоже на ферму Гардинеров, да? Но, поверь, это было совсем не то. Например, там внутри был водопровод. Две спальни. Мы не могли пожениться, пока мне не исполнилось восемнадцать, но семья, которой принадлежала плантация, смотрела на это сквозь пальцы. Они были рады получить таких работящих помощников.

– Говоривших по-английски, – добавила Роз.

– Правильно, – сказала Айви. – Правда, мы оба быстро залопотали по-испански. Потом Генри Аллен поступил в вечернюю школу, чтобы лучше разобраться в этом бизнесе, а потом родились мальчишки.

– Мальчишки?

– Посмотрите. – Роз дала матери телефон, Айви дотронусь до экрана и стала показывать мне фотографии.

– Они остались на хозяйстве, пока мы с Роз пропадаем здесь, – объяснила Айви.

Я впилась взглядом в фотографию троих детей Айви: Роз и двое шатенов, с виду сорока лет с небольшим. Бренна и Гэвин, сидевшие в сторонке, тоже подошли посмотреть.

– Слева Генри Аллен-младший, справа Стивен, – сказала Айви.

– Замечательно, – сказала я. – У нас тоже два сына и дочь. – Я улыбнулась Бренне.

Вряд ли Айви меня слышала: она была поглощена фотографией своих детей. Потом она вспомнила обо мне.

– У меня не было бы сыновей и трех внуков, если бы не ты, – сказала она. – Я все время об этом думаю, Джейн. О том, что ты для меня сделала. Не представляю жизни без моих мальчиков.

Я зажала себе рот кулаком, тронутая искренностью ее слов.

– В каком смысле «остались на хозяйстве»? – спросил Гэвин. Бренна села рядом с нами, и мы образовали замкнутый круг.

– Это она про рощу, – сказала Роз. – Мы все там работаем.

– Еще дегустационный зал, – дополнила Айви. – Сейчас туристический сезон.

– Дегустация? – переспросила Бренна. – Вино?!

– Оливковое масло, – ответила Айви с улыбкой. – Если вкратце, мы вкалывали на ферме, и супруги, ее хозяева, относились к нам как к родным детям – своих у них не было. Когда они ушли на покой, продали ферму нам. Мне было тогда… лет сорок.

Я недоверчиво покачала головой, откинувшись в кресле.

– Вот не думала, что у тебя будет такое будущее! Сколько я тебя искала, Айви! Айви Харт, Айви Гардинер… Почему, раз у тебя ферма, роща, я ни разу не наткнулась на твое имя?

– Генри Аллен умер двадцать лет назад, – сказала она.

– Как жалко!

– Он умер молодым, но мы успели провести вместе тридцать прекрасных лет. Через несколько лет я снова вышла замуж за хорошего человека. Теперь я Айви Лопес. Поэтому ты и не могла меня найти.

Я покосилась на свою дочь.

– А ты как умудрилась ее отыскать?

Бренна запыхтела, как будто пробежала милю.

– Это было нелегко. Я наняла частного детектива и имела долгий разговор с недоверчивым отставным копом из Уилмингтона по имени Эли Джордан.

– Вот это да! – Я уставилась на Айви. – Эли!

Она кивнула.

– Мы переписывались и перезванивались. Они с Литой заботились о Нонни до самой ее смерти.

Я ясно представила себе семью Джордан.

– Как они там? Лита, наверное, уже… – Я запнулась.

– Жива, жива! – обрадовала меня Айви. – Живет с Эли и его семьей.

– Интересная была женщина, правда? – сказала я. – А мальчики? Дэвил, Эвери и…

– Дэвил оправдал свое имя. – Айви покачала головой. – Долго сидел в тюрьме, уже не помню за что. Знаю только, что Лита очень убивалась.

– Мда… А Эвери? – Я помнила наши поездки на уроки азбуки Брайля, его неумолчную болтовню.

– Он служил учителем в школе для слепых в Рейли. Теперь он на пенсии.

– Хорошо! – Мне понравилось, что он стал учителем. – Ему сделали операцию? – Этот вопрос я задала почти шепотом, как будто не была уверена, что мне нужен ответ.

– У него есть дети, – сказала Айви. – Думаю, его собственные.

– Рада это слышать!

– Шина тоже была учительницей. Она умерла два года назад.

– Помню, ты тоже хотела быть учительницей.

– Я не пошла дальше дежурства в классе у сыновей, – сказала Айви.

Роз застонала.

– Мои подруги ее обожали, а мы с братьями терпеть не могли, когда она приходила. При ней не побалуешься!

– Так и было задумано, – сказала Айви с улыбкой. – Помнишь маленького Родни? – спросила она меня.

Я кивнула, представив мальчонку таким, каким увидела его в первый раз: носящегося по дому Джорданов с картонной коробкой, превращенной в автомобиль.

– Он тоже полицейский.

– Надзирает за условно осужденными, – поправила мать Роз.

– Какая разница? – усмехнулась Айви.

Мои мысли уже были заняты другим мальчуганом с фермы Гардинеров.

– Ты знаешь, что стало с Уильямом? – спросила я. – Он был такой милый, я все время вспоминала в холодном поту ту ночь в приемном отделении больницы, когда я…

– Ты действовала так, как велел твой долг, – твердо ответила Айви и дотронулась до моего колена. – Я никогда ни в чем тебя не обвиняла, Джейн. Разве что чуть-чуть, в самом начале, но чем больше я взрослела, тем лучше понимала, почему тебе пришлось так поступить. Сначала Уильям жил в интернате, а потом его усыновили.

– Вон оно что!

– Мне так и не ответили, кто его приемные родители. Сейчас все иначе, больше нет никаких тайн, все открыто. А тогда мы не сумели его найти, как ни старались.

– Я не оставляю попыток, – сказала Роз. – Он мой двоюродный брат. Может, ему тоже будет интересно узнать про родню.

– Хорошо, что его усыновили, – сказала я. – Я воображала всякие ужасы… – Я повернулась к Бренне. – Почему ты скрыла от меня, что нашла ее?

– Думала, что у меня ничего не получится, – ответила она. – Мы связались только несколько дней назад. Не хотелось напрасно тебя обнадеживать.

Я перевела взгляд на Роз.

– Как Айви и Генри Аллен… ваши родители… нашли вас?

– Они просто отказывались сдаваться, – ответила Роз.

– Мы все время говорили о том, как найти Мэри, – подхватила Айви. – Она же наша дочь! Как можно было опустить руки? Но мы знали, что сначала должны пожениться. Потом мы все рассказали Дэну, хозяину оливковой рощи. Он обратился к адвокату, тот нашел Роз и помог нам ее вернуть. Про Уильяма узнал тот же адвокат. Роз кочевала по приемным семьям.

– Сама я те годы почти не помню, – сказала Роз. – Наверное, у меня это внутренний запрет. Самые ранние мои воспоминания – о том, как я ношусь по роще с младшими братьями. От них спасу не было, но все равно у меня было хорошее детство.

Я улыбалась, слушая их. Глядя на мать и дочь, похоже, довольных жизнью, я думала о том, что, наблюдая за незнакомыми людьми, ты никогда не знаешь, что у них за плечами: какие испытания, какие ужасы они пережили. Разве догадаешься, какую бедность пришлось преодолеть Айви, как велика была опасность, что она навсегда останется без семьи? Разве разглядишь, что она лишилась сестры – утрата, которая всегда будет преследовать нас обеих? Раны были глубоки, но невидимы. Трудно было представить, что уже через несколько минут мы добровольно вскроем свои раны, погрузимся в худшие свои воспоминания! Меня так и подмывало предложить ей: «Плюнем на слушания! Лучше устроим пир!» Но нет, мы были обязаны через это пройти – обязаны не самим себе, а Мэри Элле и тысячам таких, как она.

– Мама, можно, я покажу им фотографию? – Не дожидаясь ответа, Бренна достала конверт со снимком.

Я колебалась, мне хотелось защитить Айви. Можно ли опять причинять ей мучения, ведь она так старалась оставить свою боль далеко позади! Но разве она не проявила отвагу, приготовившись снова бросить вызов прошлому?

– Если она захочет… – проговорила я.

– Что за фотография? – спросила Айви.

– Сегодня я побывала в старом мамином доме, – сказала Бренна. – Я сфотографировала внутренность стенного шкафа в спальне, где вы прятались от полиции.

Айви схватилась за горло и расширила глаза.

– Этот шкаф!.. Зачем было его снимать?

– Там остались имена, – сказала я. – Те, что ты нацарапала.

– Остались?.. – прошептала она.

– Какие имена? – спросила Роз.

Бренна дала Айви конверт. Немного поколебавшись, та открыла его, и ее глаза наполнились слезами.

– Твоя работа? – Роз подалась вперед, осторожно трогая кончиком пальца уголок снимка.

Айви кивнула.

– Моя. Вилкой! Полицейские уже были в спальне. Я хотела сделать буквы поглубже, чтобы их нельзя было стереть.

На ее лице появилось гневное выражение, но продержалось не более секунды.

– Я не могла представить, что через столько лет… – Она смотрела на меня, не замечая капающих с нижних ресниц слез. – Хотелось бы мне поговорить сейчас с девчонкой из того шкафа! Сказать ей, что все утрясется. Она была так напугана!

– Все утряслось благодаря ей самой. – Я взяла ее за руки. – Ты была очень сильной, Айви. Тот день, когда меня увезла полиция, а ты осталась стоять одна во дворе… Эта картина была со мной всю жизнь, я никогда не… – Я закашлялась, Айви крепко сжала мою руку.

– Я все это пережила, – тихо сказала она. Я кивнула, не доверяя своему голосу.

– Леди, – тихо позвал нас Гэвин, – нам пора.

Я смотрела на Айви. Она выпустила мою руку, чтобы вытереть слезы.

– Ты уверена, что хочешь пройти еще и через это? – спросила я. Раньше я думала, что сумею дать показания не разревевшись; теперь меня мучили сомнения. Можно было только гадать, каким испытанием все это станет для нее.

Айви еще раз посмотрела на фотографию у себя на коленях, а потом убрала ее в конверт.

– Еще как уверена!

– Тогда пошли. – Я решительно встала и подала ей руку. – Расскажем всем нашу историю.

От автора

В отличие от вымышленных персонажей романа (графства Грейс тоже не существует), евгеническая программа стерилизации – не выдумка. С 1929 по 1975 г. в Северной Каролине были подвергнуты стерилизации более семи тысяч человек. Программа распространялась на «умственно отсталых» и «слабоумных», на пациентов психиатрических лечебниц и исправительных школ, на страдающих эпилепсией и на прочих, стерилизация которых считалась «отвечающей интересам общества».

Подобные программы осуществлялись и в других штатах, но большинство свернули их после Второй мировой войны, уязвленные сравнениями с евгеническими экспериментами в нацистской Германии. В Северной Каролине стерилизация после войны, наоборот, набрала темп.

В первые годы программа была нацелена на пациентов специфических лечебных учреждений, но в пятидесятые годы она охватила женщин, живущих на пособие. Примерно тогда же «Лига за улучшение человечества», основанная трикотажным магнатом Джеймсом Хейнзом и Кларенсом Гэмблом из династии «Проктер энд Гэмбл», активно пропагандировала стерилизацию при помощи статей и брошюр вроде той, которую нашла у себя в кабинете Джейн. Стерилизация «дебилов» объявлялась способом улучшения качества населения, предотвращения зачатия детей, чья жизнь «пройдет напрасно», и упрощения существования «умственно неполноценных» родителей таких нерожденных детей.

Северная Каролина была единственным штатом, где социальные работники имели полномочия запрашивать стерилизацию граждан (во всех других штатах евгеническая стерилизация практиковалась только в отношении пациентов медицинских учреждений). Я сама в свое время была социальным работником и не могу даже вообразить такой огромной власти над жизнью моих подопечных. Уверена, что большинство социальных работников действовали исключительно в интересах своих клиентов, но во времена, когда другие способы предотвращения беременности были малодоступны, многим женщинам, таким, как Лита Джордан, была отчаянно нужна такая помощь. Многие социальные работники наверняка видели в своем праве рекомендовать стерилизацию счастливый выход, однако такой властью нетрудно и злоупотребить. Заблуждения насчет генетики, моральное осуждение сексуальной невоздержанности и тревога из-за роста контингента, живущего на пособие, часто приводили к необязательным и даже насильственным операциям стерилизации.

В последние годы существования программы афроамериканцев стерилизовали чаще, чем белых, хотя программа не имела расового подтекста. В 1930—1940-х гг. афроамериканцами были только 23 процента стерилизованных по программе, хотя объясняется это скорее всего тем, что тогда социальные программы не распространялись на темнокожих. В конце 50-х гг. их было среди стерилизованных уже 59 процентов, а в середине 60-х – даже 64 процента.

Последнюю стерилизацию провели в 1974 г. Документы Комиссии по стерилизации оставались закрыты до 1996 г. В 2011 г. доктор Джоанна Скун (в настоящее время она профессор в Университете Рутгерса) получила доступ к этим документам. Последовала серия статей под рубрикой «Вопреки их воле» в «Уинстон-Салем джорнал», благодаря которой евгеническая программа снова привлекла внимание общественности. Представления прошлого внезапно столкнулись с новыми ценностями.

К тому времени многие жертвы успели умереть, но две тысячи еще были живы. От губернатора Майкла Исли потребовали публичных извинений. Этим, однако, дело не ограничилось, и в 2008 г. Бэв Пердью, занявшая губернаторское кресло, основала Фонд справедливости для жертв стерилизации в Северной Каролине. 22 июня 2011 г. Фонд провел слушания, на которых жертвы и их близкие смогли поведать свои истории. В последней главе романа Айви и Джейн готовятся к выступлению на этих слушаниях. С самими слушаниями можно ознакомиться в Интернете: http://www.wral.com/news/video/9755940/#/vid9755940.

После слушаний Фонд выступил за выплату оставшимся в живых пострадавшим компенсации в размере пятидесяти тысяч долларов на человека. Губернатор Пердью объявила, что внесет в счет этих выплат и на другие расходы Фонда более десяти миллионов долларов США. «Мы не в силах изменить тот ужас, который пережили многие наши сограждане, – заявила она, – но мы можем принять на себя ответственность за ошибки своего штата и показать, что больше не потерпим нарушения основных человеческих прав. Мы обязаны оказать существенную помощь жертвам, и я вношу в бюджет соответствующий вклад». Законопроект о компенсациях легко получил одобрение нижней законодательной палаты Северной Каролины, однако сенат штата отказался его поддержать. В момент, когда я пишу эти строки, судьба плана компенсаций по-прежнему неизвестна.

Многие жертвы сейчас только на шестом десятке, но многие уже стары и больны. Фонд продолжает поиск тех, кто подвергся стерилизации, не зная или не сознавая этого. По оценкам, живы еще примерно тысяча восемьсот человек. Из них заявили о себе только около ста пятидесяти.

В романе я сознательно не устраиваю из евгенической программы громкой сенсации, хотя легко могла бы пойти по этому пути. Многие случаи выходят за пределы понимания, как, например, история двенадцатилетней девочки, которую стерилизовали за открытый интерес к мальчикам и домашнее непослушание, или девочки-подростка, разрешение на стерилизацию которой подписал ее отец, сам подвергавший ее насилию. По сравнению с этим истории Айви, Мэри Эллы и Литы выглядят вполне нормальными – и оттого, думаю, еще более ужасными.

Диана Чемберлен

Рейли, Северная Каролина

2012 г.

Примечания

1

Доктор медицины (M.D., от лат. Medicinae Doctor) – степень, присваиваемая специалистам в области медицинских наук. – Здесь и далее прим. перев.

2

Самая кассовая мелодрама 1958 г. с Ланой Тернер в главной роли – Прим. перев.

3

Песня «Now or never» была записана Элвисом Пресли в 1960 г.

4

«Itsy Bitsy Teenie Weenie Yellow Polka Dot Bikini» – шуточная песенка-хит о том, как девушка стесняется показаться на пляже в бикини. В 1960 году ее исполнил Брайан Хайланд (1943), а затем перепела на французском и итальянском языках Далида.

5

Джон Фицджеральд Кеннеди (1917–1963) – американский политик, тридцать пятый президент США.

6

Неофициальное название законов о расовой сегрегации в некоторых штатах США до 1964 г.

7

Эта радиостанция до сих пор вещает на частоте Kix 102,9; при желании вы можете послушать хиты Северной Каролины.

Content

Диана Чемберлен
Ложь во благо, или О чем все молчат

22 июня 2011 г

1 Бренна

1960 г

2 Айви

3 Джейн

4 Айви

5 Джейн

6 Айви

7 Джейн

8 Айви

9 Джейн

10 Айви

11 Джейн

12 Айви

13 Джейн

14 Айви

15 Джейн

16 Айви

17 Джейн

18 Айви

19 Джейн

20 Айви

21 Джейн

22 Айви

23 Джейн

24 Айви

25 Джейн

26 Айви

27 Джейн

28 Айви

29 Джейн

30 Айви

31 Джейн

32 Джейн

33 Айви

34 Джейн

35 Айви

36 Джейн

37 Айви

38 Джейн

39 Айви

40 Джейн

41 Айви

42 Джейн

43 Джейн

44 Айви

45 Джейн

46 Айви

47 Джейн

48 Айви

49 Джейн

50 Айви

51 Джейн

52 Айви

53 Джейн

54 Айви

55 Джейн

56 Джейн

22 июня 2011 г

57 Бренна

58 Джейн

От автора

Примечания