Энтони Леви

КАРДИНАЛ РИШЕЛЬЕ И СТАНОВЛЕНИЕ ФРАНЦИИ

Посвящается Кристоферу и Яну

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Ришелье за работой

Отец Ришелье — Франсуа дю Плесси де Ришелье

Ришелье в кардинальской шапке (с портрета Мишеля Ласне)

Мария Медичи

Триумф Марии Медичи (картина Рубенса)

Торжественное объявление Людовика XIII совершеннолетним — 2 октября 1614 г.

Людовик XIII, король Франции и Наварры

Анна Австрийская, королева Франции, 1642

Анри, герцог де Монморанси

Джулио Мазарини

Гастон, брат Людовика XIII

Отец Жозеф

Ришелье-военачальник (из коллекции Музея Ришелье)

Людовик XIII и Ришелье на борту корабля

Ришелье, кардинал и военачальник, в Ла-Рошели (из коллекции Музея Ришелье)

Рюэль, любимая резиденция Ришелье

Архитектурно-гидротехнические сооружения в Рюэле

Пале-Кардиналь

Вид на Пале-Кардиналь с улицы

Вид замка Ришелье после смерти отца Ришелье

Замок Ришелье после обширной реставрации (из коллекции Музея Ришелье)

ВВЕДЕНИЕ

Это биографическое исследование изначально было задумано не только как жизнеописание притягательной, сложной и загадочной личности, но также как уникальная возможность проследить процесс бурного возрождения и последующего упадка оптимистических моральных и религиозных ценностей во Франции начала семнадцатого столетия. Сама карьера Ришелье, с одной стороны, проливает свет на эти ценности, поначалу с воодушевлением воспринятые, а затем отвергнутые французским обществом, а с другой — объясняется ими.

Ришелье обладал поразительной способностью замечать и использовать детали и сочетать широчайшее, стратегическое видение политических целей со скрупулезным вниманием к мелочам не только военной организации и политической тактики, но и церковных норм и тривиальных домашних дел. Обладая чрезвычайно острым умом, он стремился к неукоснительному соблюдению формальностей и был до одержимости щепетильным в своих частных делах. Он обладал огромным обаянием, тонкой восприимчивостью и вместе с тем заботился даже о том, каким образом сложены крахмальные салфетки на его столе. Он был проницательным богословом, благочестивым епископом, прагматичным, искусным и гибким конституционным новатором, искренним патриотом, изощренным военным стратегом и чрезвычайно предусмотрительным министром. Он был инициатором централизаторских внутренних реформ, которые придали Франции ее культурное своеобразие.

Авторитетные биографы и историки, отражая специфические для своего времени интересы, неизменно сосредоточивались на политической деятельности Ришелье и на создании им механизмов объединения государства. Необходимость написания новой биографии вызвана, во-первых, вполне понятным пренебрежением предшественников к сугубо литературным свидетельствам о том, какие ценности вдохновляли аристократию, образованную буржуазию и представителей творческих профессий в момент наивысшего подъема общественной жизни во Франции. Во-вторых, она вытекает из неспособности большинства светских историков уловить духовную и теологическую суть различных течений внутри идеологического движения начала семнадцатого столетия, направленного против Реформации и известного как Католическое возрождение.

По поводу первого не следует забывать, что Вольтер назвал «великим веком» правление Людовика XIV. Историки литературы только в последнее десятилетие начали включать в университетский курс французскую литературу начала XVII в., упустив, вслед за Вольтером, суть культурных достижений этого периода. Нацеленные на вынесение эстетических суждений и оценок, они с пренебрежением объявили ее незрелой прелюдией к «классицизму», вместо того чтобы обратить внимание на содержащиеся в ней свидетельства огромной важности, касающиеся самой сути культурной истории.

Что касается второго, то религиозная история Католического возрождения действительно весьма подробно и с пониманием представлена Анри Бремоном в его двенадцатитомной «Histoire littéraire du sentiment religieux en France» (Paris, 1921–1936), но на его взгляды оказал сильное влияние «обновленческий» кризис в католической церкви. Подозреваемый в симпатиях к обновленцам, он избегал догматической полемики, предпочитая судить о вере объектов своего исследования по плодам их духовной деятельности. К тому же в начале XX в., когда французские научные учреждения переживали период секуляризации, сопровождавшейся бурными спорами, было очень легко пренебречь тем, по меньшей мере «неудобным», фактом, что Ришелье был искренне религиозным епископом-реформатором.

Естественно, при написании этой книги использовались работы биографов предшествующего времени, равно как и исследования историков литературы и Католического возрождения. Поскольку в число основных источников входят философские, теологические, духовные и юридические труды той эпохи, а отсылки на главные тексты даны в примечаниях, нам не представляется необходимым добавлять отдельную библиографию, которая неизбежно стала бы весьма объемной и тематически пестрой. Особого упоминания, однако, заслуживают скрупулезная последняя работа профессора Ж. Бержена, основанная на архивных материалах, и книги Луи Баттифоля о Ришелье и его эпохе, по большей части опубликованные еще до Второй мировой войны, но не потерявшие своей занимательности, точности и полезности. Я очень многое почерпнул из работ обоих авторов.

Остается только выразить личную благодарность тем, кто оказал мне неоценимую помощь в работе. Первой среди них следует назвать мою ныне покойную жену. Наши научные интересы совпали, когда она приступила к написанию исследования о Ришелье как покровителе искусств и обнаружила нотариальную опись имущества Ришелье, составленную после его смерти. Впоследствии она опубликовала ее (Archives de I’art français. Nouvelle période. Vol. XXVII. Nogent-le-Roi, 1985. P. 9–83). Кроме того, в моем распоряжении была ее библиотека, а также личные записи и документы.

Особую благодарность выражаю также участникам семинара в Оксфорде, взявшим на себя труд ознакомиться со статьей, на основе которой выросла эта книга; их замечания и отзывы немало помогли мне в моих дальнейших исследованиях. Сотрудники оксфордских библиотек, в особенности Бодлианской, Тейлоровской и колледжа Крайст Черч, неизменно и не только по долгу службы приходили мне на помощь. Очень многое я почерпнул из дискуссий с профессором Ричардом Пэришем, который, хотя и давал моим мыслям новые стимулы и направления, разумеется, не несет ответственности за ошибки и неточности в конечном результате этого трудного и долгого исследования.

ХРОНОЛОГИЯ

1569

Женитьба Франсуа де Ришелье на Сюзанне де Ла Порт.

1585

9 сентября: рождение четвертого ребенка, Армана Жана дю Плесси де Ришелье, в Париже.

1588

13 мая: Генрих III бежит из Парижа. Мать и дети уезжают в Ришелье в провинции Пуату.

Созыв Генеральных штатов в Блуа при поддержке происпанской Священной Лиги.

Декабрь: убийство в Блуа герцога де Гиза и его брата-кардинала, руководителей Лиги, по приказу Генриха III.

1589

1 августа: Генрих III убит. Франсуа де Ришелье, отец Армана Жана, главный прево, поддерживает восшествие на престол гугенота Генриха Наваррского.

1590

10 июня: смерть Франсуа де Ришелье, оставившего после себя огромные долги.

1594

Коронование Генриха Наваррского под именем Генриха IV.

1594/5

Арман Жан возвращается в Париж и поступает в Наваррский коллеж.

1600

17 декабря: Генрих IV женится на Марии Медичи.

1601

27 сентября: рождение будущего короля Людовика XIII.

Учеба Армана Жана в военной академии Плювинеля.

1603

Арман Жан соглашается принять наследственную Люсонскую епархию вместо своего брата Альфонса.

1606–1607

Несмотря на юный возраст, Арман Жан получает в Риме разрешение на посвящение в сан епископа. Рукоположение состоялось 17 апреля.

1607

2 июня: дю Плесси дает клятву верности Генриху IV в Фонтенбло.

29 октября: дю Плесси получает степень доктора теологии; становится членом и стипендиатом Сорбонны.

1608

15 декабря: приезд дю Плесси в епархию.

1610

14 мая: убийство Генриха IV, регентство Марии Медичи.

1612

Заключение соглашений о франко-испанских браках: Людовика и Анны Австрийской, испанской инфанты, и его сестры, Елизаветы Французской, и будущего Филиппа IV Испанского.

1613

Кончино Кончини становится маршалом д’Анкром.

1614

7 июня: созыв Генеральных штатов.

2 октября: достигший 13-летнего возраста Людовик XIII объявляется совершеннолетним.

27 октября: открытие Генеральных штатов.

1615

23 февраля: обращение епископа Люсонского к регентше от имени духовенства.

Ноябрь: свадьба Людовика XIII и Анны Австрийской.

1616

14 ноября: смерть Сюзанны де Ла Порт.

Ноябрь: дю Плесси в качестве министра входит в состав королевского совета.

1617

24 апреля: убийство Кончини. Возвышение де Люиня. Дю Плесси следует за королевой-матерью, изгнанной в Блуа, а затем сам отправляется в ссылку в Люсон.

8 июля: казнь Леоноры Галигаи.

1618

Дю Плесси ссылают в Авиньон.

1619

22 февраля: побег Марии Медичи в Ангулем.

Март: дю Плесси призывают вернуться из Авиньона и посылают с миссией ко двору Марии Медичи.

8 июля: Анри де Ришелье убит на дуэли. Арман Жан дю Плесси принимает имя Ришелье.

1620–1622

Антигугенотские кампании Людовика XIII. Смерть Павла V и избрание Григория XV.

1621

14 декабря: смерть де Люиня.

1622

2 сентября: Ришелье избирают попечителем Сорбонны.

5 сентября: Ришелье становится кардиналом.

1623

Смерть Григория XV и избрание Урбана VIII.

1624

29 апреля: Ришелье — член королевского совета.

13 августа: Ришелье — первый министр.

1625

11 мая: свадьба сестры короля Генриетты-Марии и Карла I Английского.

1626

5 августа: женитьба Гастона Орлеанского на Марии де Бурбон-Монпансье.

1627–1628

Военные столкновения с гугенотами приводят к осаде и капитуляции Ла-Рошели.

1629

Опубликован «кодекс Мишо».

1630

Итальянская кампания. Тяжелая болезнь Людовика XIII. «День одураченных» укрепляет позиции Ришелье и приводит к поражению партии королевы-матери. Мишель де Марийак изгнан, а Луи де Марийак арестован (казнен 10 мая 1632).

1632

Заключение и побег Марии Медичи.

3 января: женитьба Гастона Орлеанского на сестре герцога Лотарингского, Маргарите де Водемон. Планируемое Гастоном Орлеанским вторжение во Францию совпадает с мятежом, поднятым Монморанси.

30 октября: казнь Монморанси после поражения при Кастельнодари.

1635

Франция официально объявляет войну Испании, таким образом вступая в Тридцатилетнюю войну (1618–1648).

1636

Восстание «кроканов».

1637

9 января: первое представление «Сида». Ришелье использует последовавшие за этим дискуссии для регистрации Парижским парламентом устава Французской академии, положившего начало ее существованию.

Королевский духовник не смог убедить Людовика XIII в необходимости отстранить Ришелье.

Людовик XIII отдает Францию под покровительство Пресвятой Девы Марии.

1638

5 сентября: рождение у Анны Австрийской сына — будущего Людовика XIV.

18 декабря: смерть отца Жозефа.

1639

Восстание «босоногих».

1640

Сентябрь: рождение у Анны Австрийской второго сына — Филиппа Анжуйского.

1642

Договор между Сен-Маром и Испанией.

12 июля: смерть Марии Медичи в Кельне.

12 сентября: казнь Сен-Мара и де Ту.

4 декабря: смерть Ришелье.

1643

14 мая: смерть Людовика XIII.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

В большинстве книг об Армане Жане дю Плесси де Ришелье, в его бытность епископом, кардиналом, а также герцогом и пэром, его называют просто «Ришелье». Но имя «Ришелье» носил старший брат Армана Жана Анри до своей гибели на дуэли в 1619 г. Мы также не можем всегда называть нашего героя «будущий кардинал», поскольку другой его брат, Альфонс, также был кардиналом Ришелье. Мы даже не можем именовать его по названию его епархии, Люсона, поскольку современники с насмешкой произносили это слово — Люсон был бедным сельским захолустьем. Поэтому, учитывая еще и то, что Ришелье не был рожден великим, но относился к тем людям, которые достигли величия своими силами, лучше будет придерживаться документов той эпохи и называть его «дю Плесси» при описании событий, произошедших в период между его детством, когда он был Арманом Жаном, и 1619 г., когда он стал Ришелье — уже епископом, но еще не кардиналом.

Другие французские имена также могут несколько запутать читателя. Женские имена, в соответствии с обычаем, который распространен до сих пор, обычно изменяются при замужестве, но мужские имена тоже менялись — с наследованием титулов или повышением в них, или из-за того, что братья, носящие одно имя, используют второстепенные титулы, или даже потому, что существуют вполне допустимые и распространенные способы называть одного и того же человека разными именами в определенные моменты времени. Брат Людовика XIII, Гастон, родился герцогом Анжуйским, с детства был известен просто как Месье, но позже получил более высокий титул герцога Орлеанского. Хотя это звучит несколько необычно, в этой книге он везде упоминается как просто Гастон. Пришлось приложить немало усилий, для того чтобы избежать возможных недоразумений с именованием членов семейств Ла Валетт, Сурди, Гонзага и Марийак, но обращение к указателю прояснит, о котором из них идет речь. Этот текст написан с надеждой на то, что будет полностью понятен без указателя или примечаний, хотя у читателя может возникнуть желание свериться с ними.

Одна из неизбежных трудностей заключается в определении ценности денег, даже приблизительной. При розничной торговле в сельских районах Франции вряд ли вообще использовалась денежная система. Нормой были натуральная оплата или отработка. В тех случаях, когда деньги все же использовались, например на многочисленных ярмарках, часто специализировавшихся на продаже одного продукта, товар имел две цены — номинальную, как правило основанную на турском ливре (livre tournois), и реальную, в соответствии с количеством серебра или золота, содержавшегося в монете. Эти монеты часто обесценивались либо по королевскому указу, либо в результате самовольной порчи металла, а цена серебра и золота — как абсолютная, так и относительная — постоянно менялась. Кроме того, стоимость барана, например, зависела от сезона, поскольку скот забивали в основном зимой. Цена на предметы роскоши также была произвольной и зависела от политических и торговых отношений; также, оставаясь неизменно высокой, варьировалась цена на транспортные средства, которая могла возрастать в два или даже три раза.

Таким образом, покупательная способность турского ливра различалась в зависимости от времени, места и типа товара, выставленного на продажу. Если взять крайние случаи, то есть предположить, что это наихудший момент, самое неудачное место и товар представляет собой самые дорогие предметы роскоши, но все ограничено территорией Франции и временем жизни Ришелье, то покупательная способность турского ливра легко могла различаться в десятки и более раз.

Церковными декретами 1425 и 1455 гг. дозволялось ссужать деньги под залог при выгоде, не превышающей десять процентов, а в XVI в. королевские и муниципальные заемщики выплачивали по долговым обязательствам от восьми до шестнадцати процентов. С другой стороны, благополучное возвращение корабля с Востока могло принести прибыль, составляющую от двадцати до ста пятидесяти процентов от затрат на одно плавание. Небольшие предприятия, занимавшиеся торговлей или ремеслами, процветали, и все спекулятивные подрядчики, сдававшие внаем городские дома, равно как банкиры и государственные чиновники, ответственные за сбор налогов, сколачивали, а порой и теряли целые состояния, но деньги тем не менее были ненадежным вложением капитала. Их обычно как можно скорее обращали в источник дохода, чаще всего путем покупки должностей.

1

ЦЕРКОВНЫЙ ДЕЯТЕЛЬ И ГОСУДАРСТВЕННЫЙ МУЖ: ЦЕЛИ И АМБИЦИИ

Арман Жан дю Плесси де Ришелье впервые появляется на французской политической арене, когда представители духовенства поручают ему, двадцатидевятилетнему епископу Люсонскому, обратиться от их имени с речью к Людовику XIII на заключительной сессии Генеральных штатов.[1] В то время он еще не был широко известен, но на протяжении работы штатов вел переговоры от лица духовенства, не скомпрометировал себя принадлежностью к какой-либо фракции, имел могущественного патрона — кардинала Франсуа де Сурди, архиепископа Бордо, — и был принят благодаря семейным связям в окружении тринадцатилетнего короля. Он выступил со своей речью 23 февраля 1615 г.

Франция тогда существовала лишь как географический объект с нестабильной восточной границей. Она была гораздо меньше, чем в наши дни, и объединяло ее в основном теоретическое признание верховенства королевской власти над местной и феодальной, лишь спорадически воплощаемое в жизнь. Северо-восточная граница Франции сначала шла параллельно течению Соммы, включая лишь Амьен, а Аррас и Моне оставались севернее. Граница поворачивала к югу на значительном расстоянии от Рейна. На востоке Дижон и Лион были включены в состав Франции, но прилегающие к ним с востока территории были не очень большими, даже после того как Генрих IV вернул в 1600 г. соседние провинции Бресс и Бюги. На юго-западе Руссильон оставался зависимой от Испании территорией Каталонии. За ровной линией северо-восточной границы Франции принадлежали весьма спорные территории Тульского, Мецского и Верденского епископств.

До середины XV в. короли Франции фактически не контролировали все свои вассальные территории севернее Луары и лишь половину их — к югу от нее. В 40-е гг. XV в. англичане были изгнаны из Нормандии и Гаскони, а земли герцогств Бургундия, Анжу и Бретань были аннексированы королем на протяжении второй половины этого столетия. Поскольку они включали Прованс, из областей на юго-востоке Франции неподвластными французскому королю оставались только Авиньон и соседнее папское государство, Конта-Венессен.[2] На Мезе Седан оставался самостоятельным княжеством. На юго-западе существовало независимое Наваррское королевство, включавшее земли за нынешней испанской границей на крайнем западе Пиренеев.

Реальную политическую проблему для Франции создавало наследство Карла V (1500–1558). Добившись трона Священной Римской империи с помощью подкупов, он опередил французского короля Франциска I, чьим соперником и врагом оставался всегда, и унаследовал владения всех своих предков. От Фердинанда Арагонского и его жены, Изабеллы Кастильской, ему достались большая часть Иберийского полуострова, Сицилия, Неаполь и Сардиния; к этому наследству он сам присоединил Милан и Тунис. От Марии Бургундской он унаследовал большую часть Нидерландов, самостоятельно приобретя затем северные провинции, а от Максимилиана Габсбурга получил Австрию, Тироль и Эльзас, добавив к ним затем Богемию, Моравию, Силезию и часть Венгрии.

К 1618 г. только Савойя, протянувшаяся от Женевского озера до Средиземноморья, Лотарингия, которая включала герцогство Бар, и Швейцарская конфедерация образовывали независимые буферные зоны между восточной границей Франции и территорией Габсбургов. Реальная власть Габсбургов в Европе зависела от связи между территориями испанской ветви этого дома в Милане и владениями на Рейне и Дунае, которую можно было осуществить только через альпийские перевалы, Швейцарские кантоны и далее по верхнему течению Рейна, который был судоходным начиная от Кура. Эту дорогу перекрывал Граубюнден (французское название — республика Гризонов) — три протестантские лиги, образовывавшие небольшую федерацию («Бунд») на горной территории. Только в Граубюндене находились свободные от венецианского контроля перевалы через Альпы, ведущие на север из «католической долины», известной как Вальтеллина и расположенной к востоку от северной оконечности озера Комо. Франции необходим был контроль над этими перевалами.

Население Франции насчитывало около пятнадцати миллионов человек — меньше, чем могла прокормить густо покрытая лесами земля. Однако оно подвергалось жесткой эксплуатации со стороны местных феодалов, образовывавших многоступенчатую иерархическую лестницу, и часто страдало от нехватки продовольствия, особенно в те годы, когда случался неурожай зерновых — основной сельскохозяйственной культуры. Механизм вертикальной социальной мобильности, позволявший человеку добраться практически до вершин городской общественной иерархии, возник в 1604 г., когда была узаконена существовавшая де-факто возможность передачи по наследству судебных и административных должностей. Должности в суде давали их владельцам дворянский статус с соответствующими социальными и финансовыми (в виде освобождения от налогов) привилегиями, а они теперь были обязаны платить в казну ежегодный взнос — полетту (paulette). Выплата полетты позволяла, с некоторыми ограничениями, продать должность или передать ее по наследству.[3] Эти оплачиваемые должности, к тому же обеспечивавшие положение в обществе, со временем превратились в постоянный источник дохода. Они высоко ценились, и поскольку их создание приносило прибыль и в казну, число их стремительно росло.

На иерархической лестнице эти новопожалованные дворяне, постоянно пополнявшие свои ряды за счет студентов-правоведов и «судейских», занимали место между старым военным «дворянством шпаги» (noblesse d’épée), из рядов которого по-прежнему назначались губернаторы провинций, и сравнительно недавно разбогатевшим и образованным городским купеческим сословием, которое все чаще посягало на традиционную монополию духовенства в административной сфере.

Чувство лояльности у людей этой эпохи имело феодальную, местную или религиозную, но отнюдь не национальную окраску. Провинциальные диалекты, звучавшие из уст бретонцев и провансальцев, гасконцев и эльзасцев, немало препятствовали объединению нации посредством общего языка. Обычаи, формы земледелия, способы эксплуатации природных ресурсов и жизненный уклад сильно отличались друг от друга в разных областях страны; в частности, они зависели от близости региона к морю, климатических различий и плодородия почвы. Обычное право, характерное для севера страны, отличалось от действующего на юге римского или имперского права, а столкновения между католиками и гугенотами продолжались и в период между опубликованием в 1598 г. Нантского эдикта, предоставившего относительную «свободу вероисповедания» гугенотам, и его отменой в 1685 г. Экономические силы дали Франции импульс к обретению благосостояния, которого остальные страны Западной Европы достигли, пока в ней бушевали разрушительные религиозные войны второй половины шестнадцатого столетия, но страна все еще была лишена какого-либо национально-культурного единства. Созданию такого единства Ришелье посвятил всю свою жизнь.

Большая часть имеющихся в нашем распоряжении архивных материалов, касающихся карьеры Ришелье, так до сих пор и не опубликована, но за последнее время появилось достаточно материалов, для того чтобы проследить те ступени, по которым Ришелье поднимался к своему высокому положению, могуществу и богатству. Мы многое знаем о его тонкой и сверхчувствительной натуре, его огромной энергии, напряженной внутренней жизни и замечательных способностях, скрывавшихся за холодной, суровой внешней надменностью, которую хорошо передают парадные портреты кисти Филиппа де Шампеня. В недавнее время внимание биографов привлекли свидетельства, впрочем довольно спорные, демонстрирующие замкнутость и неуверенность Ришелье, его болезненность, подверженность бессоннице, язве и мигреням, с которыми ему постоянно приходилось бороться и которые порой заставляли его впадать в изнурительную ипохондрию.[4] И тем не менее огромное количество материала еще ждет внимания исследователей.

Ришелье был благочестивым, ревностным, заботившимся о своей пастве епископом, а также увлеченным религиозным полемистом. Любая новая биография должна учитывать связь Ришелье с теми течениями в Католическом возрождении, политические и духовные цели которых провозгласили Берюль и его единомышленники. Искренние попытки Ришелье постепенно выпестовать единую национальную культуру, в которой достойную роль смогли бы играть и гугеноты, отказавшиеся от своих политических амбиций, нуждаются в пересмотре с учетом общей ситуации в Европе, где философские идеи «веротерпимости» боролись с принципом единой государственной религии, заключенным в аксиоме «cuius regio eius religio» («чья страна, того и вера»). Личность Ришелье необходимо рассматривать на фоне всей истории Католического возрождения и с учетом расхождения его собственных представлений как с религиозными принципами ораторианцев, получившими дальнейшее развитие в идеях так называемой «французской школы» (école française),[5] так и с политическими воззрениями, порожденными мистическим богословием Берюля.

В частности, деятельность Ришелье никогда не рассматривали в контексте того культурного оптимизма, который охватил французское общество в первые десятилетия века, когда художники и поэты, романисты и драматурги, философы и архитекторы, воспевая личные достоинства и общественные добродетели, обнаруживали существующую и в наши дни безрассудную веру в безгрешность того, что естественно и инстинктивно, в нравственное и физическое могущество человека, данное ему от природы.[6]

Именно в этой обстановке Ришелье сумел по достоинству оценить силу культурной пропаганды. Он систематически предпринимал попытки поставить под контроль литературную и художественную деятельность в стране, что в свою очередь приводило в движение процесс установления государственного контроля над основными культурными учреждениями Франции. Биографы Ришелье склонны были рассматривать (когда вообще обращали внимание на подобные вопросы) создание академии, официальное покровительство Сорбонне, вытекающее из назначения Ришелье ее попечителем (proviseur), поощрение театра, возведение небывало пышных зданий, политику содействия повсеместному развитию и иезуитских, и независимых образовательных учреждений, неутомимое коллекционирование произведений искусства и интерес к садам лишь как любопытные штрихи, дополняющие более важные сферы его деятельности — политическую, общественную или военную. На самом же деле все это было частью тщательно продуманного плана формирования культурного единства Франции, придания ей национального своеобразия.

Именно волна творческой эйфории, последовавшей сразу за формальным окончанием религиозных войн в 1594 г., породила и грезы Людовика XIII о военных победах, и мечты Ришелье о превращении Франции в страну с единой культурой. Казалось, нет почти ничего невозможного в обстановке, когда королей и принцев повсюду прославляют как мифических героев, наделенных сверхчеловеческим могуществом; когда Филипп де Шампень пишет Людовика XIII, коронуемого самой Викторией,[7] а Рубенс — изображает величественную Марию Медичи верхом на коне и в сопровождении ангелов, несущих всевозможные атрибуты победы, после поражения в стычке при Пон-де-Се; когда брак, наравне с целомудрием, считается основой христианской чистоты,[8] а Декарт утверждает, что нашел надежный путь к всеобщему обретению совершенства как в счастье, так и в добродетели. Мы должны не только осознавать живость и актуальность амбициозной мечты Ришелье о культурно единой Франции, но также понимать, насколько последовательно он использовал мифологизацию образа монарха для укрепления французского трона.

Что же касается искусств, и в особенности их значимости как инструмента пропаганды, то Ришелье был более, чем любой другой из предыдущих монархов или прелатов, лично вовлечен в это. Он использовал все — живопись, литературу, архитектуру, драму, танцы, музыку, скульптуру и декоративное искусство — как средство приведения просвещенного общественного мнения к осознанию национального величия. Только его духовное образование и опыт священника, епископа и главного церковного иерарха не позволяли ему некритично относиться к тем вдохновлявшим его современников проявлениям культурной эйфории, которые он считал несовместимыми с правильно понимаемой христианской доктриной.

Еще в 1626 г., до того как Ришелье приобрел какое-либо реальное влияние, драматургия стала инструментом политической пропаганды. В 1626 г. был задуман брак Гастона, младшего брата короля и наследника трона, и баснословно богатой Марии де Бурбон-Монпансье. Любое потомство мужского пола от этого брака значительно уменьшило бы шансы принца Конде, в то время занимавшего второе после Гастона место в очереди на наследование трона.[9] Семейство Конде, обосновавшееся в Шантильи, естественно, выступало против брака, грозившего увеличить расстояние, отделявшее их от власти, и попыталось создать в обществе негативное отношение к этому событию, заказав величайшему французскому драматургу Жану Мере пасторальную трагикомедию «Сильвия», в которой намеченное бракосочетание критиковалось с большим апломбом. Но спектакль не произвел задуманного эффекта, и Гастон, которому было всего восемнадцать лет, в назначенное время все же женился и в 1626 г. получил титул герцога Орлеанского — честь, традиционно оказываемая наследнику престола. Ришелье, который, взвесив все, примкнул к числу сторонников этого брачного союза, быстро заметил, насколько важным инструментом пропаганды является серьезная драма в неграмотном по большей части обществе. Он стал покровителем и фактически создателем драматургии как уважаемого литературного жанра во Франции.

Ришелье либо сам писал о событиях своей жизни и карьеры, либо подсказывал другим, что писать. «Мемуары», «Политическое завещание», переписка и бесчисленные заметки разных авторов в официальном «Le Mercure français» и менее строгой «Gazette» призваны были выставить в нужном свете те аспекты поступков и мыслей Ришелье, которые он считал необходимым довести до сведения остальных.[10] Тем не менее можно с достаточной точностью восстановить по фрагментам те политические интриги, стратегические ходы и альянсы, которые формировали фон общественной жизни того времени, проанализировать ограничения, которые в разные периоды оказывали влияние на деятельность Ришелье, и установить, сколь много он почерпнул из своего опыта.

Незаурядная сила ума давала ему как поразительную способность улавливать детали, так и широчайшее видение перспектив. Особенно четко он осознавал необходимость и практическую возможность превращения Франции в великую морскую державу, что служило предпосылкой для процветания торговли, отличавшего в те времена Испанию, Англию и Венецию. Он поставил на службу стране свой острый ум вкупе с огромным воображением, в то же время обнаружив неисчерпаемые возможности для личного развития. История его политической деятельности полна интриг, заговоров, предательств, а также умолчаний о том, во что он оказывался втянут благодаря своим личным качествам и политическим взглядам.

Загадка этого человека, которая ставила в тупик и даже отталкивала его современников, не кажется нам неразрешимой. Та личность, которая является нам в конечном итоге, после снятия наслоений противоречащих друг другу исторических оценок, оказывается совсем не такой, как представлялось вначале. Из сообщений дипломатов следует, что блестящий ум этого человека скрывался за неподдельным обаянием. Несомненно, Ришелье был вынужден сдерживать свои истинные эмоции, чтобы убедить короля в необходимости той политики, которую подсказывал ему разум.

Он был предан не столько Людовику XIII лично, сколько богоданному правителю Франции в принципе. Ришелье прилагал все силы к тому, чтобы возвеличить короля, который был удачливым военачальником, но по натуре своей был склонен к авторитаризму, вздорности, негибкости, крайней обидчивости, мелочности, лишен интеллектуальных способностей и очень мало подходил для управления государством в мирное время. Решающее значение, особенно после 1630 г., приобрело отсутствие у короля сына, который мог бы унаследовать трон, а также его взаимоотношения с матерью, женой, братом и дворянством во главе с принцами крови, потомками двоюродных братьев его отца.

Для того чтобы построить сильную и единую Францию, Ришелье необходима была его знаменитая сеть личных осведомителей. Она охватывала всю Европу, хотя не столько многочисленность или организованность этих осведомителей, сколько искусное использование Ришелье полученной от них информации привело последующие поколения к выводу об их стратегически удачном расположении. На самом деле много важной информации попадало к Ришелье в результате удачного стечения обстоятельств. Он, несомненно, был хитер и безжалостен в использовании собранных им детальных сведений, а также последователен в заметании собственных следов. Он гордился своим умением вкладывать в написанный документ как можно меньше щепетильных с дипломатической точки зрения утверждений.

Он действительно достиг высшего мастерства в искусстве лицемерия и не делал секрета из того, какое значение придавал молчанию, которое слишком часто вынуждало потомков теряться в догадках. Он был достаточно умен, чтобы понимать, что достижение стратегических целей часто требует сокрытия своих устремлений, и достаточно предусмотрителен, чтобы защитить себя мощным оружием — непроницаемой завесой секретности. Чем дальше, тем больше он стремился собрать и уничтожить свидетельства своих действий и намерений. Он сжег достаточно документов, чтобы мы могли понять, что никогда не узнаем, на какой риск шел Ришелье ради интересов Франции и ее короля. Опасность, безусловно, была велика, и ее оценка заставляет нас по-новому взглянуть на Людовика XIII и Францию под управлением Ришелье.

Политическая власть и личное могущество, которых он требовал и которые он получил, были неразделимы. Ему нужен был политический успех, для того чтобы укрепить личное положение, но он нуждался в личной власти для достижения единства страны с помощью той стратегии, которую, по его мнению, мог провести в жизнь только он сам. Одним из результатов такого переплетения долга и честолюбия была согласованность, если не полное совпадение, его политических и религиозных убеждений. Его ревностное служение Богу не препятствовало направленным на усиление Франции политическим союзам с еретиками, поскольку божественную власть, которой папа был наделен только как глава церкви, в мирских делах полностью олицетворял король. Мы видим Ришелье собирающим силы против армий папы — и в то же время смиренно испрашивающим у папы освобождения от отнимающей много времени церковной обязанности ежедневно читать бревиарий. Его взгляды на разделение духовной и светской власти были крайне радикальными для того времени.

Привычки и вкусы Ришелье были аскетическими. Комнаты дворца Пале-Кардиналь, открытые взорам публики, поражали богатством и великолепием, но обстановка личных апартаментов Ришелье была крайне простой.[11] Он мог щедро угощать гостей, но сам питался скромно. Он стремился к богатству, недоступному для его семьи в былые годы, и получил его, но, в соответствии с усвоенной им аристократической системой ценностей, Ришелье привлекала не роскошь сама по себе, а власть и ее проявления. Централизация финансового, военного и административного контроля были важными составляющими воплощения в жизнь его представлений о могущественной Франции, верной своему богоданному монарху. Он мог быть жестоким и время от времени становился объектом зависти и даже ненависти, но в глубине души оставался идеалистом. Со времени принятия наследственного сана епископа Люсонского в 1607 г. и до самой смерти Ришелье хранил непоколебимую верность своей мечте о Франции, хотя, как очень многие умные и деятельные идеалисты, он порой действовал так, что его методы внушали страх.

Даже на склоне лет Ришелье заботился о том, чтобы действовать в соответствии с волей короля и никогда не узурпировать власть для себя лично. Он был человеком железной самодисциплины, удивительной смелости, проницательного ума, глубоких политических взглядов, в то же время не был лишен душевной теплоты и обаяния. Рассказ о том, как эти качества позволяли ему находить благоприятные возможности, а затем пользоваться ими для воплощения своих замыслов, увлекателен сам по себе. Но он имеет и более широкий смысл. Понимание целей и методов Ришелье необходимо для того, чтобы оценить, насколько за время правления Людовика XIII Франция ушла вперед по пути превращения в единое государство. На этих страницах мы старались показать, что достижения Ришелье стали возможными благодаря появлению во Франции новых культурных ценностей и что самым долговечным наследством, оставленным им королю и стране, служению которым он посвятил всю свою жизнь, было постепенное выковывание французского национального самосознания.

2

СЕМЕЙНОЕ НАСЛЕДИЕ И НАСЛЕДСТВЕННОЕ ЕПИСКОПСТВО

Поместье Ришелье было расположено в лесистой сельской местности в шестидесяти километрах от Тура, на реке Мабль, которая ниже по течению впадала в Луару, тогда более широкую и судоходную, чем ныне. Возникновение этого поместья относится еще к XII в. В 1420 г. оно перешло к семейной паре, чья дочь Перрэн вышла замуж за дю Плесси, и именно сын Перрэн, Франсуа, первым из дю Плесси стал владельцем поместья Ришелье. К концу XVI в. эти земли, отчасти по-прежнему покрытые лесами, отчасти использовавшиеся под пастбища, посадку зерновых и винограда, в основном сдавались в аренду за натуральную оплату. Владельцы Ришелье, как и хозяева соседних поместий, служили в королевской гвардии, а также в войсках представителей знатных дворянских родов из долины Луары.

Семейство дю Плесси традиционно служило Монпансье, а в 1506 г. в результате брака прадеда Ришелье, Франсуа III дю Плесси, ему отошло соседнее поместье Шиллу, находившееся в феодальной зависимости от Монпансье. Из восьми или более детей Франсуа III мы имеем сведения только об Антуане, священнике, который самовольно сложил с себя обязанности церковнослужителя, для того чтобы во время Итальянских войн сражаться в качестве капитана аркебузиров под командованием первого герцога де Гиза — главы боковой ветви правящего дома независимой католической Лотарингии. Своим недавно обретенным влиянием семейство Гизов обязано было любезности двадцатисемилетней красавицы Дианы де Пуатье, которая была фавориткой Генриха II в момент его восшествия на престол в 1547 г. Первый герцог Гиз получил в управление Шампань и Бургундию. Его земли были первыми, которые, не принадлежа принцу крови, стали герцогством-пэрством (duché-pairie).[12]

Антуан дю Плесси стал командиром гарнизона в Шиноне, был произведен в камергеры двора его величества (gentilhomme ordinaire de la chambre du roi) и руководил отрядом, который уничтожил сто безоружных гугенотов в турской церкви в 1562 г. Он был убит в драке из-за проституток на парижской улице 19 января 1576 г.[13] Известен только один близкий родственник Антуана, имевший детей, — это его старший брат, Луи де Ришелье, дед Армана Жана. Он состоял на службе у Монпансье в качестве лейтенанта и в 1542 г. женился на дочери командира своего полка, Франсуазе де Рошешуар.

Род Рошешуаров был древним и благородным, и Франсуаза много времени провела при дворе, так что с точки зрения положения в обществе для Луи де Ришелье этот брак был выгоден. Самый старший из их пятерых детей, также носивший имя Луи, служил в полку сына Монпансье и в положенное время унаследовал владения и титулы Ришелье, равно как и дядину должность лейтенанта в его полку. Однако в 1565 г. он был убит соседом после ссоры из-за старшинства в своем приходе. За него отомстил младший брат Франсуа, отец Ришелье, который устроил засаду у брода, с помощью колеса от телеги вышиб убийцу из седла, а когда тот упал в воду, убил его.

Нам неизвестно, пришлось ли Франсуа предстать перед судом или ему удалось бежать. Такая месть за убийство была слишком заметным событием, чтобы затеряться среди обыденных разбойных вылазок, столь характерных для начальной поры религиозных войн,[14] и было бы странно, если бы Франсуа избежал необходимости испрашивать, по меньшей мере, прощения короля, которое, судя по всему, давалось почти автоматически.[15] Его брачный контракт с матерью Ришелье, Сюзанной де Ла Порт, датируемый августом 1566 г., был подписан в присутствии парижского нотариуса. Поскольку она была единственной дочерью от первого брака Франсуа де Ла Порта, влиятельного адвоката, обогатившегося на службе у Карла IX, и видного члена Парижского парламента, ее жених не мог на тот момент все еще оставаться в немилости у закона.

Парламенты, из которых наиболее влиятельным был Парижский, под юрисдикцией которого находилась треть страны, по преимуществу представляли собой регионально сгруппированные уголовные и гражданские суды, а не политические органы. Но они также имели административные функции, и без регистрации в них никакие законы не имели силы. Высшие должности в парламентах давали дворянство. Парламенты считались суверенными, но получали свою власть путем делегирования ее от короля, который время от времени отклонял их решения. Если король желал лишить парламент юридических полномочий в определенном деле или изменить решение по поводу какой-либо сложной ситуации на свое усмотрение, он пользовался процедурой lit de justice (торжественное заседание парламента в присутствии самого короля), тем самым возвращая себе делегированные права.

Отец Сюзанны, возвысившись на службе у семейства Гизов, стал в 1560 г. членом, а возможно даже и председателем, Парижского совета при Марии Стюарт, которая правила как вдовствующая королева после смерти своего мужа, Франциска II. Но, несмотря на это, Франсуаза де Рошешуар, говорят, неодобрительно относилась к своей невестке де Ла Порт, поскольку ее семья получила дворянство благодаря судейской, а не военной службе.[16] Франсуа де Ришелье упоминается в это время как gentilhomme de la chambre du roi. Сюзанна тем не менее принесла своему мужу значительное приданое в 10 000 ливров — максимум, который в те времена допускался законом, — а также несколько поместий близ Парижа, которые она к тому времени унаследовала от матери.

Контракт предусматривал продажу некоторых из этих земель, для того чтобы восстановить платежеспособность семейства Ришелье, при этом некоторые долги по входившему в приданое имуществу из предыдущих семейных брачных контрактов оставались неоплаченными. В свою очередь Франсуа должен был передать жене в 1572 г. половинную долю в сеньории Шиллу. Сюзанна также унаследовала по смерти своего отца в апреле 1572 г. имущество на сумму в 15 000 ливров. Большая часть этого наследства пошла на выплаты кредиторам, но 3000 ливров были потрачены на приращение земель Ришелье.[17] Поскольку в 1566 г. Франсуа было всего восемнадцать, а Сюзанне пятнадцать лет, их брак был отложен до 1569 г.

Неизвестно, что происходило с Франсуа де Ришелье между актом мести за убийство брата и женитьбой, а также в период между 1569 г. и его назначением главным прево Франции 28 февраля 1578 г., с последующим назначением государственным советником в мае.[18] Обери,[19] первый биограф кардинала, считал, что Франсуа принадлежал к свите будущего короля Франции Генриха III, который согласился занять польский трон в мае 1573 г. Но в течение первых месяцев 1574 г. Франсуа несомненно был в Париже, и вероятнее всего, что его назначение главным прево Франции было наградой за военные заслуги — во время третьей из религиозных войн, которую вел будущий Генрих III, Франсуа служил под началом Монпансье и отличился в победном бою при Монконтуре. Мы знаем, что после смерти дяди Антуана в 1576 г. его повысили в звании до командира полка.[20]

В 1577 г. Франсуа участвует в деликатных дипломатических переговорах на высоком уровне от имени Генриха III. Генрих, брат короля Карла IX и в то время герцог Анжуйский, в 1573 г. принял приглашение на польский трон, но тайно бежал из этой страны, когда в 1574 г. его брат умер и он получил известие о своем восшествии на французский престол. Почти сразу же он начал бесплодные переговоры и с гугенотскими вождями, и с лидерами новой умеренно либеральной Католической партии с целью восстановить мир во Франции. Франсуа, несомненно, был хорошим офицером и искусным переговорщиком, а с начала 1577 г. Генрих III стал приближать к себе и систематически продвигать по службе достойных доверия дворян невысокого происхождения, которые не были замешаны в политические распри высшей аристократии.

Через год Франсуа де Ришелье, теперь главный прево, был уже членом Парижского парламента и, хотя он и не был юристом, в его ведении находились как гражданские, так и уголовные дела, касающиеся членов королевского двора. Он был удостоен чести присутствовать на заседаниях большого королевского совета (grand conseil), а также произведен в члены одного из рыцарских орденов. В орден Святого Духа, основанный королем в 1578 г. в надежде сформировать новую рыцарскую элиту во Франции, Франсуа был принят только в 1585 г.

В 1585 г. главный прево имел уже 99 подчиненных, и его юридические функции выходили далеко за рамки судебного разбирательства преступлений, совершенных при дворе или его членами.[21] В частности, он судил за разбой банду бродяг, которые претендовали на то, чтобы называться людьми Монпансье. Военные столкновения часто служили прикрытием для действий таких преступных групп, но участники этой все же понесли наказание, и их отрубленные головы были выставлены на всеобщее обозрение, для того чтобы удержать самозваных наемников от мародерства.

В обязанности главного прево входило взыскание платежей за питание и проживание при дворе представителей высшей аристократии и их домочадцев, а также контроль над множеством других вопросов, от цен, устанавливаемых официальными поставщиками или другими лицами в местах пребывания двора, до проблем, связанных с девицами легкого поведения («filles de joie»), обычно следовавших за двором. Это сочетание управленческих, административных и судебных обязанностей наделяло Франсуа значительным, но не бросающимся в глаза влиянием и предоставляло ему широкий спектр соблазнительных возможностей, которыми, как можно предположить, он пользовался. Его жалованье как главного прево, составлявшее 8000 ливров, явно не соответствовало тому образу жизни, который должен был бы вести человек, занимающий такой пост.

Не прибегая к тому, что при определенных обстоятельствах можно было назвать взяткой, он вполне мог продавать лицензии, дававшие торговцам статус поставщиков двора, и устанавливать цены, по которым они, а часто и другие, снабжали двор необходимыми товарами. Он вполне мог рассчитывать на вознаграждение за облегчение доступа к королевской персоне или за продвижение дела или просьбы. Никакой фальшивой отчетности не требовалось ни в связи с оказанием разных незначительных услуг за наличную оплату, ни при наведении порядка в деятельности «filles de joie», однако самую большую прибыль, похоже, можно было извлечь из сотрудничества с финансистами, которые собирали огромные суммы денег, постоянно требовавшиеся королю.[22]

Похоже, что Франсуа и сам одалживал средства Генриху III, а благодаря своим контактам с финансистами получал сведения о возможностях инвестиций в коммерческие торговые предприятия, независимо оттого, открывались ли они вследствие политических решений или нет. Нам известно, что в сообществе с другими лицами он занимался торговлей, в том числе и морской, иногда действуя как член консорциума или прикрытие для него. Несомненно, его положение позволило ему уменьшить семейный долг и вскоре после своего назначения купить Лосский отель — просторный городской дом неподалеку от Лувра. Ряд сохранившихся счетов свидетельствует о том, что ему приходилось оплачивать шикарный образ жизни, соответствующий такому жилищу.[23] Он мог рассчитывать на то, что его покровитель, Генрих III, защитит от последствий любой коммерческой неудачи.

На протяжении 80-х гг. XVI в. положение Генриха III ухудшалось, и в 1587 г. пятьдесят с лишним депутатов, известные как «Совет шестнадцати» — по 16 кварталам Парижа, которые они представляли, — образовали революционное правительство, которое передало город семейству Гизов. К 1588 г. стремительный взлет влияния всех трех братьев Гизов и личная популярность третьего герцога позволяли ему надеяться на захват власти во всей Франции.[24] Инструментом для этого стала Католическая лига, основанная в 1576 г. под предлогом защиты католицизма от кальвинизма, но к 1586 г. полностью попавшая под влияние семейства Гизов и превратившаяся в политическое орудие, с помощью которого оно надеялось захватить власть, возможно подчинив Францию владычеству Испании и, разумеется, навязав ей государственный католицизм.

Мать Генриха III, Екатерина Медичи, пыталась быть посредником между сыном и герцогом Гизом, но по приказу Генриха, возмущенного подчеркнуто вызывающим поведением Гиза, герцог был убит в Блуа 23 декабря 1588 г. За этим последовало убийство его брата, кардинала де Гиза, случившееся днем позже, в сочельник. В обязанности главного прево входил арест собравшихся в Блуа могущественных сторонников Лиги, теперь возглавляемых третьим из братьев Гизов, герцогом Майенским. Когда в январе 1589 г. умерла Екатерина Медичи, Сорбонна, не обладавшая какими-либо юридическими полномочиями, высказала свое мнение о том, что Генрих III утратил все свои права на корону. Преданность ему сохраняли только Бордо, Кан, Блуа, Тур, Сомюр и некоторые города в нижнем течении Луары.

Генриху III пришлось обратить взгляд на Генриха Наваррского как на своего законного преемника, несмотря на приверженность последнего кальвинизму. Когда Генрих III сам был убит 2 августа 1589 г. в Сен-Клу, где он готовил нападение на Париж с целью отобрать его у Лиги, Франсуа де Ришелье был одним из первых, кто признал гугенота Наваррского новым королем, как только тот пообещал вновь перейти в католическую веру. Франсуа как главный прево должен был находиться в лагере Генриха III в момент его убийства и вершить суд над телом немедленно умерщвленного убийцы Жака Клемана.

Франсуа становился все ближе к Генриху Наваррскому, чье военное положение поначалу казалось почти безнадежным. Однако 21 сентября под Арком Генрих одержал победу, имея 7000 человек против тридцатитысячной армии герцога Майенского, после чего начал покорять города — Ле-Ман, Байе и Лизье. К концу 1589 г. его позиции укрепились, хотя он по-прежнему отчаянно нуждался в лояльности своих сторонников-гугенотов. Франсуа участвовал в кампаниях 1589 и 1590 гг. вместе с Генрихом Наваррским и продолжал выполнять для него секретные дипломатические поручения. Как показывают документально зафиксированные платежи, он начал эту деятельность еще при Генрихе III.

Популярность семейства Гизов не объясняется одной только защитой католической веры, хотя Франция, разумеется, не готова была принять короля-кальвиниста. Лига также была проводником либеральной конституционной идеи, подразумевавшей заключение пакта между королем и народом, который бы аннулировался в случае установления тирании, уничтожающей любые обязательства верности. Однако смерть в 1590 г. престарелого дяди Генриха Наваррского, которого Лига собиралась сделать королем Карлом X, означала, что в конце 1592 г. ему нужно было только отречься от своей веры, чтобы обеспечить себе трон.[25]

Он отрекся в Сен-Дени в июле 1593 г. и, поскольку традиционное место коронации — Реймс — все еще находился в руках Лиги, был коронован и миропомазан под именем Генриха IV в Шартре в 1594 г. В марте того же года он вступил в Париж, а в 1595 г. получил от папы формальное отпущение грехов за отступничество от веры. Париж порвал с Лигой, и притязания на французский трон испанской инфанты, дочери старшего из тех сыновей Генриха II, которые оставили после себя потомство, хотя и были твердо обоснованы родством, воспринимались исключительно с насмешкой. Генрих Наваррский в 1572 г. женился на сестре Генриха III, Маргарите де Валуа, в надежде произвести на свет наследника трона, но, поскольку этот брак оказался бездетным, его нужно было расторгнуть под любым законным с точки зрения канонического права предлогом, что и было в итоге сделано. 5 октября 1600 г. Генрих Наваррский, будучи уже Генрихом IV, женился на Марии Медичи, дочери великого герцога Тосканского.

Тем временем внезапная смерть 10 июля 1590 г. в Гонессе самого Франсуа де Ришелье перекрыла источник дохода, благодаря которому покрывались его долги, неожиданно оставив его семью почти без средств. Его жена и родственники немедленно попали под сильное давление со стороны кредиторов, и вдове пришлось одной растить пятерых детей, из которых старшей, Франсуазе, было всего двенадцать лет. Четвертым ребенком был герой нашей книги, Арман Жан.

Арман Жан дю Плесси де Ришелье родился в Париже 9 сентября 1585 г. и был крещен в приходской церкви Св. Евстахия 1 мая следующего года. Крестными отцами Армана Жана были два маршала Франции, Арман де Бирон, губернатор Пуату, и Жан д’Омон. Их имена составили полное имя крестника — Арман Жан. Крестной матерью была его бабушка, Франсуаза де Рошешуар.

Арман Жан был четвертым ребенком из пяти — трех мальчиков и двух девочек. Возможно, в семье был и шестой ребенок, Изабелла, чье существование, как казалось, было точно установлено в 1936 г., но сейчас считается маловероятным.[26] Жизненные пути братьев и сестер Армана Жана, выбранные в раннем возрасте, были тесно связаны и неоднократно пересекались. Их деятельность, как и карьера самого Армана Жана, была в значительной степени предопределена тяжелым финансовым положением семьи.

Старшая дочь Франсуа де Ришелье, Франсуаза, родившаяся в 1578 г., в 1597 г. вышла замуж за Жана де Бово, чьи семейные интересы впоследствии поддерживал кардинал.[27] В 1603 г. Франсуаза вышла замуж за Рене де Виньеро, владельца поместья Пон-Курле и придворного Генриха IV. Франсуаза дожила до 1616 г., а Виньеро — до 1625 г. У них было двое детей, старшего из которых, Франсуа, Ришелье в 1635 г. пришлось назначить командующим галерным флотом, хотя он и не одобрял его мотовства. Ришелье дважды оплачивал его долги, но не включил его в свое завещание. Младшей из детей Виньеро была Мари — любимая племянница кардинала, которая в 1638 г. стала герцогиней д’Эгийон. Мари ухаживала за Ришелье на его смертном одре и унаследовала все то его имущество, которое не было включено в завещание.

Анри, второй из детей главного прево, родился в 1580 г. Импульсивный и склонный к риску, он изобретательно, смело и успешно, хотя и не без помощи отцовских связей и некоторой доли везения, занимался восстановлением семейного благосостояния и выкупал имущество из разоренного поместья отца. Он имел сильную волю, независимый ум и во всем полагался только на себя. Финансовый крах семьи явно повлиял на ранний выбор его карьеры и на запоздалую женитьбу на богатой вдове, Маргарите Гюйо, в 1615 г. Он погиб на дуэли в 1619 г., уже после смерти жены (15 октября 1618 г.) и малолетнего сына (8 декабря того же года).

Третьим из детей главного прево был Альфонс, родившийся в 1582 г. Семья предназначала его для епископства Люсонского — единственного источника дохода, оставшегося после смерти Франсуа и неожиданно оказавшегося весьма ценным. Выгодное право жаловать приносящие немалый доход церковные бенефиции, такие как освобождение от налога обширных монастырских владений, было оружием при заключении сделок между духовными и мирскими властителями со времени возникновения больших национальных государств конца XV в. Таковым же было разумное по своей сути стремление светских правителей поручать испытанным, образованным и способным церковнослужителям ведение административных и юридических дел, с передачей их пастырских обязанностей заместителям, получавшим за это плату.

По меньшей мере полдюжины высших должностных лиц духовного звания, в том числе Вулси в Англии, дю Прэ во Франции и Сиснерос в Испании, наделенные всей полнотой гражданской юрисдикции, не только владели доходными церковными должностями, но и становились папскими легатами (legati a latere), что давало им полные, пусть и распространявшиеся на ограниченную территорию, папские полномочия. Такие комбинации позволяли избегать конфликтов между духовной и светской властью. Выработка соглашений об использовании того, что некогда было церковными доходами, для финансирования разросшегося чиновничьего аппарата в государствах постренессансной Европы, а также теологических и канонических аргументов, призванных оправдать это, являют собой великолепный пример переговоров между представителями конфликтующих интересов и прав с неизбежными в таких случаях раздорами и оскорблениями.

В 1584 г. Генрих III пожаловал Франсуа право представлять кандидата на должность епископа в одном из наименее привлекательных епископальных бенефициев Франции, описанном Арманом Жаном по принятии его как «самое грязное епископство Франции» (I’évêché le plus crotté de France). Разумеется, епархия пребывала в упадке, но Арман Жан все-таки преувеличивал. Первоначально Франсуа, с одобрения короля и папы, назначил епископом брата своего отца, Жака дю Плесси, одновременно использовав юридическую власть, для того чтобы прибрать доходы епархии к своим рукам. Жак так никогда и не вступил в свои обязанности, но Франсуа устроил обмен на 10 000 ливров отнюдь не незначительных, но происходящих из множества источников доходов епархии за один год.

Вступление Альфонса в начале 1600-х гг. в отличавшийся особой строгостью устава картезианский орден в Гран-Шартрез, похоже, было результатом искреннего религиозного выбора, несомненно вызревшего под влиянием идей Католического возрождения.[28] Вполне возможно, что это решение было подстегнуто внезапной необходимостью и неизбежностью выполнения епископских обязанностей. Однако выбранная Альфонсом созерцательная монашеская жизнь никак не позволяла ему внести свой вклад в улучшение финансового положения семьи, что в те времена делали многие младшие сыновья, становясь священниками, чтобы приобрести бенефиций либо избавить семью от необходимости покупать для них должность или звание.

После Армана Жана, четвертого ребенка, в 1587 г. появилась Николь. Она вышла замуж за Юрбена де Майе, маркиза де Брезе, только в январе 1618 г., когда ей было уже за тридцать, и Арман Жан смог выделить ей в приданое 62 000 ливров. Еще 18 000 достались ей от Анри. Вкладом в этот брак со стороны задавленного долгами семейства Брезе было аристократическое древнее имя. Объявленные в 1617 г., еще до свадьбы, долги семейства Брезе составляли 107 000 ливров, но к 1630-м гг. Ришелье освободил Брезе от задолженности, превышающей 400 000 ливров.[29] Николь имела троих детей, из которых третья дочь, Клер Клемане, 11 февраля 1641 г. вышла замуж за будущего «Великого Конде», который вскоре после этого, на заключительном этапе Тридцатилетней войны, прославился как талантливый и энергичный военачальник.

Судя по всему, юный Арман Жан провел свое детство в парижском доме, который покинул, вероятно, только 12 мая 1588 г., когда парижане воздвигли знаменитые баррикады, чтобы прервать сообщение между группами наемников, расставленных королем. Когда Генрих III тайно ускакал из Парижа в Шартр 13 мая, а в октябре созвал Генеральные штаты в Блуа, главный прево по долгу службы должен был следовать за ним. Его жена и дети вернулись домой в Пуату, где вооруженные стычки и грабежи случались лишь время от времени. Арман Жан, таким образом, провел в Ришелье с матерью, братьями и сестрами два года, до тех пор пока его мать не смогла привезти семью обратно в Париж. Это произошло в 1594 или 1595 г., уже после убийства Генриха III, перехода отца Армана Жана на службу к Генриху Наваррскому и последующей его смерти. Возвращение в новый дом близ Лувра стало возможным благодаря возмещению 45 000 ливров за потерю прав, связанных с аббатством Сен-Урбен, и другим выполненным обязательствам Генриха IV.

Учеба Армана Жана началась в Пуату. Ее оплачивал Амадор де Ла Порт, сводный брат его матери.[30] Ришелье очень многим обязан был Амадору, который родился в 1567 г. и внезапно умер в 1644 г., и щедро вознаградил его в последующем. Освобожденный еще в 1583 г. от необходимости доказывать благородство своего происхождения при вступлении в Мальтийский орден, Амадор стал его великим приором в 1640 г., через одиннадцать лет после того, как этот пост освободился по смерти внебрачного сына Генриха IV, Александра де Вандома. Амадору суждено было также стать губернатором Анже, губернатором Гавра (обе эти должности в то время были весьма важными с политической точки зрения), членом морского совета (conseil de marine) и временно исполнять губернаторские обязанности Ришелье в Ла-Рошели и на островах Ре и Олерон. Похоже, Амадор, которого Ришелье назначил на посты, где ему нужен был надежный человек, удивительным образом избежал злобной критики, которой сам Ришелье и большинство его родственников постоянно подвергались на протяжении всех лет пребывания кардинала у власти.

Племянник Амадора, Шарль де Ла Порт, герцог де Ла Мейере, также извлек немалую выгоду из родства с Ришелье.[31] Родившись в 1602 г., он отрекся от веры гугенотов, для того чтобы стать écuyer у Ришелье в бытность того епископом Люсона.[32] В сентябре 1635 г. он занял пост командующего артиллерией. Ришелье также сделал его наместником Нормандии, губернатором Руана и временно исполняющим обязанности губернатора Нанта с правом на губернаторство, которым он мог воспользоваться еще до смерти Ришелье. Получив звание маршала Франции, он замещал Ришелье в должности губернатора Бретани, которую тот приобрел в 1637 г. Ришелье приходилось полагаться на своих родственников и использовать их для защиты и продвижения собственных интересов, однако в его заботе о карьере де Ла Портов, из которых Амадор был весьма почтенного возраста, а Ла Мейере — прискорбно некомпетентным генералом, был также и элемент благодарности.

Аното пишет в биографии Ришелье, что Арман Жан был отправлен в аббатство Сен-Флоран в Сомюре, в сорока километрах от Ришелье по прямой, и это означает, что он был помещен в пансион. Арман Жан был способным, хотя и болезненным мальчиком, подверженным приступам мигрени и лихорадки с самого раннего возраста. То, что его мать предпочла монастырскую школу частным урокам местного аббата, говорит только о ее желании дать сыну достойное образование, а не о том, что она предназначала его для церковной карьеры. Вполне вероятно, что Арман Жан оставался в Пуату с Альфонсом, который был тремя годами старше его, в то время как его семья возвратилась в Париж в 1594–1595 гг. Доходы же от Люсонского епископства, остававшегося за Жаком дю Плесси до его смерти в 1592 г., могли после этого направить на приведение в порядок фамильного поместья, хотя им, похоже, успешно управлял Анри.[33]

Анри, родившийся в 1580 г., стремился достичь официальной, законной независимости, и к 1595 г., по-видимому, уже на протяжении нескольких лет был пажом при дворе Генриха IV. Когда бы это ни произошло, его вхождение в состав королевской свиты стало возможным благодаря содействию влиятельных друзей его отца, а может, даже милости самого короля. Анри получил придворный чин (gentilhomme ordinaire) с жалованьем в 3000 ливров в год, затем стал командиром (mestre de camp) Пьемонтского полка, а с 1617 г. — генералом (maréchal de camp).

В середине 1598 г. он отказался от своих притязаний на наследование отцовского поместья и получил королевские грамоты, освобождавшие его из-под родительской опеки и дававшие ему право действовать от собственного имени, без посредничества взрослых, которое обычно требовалось до двадцатишестилетнего возраста. Это разрешение было зарегистрировано в Сомюрском сенешальстве (sénéchaussé) вопреки засвидетельствованному письменно возражению матери, которую Анри также вынудил в 1610 г. передать ему унаследованное поместье Шатонёф.[34] Как глава семьи, преуспевший в восстановлении ее благосостояния, он, по-видимому, хотел, чтобы все дела родственников находились под его контролем, но возможно также, что это была попытка законным способом не допускать мать до наследства Рошешуаров и таким образом оградить его от отцовских кредиторов.

Освобождение от опеки дало Анри возможность действовать как основному кредитору своего отца, а не как наследнику его долгов, — и это был лишь один из нескольких удачных способов, свидетельствующих о наличии умного советчика и неизменной королевской благосклонности. Расположение со стороны короля, возможно, потребовалось и для того, чтобы передать дело о ликвидации имущества его отца большому совету (grand conseil), который был более подвержен королевскому влиянию, нежели обычные гражданские суды. Известно, что Анри в целом выкупил иски к отцовскому имуществу на сумму 192 000 ливров или более.[35]

Он приобрел только одно поместье, не принадлежавшее до этого его отцу, и с 1602 по 1615 г. умудрился, потратив около 73 000 ливров на землю, выкупить все семейные владения, за исключением самого поместья Ришелье, которое до смерти Анри так и не выставлялось на торги. Его купит Ришелье в 1621 г. за 76 000 ливров. Труды Анри были завершены, когда, за два дня до свадьбы с Маргаритой Гюйо в 1615 г., они подписали документ о взаимном дарении земель. Поскольку его жена умерла раньше, 15 октября 1618 г., собственность, которую он передал ей, вернулась к нему, и в то же время он сохранил то, что получил в дар от нее. Стоимость земель Анри к моменту его смерти в 1619 г. составляла более 200 000 ливров; капитал, увеличенный благодаря его покупкам, заметно возрос еще и вследствие благосклонности двора.

С 1595 г. Арман Жан получает среднее образование в Наваррском коллеже в Париже, намереваясь впоследствии сделать военную карьеру. В этом коллеже, одном из четырех, где можно было изучать теологию, ученики говорили по-латыни. Арман Жан, возможно, даже не закончил курса гуманитарных наук, который обычно завершался философией, риторикой и получением диплома магистра искусств. В 1601 или 1602 г. он был отправлен в престижную и дорогую академию Антуана де Плювинеля — военизированный пансион, основанный в 1594 г. для честолюбивых пажей и придворных и сходный по типу с тюдоровскими школами барристеров в Англии. Молодых дворян обучали математике, хорошим манерам, верховой езде, фехтованию и музыке. Это было светское воспитание, основанное на представлениях о чести, превалирующих при довольно грубом дворе Генриха IV.

В течение недолгого времени Арман Жан, чтобы отличаться от братьев, носил титул маркиза дю Шиллу, по названию поместья, доставшегося семье Ришелье в результате брака его прадеда в 1506 г. Из его поведения в этот период явствует, что последующие обвинения в женолюбии, выдвигавшиеся против него, главным образом, беспощадным памфлетистом Матье де Моргом, были вполне обоснованными.[36] В мае 1605 г. он становится пациентом королевского врача Жана де Ла Ривьера, а также упоминается в «Эфемеридах» Теодора Майерна наряду с другими известными лицами, лечившимися от «gonnorhea inveterata». Майерн был специалистом, собиравшимся написать книгу об этой болезни.[37] Многими другими докторами случай Армана Жана был признан безнадежным.

Именно в ранние годы своей жизни в Париже Арман Жан наладил прочные отношения с семейством Бутийе — четырьмя братьями, сыновьями адвоката, который работал на Франсуа де Ла Порта и передал им практику по наследству.[38] Он также установил отношения с Мишелем ле Малем, который был на три года младше его; впоследствии тот стал его секретарем и доверенным лицом в финансовых вопросах. Ле Маль уже в 1600 г. был petit valet («маленьким лакеем»), носившим за Арманом Жаном школьную сумку. Он оставался с ним на протяжении всей своей жизни.[39] Арман Жан был также очень близок с Жаком де Бурже, адвокатом Парижского парламента, который действовал в интересах семьи Ла Порт, и его женой, Жанной де Сен-Жермен, мадам де Бурже, дочерью аптекаря и вдовы лакея Генриха III. Возможно, в течение некоторого времени он даже жил вместе с ними. Никто из его близких друзей не происходил из семей, относившихся к «дворянству шпаги» (noblesse d’éрéе).

Когда Арману Жану было восемнадцать, ему пришлось согласиться на уговоры родственников и стать кандидатом на должность епископа Люсонского взамен Альфонса. Семье Ришелье удалось в 1592–1593 гг. поставить епископом сразу после Жака дю Плесси (дяди главного прево) местного приходского священника Франсуа д’Ивера в надежде на то, что он сохранит эту должность для Альфонса до тех пор, пока тот не достигнет нужного возраста. Этот маневр вызвал вполне понятное сопротивление капитула и Рима, не желавших одобрять назначение епископа, произведенное гугенотом Генрихом Наваррским между 1591 и 1596 гг., тем более что до 1595 г. у него не было ни отпущения грехов, ни даже твердого королевского положения. Д’Ивер, чье епископство необходимо было подтвердить как королевскими верительными грамотами, так и папскими буллами,[40] даже не показывался в своей епархии, доходы от которой поступали Анри. Соответствующие буллы были получены только в марте 1599 г. после прямого вмешательства Генриха IV, уже ставшего католиком, и д’Ивер вынужден был сложить с себя сан, чтобы освободить место для Армана Жана.

Соборный капитул, еще в 1584 г. возмущавшийся фактом дарования семье Ришелье права выдвигать претендента на кафедру, и сейчас продолжал чинить препятствия, избрав своего декана вместо назначенного королем и даже усомнившись в законности избрания собственного епископа. Именно скрытая война этого капитула с семейством Ришелье привела к кризису в 1603 г., когда капитулу удалось добиться от большого совета исполнения ранее игнорировавшегося постановления (от 1593 г.) Парижского парламента, тогда находившегося в Туре, о направлении трети доходов епископства на ремонт собора. Их другие уловки, вроде попытки лишить Альфонса членства в капитуле, не увенчались успехом.

Семья вынуждена была прибегнуть к тому, чтобы добиваться официального назначения Альфонса в епархию, и именно тогда, когда перед ним открылась перспектива церковной карьеры, приносящей не только обязанности, но и легкий доход, Альфонс решил вступить в Гран-Шартрез. Из переписки папского нунция мы узнаем, что к февралю 1604 г король намеревался назначить епископом Люсона не Альфонса, а Армана Жана. Капитул продолжал время от времени бунтовать в течение всего 1604 г., после чего между ним и семьей было достигнуто соглашение о третейском суде, который, однако, так и не положил конца недовольству.

Согласие Армана Жана дю Плесси начать новую — церковную — карьеру было дано, по-видимому, в конце 1603 г. Он пошел на это из чувства преданности своей семье и, несомненно, по настоянию Анри, которому причиталось по 4000 ливров в год из доходов епархии. Финансовая сторона этого соглашения должна была быть обговорена до того, как короля попросили ходатайствовать перед папой об этом назначении, и Арману Жану предстояло пойти на риск. Он знал, что ему противостоит капитул, который только что отвоевал у grand conseil выгодное для себя постановление. Либо королю, либо папе могла не понравиться замена кандидатуры Альфонса на кандидатуру Армана Жана, особенно после того, как Рим начал резко выступать против наследственных епархий; к тому же Арман Жан еще не достиг положенного для каноника минимального возраста — 26 лет. Тем не менее он сразу же начал серьезно готовиться к церковной карьере.[41]

Мишель де Пур[42] в 1656 г. писал, что Арман Жан, уже назначенный, но не утвержденный епископ, в конце 1603 г. вернулся не в Наваррский коллеж к своей философии, а в Коллеж де Кальви, а затем снова перешел в Наваррский коллеж либо в Сорбонну для изучения теологии, но эти свидетельства противоречат друг другу. По крайней мере в этих документах можно увидеть указание на то, что курс, дающий степень магистра искусств, был завершен в 1604 г., за исключением, возможно, официального экзаменационного испытания. К концу 1604 г. Арман Жан, безусловно, уже изучал теологию, а в 1606 г. он был освобожден от необходимости сдавать экзамены на степень бакалавра теологии — без сомнения, в связи с приближающимся вступлением в должность епископа. В декабре 1606 г. в Риме о нем говорят как о бакалавре теологии, но свидетельства указывают на целую цепочку экзаменов, разрешений и постановлений, приведших его к степени бакалавра только в декабре 1607 г.

Почти во всех ранних свидетельствах о карьере Ришелье упоминается его знакомство, зачастую в качестве ученика, с более известными богословами Католического возрождения, благодаря которым сформировались его духовные и богословские установки. Две основные группировки, на которые впоследствии разделилось движение Католического возрождения, еще только начинали постепенно расходиться, — одна мистическая, церковная, облеченная духовной властью, другая — папистская, происпанская и политическая. Отношения с ними Армана Жана дю Плесси свидетельствуют о его ранней склонности искать общества своих единомышленников. В то время богословы, несомненно, были заинтересованы в нем из-за его могущественных связей, его репутации, его епископства и его способностей. Наиболее выдающимся богословом Католического возрождения был комментатор Фомы Аквинского, Андре Дюваль,[43] учитель Сен-Сирана и Берюля. Когда два основных течения этого движения разошлись, Янсений, единомышленник Сен-Сирана, отрекся от взглядов Дюваля в своем «Августине» (1640); порвал с ним и Берюль. Пастырские послания Ришелье отражают богословские позиции, близкие ко взглядам Дюваля; в итоге он стал испытывать недоверие к различным, но внутренне связанным между собой системам духовных ценностей Берюля и Сен-Сирана.

Литературный и философский оптимизм ренессансной Франции внезапно иссяк с началом религиозных войн в 1562 г. Ренессанс был в такой же степени северно-европейским, в какой и итальянским явлением, хотя свойственное ему переосмысление способностей и возможностей человека отражалось по-разному в литературе и живописи областей, расположенных к северу и к югу от Альп. Тем не менее философская подоснова новой системы ценностей была импортирована в остальную Европу из Флоренции, где протеже Козимо Медичи, Марсилио Фичино, выработал, по просьбе Козимо, новую христианскую философию на основе адаптированных Плотином трудов Платона. Он создал «богословие», которое не отрицает бессмертия души, но в то же время возвышает присущую человеческой природе способность к инстинктивной эмоциональной и физической любви между людьми до значения отправного пункта, из которого можно достичь высочайшего духовного совершенства.

Во время французских религиозных войн развитие этого в высшей степени оптимистического неоплатонизма приостановилось. Его не столько отвергли, сколько придали ему стоическое толкование. Реагируя на кровопролитие и жестокость, писатели Франции вдруг стали больше доверять античным авторам-стоикам, в особенности Сенеке и Эпиктету, и исповедовать ту смесь интеллектуального релятивизма и христианского стоицизма, какую мы видим, например, у Монтеня. Самого Монтеня просто смешили попытки Фичино проторить верный путь от физической человеческой любви к благодатной любви Бога.[44]

Отметим, что в двадцать лет Армана Жана влекло как к Сен-Сирану, чьи поздние религиозные взгляды он найдет опасными, так и к Берюлю, видному и деятельному реформатору, чья духовная доктрина, однако, насыщенная неоплатонистскими идеями, не отвечала личным потребностям его последователей и кардинальным образом расходилась со взглядами самого Ришелье. Близкое родство духовных ценностей Сен-Сирана и Берюля до сих пор еще осознано далеко не всеми,[45] но процесс духовного формирования Армана Жана дю Плесси в период его жизни в Париже показывает, что он в свои двадцать с небольшим лет довольно неразборчиво воспринимал идеи видных представителей Католического возрождения и религиозные практики, отвергнуть которые впоследствии его заставила духовная проницательность.

Духовная сфера была не единственным направлением, в котором предстояло измениться юному Арману Жану. Он от природы наделен был обаянием, благодаря которому стал знаменит впоследствии и которое вскоре ему предстояло опробовать с поразительными результатами в общении как с Павлом V, так и с Генрихом IV. Однако ему еще только предстояло обрести свое знаменитое хладнокровие и победить чрезмерную эмоциональную неустойчивость, перепады настроения и склонность к депрессии. В Париже его основным интеллектуальным наставником стал Филипп Коспо, родившийся в 1571 г. и бывший поочередно епископом Эра (1607), Нанта (1621) и Лизье (1636). Он был хорошо известен как проповедник, произнесший надгробную речь над телом Генриха IV в 1610 г., и находился у смертного одра Людовика XIII в 1643 г.

Несмотря на то, что все свидетельства о жизни Армана Жана в этот период весьма приукрашены (зачастую не без его собственного участия), нам известно, что он серьезно относился к своим богословским штудиям. Первое королевское письмо папе с просьбой о назначении Армана Жана епископом Люсона датируется концом 1603 г. Арман Жан получил от Альфонса две небольшие приории в Турской епархии, а в 1604 г. обратился к папскому нунцию дель Буффало с вопросом о возможности получить разрешение папы на занятие поста епископа до достижения установленного для этого возраста — 26 лет. Нунций передал эту просьбу, хотя, скорее всего, знал о том, что Арман Жан лгал, заявляя, что ему двадцать лет, тогда как не достиг еще и девятнадцати.

Папский секретарь в свою очередь передал эту просьбу самому Клименту VIII, чей ответ подразумевал, что курия ожидает от Армана Жана «ходатайства за его буллы», то есть оплаты вперед. Это было бы недешевым делом, даже без учета официальной платы за разрешение, которую пришлось бы добавить впоследствии. Когда французский посол поднял вопрос о буллах перед новым папой, Павлом V, то получил лишь расплывчатый ответ, что он может надеяться на счастливый исход, когда обратится с просьбой. В конечном итоге Арман Жан добился скидки в 18 000 ливров, что предполагает ведение переговоров каким-то могущественным посредником. В 1607 г. капитул объявил, что семейство Ришелье не выполняет своих обязательств по соглашению 1604 г., и в 1609 г. следует подписать новый контракт. Арман Жан согласился выплатить треть суммы, требовавшейся на реставрацию собора, что по-прежнему было намного меньше, чем треть от его доходов, на которую претендовал капитул.

Дю Плесси[46] уже приступил к исполнению обязанностей духовного лица и уже был иподьяконом к тому моменту, когда отправился в Рим в 1606 г.; это был единственный раз в его жизни, за исключением авиньонской ссылки, когда он покинул землю Франции. Возникли новые проблемы с Люсонским соборным капитулом, который опровергал его утверждение о том, что как кандидат на епископство он имеет право на доходы, поступающие в результате использования епископской печати. Капитул вынес этот вопрос на суд парламента, в котором победил дю Плесси. Генрих IV написал новые письма французскому послу и кардиналу Жуайезу, и дю Плесси получил свои буллы 18 декабря 1606 г..[47] Говорят, что папа, который дал свое согласие за неделю до опубликования булл, даже подшучивал над тем, как его обвели вокруг пальца с возрастом кандидата.[48] В этом разрешении указано, что Арману Жану шел тогда двадцать третий год. На самом деле ему шел только двадцать второй. Он был представлен в консистории 17 сентября 1606 г., а заручился благословением 1 декабря. В его буллах содержался пункт, по которому он должен был выплачивать 4000 ливров в год Анри, при том что самому новому епископу оставалось по меньшей мере 3000 ливров.

Дю Плесси был рукоположен в священники в Риме и посвящен в епископы там же 17 апреля 1607 г. 2 июня в Фонтенбло он принес присягу королю, необходимую для того, чтобы получать доходы с церковных владений. Позднее тем же летом он защитил диссертацию в Париже, в обход принятых норм и сроков, а 29 октября получил степень доктора богословия и стал членом и стипендиатом (hospes et socius) Сорбонны (что могло обозначать коллеж или, в равной степени, факультет теологии, с которым этот коллеж в разговорной речи ошибочно отождествляли).

С октября 1607 г. по декабрь 1608 г. дю Плесси остается в Париже, где оттачивает свое обаяние, производит впечатление на партию «благочестивых» (dévot) серьезностью своих религиозных устремлений, приобретает репутацию проповедника и становится членом ближайшего окружения короля. Даже если не принимать в расчет то, что было написано позднее, чтобы польстить Ришелье или приукрасить память о нем, мы знаем, что король в то время называл его «мой епископ» и обсуждал с ним будущее Франции, независимо от того, был ли он представлен при дворе в память о заслугах отца или благодаря протекции Анри. Отношения Ришелье с королем служат еще одним доказательством присущего ему обаяния, равно как и обретение новых и могущественных покровителей вроде кардинала Дю Перрона, в прошлом гугенотского архиепископа Санса, который стал главным духовником короля. Только в декабре 1608 г. епископ Люсонский смог вступить во владение своей епархией.

3

ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ ЮНОГО ЕПИСКОПА: 1608–1618

Делегация от Люсонского соборного капитула встретила Ришелье в Фонтене-ле-Конт, в соседней епархии Меллезе, и в конце декабря 1608 г. препроводила его в Люсон. Порожденные нервным перенапряжением мигрени, которые будут досаждать Ришелье на протяжении всей его последующей жизни, в 1608 г. начали усиливаться, и только отвращением, которое вызывала у него мысль об одиночестве и враждебности, ожидающих его в неуютном Люсоне, объясняется то, что он откладывал приезд сюда. Ему исполнилось двадцать три года. При своем официальном вступлении в права епископа он выступил с обращением, в котором выразил надежду на то, что католики и гугеноты в его епархии будут жить в согласии.[49]

По крайней мере раз в году он посещал Париж, а с 1611 года, большую часть которого он проболел, часто гостил у Анри Луи Шатенье де Ла Рошпозе, который в 1608 г. был помощником епископа Пуатье, а с 1611 г. — епископом. Отец Ла Рошпозе сражался плечом к плечу с главным прево, да и сам Ла Рошпозе управлял своей епархией с помощью методов, свойственных скорее военачальнику, чем пастырю. Он любил военную форму и держал личную стражу, а в духовной сфере проявил себя как реформатор, введя в своей епархии пять из новообразованных в начале XVII в. религиозных конгрегаций.

Именно как воин и как епископ Ла Рошпозе в 1614 г. защищал Пуатье от Конде, в то время объединившегося с воинствующими гугенотами. Жан Дювержье де Оранн, более известный как Сен-Сиран по названию аббатства, которое Ла Рошпозе даровал ему в 1618 г., написал памфлет в защиту Ла Рошпозе — «Против тех, кто отказывает духовным лицам в праве применять оружие в случае необходимости» (Contre сеих qui disent qu’il n’est pas permis aux ecclésiastiques d’avoir recours aux armes en cas de nécessité).[50] Дю Плесси знал Сен-Сирана как друга Ла Рошпозе и Себастьена Бутийе, который в то время был каноником Люсона, а с 1614 г. — деканом капитула.

У нас нет сведений о том, что дю Плесси когда-либо пользовался полуразвалившимся епископским дворцом в Люсоне. Иногда он снимал жилье, но по преимуществу жил в своем монастыре в Куссе, совсем рядом с имением Ришелье, а также в епархии Пуатье. Переписка Ришелье свидетельствует о том, что мадам де Бурже покупала и продавала для дю Плесси вещи в Париже. В его письмах к ней, непринужденных по тону и время от времени близких даже к сатире на самого себя, преувеличены те невзгоды, которые ему приходилось терпеть из-за недостатка средств. То он нуждается в серебряной тарелке, чтобы подчеркнуть свое благородное происхождение, то ему приходится чинить старое епископское облачение, поскольку он не может позволить себе нового. Ему не по средствам иметь временное жилье в Париже. У него нет там мебели, меблированные квартиры ему не нравятся, дома же без обстановки очень дороги. Он бы все-таки купил себе дом, если бы нашел достаточно дешевый.

В 1609 г. он пишет: «У меня очень плохое жилье. Здесь нигде нельзя развести огонь из-за дыма… Здесь негде гулять, нет ни сада, ни аллеи, ни чего-либо другого, так что мой дом — это моя тюрьма». Одной из привычек Ришелье, возникшей еще в ранние годы и никогда не изменявшейся (но крайне редко отмечаемой биографами), была его потребность не столько в вольном ветре сельской местности, сколько в свежем воздухе хорошо ухоженного обширного сада, расположенного вдали от городского смрада. Обустройство такого сада стало предметом его особой заботы в дальнейшем, при сооружении Пале-Кардиналя.[51]

Епархия была выделена из провинции Пуату в 1317 г. и была довольно большой по площади, включая по меньшей мере 250 приходов, а возможно, даже вдвое больше. Она не отличалась богатством, и собор, возведенный в XIV–XV вв., находился в удручающем состоянии. Епархиальные доходы — разнообразные ренты, следовавшие из пестрого набора прав, — в 1610 г. были сданы дю Плесси в аренду на девять лет за 13 000 ливров в год. Даже без тех 4000 ливров, которые приходилось отдавать Анри, и платы по счетам за ремонт собора дю Плесси не страдал от нехватки средств.[52] В 1608–1609 гг. Анри передал своему брату аббатство Иль-Шове, которое находилось в его епархии и предоставляло дополнительный, но не определенный в точных цифрах источник дохода. Около 2000–3000 ливров приносили приораты, некоторую помощь также предстояло получить от гугенота Сюлли, губернатора Пуату и министра, который привел в порядок финансовые дела Генриха IV.

Дю Плесси едва успел обжиться в своей епархии, как Генрих IV был убит. В 1609 г. войска Габсбургов оккупировали номинально независимые территории Рейнской области Юлих-Клеве после смерти правившего там герцога. 13 мая 1610 г. Мария Медичи была провозглашена королевой Франции и получила возможность править как регентша, пока Генрих IV вел свою армию против имперских войск. Она должна была торжественно вступить в Париж в воскресенье, но в пятницу, 14 мая, около 4 часов дня Равальяк убил Генриха IV за то, что тот собирался начать войну против братьев-католиков. В результате брака Генриха и Марии Медичи, посредником в котором выступал Климент VIII, родилось шестеро детей; старшим из них и наследником трона был будущий Людовик XIII, родившийся 27 сентября 1601 г. В описываемое время ему еще не исполнилось и девяти лет.[53]

Мария Медичи действовала быстро и получила регентство прежде, чем на него успел заявить права кто-либо из принцев крови. Принц Конде, сын Анри I Конде, недавно умершего кузена короля, был в плохих отношениях с Генрихом IV и скрывался в Милане, принадлежавшем враждебной Испании.[54] Что касается двух других двоюродных братьев, то старший из них Франсуа, принц Конти, молча согласился с регентством королевы-матери, а второго — Карла, графа Суассонского — не было в Париже.

Так случилось, что в день убийства проходила сессия парламента, хотя его президент и главный судья лежал дома с приступом подагры. Он немедленно приехал, вызвав тех представителей пяти других парижских судов, которых удалось найти. Герцог д’Эпернон, командующий французской пехотой, председательствовал по праву старшинства, и хотя постановления этого собрания не имели конституционной силы, около половины седьмого вечера Мария Медичи была единогласно признана регентшей. Это было решение влиятельных парижан, которое должно было стать окончательным. Конституционность была обеспечена на следующий день с помощью процедуры lit de justice. Конти и шестилетний сын графа Суассонского присутствовали на заседании вместе со всеми кардиналами, епископами и пэрами, которых только удалось собрать. Никто не слушал восьмилетнего короля, но именно по его приказу председатель суда Сийери облек его мать полномочиями регента.

Детство будущего Людовика XIII нельзя было назвать счастливым.[55] Он был старшим из шестерых детей Генриха и Марии Медичи, которая была женщиной грубой, вульгарной, не блиставшей умом и абсолютно лишенной какой-либо изысканности и личного обаяния. У нее совсем не было друзей, за исключением ее соотечественницы Леоноры Галигаи и ее супруга, флорентийца Кончино Кончини. Однако Мария была плодовитой. И это было особенно важно для французской монархии, поскольку не только первая жена Генриха IV, Маргарита Валуа, не родила ни одного ребенка, но и из венценосных жен трех предыдущих королей, Генриха III, Карла IX и Франциска II, только Елизавета Австрийская, супруга Карла IX, смогла произвести на свет законнорожденное дитя — дочь, чей пол препятствовал наследованию престола.

Ришелье в своих «Мемуарах» пишет, что услышал об убийстве в Куссе от Себастьена Бутийе. Он всерьез предполагал, что вместо спокойной передачи власти, которая имела место в действительности, в обществе начнутся беспорядки, однако регентша не просила дю Плесси о помощи и не желала ее. Другие, вроде Ла Рошпозе, спешили заявить о себе и занять место в ее окружении, посылая ей рапорты о передвижениях войск и о собраниях дворян. Дю Плесси пошел еще дальше, по собственному почину направив клятву верности от собственного имени и от лица своего духовенства. Когда придет время, дю Плесси, известный в Париже как брат Анри («le frére de М. de Richelieu»), найдет себе место при дворе, но скорее с помощью Анри и мужа их сестры Франсуазы, Рене де Виньеро, сеньора дю Пон-Курле, чем благодаря собственным усилиям. Анри де Ришелье был достаточно умен, для того чтобы не передавать Марии Медичи раболепное письмо и письменную присягу своего брата, предлагающего свои услуги и выражающего соболезнования. В этот раз обаяние дю Плесси, побежденное честолюбием, превратилось в подобострастие.

Бутийе написал дю Плесси, что тот не должен ничего говорить, но не смог помешать тому, чтобы он широко известил окружение регентши о своем намерении приехать в Париж и принести присягу. Бутийе раздал эти письма. Дю Плесси приехал в Париж и провел там большую часть второй половины 1610 г., испытывая немалое огорчение от отсутствия каких-либо намерений дать ему должность при дворе, которой, по его мнению, он был несомненно достоин. Он вернулся не в Люсон, а в Куссе и старался побороть обиду с помощью активной деятельности, рассылая неудобочитаемые и плохо продуманные письма своим главным викариям, подчиненным ему, но старшим по возрасту, а также ведя более обдуманную, но по-прежнему бурную переписку с теми, кто мог сейчас или в будущем содействовать его карьере.

Генрих IV готовился не только оккупировать Юлих, но и поддержать герцога Савойского в его военных действиях против находившегося под испанским владычеством Миланского герцогства. За исключением талантливого, но остававшегося гугенотом Сюлли, Мария Медичи сохранила всех доставшихся ей по наследству советников[56] и под их влиянием согласилась с присоединением Юлиха к империи 2 сентября 1610 г. и полным выходом Франции из кампании против Милана, вынудив Савойю искать защиты у испанцев.

Мария Медичи действительно не нуждалась в услугах, которые настойчиво предлагал ей юный епископ Люсона, но игра стоила свеч, и его шаги были предприняты в подходящий момент: к 1611 г. расходы на содержание двора выросли вдвое.[57] Личные амбиции удовлетворялись на беспрецедентном уровне. Среди тех, кто извлек выгоду из ситуации, были названая сестра Марии Медичи, Леонора Галигаи, и ее муж-флорентиец Кончино Кончини, к сентябрю 1610 г. уже ставший, по свидетельству испанского посла, фаворитом Марии Медичи.[58] Не упуская ни одной возможности обогащения, Кончини приобрел титул маркиза д’Анкра, пост наместника Пикардии (9 февраля 1611 г.) и должность постельничего королевы. Однако к 1612 г. среди высшего дворянства стало вновь усиливаться враждебное отношение к регентству. Несмотря на все попытки купить их расположение, аристократы возвращались в свои провинции и собирали личные армии.

Дю Плесси вернулся в Париж в 1611 г., сняв дом у Дени Бутийе.[59] Ему удалось получить патентные грамоты на учреждение семинарии, зарегистрированные парламентом, и разрешение на наследование недавно умершей настоятельнице монастыря Фонтевро в его епархии, для чего потребовалось монаршее одобрение. Большую часть этого года он был болен, но при этом все-таки вел переговоры с Мериком де Виком, королевским советником, в обязанности которого входило улаживать конфессиональные споры в Пуату. Официальные круги Парижа, обеспокоенные собранием гугенотов в Сомюре в 1611 г., начали с большим одобрением относиться к епископской деятельности дю Плесси.

Хотя дисциплинарные декреты Тридентского собора[60] не были обнародованы в Люсоне до 1622 г., дю Плесси управлял своей епархией именно в их духе. Он нуждался в просвещенном и передовом клире, способном доказать несостоятельность теологических позиций гугенотов, а соответственно — и в определенном сотрудничестве с консервативным капитулом, который считал, что новый епископ узурпировал его права. Дю Плесси предложил основать семинарию, он был твердым и внимательным администратором, деспотичным по нраву, но готовым много работать и достигать своих целей в основном с помощью обаяния. А между тем его честолюбие хотя и не позволяло ему пока прямо использовать политическое влияние для достижения личных целей, но, несомненно, побуждало к приобретению более высокого статуса и большего количества денег. Он внимательно следил за появлением новых, более привлекательных епископских вакансий.[61]

Многие из религиозных учреждений его епархии контролировались извне, некоторые зависели от крупных аббатств, другие же обеспечивали доходом, часто через посредников, несколько знатных французских семейств. Монастыри религиозных орденов не подчинялись его юрисдикции, однако, как и многие епископы-реформаторы его поколения, в частности Ла Рошпозе, дю Плесси находил выход, привлекая в свою епархию новые конгрегации, не обладающие подобным иммунитетом и предназначенные для сугубо пастырских целей (как, например, монашеская организация визитандинок, основанная в 1610 г. Жанной Франсуазой де Шанталь и Франциском Сальским).[62] В 1611 г. Берюль, в чьей системе духовных ценностей особый упор делался на важность иерархии духовенства и концепцию «служения», создал французскую общину ораторианцев — не связанных монашеским обетом священников — по модели Оратории, основанной в Риме Филиппом Нери. Относясь с неприязнью к традиционным монашеским обетам и к освобождению монастырей из-под епископальной юрисдикции, он намеревался наладить систему образования священников, и дю Плесси тут же пригласил французских ораторианцев в свою епархию. К июню 1612 г. многие члены Оратории стали его частыми гостями, проводя в его епархии по 5–6 месяцев подряд.

Дю Плесси также пригласил к себе монахов из ордена капуцинов — ответвления ордена францисканцев, — которые со временем основали монастыри в Ле Сабль д’Олонь (1616) и самом Люсоне (1619). Капуцины работали здесь еще до прибытия дю Плесси, и в 1610 г. они образовали в Турени самостоятельную «епархию» с собственным главой. С 1613 г. им был отец Жозеф (Франсуа ле Клер дю Трембле), зловещий «серый кардинал», уже тогда друживший с Берюлем, а позже ставший для Ришелье близким другом и главным советником по иностранным делам.[63]

После первого (и весьма малолюдного) епархиального синода 1609 г. дю Плесси предпринял объезд приходов своей епархии, а в 1613 г. издал несколько синодальных декретов, в основном касающихся церковных облачений, дисциплины, занятий и образа жизни, нежелательных для священников, а также норм поведения, чтения проповедей, отправления служб и ведения дел в приходах. Именно этого и можно было ожидать от ревностного молодого епископа, стремящегося провести в жизнь реформы Тридентского собора и вынужденного восстанавливать религиозную организацию епархии, пострадавшую от грабежей периода религиозных войн и изрядной небрежности в управлении.

Многие из установлений, касающиеся облачения и поведения священников, содержания ими женщин-домработниц и их права проповедовать, проводить венчания и принимать исповеди, просто повторяли общие нормы церковной дисциплины, часть которых уже явно вышла из употребления. С другой стороны, новаторским начинанием дю Плесси, осознававшего опасность назначения некомпетентного и недостойного духовенства, было стремление ввести конкурсный отбор для претендентов на вакантные приходы, как и было рекомендовано Тридентским собором.

Дю Плесси не всегда удавалось наложить вето на решение тех, в чьей власти было представлять кандидатуры на должность приходских священников, но патентные грамоты 1611 г. на учреждение семинарии позволяли ему собирать налоги в размере 3000 ливров с бенефициев, стоивших более 800 ливров в год. Второй комплект патентных грамот, полученный в августе 1613 г., распространял этот налог на всех держателей бенефициев, за исключением приходских священников, но дела семинарии, обустроенной за личный счет дю Плесси, едва сдвинулись с мертвой точки. Парижский парламент отказал в регистрации второго комплекта патентных грамот по настоянию капитула, так все еще и не смирившегося с назначением дю Плесси. Глава семинарии ушел в отставку, и дю Плесси передал ее ораторианцам, однако этот проект постепенно заглох.

Уже в эти ранние годы своего епископства дю Плесси активно включился в полемику с гугенотами. Последние имели очень сильное влияние в Люсоне и стремились, в частности, построить храм прямо напротив собора и хоронить своих умерших единоверцев на католических кладбищах. С 1609 г. из Люсона в Париж шли жалобы на неуважение законных прав католиков, свидетельствующие не только о неутихающей вражде двух общин, но и о том, что в некоторых частях этой епархии католическая вера еще не была восстановлена в принципе.

Именно в связи с этим у дю Плесси завязались отношения с Ричардом Смитом. Смит, католический полемист, работавший в Париже и выступавший против английского короля Якова 1, впоследствии вызвал враждебность иезуитов, пытаясь лишить их английскую миссию освобождения из-под епископальной юрисдикции. В 1624 г. Ришелье сделает Смита главой английской миссии духовенства этой епархии, и в течение двенадцати лет будет пользоваться его помощью в дискуссии с гугенотами.

Дю Плесси считал религиозные брошюры собственного сочинения и те, на написание которых он вдохновлял других, важнейшей частью своей пастырской деятельности, даже не отдавая себе отчета в том, какую основу для его дальнейшего карьерного продвижения они закладывают. Двадцатистраничные «Синодальные ордонансы» 1613 г. появились вместе с краткими наставлениями для духовников (Briefve et facile instructions pour les confesseurs), подписанными Жаком де Флавиньи — главным викарием, которого позже дю Плесси пожелает сделать своим коадъютором. Наставления, изложенные на 78 страницах, были построены на десяти евангельских заповедях и предписаниях церкви, требующих выполнения обязанностей перед Богом, церковью, государем и страной. Брошюра содержала собственную доктрину епископа. Он рекомендовал проводить богослужения на народном языке, был сдержан по отношению к гугенотам, но не допускал участия католиков в гугенотских обрядах, смешанных свадеб или похорон по церковному обряду для еретиков. Дю Плесси придерживался того либерального взгляда (за который позже его будут критиковать янсенисты), что хотя раскаяние в грехах, основанное на страхе перед муками ада («неполное раскаяние»), хуже, чем раскаяние, вызванное сожалением о нанесенном Господу оскорблении («искреннее раскаяние»), оно тем не менее является достаточным основанием для отпущения их церковью.

Более всего важна в Briefve et facile instructions трактовка отношений между мужчиной и женщиной. Кокетство позволительно, если предполагается, что оно приведет к браку, равно как и любовные письма. Прошло всего четыре года, с тех пор как Франциск Сальский поразил всех, допустив использование косметики и танцев в своем «Введении в благочестивую жизнь» (Introduction cl la vie dévote) и включив в эту работу главу «О непорочности брачной постели» (De I’honnêteté du lit nuptial). Это был еще один пример гуманизации последовательно антисексуальной духовной доктрины позднесредневекового католицизма, а также зарождения веры в то, что инстинктивные, природные стремления могут привести к обретению добродетели. Подобное направление мыслей было основной характерной чертой процесса изменения системы ценностей, имевшего место во французской культуре.

«Наставление христианина» (Instruction du chrestien), которое Ришелье написал в 1618 г., по преимуществу является руководством для проповедников и касается важнейших вопросов христианской жизни. Те, которые касаются веры, изложены в учениях апостолов, а те, которые касаются поведения, — в десяти заповедях и предписаниях церкви. В работе показано, как христианин может получить от Господа силу, для того чтобы следовать всем этим нормам. В основе этого лежат богословские представления о том, что во власти человека, с помощью Божьей благодати, определить свою участь после смерти.[64]

В 1618 г. дю Плесси, верный евхаристическому благочестию Католического возрождения, также подчеркивал важность частых причащений, решительным защитником которых поначалу и столь же решительным противником впоследствии был Сен-Сиран. Дю Плесси также заботился о распространении идеи верности Святому Причастию, что было характерно для знаменитого монастыря Пор-Рояль под управлением Себастьена Заме, до того как обязанности исповедника в нем принял на себя Сен-Сиран.[65] Заме также основал женский монастырь, известный как Общество Святых Даров.[66] Частые причащения и неотделимая от этого верность Святому Причастию ярко окрашивали общественные аспекты церковной жизни возрождения и были среди тех атрибутов, которые впоследствии янсенистское благочестие будет отвергать.

Поначалу не справившись с раздражением, вызванным несостоятельностью его попыток привлечь к себе внимание со стороны окружения Марии Медичи, дю Плесси впоследствии смягчил свой подход к подчиненным, в оправдание ссылаясь на свое здоровье. Обаяние и учтивость снова вернулись к нему, восстановилось и уважительное отношение к нему в епархии. Дю Плесси планировал новую атаку, но на этот раз на политическую власть. Его демарш, проведенный, несомненно, под руководством брата Анри, был, как мы теперь можем увидеть, не лишен определенного риска.

В конце 1611 г. дю Плесси попытался добиться избрания себя делегатом от церковной провинции Бордо на ассамблею духовенства, которая должна была собраться в Париже в мае следующего года. Он написал два письма Франсуа де Сурди, кардиналу-архиепископу Бордо, и послал ходатайствовать за себя своего друга Себастьена Бутийе, в то время бывшего каноником Люсонского капитула. Дю Плесси не преуспел в своем начинании, зато сам Бутийе был выбран представителем от низшего клира. Дю Плесси должен был присутствовать в парламенте на судебном процессе, касающемся епархиальных доходов, и в начале 1612 г. снова приехал в Париж. В марте 1612 г. — месяце, в течение которого дю Плесси, как мы знаем, читал проповеди при дворе, — он мог также присутствовать на соборе в Сане, созванном дю Перроном для того, чтобы осудить откровенный галликанизм Эдмона Рише, с 1608 г. главы (синдика) факультета теологии, который активно агитировал за независимость французской церкви от Рима.

По-видимому, дю Плесси пришлось внезапно покинуть Париж, отказавшись от приглашения прочесть проповедь в Лувре в Пасхальное воскресенье, для того, чтобы сообщить об угрозе восстания под руководством гугенотского лидера герцога де Рогана, женатого на дочери Сюлли. Его краткое возвращение в Париж в 1613 г., под предлогом повторного обсуждения с англиканскими священниками условий приема к нему на службу Ричарда Смита, очевидно, дало ему возможность снова появиться при дворе. Вполне вероятно, что он встречался с Кончини. 2 октября 1614 г. Людовика XIII, которому исполнилось тринадцать лет, должны были объявить совершеннолетним на торжественном заседании парламента (lit de justice). Герцог Майенский, последний выдающийся лидер Католической лиги, умер в 1611 г., а граф Суассонский, самый младший из кузенов Генриха IV, — в 1612 г. В конце 1611 г. в возрасте четырех лет умер второй сын Марии Медичи. Вследствие этого ее третий сын, Гастон, родившийся в 1608 г., становился главным претендентом на престол, до тех пор пока Людовик ХШ не обзаведется прямым потомством мужского пола, а Конде, самый непопулярный из принцев крови, — вторым в очереди на трон.[67] Эта ситуация, сохранявшаяся до рождения будущего Людовика XIV в 1638 г., оказала решающее влияние на карьеру Ришелье и его политические методы.

В феврале 1614 г. дю Плесси сделал заявку на свое участие в политических делах, написав письмо, в котором высказал полную поддержку Кончини. Он шел на огромный риск. Существовала вполне реальная возможность того, что Мария Медичи потеряет свое регентство и оно перейдет к Конде, что страна погрузится в пучину гражданской войны, что скандальное продвижение столь открыто стремящегося к личной выгоде авантюриста-однодневки, каковым был Кончини, в то время уже ставший маршалом Франции, или возвышение при дворе человека невысокого происхождения, с отсутствием должного воспитания, а также высоких моральных, интеллектуальных и личных качеств, сочтут недопустимым и не заслуживающим поддержки.

Возникает впечатление, что дю Плесси выступал не столько на стороне тех, кто, по его представлению, принадлежал к партии победителей, сколько на стороне монарха, которого священное миропомазание наделило правом управлять Францией. Письмо, адресованное Кончини, было настоящим вызовом судьбе, изящным и дерзким. От написанного нельзя было бы отречься, если бы дело пошло не так, как было задумано. «Я только прошу Вас поверить, что мои обещания всегда будут выполняться и что, пока Вы продолжаете оказывать мне честь своей благосклонностью, я буду посвящать всего себя службе Вам». Дю Плесси повезло. Он наконец добился признания, которого так жаждал.

Принцы, все более и более подпадавшие под влияние Конде, в мае 1614 г. заключили договор в Сен-Мену, вынудили Марию Медичи созвать Генеральные штаты[68] и тем самым унизили ее, поставив ее власть под общественный контроль. В соответствии с этим договором ей также пришлось выплатить принцам огромную компенсацию за расходы, которые они понесли, собирая против нее армии, и распустить собственные войска в ответ на роспуск их людей. 27 сентября Людовику XIII исполнилось тринадцать лет. Объявление его совершеннолетним 2 октября в Париже автоматически превращало любое восстание против него в государственную измену.[69] Он подтвердил права своей матери Марии Медичи на управление королевством. Регентша стала теперь королевой-матерью.

Генеральные штаты собрались в Париже в конце октября. Ла Рошпозе с помощью Дювержье провел успешную кампанию по выбору дю Плесси представителем от духовенства провинции Пуату. От первого сословия — духовенства — было избрано 140 депутатов, в том числе пять кардиналов, семь архиепископов и сорок семь епископов. Дворянство было представлено 132 депутатами, а третье сословие — 192, из которых около трети на самом деле были дворянами, а многие из остальных владели сеньориями. Простое крестьянство фактически не было представлено вообще.

Давление со всех сторон на Ришелье будет только возрастать, но отныне и впредь он не проявит никаких признаков сомнения в том, что его религиозный долг поддерживать короля полностью согласуется со стремлением к личному обогащению, признанию, власти и высокому положению в обществе. Он был твердо уверен, что поддержка короля, не просто земного монарха, но полубожественного властителя, является его религиозным долгом, и именно преданность королю открыла для него путь к огромному богатству и неограниченной политической власти. Но его слова и поступки после 1615 г. явственно свидетельствуют о том, что стремление к власти и богатству вряд ли были более сильным мотивом, чем взятый на себя долг. Его отцу удавалось довольно хорошо сочетать верность долгу с образом действий, который, если бы не помешала внезапная смерть, привел бы его к власти и богатству.

Позже дю Плесси пренебрежительно охарактеризует Генеральные штаты как простую популистскую ширму, за которой скрываются заранее принятые решения элиты. Возможно, сходные мысли посещали его и в 1614 г., однако это не означало, что штаты нельзя было использовать с выгодой для себя. Это была возможность доказать собственную полезность высшему духовенству, которое составляло большинство среди представителей первого сословия, — кардиналам и старшим епископам.[70] Дю Плесси, избранный для произнесения вступительной речи, был одним из многих епископов, которые вели переговоры от имени духовенства с представителями двух других сословий, но его дипломатические задачи ограничивались незначительными делами, не включали в себя участие в придворных дискуссиях и не привлекли внимания иностранных или французских комментаторов.

15 января 1615 г., во время работы штатов, в Париже был подписан брачный контракт между братом дю Плесси — Анри — и Маргаритой Гюйо. Судя по тому факту, что со стороны Анри было только двое подписавшихся — дю Плесси и Рене де Виньеро, — положение Анри при дворе по-прежнему оставалось слишком скромным, чтобы он мог оказать брату существенную помощь в достижении его целей, но дю Плесси уже нашел ту благоприятную возможность, которую искал. Несомненно, благодаря тому, что в публичных выступлениях он оставался бескомпромиссным в таких вопросах, как королевский и папский суверенитет или взимание налогов с владельцев должностей, а также потому, что он считался persona grata при дворе и у наиболее уважаемых представителей высшего духовенства — Сурди и дю Перрона, — дю Плесси смог добиться того, что ему поручили прочесть заключительную речь и представить петиции от лица духовенства на закрытии Генеральных штатов 23 февраля 1615 г.[71]

Его речь, основанная на уже обсуждавшихся мнениях и аргументах обеих сторон, а также на зафиксированном письменно замечании дю Перрона на предшествовавших дебатах, длилась более часа, однако в ней не прозвучало никаких оригинальных идей. Это подтверждает, что дю Плесси стремился не к переменам, а лишь к определенному признанию его собственных способностей. Наиболее важные его тезисы касались выполнения декретов Тридентского собора во Франции.[72] Он оспаривал мнение сторонников галликанства о том, что на высшие светские должности во Франции не следует назначать лиц духовного звания, подверженных сильному влиянию Рима, и восхвалял королеву-мать, призывая к восстановлению католической религии в Беарне, родной провинции Генриха IV. Он также выразил одобрение матримониальных соглашений, заключенных с испанским королевским домом, в соответствии с которыми Людовик XIII должен был жениться на испанской инфанте Анне Австрийской, а старшая из его младших сестер Елизавета — выйти замуж не за принца Пьемонтского, как планировалось ранее, а за старшего сына короля Испании, которому со временем предстояло стать Филиппом IV Испанским.

Принцы довольно наивно, но не совсем безосновательно, надеялись, что штаты восстанут против Марии Медичи и ее итальянского фаворита и выскажутся в пользу старой модели собрания нотаблей. У них не было общего понимания того, насколько одиозными стали для новой буржуазии феодальные общественные механизмы, и они не осознавали, что сами провоцируют возникновение такой модели центральной власти, которая приведет Францию к установлению абсолютной монархии почти на два столетия.

24 марта 1615 г. был зачитан ответ короны на петиции трех сословий. В нем было объявлено об отмене продажи и наследования должностей, а также droits annuels — пошлины, которую ежегодно должны были платить владельцы должностей и которая, по оценкам, позволяла собрать полтора миллиона ливров. Это вызвало негодование независимых судов, поскольку они зависели от стабильности института владения должностями и от их денежной стоимости. Предполагалось уменьшить количество пенсионов, которые вели Францию к разорению, и образовать новую судебную палату для сбора сведений о налоговых контрактах и контроля над ними. Но для того чтобы успокоить общество, этого было недостаточно. Высшее дворянство, за исключением Гиза, что весьма примечательно, разъехалось только для того, чтобы начать строить заговоры против Марии Медичи.[73]

Иными словами, королевский ответ на петиции сословий был излишне радикальным. 13 мая в связи с реакцией государственных чиновников продажа и наследование должностей были восстановлены, вместе с droits annuels, по меньшей мере до конца 1617 г. Парламент уже решил выдвинуть дальнейшие претензии, содержавшие прямые нападки на Кончини, и почти достиг соглашения о созыве собрания пэров с Конде, который на самом деле этот парламент презирал. Государственный совет (conseil d’état) ответил напоминанием парламенту о том, что его функции являются чисто судебными. Он не наделен ни исполнительной властью, ни правом выражать свое мнение по политическим вопросам. И 31 июля 1615 г. Кончини, теперь уже маршал д’Анкр, был уполномочен подавить мятеж принцев.

Теперь Конде вступили в союз с гугенотскими лидерами, и только защита армии Гизов позволила королеве-матери обменять свою дочь на испанскую инфанту на реке Бидассоа, по которой проходила часть границы между Францией и Испанией. Во время поездки туда двор провел большую часть августа и сентябрь в Пуатье и вынужден был оставить заболевшую принцессу Елизавету на попечение дю Плесси, предоставив епископу соблазнительную возможность написать серию льстивых писем Марии Медичи о здоровье ее дочери. Похоже, что именно в это время дю Плесси, не присутствовавшему на собрании духовенства, которое проводилось в период между маем и августом 1615 г., и вернувшемуся в Куссе самое позднее в начале апреля, пообещали должность чиновника, ведающего раздачей милостыни, при дворе Анны Австрийской. Это обещание было официально подтверждено в ноябре. Жалованье составляло всего 300 ливров, но обязанности были необременительными, а сама должность обеспечивала ее владельцу достаточно надежное положение при дворе.

Следует отметить, что это назначение свидетельствует о том, сколь скромное место отводилось дю Плесси, поскольку соответствующий пост при дворе самой Марии Медичи оставался вакантным после ухода с него кардинала Бонци в 1615 г. Кажется наиболее вероятным, что дю Плесси был принят в штат придворных Анны Австрийской из-за того, что этот пост был только что создан и не нужно было никому платить за него. В 1617 г. дю Плесси продаст должность Себастьену Заме, тогда епископу Лангра, за 60 000 ливров наличными и имущество дополнительной стоимостью в 10 000 ливров. Большая часть вырученной суммы пошла на то, чтобы обеспечить три четверти приданого его двадцатидевятилетней сестре Николь, вышедшей замуж за маркиза де Брезе в январе 1618 г.[74]

В январе 1616 г. на обратном пути от испанской границы двор ненадолго останавливался в Пуатье, но дю Плесси не принимал никакого участия в переговорах между двором и Конде, имевших место в феврале-марте в Лудене, совсем недалеко от поместья Ришелье. Отец Жозеф, который приобщился к светской политической жизни в 1615 г., будучи посредником у Конде и Марии Медичи, был вовлечен в эти переговоры и, несомненно, информировал дю Плесси об их продвижении. Дю Плесси последовал за двором в Париж в мае, после того как тот сделал остановки в Туре и Блуа, но в первые два месяца 1616 г. дю Плесси (или, возможно, Анри) жаловался на ущерб, причиненный семейному имуществу войском Конде.

Переговоры между Конде и правительством были проведены под руководством государственного секретаря Вильруа в феврале-мае 1616 г. и завершились заключением Луденского договора от 3 мая 1616 г., выгодного для Конде. Вильруа, в частности, согласился с требованием Конде сместить Кончини с поста наместника Пикардии и губернатора Амьена и вручить самому Конде полтора миллиона ливров, место в совете, Берри и крепость Бурже. Кончини немедленно лишил Вильруа поста члена совета, хотя потребовалась пара месяцев, для того чтобы освободить его от выполняемых функций.

В конце мая дю Плесси был назначен государственным советником (conseiller d’état). За эту должность ему, по-видимому, тоже не пришлось платить, поскольку она по-прежнему формально принадлежала Вильруа. 16 мая канцлер Сийери, который не мог быть смещен конституционным путем, был вынужден вручить печати, которые обычно находились в его ведении, Гийому дю Вэру, знаменитому оратору, моралисту и философу-неостоику, которому Генрих IV в 1596 г. пожаловал губернаторство в Провансе. Пюизье, сын канцлера, потерял свой пост государственного секретаря по иностранным делам.

Эти меры заметно упрочили положение Кончини. Он был назначен наместником Нормандии, губернатором которой была сама Мария Медичи, и губернатором Кана и Пон-де-л’Арш, получив при этом денежный подарок на сумму в 300 000 ливров. Когда Конде переехал в Париж в конце июля 1616 г. и быстро занял главенствующее положение в совете, его популярность — отчасти являвшаяся следствием всеобщей ненависти к Кончини — была столь велика, что это делало его серьезным соперником Марии Медичи в борьбе за власть. Однако Конде недоставало сильных политических союзников, поскольку принцы не доверяли друг другу, и, следуя совету Клода Барбена, нового генерального контролера финансов (contrôleur-général des finances), королева-мать приказала арестовать его 1 сентября. Конде освободили только в октябре 1619 г.[75]

Затем королева-мать продолжила избавляться от советников, доставшихся ей по наследству от Генриха IV, уволив 25 ноября даже дю Вэра. Путь был расчищен, и Кончини теперь мог назначать на важные посты своих людей. В их число входил и епископ Люсонский, который уже с июня вел успешные переговоры с Конде от имени двора и к этому моменту имел резиденцию в Париже. Регентша сдержала свое обещание об обеспечении Ришелье важного места в королевском совете.[76]

25 ноября, когда у дю Вэра изъяли печати, дю Плесси занял освободившееся место государственного секретаря и формально был уполномочен вести иностранные и военные дела. Это принесло ему 17 000 ливров, к ним следует добавить 2000 ливров, которые он получал как член королевского совета, и специальный пенсион в 6000 ливров, выплачиваемый королем.[77] Венецианцы, испанцы и английский посол считали это назначение победой испанцев и папы, поскольку в их представлении дю Плесси прочно ассоциировался с политическим крылом, представленным ведущими фигурами Католического возрождения, хотя сам дю Плесси старался выказывать беспристрастное отношение как к испанцам, так и к гугенотам. Несмотря на то что он был самым молодым членом совета, он с успехом отстаивал свое епископское право старшинства.

Как министр, дю Плесси обращал особое внимание на интересы Франции на Севере Италии, но в целом стремился к миру. Он предлагал французское посредничество в разнообразных конфликтах, но и венецианцы, и савойцы отказались от этих услуг, не веря в силу и стабильность администрации Кончини и предпочитая иные пути ведения переговоров. Он также мало что мог сделать для того, чтобы предотвратить задевающую интересы Франции выплату компенсации испанским Габсбургам за их согласие на переход имперской короны к правителю Штирии Фердинанду и к австрийской линии дома Габсбургов. Его основная деятельность сводилась лишь к заверениям соседних держав в том, что политика французских властей будет оставаться открытой, что испанские браки не определяют общую линию внешней политики, а также к убеждению иностранных сторонников гугенотов не позволять их французским единоверцам набирать наемников за границей.

Возможно, дю Плесси написал датированное 17 января 1617 г. письмо от имени короля в ответ на манифест герцога Майенского, после того как мятежные принцы начали собирать армии. «Декларация Короля о подавлении новой смуты в его королевстве» (Declaration du roy sur le subject des nouveaux remuemens de son royaume) от середины февраля определенно принадлежит перу дю Плесси. Агрессивный тон обоих текстов основан не на логических аргументах, а на представлениях об абсолютном королевском авторитете — мистическом качестве, которым облечены законные монархи. В это время еще не возникло никаких явных размолвок между юным королем и его матерью, но неприязнь Людовика XIII к Кончини становилась все более очевидной.

С какой бы силой дю Плесси ни стремился к признанию, богатству и возможности применить свои таланты на практике, он посвящал себя укреплению de facto и de jure власти законного монарха, чьи личные недостатки, по-видимому, он уже хорошо видел. В связи с этим он совершенно обоснованно ищет общества Клода Барбена, генерального контролера финансов, который убедил его не отказываться от Люсонского прихода после назначения министром в 1616 г., чего, в свою очередь, сильно желал Кончини, поскольку эта отставка сделала бы дю Плесси в высшей степени зависимым от него самого.

Кончини, обидчивый и высокомерный, не очень-то стремился лично вмешиваться в политические решения, принимаемые в окружении королевы-матери. Его интересы заключались в деньгах и власти, а не в управлении, и большую часть первой половины 1617 г. он провел в Нормандии. Дю Плесси, избегавший открытых нападок на Кончини, тем не менее имел достаточную свободу действий, хотя его «Мемуары» свидетельствуют о том, что он находил смены настроений Кончини утомительными, и вполне вероятно, что, как позволяют предположить некоторые источники, он и Барбен тщетно испрашивали у Марии Медичи разрешения уйти в отставку.[78] В то время, по-видимому, все еще с искренним стремлением служить королю, дю Плесси предпринимал энергичные попытки укрепить три королевские армии так, чтобы они могли противостоять принцам, и воспользовался помощью брата, чтобы доставить королевский указ Монтиньи, управлявшему провинцией Ниверне.

В январе 1617 г. высшее дворянство снова начало собирать войска против Кончини. Часть их собралась в Суассоне: армия герцога Буйонского — 6 января 1617 г., а герцога Неверского — позже в этом же месяце. К ним присоединились герцоги Вандомский и Майенский. Но Мария Медичи подала свой умиротворяющий голос. Общего восстания не последовало, и после манифестов, протестов и демонстрации силы с обеих сторон гранды вернулись ко двору. Некоторые из деклараций, подписанных королем, были не только написаны дю Плесси, но и подписаны им как государственным секретарем.

Кончини тем не менее смог бы выжить, если бы не внезапное возвышение королевского сокольничего герцога де Люиня и не одобрение, которое встретил юный король со стороны своего кумира, друга и наперсника, каковым тот вскоре стал. Пятнадцатилетний Людовик XIII, подталкиваемый тридцатидевятилетним Люинем, 24 апреля 1617 г. приказал арестовать Кончини.

Кончини должен был предстать перед парламентом, но за «сопротивление при аресте» был убит тремя пистолетными выстрелами в голову маркизом де Витри, капитаном гвардии, и двумя другими известными офицерами, которые затем пронзили его тело кинжалами и отшвырнули прочь.[79] Людовик XIII хотел выставить его тело на всеобщее обозрение, но после тайных похорон в Сен-Жермен л’Оксеруа оно было извлечено из земли толпой, кастрировано и разорвано на куски, которые затем были либо сожжены, либо брошены на съедение собакам, либо насажены на колы. Позже, в 1617 г., Витри получил пост маршала, который занимал Кончини.

Леонору Галигаи нашли плачущей в постели, взяли под стражу и препроводили в Бастилию. Ее саму, вместе с убитым мужем, признали виновной в государственной измене (lèse-majesté)[80] скорее за огромные финансовые прибыли, которые стекались к ее мужу и к ней самой и частично переводились за пределы королевства, чем за какие-либо особые беззакония, но также и за применение злодейских чар против Марии Медичи. Она была обезглавлена в день вынесения приговора, 8 августа 1617 г., а ее богатства, как и богатства ее мужа, были конфискованы в пользу короны.[81]

Людовик XIII почти сразу же пожаловал их Люиню под видом возвращения долгов. Рассмотрение дела Барбена было передано в большой совет, и, хотя его и признали виновным в измене, приговор был относительно мягким — конфискация имущества и ссылка за границу. Он был вынужден продать свою должность главного интенданта королевы (intendant-général de la reine) и в октябре 1619 г. все еще содержался в Бастилии. Убийство Кончини было актом, с помощью которого молодой король, полностью находившийся под влиянием Люиня, отнял власть у своей матери.

На суде Леонору Галигаи, в частности, обвинили в том, что она добыла для дю Плесси должность чиновника, ведающего раздачей милостыни, при дворе Анны Австрийской. Не исключено, что так оно и было, но доказательств тому не существует.[82] Общий тон подобострастия, а позже благодарности к непостоянному Кончини со стороны дю Плесси определенно присутствовал в их отношениях, но при объяснении того, что Кончини в 1616 г. включил дю Плесси в число министров, следует учитывать и роль, сыгранную имевшим обширные связи Анри. Хотя мы вряд ли когда-нибудь точно узнаем об этом, но скорее всего Анри энергично ходатайствовал за своего брата перед королевой-матерью, а не перед Кончини или его женой. В 1610 г. Анри служил Марии Медичи, выполняя ее поручение в Лотарингии, затем в 1615 г. в военном предприятии против Конде, и известно, что он был доволен назначением брата на должность при дворе Анны Австрийской. Не будучи официально причисленным к свите Марии Медичи, дю Плесси с осени 1616 г. играл важную роль и при ее дворе.

Именно Люинь спас дю Плесси от немедленной отставки, которой ему в истерике грозил король сразу после убийства Кончини. Король, стоя на бильярдном столе, кричал Ришелье, чтобы тот убирался, но именно в этот момент Люинь и замолвил за него слово.[83] Однако унижение Ришелье было гораздо более глубоким, чем показалось ему в тот момент. Король велел ему предстать перед советом, где те из советников Генриха IV, которые дожили до этого дня, ясно дали ему понять, что в нем более не нуждаются. Это было фактической отставкой.

Вильруа, Сийери, Пюизье, Жанен и дю Вэр вернулись на свои должности. Армии были распущены, а грандов, вернувшихся ко двору, король простил. Он теперь был настроен враждебно по отношению к своей матери, с которой не общался все девять дней, проведенных ею взаперти в Лувре. Предложение дю Плесси выступить в качестве посредника было принято, и именно его полезность на переговорах по поводу условий ее ссылки отсрочили и смягчили его собственный приговор. Было решено, что Мария Медичи удалится с небольшой свитой в Блуа, а Барбену сохранят жизнь. Люинь хотел, чтобы дю Плесси играл роль информатора и сообщал о том, что происходит в окружении королевы-матери. Он считал, что имеет право на благодарность со стороны дю Плесси, однако Ришелье впоследствии немало сделал, для того чтобы опорочить репутацию Люиня.

Королева-мать отправилась в ссылку в Блуа 3 мая 1617 г., попав в опалу из-за своего покровительства Кончини и враждебного отношения к принцам, но сохранив свои доходы и губернаторство в Нормандии. Когда она уезжала, король простился с ней сдержанно и официально. Дю Плесси ехал в последней карете ее свиты. С одобрения двора он был назначен председателем ее совета, хранителем печати и интендантом. Он надеялся, что сможет поспособствовать примирению сторон, но не преуспел в рискованных попытках взять верх над итальянским окружением Марии Медичи, к тому же он был не единственным в своем стремлении стать главным посредником между королевой-матерью и другими заинтересованными партиями. Кроме того, любое смягчение напряженности в отношениях короля и королевы-матери с неизбежностью поставило бы под угрозу положение — а возможно, даже и жизнь — Люиня. Достичь этого было совсем непросто.

Дю Плесси был искренне озабочен укреплением и защитой королевской власти, а на тот момент это предполагало сотрудничество с Люинем. Поэтому он начал с написания точных отчетов для Люиня. Осознавая свою беспомощность перед интригами придворных королевы-матери, дю Плесси словно шел по тонкому канату, и постоянная боязнь оступиться вызывала в нем приступы состояния, близкого к паранойе: существование у себя подобных ощущений он не отмечал ни до, ни после того.

Королеве-матери не нравилось, что за ней шпионят, а при дворе короля не было уверенности в том, что дю Плесси не попытается взять на себя роль организатора какого-нибудь акта мести. Неприкрытая враждебность, которую испытывали к нему в Блуа, привела дю Плесси в состояние паники, и в его письмах этого времени заметны признаки жалости к себе. 11 июня он внезапно уехал в Куссе, предупрежденный братом Анри о якобы готовящемся против него заговоре. Возможно, он надеялся быстро вернуться, если тревога окажется ложной, и объяснить свое непродолжительное отсутствие делами или необходимостью восстановления здоровья. Королева-мать настойчиво требовала его возвращения, но для всех остальных, кто стремился устранить его от дел, он таким своим поступком лишь облегчил эту задачу. 15 июня король написал дю Плесси письмо, в котором одобрил его возвращение к пастырским обязанностям и приказал не покидать свою епархию.

Дю Плесси, всегда без промедлений пользовавшийся благоприятным моментом, теперь взялся опровергнуть появившийся в середине июля ответ гугенотов на серию посвященных королю проповедей, прочитанных при дворе иезуитом отцом Арну. Написанные им в 1617 г. полемические «Основы вероучения католической церкви, защищаемые от сочинения, адресованного королю четырьмя пасторами так называемой реформированной церкви» (Principaux points de la foy de I’église catholique défendus contre l’escrit addressé au Roy par des quatres Ministres de Charenton) — ответ на письмо, адресованное Людовику XIII гугенотскими пасторами Шарантона. Здесь дю Плесси намеренно подражает дю Перрону, но наиболее важный момент в этой работе — акцент на ложности утверждения о том, что гугеноты лояльны французской монархии. Самая серьезная их вина, с его точки зрения, имела политический характер. Дю Плесси получил благодарность иезуитов и поздравления Сорбонны.

Ему потребовалось шесть недель, для того чтобы написать «Основы вероучения…», которые он тоже посвятил королю,[84] настойчиво требуя в них, кроме прочего, повиновения монарху как Божьему помазаннику и строгого соблюдения католиками этой доктрины. Это дает ключ к пониманию взглядов, которые часто озадачивали комментаторов, будучи одновременно и политическими, и религиозными, как это часто бывало в дни существования Лиги и продолжало оставаться на протяжении всей эпохи Католического возрождения. Помазание светского монарха вовсе не было в начале XVII в. символическим обрядом, считалось, что оно наделяет короля божественной духовной властью.

Королева-мать смягчила свое отношение к бегству дю Плесси и к той роли, которую сыграл в нем Анри, и попросила Люиня разрешить Арману Жану вернуться к ней. Тот написал серию преувеличенно почтительных писем Людовику XIII и предпринял ряд других шагов, частично через отца Жозефа, и это просто возмутило двор короля, все еще беспричинно опасавшийся, что дю Плесси может втайне готовить альянс между королевой-матерью и Конде. У дю Плесси были некоторые основания возобновить жалобы на то, что его идей не понимают. При всем своем практическом, прикладном характере они были не просто внешне религиозными, а имели столь же глубокие мистические корни, как и идеи отца Жозефа, Берюля, Винсента де Поля и Франциска Сальского.[85]

26 октября 1617 г. дю Плесси был направлен из Куссе в Люсон. Он перевез свое имущество из Блуа, снял жилье, принадлежавшее Люсонскому капитулу, и прожил в своей епархии с ноября 1617 г. до апреля 1618, ведя переговоры по поводу проповедников, семинарии и богадельни с Берюлем и капуцинами. В феврале брат дю Плесси, Анри, и его зять, Рене де Виньеро, которому было поручено управлять делами дю Плесси и держать его в курсе парижских событий, были отправлены в свои поместья. 7 апреля 1618 г. они были отосланы вместе с самим дю Плесси в папский анклав в Авиньоне. Рим, как вариант места ссылки, был отвергнут по причине того, что предоставлял слишком большой простор для возможных интриг. В «Мемуарах» этот шаг неправдоподобно объясняется различными тайными кознями, но, вероятнее всего, он был следствием постоянного страха Люиня перед возможностью того, что дю Плесси станет играть роль посредника в деле оправдания королевы-матери, в то время находившейся под строгим военным надзором в Блуа. Люинь держал под контролем всех ее придворных.

Дю Плесси поспешно покинул Люсон в Страстную пятницу и потратил месяц на то, чтобы пересечь Францию. Папская курия, с которой эти дела не обсуждались, была явно недовольна тем, что светская власть удалила епископа из его епархии, но в то же время опасалась быть втянутой во французские внутриполитические раздоры. Рим, как и Париж, явно, но несправедливо подозревал дю Плесси в реальном или потенциальном участии в заговорщической деятельности.

Говорили, что неловкие попытки дю Плесси оправдать себя только ожесточили Люиня и что исключительно по его собственной вине период относительно благосклонного к нему отношения после переворота сменился немилостью. Его деятельность, несомненно, раздражала и вызывала подозрения, но на самом деле она была необходимым следствием его потребности защитить свои принципы. Он не плел интриг против короля. Никогда он не изменял своему патриотическому и религиозному долгу — работать в интересах богоданного монарха и тех, кто ему служит.

15 октября 1618 г. Анри потерял жену, остававшуюся в Ришелье в ожидании рождения ребенка. Мальчик прожил недолго и умер 8 декабря. Двору потребовалось семь месяцев, для того чтобы удовлетворить просьбу Анри о возвращении для ухода за женой и младенцем-сыном, которого он в итоге так никогда и не увидел. После этой двойной потери Анри написал завещание, оставив практически все свое имущество религиозным орденам, но в следующем году, за несколько дней до собственной смерти, пересмотрел его. Оба брата увидели, как рушатся их надежды. Им было уже за тридцать — и никаких перспектив на горизонте. Каждый из них переживал момент глубочайшего отчаяния, и казалось, что надеяться уже не на что.

Все три изгнанника — дю Плесси, Анри и Рене де Виньеро — часто подавали прошения о разрешении вернуться домой на короткое время. Просьбы двух последних в итоге были удовлетворены. Что касается епископа Люсонского, то, возможно, двор рассчитывал в нужный момент использовать позволение вернуться к пастырским обязанностям как предмет торга с целью добиться благосклонности Рима. А пока дю Плесси, в чьих письмах, адресованных капитулу Люсона, вновь появился религиозный пыл, заканчивал в Авиньоне «Наставление христианина», свой важнейший пастырский труд, начатый около 1609 г. Он также написал завещание, оставив свое серебро собору в Люсоне, а библиотеку и 1000 ливров — семинарии.

4

РЕАБИЛИТАЦИЯ И КАРДИНАЛЬСКАЯ ШАПКА

Вначале 1619 г. карьера дю Плесси достигла своей низшей точки, пусть даже его опала, как и у королевы-матери, была относительно мягкой. Ему было тридцать четыре года. Двор пренебрежительно называл его «Люсоном» и считал не более чем провинциальным епископом. Он был полезен несколько недель, в течение которых помогал королеве-матери обустроиться в изгнании, но эта деятельность, равно как и близость к Кончини, также делали его вызывающей подозрения, предположительно инакомыслящей и потенциально опасной фигурой для Люиня, который систематически унижал Марию Медичи. Хотя опасность, которую дю Плесси представлял для королевского фаворита, казалась не столь значительной и уравновешивалась возможностью того, что он мог принести пользу в любых переговорах с Марией Медичи, все-таки Люинь предпочел отправить его в Авиньон и забыть о нем.

Мы можем лишь приблизительно представить, каково было душевное состояние дю Плесси в то время. В Люсоне он целиком посвящает себя роли епископа-реформатора, церковного писателя и католического полемиста. Даже после своего фиаско, закончившегося отъездом в Авиньон, он мог вполне обоснованно надеяться на выдающуюся карьеру церковного деятеля. Однако опала была вполне реальной, а регулярные отказы, которые он получал в ответ на свои просьбы о возвращении, — угнетающими. В конце концов, он уже успел вкусить чувства глубокого удовлетворения, которое ему доставило пребывание в государственном совете, а опыт подсказывал ему, что его практические навыки как в политике, так и в дипломатии были гораздо более высокого уровня, нежели те, которые он проявлял, когда на первых порах навязывал свои услуги только что овдовевшей регентше. С другой стороны, он должен был понимать, что изгнание, которому вряд ли суждено было продлиться вечно, все-таки оставляет ему некоторую свободу выбора.

У него не конфисковали имущества, и худшее, чего мог ожидать дю Плесси, — это оставаться не у дел до тех пор, пока не рассеется недоверие Люиня, а это, несомненно, должно было произойти, после того как со временем королева-мать и ее сын примирятся друг с другом. Даже если бы Люинь стал противиться возвращению дю Плесси в обозримом будущем, папа не мог бесконечно терпеть изгнание епископа, мешавшее ему выполнять свой пастырский долг, особенно учитывая заметную роль, которую дю Плесси, пусть и недолго, играл в делах своей страны, и открытую защиту им Тридентских реформ. Рано или поздно переговоры должны были начаться.

Шквал мрачных писем, которые дю Плесси рассылал всем подряд из Люсона перед ссылкой в Авиньон, свидетельствует о его стремлении, равно как и о насущной необходимости, получить поддержку и по возможности покровительство. Папский нунций сообщал в Рим о потере дю Плесси авторитета при дворе, и Павел V проявил признаки сочувствия, хотя и только на словах. Пастырский и полемический энтузиазм дю Плесси был замечен. Только что, в 1618 г., он опубликовал в своих «Основах вероучения…» направленный на поддержание мира, проницательный и весьма высоко оцененный обзор религиозной жизни во Франции и ее богословских и юридических истоках, защищая ту точку зрения, что религиозную терпимость необходимо ограничивать там, где раскол ведет к политическим действиям. Полностью выйти из авиньонской безысходности и продолжить свою пастырскую деятельность ему помогло написание «Наставления христианина».

Как и предполагалось вначале, место раздатчика милостыни при дворе новой королевы, само по себе являвшееся синекурой, обеспечило важное политическое положение в окружении матери молодого короля. Хотя Мария Медичи поначалу была возмущена событиями июня 1617 г., которые она сама расценивала как бегство дю Плесси, в конце концов она смягчила свой гнев. Сам дю Плесси должен был понимать, что увлеченность Люинем у молодого короля, который, как ему было известно, вспыльчив и неуравновешен, долго не продлится. Так или иначе, но примирение между королевой-матерью и ее сыном, открывающее для дю Плесси путь к его собственному возвращению, казалось более чем вероятным. Но поскольку в тот момент прямой ощутимой надежды на дальнейшее политическое или церковное продвижение не существовало, самым худшим в ситуации дю Плесси оставалось чувство неудовлетворенности, вызванное необходимостью проявлять терпение и ждать.

22 февраля 1619 г. Мария Медичи совершила побег из Блуа. План был задуман одним из ее итальянских приближенных, Ручеллаи, который предложил бывшему фавориту Генриха III, шестидесятипятилетнему д’Эпернону, возглавить мятеж против Люиня с целью восстановить положение королевы-матери. Людовику XIII было еще только семнадцать лет. Этот побег был похож на эпизод из романа Дюма и в то же время удивительно напоминал один из тех неожиданных поворотов судьбы, которые на всем протяжении карьеры Ришелье внезапно меняли казавшийся предсказуемым ход событий.

В феврале 1619 г. д’Эпернон покинул город Мец и направился в район Ангулема. Он был губернатором и того, и другого. В Ангулеме он собрал кавалерийские войска, которые повел к Лошу, где в шестидесяти километрах от Блуа находилась защищенная крепость. В Блуа один из людей д’Эпернона приставил с дороги к отвесному фасаду замка лестницу, которая вела на вал, а с вала вторую, ведшую к покоям королевы-матери, в ста двадцати футах над дорогой.

Тучная сорокапятилетняя женщина выбралась из окна и спустилась по лестнице на вал, но не смогла заставить себя ступить на вторую, более крутую лестницу. С помощью веревок, прикрепленных к плащу, было наскоро сооружено что-то вроде люльки. Марию Медичи спустили вниз и в сопровождении двух людей д’Эпернона она прошла несколько сотен метров до моста через Луару. Им повстречались солдаты, которые приняли ее за проститутку с парой клиентов, после чего они благополучно присоединились к д’Эпернону и его сыну Ла Валетту, архиепископу Тулузскому, которых сопровождали сто пятьдесят всадников.

Двор, в это время находившийся в Сен-Жермене, пришел в панику, обуреваемый мыслями о том, что «гранды», как называли самых мятежных представителей высшего дворянства, могут довести дело до гражданской войны, или гугеноты могут поднять восстание, или Испания бросится защищать королеву-мать, или может стать реальностью не какая-то одна из этих возможностей, а сразу несколько, случайно или по соглашению. Людовик XIII хотел захватить свою мать силой, но Люинь настаивал на менее грубых методах и хотел послать декана дю Плесси, Бутийе, следить за действиями Марии Медичи. Бутийе попросил о том, чтобы дю Плесси позволили помогать ему, и Люинь, которого наконец убедили в том, что дю Плесси не подговаривал Марию Медичи к мятежу, согласился. Отец Жозеф, как и Бутийе, активно действовал в интересах дю Плесси во время его ссылки, и именно брат этого капуцина, Шарль дю Трембле, доставил в Авиньон королевское повеление, в котором монарх приказывал дю Плесси возобновить свою деятельность в Ангулеме, в окружении королевы-матери. Дю Трембле прибыл в Авиньон 7 марта.

Дю Плесси немедленно отправился в путь, был на какое-то время арестован губернатором Лиона, не понимавшим, что происходит, и прибыл в Ангулем к 27 марта. Бутийе и иезуит-исповедник Марии Медичи уже нанесли ей визит, за ними последовала делегация, состоявшая из Филиппа де Бетюна, младшего брата Сюлли, и Берюля. Они должны были отдалить королеву-мать от д’Эпернона, но не выполнили своей задачи. Вместо этого она написала несколько писем своему сыну, оправдывая свой побег и излагая свои взгляды на управление королевством. При дворе, тем не менее, сочли возможным рассматривать ее побег как похищение, совершенное д’Эперноном, что позволяло вести с ней переговоры.[86]

Когда дю Плесси прибыл, он прямиком направился к д’Эпернону, который к тому времени начал подыскивать себе союзников против Ручеллаи. Д’Эпернон доставил дю Плесси к королеве-матери, окружение которой смотрело на него с подозрением. Они не покинули ее в Блуа и вынуждены были сносить обвинения в предательстве, тогда как Ришелье на этот раз прибыл в качестве посланника Люиня и противоположного лагеря. Однако он был единственным среди них профессиональным дипломатом, и его пригласили в совет королевы и вручили печати. Ручеллаи не понравилось стремительное возвышение дю Плесси, и, к удовольствию д’Эпернона, он демонстративно удалился, когда дю Плесси сказал, что дал бы королеве совет, отличный от того, который она получила от Ручеллаи.

При поддержке Берюля дю Плесси быстро достиг соглашения, которое, не задевая д’Эпернона, в то же время не лишало королеву-мать надежды со временем вернуться ко двору. Оно было подписано 12 мая и давало Марии Медичи право на «места безопасности», для чего она вынуждена была отказаться от Нормандии и принять на себя губернаторство в расположенных во внутренних землях Анжу и городах Анже, Шинон и Пон-де-Се. Они имели стратегическое значение благодаря мостам через Луару, но дю Плесси предпочел бы, чтобы ей дали Нант, предоставляющий пути возможного отступления по морю.

Дю Плесси приободрил Марию Медичи, завершив меморандум заявлением о том, что если она, живя без интриг в выбранном для нее месте, по-прежнему будет подвергаться гонениям, он первым заявит о том, что власть в государстве подчинена личным интересам, с явным намеком на то, что король в таком случае потеряет свой авторитет. Этот меморандум был важен потому, что, во-первых, успокаивал враждебные чувства в окружении королевы-матери, а во-вторых, свидетельствовал о том, что дю Плесси, который вовсе не был жадным до власти заговорщиком, прежде чем исполнить свое обещание забыть о верности богоданному монарху, должен получить морально веские основания сделать это. Таким основанием могло стать упомянутое незаконное преследование.

Между партией дю Плесси, теперь уверенно главенствовавшей, и старым окружением королевы-матери случались столкновения. Дю Плесси договорился о том, чтобы его брата Анри сделали губернатором Анже вместо близкого друга Ручеллаи — Антуана, маркиза де Темине. Младший брат Антуана и сторонник Ручеллаи Шарль де Лозьер, капитан гвардии королевы, тоже возмущенный назначением Анри в Анже на место своего старшего брата, 8 июля спровоцировал уличную ссору с Анри. Шпаги были обнажены, и в ходе дуэли, весьма похожей на драку, Анри был смертельно ранен.[87]

Ришелье, как теперь стал именоваться дю Плесси, и в тот момент, и на протяжении всей оставшейся жизни глубоко скорбел о смерти Анри. Он даже всерьез подумывал о том, чтобы оставить политику. Однако вскоре он обратил взоры на свою семью, не столько для того, чтобы повысить ее социальный статус, сколько потому, что отчаянно нуждался в поддержке людей, которым он мог доверять. Ришелье оставался на людях почтительным с д’Эперноном, но быстро заменил Ручеллаи, Темине и других деятелей эпохи Кончини своими родственниками, друзьями и теми, на кого, как он думал, можно положиться. Амадор де Ла Порт был назначен губернатором Анже, Брезе, муж сестры Ришелье Николь, — капитаном гвардейцев; с этого поста он начнет свое продвижение вверх по карьерной лестнице, пока не станет маршалом Франции.

Партия «политических католиков» активно содействовала примирению между Марией Медичи и Людовиком XIII.[88] Самым заметным ее членом был Берюль, но туда входили также отец Жозеф и духовники Марии Медичи и Людовика XIII — иезуиты отец Арну и отец Сюффрен. В сентябре 1619 г. примирение было символически скреплено в ходе тщательно отрежиссированной, но эмоционально холодной встречи матери и сына в Кузьере близ Тура.[89] Тем временем Ришелье начинает играть все более важную роль при дворе королевы-матери, добиваясь у суда уступок (вплоть до самых мельчайших) в вопросах, касающихся денег, должностей и гарнизонов, и создавая для себя политическую базу, которая до сих пор была недостаточной, для того чтобы диктовать свою волю в делах королевы-матери, назначениях на должности, расходовании денег.

«Мемуары» Ришелье обвиняют Люиня как за бесконечные провалы попыток Марии Медичи и ее сына достичь соглашения, которое позволило бы королеве-матери принимать участие в управлении государством, так и за постоянное подозрение, под которым приходилось существовать самому Ришелье. Они содержат, однако, больше самооправданий, чем надежной информации. Задержка в выплате долгов королевы-матери оттягивала заключение окончательного соглашения, а решения о назначении на новое губернаторство Гастона, ее второго здравствующего сына, и о браке ее дочери с Виктором Амадеем I, герцогом Савойским, похоже, были приняты без ее участия. Однако во всех трех случаях Мария Медичи, вполне вероятно, могла быть виновата сама. Но тем событием, которое повергло ее сосланный двор и грандов в настоящее уныние, стало освобождение Конде из Венсенна, куда он был помещен 15 сентября 1617 г., и снятие с него всех обвинений в октябре 1619 г. Репутация Марии Медичи теперь оказывалась запятнанной злоупотреблением властью, поскольку именно она заключила Конде в тюрьму в 1616 г.

Эмоционально и политически несамостоятельный король в августе 1619 г. произвел Люиня в герцоги и пэры, а его братья были сделаны пэрами вскоре после этого. За этим последовало заключение чрезвычайно выгодных браков и назначение одного из братьев — Кадене — маршалом Франции, министром и интендантом финансов.[90] К апрелю 1620 г. гранды все активнее объединялись вокруг Марии Медичи, двор которой обосновался в Анже. Конде стал тем новым воинственным союзником Люиня, который пытался противостоять такому отступничеству грандов, введя трех из них — Гиза, герцога Неверского и де Бельгарда — в королевский совет.

Поскольку напряжение между королем и его матерью скорее росло, чем ослабевало, Люинь предложил некоторые уступки, но, как обычно, слишком незначительные, а кроме того, сильно запоздавшие. Он также велел своим эмиссарам в Анже взвалить на Ришелье вину за отказ от предложенных условий. Ришелье по-прежнему стремился к полному примирению. Похоже, он искренне уговаривал королеву не противоречить своему сыну,[91] но ее неспособность внять его совету примирила Ришелье с неизбежностью грядущего вооруженного столкновения. Поэтому он сделал необходимые финансовые вложения, отчасти заимствовав деньги из доходов короны, и вполне мог поупражнять некоторые навыки военного руководства, развитие которых было приостановлено сменой профессии в 1603 г. Гугеноты, заинтересованные в беспорядках любого рода, стремились принять участие в каждом из конфликтов между матерью и сыном. Такая перспектива тревожила клерикальную партию, и кардинал дю Перрон отправился в Анже с большой делегацией духовенства с целью предотвратить серьезные военные столкновения.

Именно король, которому теперь было восемнадцать, с одобрения Конде и вопреки колебаниям Люиня, решил на заседании совета 4 июля использовать войска против своей матери, чтобы прекратить раскол в Нормандии. Это было его первым вмешательством в работу совета. Руан и Кан сдались без боя, и король со своими войсками повернул на Анже и одержал победу в беспорядочной перестрелке при Пон-де-Се, состоявшейся в удушающе жаркий день 7 августа 1620 г. Армия королевы-матери, состоявшая из трех тысяч пехоты, четырех сотен кавалерии и трех пушек, была рассеяна армией короля на следующий день; позднее это событие станет известным как «шалость (drôlerie) при Пон-де-Се». Крепость Анже была покорена 9 августа, а на следующий день король и его мать заключили мирный договор.

Король, имея в наличии армию и поощряемый Берюлем, счел этот момент удобным для того, чтобы присоединить к Франции территорию Беарна, являвшегося частью буферного государства Наварра на юго-западе. Нантский эдикт в Наварре не действовал, и она была связана с Францией только наличием общего короля. К сентябрю Людовик был уже в Бордо, а 14 октября торжественно вступил в По, столицу Беарна, откуда объявил об аннексии той части Наварры, которая находится к северу от Пиренеев, включая Беарн, до сих пор остававшийся за пределами Франции. В суматохе подписания победных документов и проведения торжественных процедур было восстановлено и католическое вероисповедание, но гугенотские пасторы получили пенсионы. К началу ноября Людовик вернулся в Париж.

Переговоры с Марией Медичи были продолжены, при этом Люинь более чем когда-либо жаждал мирного урегулирования проблем, однако королеве-матери не было предоставлено место в государственном совете (conceit d’etat), которого она требовала, и она продолжила налаживать теплые отношения с гугенотским лидером Анри де Роганом и его братом Бенжаменом де Субизом, которых Люинь считал опасными. Официально Мария Медичи и ее сын примирились, и король выдвинул Ришелье в качестве французского кандидата в священную коллегию, письменно испросив для него кардинальскую шапку 29 августа 1620 г. В августе 1620 г. Бутийе был послан в Рим, возможно, самим Ришелье, но с одобренным королем поручением ускорить эти переговоры. Бутийе быстро понял, что, для того чтобы способствовать повышению Ришелье, ему нужно рекомендовать его отнюдь не как представителя лагеря королевы-матери, находящейся в состоянии борьбы со своим сыном. К тому же в конце 1619 г. Мария Медичи, ее сын и папский нунций Корсини пришли к выводу, что важнее восстановить Ла Валетта, которому уже однажды, в начале 1618 г., отказали в кардинальской шапке, в качестве главного кандидата от Франции на членство в священной коллегии, хотя бы в награду за услуги д’Эпернона — отца Ла Валетта.[92] Людовик в приватном порядке дал понять Риму, что кардинальский сан, испрашиваемый для Ришелье, — вопрос отнюдь не первой необходимости. В конечном итоге окончательным решением Павла V, принятым в начале января 1621 г., стало повышение Ла Валетта и нунция Бентиволио. И только в сентябре 1622 г. кардиналом стал Ришелье.

Люинь поддержал Ришелье, и, чтобы ознаменовать и закрепить новые отношения, они договорились о браке между племянником Люиня Антуаном де Комбале и любимой племянницей Ришелье Мари, дочерью его старшей сестры Франсуазы, будущей герцогиней д’Эгийон. Пышная свадьба была отпразднована в конце ноября в Лувре. Мария Медичи щедро одарила новобрачную. А затем Люинь, ставший в течение 1621 г. сначала коннетаблем, а потом хранителем печатей, скоропостижно скончался в декабре, ускорив новый поворот в карьере Ришелье.

Людовик XIII, родившийся через год после женитьбы Генриха IV на Марии Медичи, воспитывался не только вместе с другими законными детьми своего отца, но также с незаконными — тремя рожденными от Габриель д’Эстре, которая умерла в 1599 г., двумя от маркизы де Верней, одним от графини де Море и тремя от Шарлотты дез Эссар. Единственная здравствующая из возлюбленных Генриха IV, бывшая королева Маргарита жила при дворе вместе с новой королевой, Марией Медичи. Когда новый незаконный брат или сестра Людовика появлялись на свет, его ставили об этом в известность, и он уже с самых юных лет осознавал различия между положением законных и незаконных детей, а также тот факт, что он является наследником трона по праву рождения.

Он обладал артистическим темпераментом и излишней эмоциональностью, свойственными скорее женскому характеру. Хотя он был нервным, обидчивым, упрямым и вследствие этого непостоянным, раздражительным, деспотичным и часто крайне вспыльчивым, его детское воспитание основывалось на довольно пагубном принципе — формировании характера путем физического принуждения. Такая система воспитания, часто списываемая на непросвещенные взгляды эпохи, действительно была непомерно жестокой и стала предметом критических комментариев современников, в особенности венецианского посла. Отец Людовика запугивал его, считая, что воспитывает в нем мужество. С двухлетнего возраста будущий король часто бывал бит, иногда самим Генрихом IV. Его гувернантке, мадам Монгла, было приказано бить его как можно чаще, и нам известно, что 23 октября 1604 г., когда Людовику было всего три года, он в припадке ярости набросился на нее, царапаясь, пинаясь и размахивая кулаками. Считается, что затянувшееся нежелание расставаться с детскими увлечениями является ранним признаком задержки психического развития. Людовик с огромным удовольствием мастерил всякие поделки, сочинял музыку, рисовал, а также подковывал лошадей и увлекался соколиной охотой.

Всю свою жизнь Людовик страдал от приступов гастроэнтерита, а в двадцать с небольшим у него развилась болезнь, от которой со временем ему суждено было умереть. Теперь ее определяют как туберкулез. Серьезной ипохондрии, из-за которой в течение одного года ему пришлось сделать 47 кровопусканий, 215 клизм и принять 212 лекарств,[93] сопутствовали навязчивые угрызения совести, отравлявшие его духовную жизнь, и ярко выраженная склонность к мазохизму, порожденная буквально «вбитым» в него чувством неполноценности. Ришелье даже говорил, что никогда не видел короля больным по какой-либо иной причине, кроме эмоционального возбуждения.[94]

У Людовика были спортивные задатки. В академии Плювинеля из него сделали великолепного наездника. Он любил охоту, стремился к военным успехам, был приучен к трудностям и равнодушен к опасностям военной жизни, был прост в общении с обычными людьми и чувствовал себя счастливым, идя во главе своих армий. С другой стороны, в обстановке двора он вел себя скованно и робко, заикался и — без сомнения, из-за недостатка уверенности в себе — проявлял упрямство, болезненную подозрительность и надменность; его легко было покорить добротой, но он оставался непоколебимым перед лицом любого вызова, брошенного его королевским прерогативам.

Как утверждается в письме первого придворного поэта Малерба от 17 октября 1617 г., имя, под которым этот монарх иногда фигурирует в истории, — «Людовик Справедливый» — было придумано для того, чтобы избежать укоренения другого — «Людовик-заика», о котором Малерб не упомянул бы, если бы не слышал его от других. Мария Медичи, несмотря на случавшиеся с ней время от времени приступы сентиментальности, никак не проявляла своей привязанности к сыну. В возрасте одного месяца Людовик был удален из Фонтенбло и отправлен в Сен-Жермен-ан-Ле, и только когда ему было шесть месяцев, 16 марта 1602 г., мать впервые приласкала его. Она явно предпочитала ему своего младшего сына Гастона. Именно это — в гораздо большей степени, чем все остальное, — стало причиной деформации его психики, хотя сыграло свою роль и поведение Кончини, который относился к Людовику с презрением, не снимал шляпу в его присутствии, сидел на его троне и не давал ему достаточно денег.

Психологический портрет Людовика XIII важен не только для объяснения превратностей его отношений с Ришелье, в эмоциональную зависимость от которого ему тоже предстояло однажды попасть, но и потому, что все будущее Франции зависело от его способности произвести наследника мужского пола по прямой линии. Чтобы разобраться в тенденциях европейской дипломатии первой половины XVII в., нет нужды придерживаться исторической теории «носа Клеопатры» в понимании Паскаля, который считал, что вследствие человеческой суетности сексуальная привлекательность египетской царицы, символизируемая длиной ее носа, изменила ход человеческой истории. Оглядываясь назад, мы понимаем: то сравнительно тривиальное обстоятельство, что французский престол унаследовал бы Гастон, или кто-либо из его сыновей, или, за отсутствием таковых, — Конде, мало что могло изменить в последующей политической истории Европы. А вот личность монарха редко, но могла. Во всяком случае, в то время казалось, что может.

В августе 1612 г. министры Марии Медичи дали согласие на два брака — между королем и испанской инфантой Анной Австрийской, родившейся на 5 дней раньше, чем Людовик (22 сентября 1601 г.), и между старшей сестрой Людовика и будущим королем Испании Филиппом IV. Договоры были заключены через доверенных лиц в октябре 1615 г. в Бордо и Бургосе, что вызвало тревогу в Соединенных провинциях, в Венеции и среди немецких правителей. Изысканная церемония обмена принцессами состоялась в центре Бидассоа 9 ноября. Тот факт, что по прошествии времени у Людовика и Анны Австрийской так и не появилось наследника, разумеется, стал поводом для серьезного беспокойства.

Ничто из написанного в то время авторами дневников и мемуаров о сексуальной стороне жизни Людовика XIII и его эмоциональных привязанностях не свободно от личной предубежденности, а свидетельства современников, часто окрашенные ненавистью к Ришелье, по большей части искажены злобными сплетнями или слишком откровенным стремлением обелить королевскую репутацию. Многие сообщения о французском дворе, включая письма французских придворных или иностранных послов, имели целью создать определенное впечатление за пределами Франции. Однако мы знаем о существовании целого ряда мужчин, как правило, более старшего возраста, к которым у Людовика возникала крепкая привязанность, выходившая, судя по «Занимательным историям» Таллемана де Рео, за пределы простой дружбы:

«Проявлять свои любовные качества король начал прежде всего к своему кучеру Сен-Амуру. Затем он почувствовал склонность к Арану, псарю… Великий приор де Вандом, маршал де Сувре и Монпуллен-ла-Форс, остроумный и добрый молодой человек, но уродливый и рыжеволосый… один за другим были удалены королевой-матерью. Затем появился месье де Люинь. Мы уже упоминали о нем… А о других поговорим, когда придет время».[95]

Начиная с отроческих лет Людовика, мягко говоря, влекло к мужчинам, которые часто бывали старше его. Некоторые из этих увлечений имели явно мазохистский оттенок. Ранние биографы утверждали, что, судя по всему, Людовик мог испытывать сильные, но лишь платонические привязанности к женщинам и никогда не мог преодолеть отвращения при мысли о физическом контакте ни со своей женой, ни с какой-либо другой женщиной.

Мы знаем больше о его сексуальных отношениях, чем можно было бы ожидать, из-за огромного значения, которое придавалось законному заключению брака и появлению наследника. До тех пор пока новобрачные не вступили в супружеские отношения, брак не считался священным, и связи, объединившие Францию и Испанию, не были закреплены религиозно. Испания настаивала на консуммации брака, современники насмехались над Людовиком по этому поводу, характер придворной культуры требовал подчеркнуто мужского поведения, от выполнения Людовиком супружеских обязанностей зависели продолжение династической линии и национальные интересы Франции.

Перед свадьбой Людовик проявлял все признаки нетерпения и вел себя даже с некоторой бравадой, когда оказалось, что войска Конде могут помешать ему войти в Бордо. Он вошел в город в полном воинском снаряжении, с ярким шарфом, во главе отряда кавалеристов. Но первая брачная ночь оказалась мучительной. Невесте и жениху едва исполнилось по четырнадцать лет, но политическая необходимость не терпела промедлений. Мария Медичи была рядом, для того чтобы убедиться в том, что долг исполнен, и сама препроводила сына к жене.[96]

Эруар, врач Людовика, сообщает, что он пробыл там в течение двух с половиной часов, из которых один проспал, но сказал, что выполнил свой долг дважды, в доказательство чего может предъявить кровь. Таллеман, как всегда хорошо информированный, но которому, как всегда, нельзя до конца доверять, рассказывает, будто Людовик объявил, что просто «собирается пописать в ее тело», и повторяет широко распространенный слух о том, что «из него не исходит ничего, кроме чистой воды». То, что он не страдал нарушением эрекции, также явствует из еще более непристойной истории Таллемана, смысл которой заключается в том, что король приходил в сексуальное возбуждение, когда его били.[97]

После первой брачной ночи Людовик спал один и даже на протяжении шести месяцев питался отдельно от своей жены, хотя и навещал ее каждый вечер, перед тем как отправиться в свою комнату. Анна, со своей стороны, вела себя легкомысленно и наслаждалась обществом мужчин-придворных. Спустя год испанцы выслали французскую свиту Елизаветы, а французы в ответ лишили Анну ее испанского окружения, и ей пришлось заново устраивать свою жизнь при французском дворе.

Только в пятницу 25 января 1619 года Эруар записал:

«Уложен в постель. Помолился Богу. Около одиннадцати мсье де Люинь пришел убеждать его идти спать с королевой. Он сопротивлялся отчаянно и решительно, даже плакал, но был отведен, уложен в постель, сделал усилие над собой, как они говорят, но haec omnia nec inscio (есть вещи, о которых я ничего не знаю). В два часа он вернулся…»[98]

На этот раз у нас есть официальное письмо от «отца Жозефа, недостойного капуцина», написанное 14 февраля 1619 г. неизвестному адресату, однако явно предназначенное для глаз Филиппа III Испанского, в чьи руки оно должно было попасть:

«Осмеливаюсь просить Ваше Преподобие о разрешении разделить с ним радость по поводу счастливого осуществления брака, предназначенного Господом ко благу Его церкви и к преумножению Его славы… Христианнейший[99] из королей с честью провел тот день, когда с глубочайшим почтением и возвышенным чувством, которые может даровать только Господь, выполнил свой долг по отношению к королеве… Их величества долго молились на коленях перед ложем, прежде чем лечь в постель. Несколько других примет явно свидетельствовали о Божьей благосклонности. На утро после первой ночи король поклялся королеве быть верным ей и не любить никакую иную женщину».

Испанцев, похоже, не впечатлила устроенная Марией Медичи около четырех лет назад демонстрация испачканных простыней. Начиная с этого момента Эруар отмечает в своем дневнике «знаменательные даты», когда король посещает королеву или когда она приходит к нему. Эти таинственные знаки и цифры воспринимают как указания на то, вступали ли — а если да, то как часто, — король и королева в интимные отношения. Даже те историки, которые, возможно опрометчиво, именно так истолковывают их смысл, признают, что супружеские отношения между Людовиком и Анной стали крайне редкими к 1622 г. и полностью прервались к 1626 г. Эруар умер в 1628 г., но свидетельства дневника иссякли еще раньше. С 1622 г. записи становятся отрывочными и краткими, с пропуском дней, но тем не менее дневник остается уникальным документом, в котором не содержится никаких явных признаков приукрашивания событий.

Можно только сказать, что частная информация Эруара о том, что происходило между королем и королевой, когда они, как известно, были вместе, могла быть сообщена только кем-то из них двоих. Всему, что, как передают, было рассказано няньками и служанками, остававшимися с этой парой в занавешенной спальне, можно верить не больше, чем демонстрации простыней, устроенной Марией Медичи. Людовик отлично осознавал довлевшую над ним необходимость произвести наследника мужского пола, и никто не сомневался в готовности к этому Анны, по крайней мере в период с 1619 по 1622 г., когда 16 марта у нее случился выкидыш. Рассказы о том, как именно это случилось, разнятся, но, несомненно, Анна играла в какую-то подвижную игру, включавшую бег наперегонки, или даже прыжки, в Лувре с женой Люиня и одной из незаконных дочерей Генриха IV и очень неудачно упала. Поскольку она знала, что беременна и насколько важно ей благополучно пережить этот срок, она, в лучшем случае, была чудовищно беспечной.

Историки, что не удивительно, испытывали на себе некоторое давление всеобщего согласия в интерпретации фактов, призванной укрепить правдоподобность того, что именно Людовик был отцом рожденных Анной в 1638 и 1640 гг. сыновей, из которых старший впоследствии правил под именем Людовика XIV. Временами критическое отношение к этому вопросу все-таки проявлялось, и в последнее время оно снова стало заметным. Тот аргумент, что Людовик XIV не мог иметь иного отца кроме Людовика XIII, и потому не имел, становится весьма неубедительным. Нелишне будет также вернуться к вопросу о том, не был ли кто-либо иной кроме Людовика XIII ответствен за беременности Анны Австрийской, которые закончились выкидышами в 1622 и 1626 гг. Некоторые историки упоминают о множестве выкидышей, черпая свои сведения по большей части из дворцовых сплетен, собранных мемуаристами, но твердых свидетельств о других случаях, кроме этих двух, нет. Главная трудность заключается в том, что большинство свидетельств, которые можно найти в хрониках и мемуарах, выглядят как попытки представить в положительном свете или скрыть нечто, чтобы сохранить веру в отцовство Людовика XIII.

Ришелье, подозреваемый некоторыми историками в том, что в разное время он был влюблен то в Марию Медичи, то в Анну, как и следовало предполагать, не оставил ничего, что могло бы свидетельствовать о подобных чувствах. Практически невероятно, чтобы его отношения с каждой из них доходили до каких-либо непристойных действий, которые могли бы стать помехой исполнению священнического обета.[100] Гораздо важнее то, как много ему было известно о личной жизни и даже о чувствах обеих — королевы-матери и королевы, — даже когда он уже не был близок ни к той, ни к другой, и как он использовал те знания, которыми обладал.

Отношения между Людовиком и его первым фаворитом — Люинем — становились все теснее и уже в конце 1614 г. начали вызывать беспокойство у его матери и Кончини. Именно Люинь убедил Людовика взять на себя королевские полномочия, которые он впервые использовал для того, чтобы удалить Кончини, а затем — чтобы применить военную силу против Нормандии.

Люинь, родившийся в 1578 г., женился на Марии де Роган — дочери лидера гугенотов — только 13 сентября 1617 г., несколько месяцев спустя после того, как пришел к власти. В 1620 г. Люинь сблизился с Ришелье и королевой-матерью, хотя его поддержка притязаний Ришелье на кардинальскую шапку стала заметно слабее в течение 1621 г., когда он осознал силу противостояния Франции и Рима. В 1621 г. Люинь принял участие, хотя и без энтузиазма, в наступлении Людовика на гугенотов, которое тот считал своим священным долгом, а также заманчивой возможностью покрасоваться во главе своих войск.

Король выступил из Парижа в конце апреля 1621 г. 15 декабря во время осады Монтобана умер Люинь, и Людовик был вынужден вернуться домой, после того как попытка принудить де Рогана сдать город провалилась. Он прибыл в Париж в конце января 1622 г. и снова покинул его в марте 1622 г., чтобы, обрушившись на западное побережье, достичь новых успехов, которые оставят гугенотам только Ла-Рошель и Монпелье. Осада Негрпелиса, граждане которого истребили королевский полк, расквартированный там, привела к самой чудовищной жестокости в этой войне. Людовик просто отдал город на разграбление своим войскам, поскольку его королевское достоинство было оскорблено.

В продолжение этой королевской кампании Ришелье неизменно оставался в тени, и нам мало что известно о его повседневной деятельности. Однако в его «Мемуарах» и некоторых других источниках содержатся свидетельства того, что позже он старался скрыть все сказанное и сделанное им в тот период своей жизни. Он устанавливает великолепные отношения с Люинем, демонстрируя показное равнодушие по поводу того, что получение им кардинальской шапки затягивается, и посылает Луи де Марийака, видного советника парижского парламента, своим постоянным представителем при дворе, который повсюду следовал за королем. У него хватает времени и на то, чтобы вести переговоры о возвращении королевы-матери в Париж и о ее восстановлении в совете. Тем не менее королеве-матери позволяют присутствовать в совете только по особым случаям, и она не верит тому, что Ришелье заботят дела короля.

Вера Ришелье в политику примирения и терпимости, а также в то, что противостояние Габсбургам важнее борьбы с гугенотами, пошатнулась, когда в январе 1622 г. гугенот де Субиз внезапно поднял новое восстание. Люинь умер, королева-мать вела активный торг с врагами своего сына — гугенотами, и надежды Конде возглавить партию ее противников, а возможно, даже спровоцировать новую гражданскую войну и взять под свой контроль совет, казалось, могли сбыться.

К началу лета 1622 г. ход событий начал меняться. Люинь был уже полгода как мертв. Явная враждебность к нему со стороны двора не прекратилась и после его смерти, найдя свое выражение в таких работах, как «Хроника фаворитов» (Chronique des favoris), написанная в 1622 г. ярым антиклерикалом, сторонником гугенотов и поклонником Генриха IV Франсуа Ланглуа де Фанканом. Этот памфлетист поддерживал Ришелье, а впоследствии был нанят им на службу. Памфлеты, восхваляющие или критикующие отдельных личностей или политические группировки, были распространенным средством привлечения внимания читающей публики к вопросам, по поводу которых те, у кого были средства нанимать памфлетистов или способности, для того чтобы писать и издавать их самим, имели собственные, довольно твердые убеждения. Такие тексты, часто анонимные или подписанные псевдонимами, обычно продавались на улицах.

Подозрительность Людовика по отношению к Конде росла, и он все дружелюбнее смотрел на Ришелье, признавая его полезность в контроле над стремлениями королевы-матери восстановить свое политическое влияние. К концу апреля Ришелье остался единственным французским претендентом на кардинальскую шапку. Папа, на этот раз уже Григорий XV, пообещал, что Ришелье будет включен в следующий список, и 5 сентября он был провозглашен кардиналом. Когда в декабре в присутствии королевы и королевы-матери Ришелье официально принял от короля кардинальскую шапку в Лионе, он положил ее к ногам Марии Медичи.

С 1620 г. в представлении Ришелье его будущее связывалось с будущим королевы-матери. На самом деле в 1621 г. ему порекомендовали отказаться от всех личных политических и церковных устремлений и оставаться при дворе Марии Медичи, стремясь только к удовлетворению ее нужд. Но отнюдь не честолюбие помешало ему последовать этому совету. В его понимании такой поступок означал бы отказ от важной части его божественного призвания — служения помазанному монарху в деле созидания могущественной и единой Франции. Тем не менее с 1619 г. он был суперинтендантом финансов Марии Медичи, с 1620 г. — ее походным священником, а с 1623 г. — председателем ее совета. В 1620 г. он понял, что возвращение к пастырской деятельности в епархии не вписывается в его представления о собственном будущем. Поскольку отказываться от кафедры по-прежнему казалось небезопасным, он стал искать способы сделать своего главного викария своим заместителем — викарным епископом, с тем чтобы тот смог взять на себя всю полноту пастырской ответственности за епархию. Сам Ришелье окончательно оставил Люсонскую епархию в мае 1623 г., после того как там были приняты тридентские декреты, и вернулся в Париж вместе с королевой-матерью, которую восстановили в королевском совете.

Начиная с 1621 г. Ришелье не покладая рук собирает бенефиции, и к 1623 г. приобретает пять аббатств: Сен-Бенуа-сюр-Луар, Редон, Понлево, Нотр-Дам-дю-Васт и Сен-Пьер-де-Шалон.[101] Из них только Редон был подарком от Марии Медичи, а римская курия не чинила трудностей в получении необходимых церковных полномочий. Были и другие, меньшие бенефиции, но Ришелье утроил свои церковные доходы и начал вкладывать деньги в землю. Вместе с именем Ришелье он унаследовал прежде лежавшую на Анри обязанность заботиться о семье, земли Ришелье, а также имущество и долги отца и брата.[102] Его первой покупкой была сеньория самих Ришелье, выставленная на продажу в феврале 1621 г., для того чтобы расплатиться с кредиторами его отца. В начале 1623 г. он приобрел за 270 000 ливров графства Лимур и Монлери по соседству с Фонтенбло. На следующий год он купил в Париже дом, который впоследствии превратил в Пале-Кардиналь. Но именно в 1621 г. он сделал первое из многих и впоследствии все возраставших вложений в свой domaine — источник доходов, приносимых недвижимым имуществом, приобретением должностей и распоряжением ими, взиманием юридических и других сборов, пошлин за охоту или рубку деревьев и налогов, установленных к уплате при переходе поместий из одних рук в другие.

Пенсион в 10 000 ливров в год был назначен ему короной вскоре после его включения в священную коллегию, и к 1624 г. его доходы из всех источников оценивались в пределах, близких к 85 000 ливров, в три раза превышая их уровень в предыдущие три-четыре года. Он начинает приобретать известность благодаря как богатству, которое со временем достигнет невиданных размеров, так и своей жадности. Росло не только его состояние, но и размах его интересов. В 1622 г., после смерти Анри де Гонди, второго кардинала де Реца, Ришелье ходатайствует о назначении его попечителем (proviseur) Сорбонны. На собраниях, состоявшихся 29 августа и 2 сентября, члены Сорбонны избрали его на этот пост. Им, естественно, было известно о том, что вскоре Ришелье будет провозглашен кардиналом.

Ришелье серьезно отнесся к этому назначению, как серьезно воспринимал и свои епископские обязанности в Люсоне. Хотя этот коллеж был лишь основным местом собраний преподавателей факультета теологии Парижского университета, название «Сорбонна» стало обозначать не только этот коллеж, но и весь факультет. Должность proviseur давала некоторую возможность контроля над общедоступным преподаванием теологии в Париже за пределами иезуитского Коллеж де Клермон,[103] к которому Ришелье относился с уважением и помогал ему — как и Королевскому коллежу (позднее Коллеж де Франс) — сохранять независимость от университета.

Как в «Основах вероучения…» Ришелье проводил четкое различие между свободой совести и гражданским инакомыслием, так и в деятельности, связанной с Сорбонной, он был чуток к отличиям между своим кардинальским авторитетом, который не подразумевал никакой церковной юрисдикции, и гражданской властью министра. Он был осторожен, выбирая, к компетенции какой из двух властей — духовной или светской — относится то или иное дело и как его следует подать.

С самого начала Ришелье понимал, что религиозный раздор — в такой же мере социальный и политический вопрос, в какой и догматический, поскольку галликанизм вызывал как богословские, так и внутриполитические проблемы. Неукоснительное соблюдение Ришелье различий между двумя верховными властями — духовной и светской — и его умение использовать это в интересах созидания единой нации были в числе основ его политического успеха.

Когда, например, иезуит Сантерелли был осужден парламентом за утверждение о том, что папа наделен божественной властью, дающей ему право низлагать земных правителей, Ришелье принял сторону парламента. Земная власть непосредственно дается Богом через помазание при совершении обряда, в некоторых аспектах почти неотличимого от рукоположения. С другой стороны, Ришелье защищал доминиканца Жана Тестефора, осужденного факультетом теологии в 1626 г. за то, что тот признавал за папским magisterium слишком большую свободу в толковании священных текстов.[104] Понятие magisterium — «учительство» — относилось к ведению исключительно духовной власти. Ришелье добился отмены решения, осуждающего Тестефора, способом, необычным для отношений между светскими и церковными властями в то время: не со стороны Рима, а посредством разрешительных грамот, подписанных королем 14 декабря на том основании, что факультет теологии, сам по себе мирское учреждение, а не часть церкви, сеет гражданский раздор.

В случае с галликанскими взглядами профессора факультета Эдмона Рише Ришелье принял сторону папы. При поддержке парламента, испытывающего ужас от любой доктрины главенства церкви, которая могла бы привести к оправданию таких преступлений, как убийство Генриха IV, Рише опубликовал в 1612 г. «Книгу о церковной и политической власти» (Libellus de ecclesiastica et politico potestae), осужденную в том же году провинциальными синодами Санса и Экса. Дискуссия вспыхнула по поводу взглядов Рише, подпитывавших существовавшую вражду по отношению к черному духовенству и освобождению его из-под епархиального контроля. С подачи пожилого кардинала Ларошфуко, который сам недавно вошел в королевский совет и приложил руку к тому, чтобы у короля был исповедник-иезуит, в феврале 1623 г. в дело вмешался Ришелье.[105]

Ришелье, сам в 1625 г. подвергавшийся резкой критике за антигабсбургскую политику и союзы с протестантами в политических целях, ответил тем, что добился от совета 7 ноября 1626 г. декрета, отменяющего постановление парламента от 24 июля и позволяющего докторам богословия, имеющим духовный сан, участвовать в выборах на факультете. Поскольку они были ярыми сторонниками папы, Ришелье удалось получить от Рише 27 декабря нечто равноценное отречению; тот сказал, что и в мыслях никогда не имел оспаривать власть папы. Это опять-таки характерно для Ришелье — твердо разделять в уме вопросы духовной власти, в которых он позиционировал себя на стороне папы, и цели реальной, жизни, которые делали союзы с протестантами за пределами Франции необходимыми для защиты французских интересов на чисто мирском политическом уровне. Еще в 1625 г. он добился осуждения факультетом памфлета, обрушивающегося на эти альянсы как на предательские по отношению к церкви.

В течение 1621 и 1622 гг. головные боли мучили Ришелье все сильнее, и у него появились симптомы нервного истощения. Вне всякого сомнения, они были вызваны в основном теми ограничениями, которые он накладывал на себя из-за необходимости (надо сказать, вполне правильно им понимаемой) быть как можно менее заметным в политических вопросах, выполняя для королевы-матери только то, что можно было выдать за рутинные придворные обязанности, и высказывая только то, что можно было выдать за ее мнение. К несчастью, всего, что он мог и должен был делать в данной ситуации, было недостаточно, чтобы израсходовать всю накопившуюся в нем нервную энергию, хотя ему и приходилось надзирать за строительством и украшением парижской резиденции королевы-матери — Люксембурга. Это включало в себя и деликатное дело — заказать Рубенсу серию картин, которые должны были восславить жизнь королевы-матери так, чтобы утолить ее жажду славы, не нанося в то же время политического оскорбления ее сыну.

Ришелье достиг определенных успехов, поскольку в 1622 г. недоверие к его политическим устремлениям ослабло. Он признается в своих «Мемуарах», что стремился занять место Анри де Гонди в королевском совете, когда тот умер в августе 1622 г.[106] Необходимость назначить в совет церковного деятеля признавалась всеми, но Ришелье пришлось довольствоваться лишь наследованием кардинальской должности, до тех пор пока провокативная антигугенотская политика, отстаиваемая Конде и с самого начала нацеленная лишь на его собственное политическое возвышение, не начала терять убедительности. Конде оставил окружение короля и добровольно удалился в Милан еще до заключения 18 октября 1622 г. в Монпелье договора, разрешившего ситуацию, из которой искали выхода и Людовик XIII, и герцог де Роган.

В течение этого периода внутренних религиозных разногласий во Франции Габсбурги, в своем явном стремлении к господству в Европе, предпринимали серьезные атаки на внешнюю безопасность Франции. Парижским договором от 7 февраля 1623 г. Франция заключила союз с Венецией и Савойей. Перспектива возобновления союза с протестантскими Нидерландами, несомненно, обсуждалась. Военная антигугенотская стратегия, отстаиваемая Конде, дискредитировала себя, в результате чего его противники могли рассчитывать на назначение в совет.

Мария Медичи вернулась ко двору и начала восстанавливать доверие к себе. Ее отношения с сыном заметно улучшились, от былой враждебности остались лишь слабые следы. Иностранные эмиссары начали питать надежды на использование ее влияния, постепенно понимая, что ее политические прозрения и советы на самом деле исходят от державшегося в тени Ришелье. Возможность того, что он будет управлять Францией вместо «седобородых», стала для них очевидной. Людовик XIII на то время, пока шли антигугенотские войны 1621–1623 гг., оставил дело государственного управления на своих министров, так что предстояла смена министров, равно как и перемена политики.

Канцлер Никола Сийери и его сын Пюизье, главный государственный секретарь, оба — противники Конде, заключили неофициальный союз с Марией Медичи, и на короткое время (с конца 1622 г.) одержали победу в борьбе за влияние в совете. Именно их кандидата — Ла Вьевиля — сделали в январе 1623 г. суперинтендантом финансов. После заключения в 1622 г. мира в Монпелье необходимость в военном финансировании уменьшилась, и Ла Вьевиль обнаружил, что королевские расходы можно относительно легко сократить. К середине 1624 г. он при поддержке короля довел свое стремление к экономии до абсурда, пытаясь урезать даже пенсионы старой аристократии.

Однако Ла Вьевиль, чья непригодность за пределами финансовой области вскоре стала очевидной, хотел более полной власти над советом, чем ему могли предоставить. В попытках обрести ее он готов был поставить Марию Медичи в центр событий и, возможно, с ее подачи делал авансы Ришелье. Именно Ла Вьевиль, почти наверняка при соучастии Ришелье и Марии Медичи, в начале 1624 г. наконец осуществил высылку Сийери и Пюизье в их поместья.

Памфлеты, направленные против Люиня, продолжали появляться, а Фанкан предпринял новую серию жестоких нападок, издав в том числе памфлет «Умирающая Франция» (La France mourante, 1623), а также сочинения, критикующие финансовое управление Ла Вьевиля.[107] Сийери, который формально оставался канцлером, после смерти Люиня снова получил в свое ведение печати. Он преуспел в деле подрыва авторитета Шомбера, ответственного как за войну, так и за финансы, который в конце января 1623 г. был отправлен в отставку, но в конце 1623 г. сам был вынужден вернуть печати в результате интриг своего бывшего протеже Ла Вьевиля. Действуя подчеркнуто независимо, Людовик 6 января 1624 г. произвел в хранители печатей Этьена д’Алигра, бывшего протеже Шомбера. Министерские обязанности были пересмотрены, с тем чтобы усилить контроль, осуществлявшийся Ла Вьевилем, который хотел ведать не только финансами, но и иностранными делами. В феврале 1624 г. он готов был предложить Ришелье кресло в conseil des dépêches — совета, ответственного за координацию иностранных дел, — но Ришелье отказался, мотивировав это тем, что такой орган должен иметь своего представителя в самом государственном совете.

Внешнеполитическая ситуация складывалась для Франции плохо. Ее представители не могли остановить или даже осознать медленное, но неуклонное расширение контроля Габсбургов; например, французский посол в Риме согласился с папой, что нужно признать право испанцев на проход через стратегически важные долины Вальтеллины в Северной Италии, предоставив им таким образом свободу передвижения между Ломбардией и бассейнами Рейна и Дуная. Иностранные послы во Франции начинали гадать о том, что предвещает более активная политическая роль, которую король явно предполагает взять на себя.

На самом деле король отлично знал, что советы, предлагаемые его матерью, исходят от Ришелье, и 29 апреля объявил в Компьене о включении его в состав совета, с тем лишь ограничением, что он не будет управлять делами Франции за пределами палаты заседаний. Это повышение было представлено как следствие необходимости заменить больного кардинала Ларошфуко, который тем не менее продолжил выполнять обязанности председателя, когда снова смог посещать совет.

Ришелье удалось 9 мая настоять на своем главенстве над остальными членами совета, на что ему давало право звание кардинала, но во всем остальном продолжал подчиняться досадной необходимости держаться в тени. Ла Вьевиль, который выступал в качестве защитника интересов Ришелье, тем временем совершал новые опасные ошибки, играя на руку тем, кто подозревал его в стремлении к сближению Франции с протестантскими державами. Он тайно договорился о том, что для того, чтобы расчистить путь к браку самой младшей из сестер короля Генриетты Марии и принца Уэльского, позднее ставшего Карлом I, со стороны Якова I будет достаточно частного обещания, а не публичных гарантий предоставить свободу вероисповедания английским католикам. Папа отказался санкционировать этот смешанный брак без каких-либо более весомых оснований, и Ла Вьевиль совершил фатальную ошибку, которых Ришелье тщательно старался избегать. Он стал действовать, не получив на то полномочий от короля.

Ришелье был включен в комиссию, созданную для ведения переговоров об условиях английского брака. Отчасти благодаря Ришелье его бывший советчик, Ричард Смит, был назначен епископом английской церкви, поэтому Ришелье, как никто другой во Франции, был знаком с настроениями английских католиков. Он также обратил внимание короля на действия Ла Вьевиля, совершаемые без королевского согласия, не только в вопросах, касающихся Якова I и английских католиков, но и в других случаях, и, кажется, был причастен к появлению двух злых памфлетов Фанкана, направленных против Ла Вьевиля, — Le Mot à I’oreille de М. le marquise de la Vieuville (май 1624 г.) и La Voix publique au roi (август 1624 г.).[108] Людовик изменил свое отношение к Ла Вьевилю, но свойственный ему недостаток уверенности в себе заставил его научиться лицемерить, и он не обнаруживал своих намерений вплоть до 13 августа, когда Ла Вьевиля арестовали и заточили в Амбуазе. С этого момента Ришелье стал самым важным лицом в совете.[109]

Драматических и быстрых перемен в политике не произошло, но Ришелье крепко взял власть в свои руки. Он поднялся до положения, в котором мог приступить к достижению цели всей своей жизни — созданию единства и национального своеобразия Франции.

5

ПЕРВЫЙ МИНИСТР: СТРАТЕГИИ. 1624–1629

Впервой главе своего неоконченного «Политического завещания» (Testament politique), адресованного королю и предназначенного служить руководством для Людовика XIII в проведении государственной политики после его смерти,[110] Ришелье дает проницательный анализ недугов Франции в 1624 г. В частности, он указывает на то, что гугеноты «делят государство с королем»; что вельможи вели себя так, словно они не были королевскими подданными, а губернаторы провинций чувствовали себя чуть ли не самостоятельными властителями; Франция же, где личные интересы ставились выше государственного благополучия, теряла свою роль в международных делах.

«Завещание» гласит: «Я Вам обещал употребить все свое искусство и всю власть, которую Вы мне изволили дать, на истребление гугенотской партии, на уменьшение притязаний знати, на приведение в послушание всех Ваших подданных и на возвышение Вашего имени в глазах чужих народов на такую степень, на какой ему надлежит быть».[111] Если — что кажется вероятным — это действительно было воспроизведением в 1635 г. тех мыслей, которые Ришелье вынашивал в 1624 г., то они отражают его тогдашнее представление о мерах, необходимых для восстановления порядка в королевстве, но отнюдь не составляют цельного политического курса. В то же время из его писем явствует, что в 1624 г. он предпочитал политике подавления гугенотов силой более мягкое давление на них и осознавал необходимость облегчить непосильную ношу, взваленную на плечи простого народа.

Ришелье знал, что Людовик ненадежен, несправедлив, обидчив и подвержен влияниям. Он видел эмоциональную зависимость Людовика от Люиня, который был старше его, и от молодых фаворитов, упоминаемых Таллеманом, к списку которых сейчас можно добавить Франсуа де Баррада, повышенного до должностей первого камергера, коменданта королевского дворца Сен-Жермен и наместника в Шампани и изгнанного в 1625 г. за вмешательство в политические дела и вызов на дуэль Клода де Рувруа де Сен-Симона, занявшего его место в сердце короля. Сен-Симона, отца известного мемуариста, заметили, еще когда он был юным пажом при королевских конюшнях, и он оставался фаворитом до 1636 г. Земли, которые он получил в дар, были возведены в ранг герцогства-пэрства в 1635 г.

Благосклонность Людовика к нему отнюдь не исключало ни платонических отношений с Мари де Отфор, придворной красавицей и камеристкой Анны Австрийской, ни (среди старшего поколения) с самим Ришелье, от которого в определенный период своей жизни король был эмоционально зависим. Ришелье также понимал, что если ему удастся завоевать доверие короля, он сможет не только достичь собственного возвышения и обогащения, но также найти способы, которые помогут восстановить религиозный мир и некоторую степень социальной гармонии среди крестьянского населения. Время от времени уже начинали вспыхивать восстания против налогового гнета. Он никогда не выбирал насилие, когда его можно было избежать, и в его меморандумах королю неизменно содержатся обоснованные призывы проявить снисхождение в тех громких судебных процессах, которые по настоянию короля заканчивались казнью.

Хотя Ришелье имел крепкое телосложение, постоянное нервное напряжение порой доводило его до вспышек неистовства, которые он находил унизительными для себя. Периодически он страдал от мигреней и невралгии. Лихорадка, которую он подхватил в 1611 г., с 1621 г. время от времени начала проявляться снова. Его кожа продолжала покрываться язвами, и он страдал от жестокой геморроидальной боли, которая периодически не позволяла ему передвигаться иначе как лежа. Позже, приблизительно с 1632 г., его беспокоило затрудненное мочеиспускание, а еще два года спустя к его недугам добавились ревматизм и зубная боль.[112] Случались и периоды облегчения, но очень часто то, что казалось аскетическим высокомерием Ришелье, было следствием отказа подчиняться физической немощи и желания подавить ее внешние проявления. Он ел мало и преимущественно в одиночестве, хотя его официальный стол обычно накрывали на четырнадцать гостей, неизменно высокого ранга.

Ришелье специально ничего не делал для того, чтобы избежать репутации холодного и надменного человека или, наоборот, заслужить ее. Она была той ценой, которую ему пришлось платить за то, что он держал свои мысли при себе, заметал свои следы, стараясь, чтобы никакие личные документы, в том числе доносы осведомителей, не дошли до потомков, и стремился казаться скорее простым проводником, чем инициатором королевской политики. Его метод влиять на принятие политических решений заключался в частом представлении королю четких политических меморандумов, которые тот дополнял своими комментариями и возвращал обратно. Кроме того, Ришелье защищал себя, прячась за непривлекательным образом надменного лицемера.

Гранды видел в нем князя церкви и, по сути, главного министра государства, единственного поверенного короля в политических вопросах, отдаленного, непроницаемого, могущественного и безжалостного. В действительности же его выдающимися качествами были терпеливость, утонченность, самоконтроль, острое политическое видение, глубокая психологическая проницательность и очень твердая решимость добиться величия для короля, достойного положения для себя и славы для Франции.

Он старался избегать визитов официальных гостей, когда мог. Когда же этого не удавалось, он был олицетворением любезности, простоты и обаяния. Мы имеем десятки свидетельств — далее со стороны противников Ришелье, — говорящих о его вежливости, скромном поведении, благородстве, тактичности, обходительности и даже теплоте. Домочадцы любили его, и даже Таллеман, который терпеть не мог Ришелье, признает его верность друзьям, союзникам и слугам. Его подчиненные, со своей стороны, были безоговорочно преданы ему. Для него было важно, чтобы его аристократическое происхождение, церковный статус и положение первого министра в королевстве были очевидны для всех и признаны всеми, но его светский имидж тоже был маской, которую он при первой возможности снимал.[113]

К сожалению, трудно определить, какие из множества историй о поведении Ришелье правдивы, а какие — нет. Рассказ о том, как Ришелье однажды облачился в маскарадный костюм, для того чтобы позабавить Анну Австрийскую, — явно злонамеренная выдумка. Таллеман является нашим главным поставщиком анекдотов, но он всегда старался придать, пикантность скучным сплетням и часто — как в рассказе об окончательной отставке литературного секретаря Ришелье и его «мальчика на побегушках», Буаробера, — изображает правду в карикатурном виде. Буаробер, несомненно, пропустил известную парижскую проститутку и бывшую актрису на открытую репетицию пьесы «Мирам», проходившую в 1641 г. в одном из самых маленьких личных театров Ришелье в Пале-Кардинале, а та постаралась, чтобы ее присутствие заметил Гастон, который также явился без приглашения. На первый вечер вообще явились непрошеными многие дамы; они назвались именами, которые, как им было известно, есть в списке, и их рассадили по местам. Король в присутствии Гастона подшутил над Ришелье по поводу женщин, присутствовавших на репетиции, и Гастон сказал, что видел там даже актрису. Таллеман пишет, что Ришелье, по слухам, был в ярости. Таллеману нужно было просто представить Ришелье в смешном или даже нелепом виде, и поэтому он сообщает, что это герцогиня д’Эгийон настояла на отставке Буаробера, но из этого рассказа трудно понять, что именно произошло и была ли реакция Ришелье или его племянницы чрезмерной.[114]

К несчастью, Филипп де Шампень не писал портретов Ришелье, гуляющего по саду или гладящего кошек, которых тот очень любил, и мы вряд ли когда-нибудь узнаем, насколько он позволял себе расслабиться в компании близких друзей. Когда была такая возможность, он удалялся в свое сельское имение Рюэль, приблизительно в восьми километрах от Сен-Жермена. В 1633 г. он приобрел за 105 000 ливров замок и прилежащие к нему фермы, на одной из которых часто останавливался во время перестройки здания, а в 1635 г. за 216 000 ливров Ришелье купил все оставшиеся земли. Герцогиня д’Эгийон, которой он оставил эти владения и у которой Людовик XIV собирался купить их, утверждала, что Ришелье потратил 780 000 ливров на расширение замка и разбивку его знаменитых регулярных садов, по которым кардинал любил, беседуя, прогуливаться взад и вперед, в основном до и после обеда и ужина.[115] Он любил музыку и общество забавных людей, например Буаробера, который умел отвлечь его от серьезных дел, или общество равных, с которыми мог чувствовать себя непринужденно, — вроде нескольких пожилых священнослужителей. Он мог быть остроумным и радушным, оставаясь в то же время величественным, и, хотя порой злился, никогда не позволял себе неучтивости. Он не избегал хвастовства, но качеством, абсолютно чуждым его характеру, была вульгарность. Во всем, что он делал, чувствовался стиль.

Нет смысла цитировать выдвигаемые против него обвинения в любовных связях. Называют с десяток женщин, включая королеву, королеву-мать, Марион Делорм и мадам де Шеврез — вдову Люиня, брак с которым был для нее уже вторым. Дело не только в том, что совершенно невозможно представить, чтобы Ришелье, с его развитым чувством собственного достоинства, позволил себе сексуальные удовольствия после рукоположения, но также и в том, что не осталось никаких свидетельств, даже косвенных, которые могли бы подкрепить даже самые малейшие подозрения. А некоторые из приписываемых ему связей и вовсе невероятны.[116] Наиболее настойчиво мемуаристы и памфлетисты упоминают роман с Мари де Бражелон, женой Клода Бутийе, брата Себастьена. Конечно, с хронологической и географической точек зрения это могло иметь место, но на самом деле такого никогда не было.

Ришелье ввел Клода в окружение Марии Медичи и в 1628 г. возвел его в ранг государственного секретаря. В 1632 г. король назначил его суперинтендантом финансов. О сыне Бутийе, Леоне, графе де Шавиньи, ставшем позже министром и государственным секретарем, ходили слухи, что он — сын Ришелье и мадам де Бутийе. Но во времена, когда был зачат Леон, Себастьен очень многое делал для Ришелье, и связь между ним и женой Клода, в результате которой появился бы сын (чему нет никаких доказательств), потребовала бы совершенно невероятной степени секретности или же попустительства со стороны трех братьев Клода — Себастьена, Виктора и Дени. Можно быть твердо уверенным, что и это голословное утверждение — лишь еще один пример злонамеренных сплетен, предметом которых Ришелье был на протяжении всей своей карьеры.

Заявления об атеизме Ришелье также не следует принимать в расчет. Они свидетельствуют лишь о том, насколько дикие обвинения выдвигали против него и сколь сильна была приверженность сторонников правого крыла католицизма к антигугенотской идеологии, которая могла заставить их ради дискредитации Ришелье зайти в своих коллективных фантазиях так далеко. Меньше поводов для комментариев давало исполнение Ришелье его религиозных обязанностей, и мы имеем надежные подтверждения его благочестия из источников как внутри, так и за пределами домашнего круга. Он достаточно хорошо чувствовал щекотливость своего положения и испрашивал у папы позволения обсудить в Королевском совете необходимость вступления в войну, которая требует пролития крови, и он чуть ли не умолял папу внести изменение в его священнические обязанности (в котором недавно было отказано испанскому кардиналу), касавшееся ежедневного чтения бревиария. Это занятие отнимало у него не менее часа в день. Он старался не пропускать мессы, сам проводил службы по большим церковным праздникам и каждую неделю исповедовался и причащался. На Пасху он любил удаляться в монастырь.

Положение Ришелье в 1624 г. было тем не менее сложным. Д’Алигр стал канцлером после смерти Сийери в октябре 1624 г., и Шомбер был восстановлен в должности суперинтенданта, хотя и с меньшими полномочиями. Ришелье устроил назначение двух других суперинтендантов — Мишеля де Марийака и Бошара де Шампиньи — и смог удержать в собственных руках основную ответственность как за финансы, так и за иностранные дела. Он смог добиться кардинальства и своего положения в Королевском совете, несмотря на то что еще менее десяти лет назад его прочно ассоциировали с Кончини, а затем с Марией Медичи. Его проницательный ум получил признание, но, какими бы убедительными ни казались его советы, Ришелье понимал, что должен мобилизовать весь свой самоконтроль, невероятное терпение, деликатность и такт, если он хочет добиться доверия короля.

Он также испытывал сильное давление со стороны возглавляемой Берюлем клерикальной партии, которая стремилась укрепить союз с Испанией, подавить гугенотов и разорвать союзы с протестантами за пределами Франции. Поначалу эта группа, политическая преемница старой Католической лиги, связывала себя с Марией Медичи и включала отца Жозефа, Анну Австрийскую и братьев Марийаков.[117] Ришелье теперь хорошо понимал, что такая политика непременно приведет к установлению в Европе господства Габсбургов, а Франции в лучшем случае будет отведена роль сателлита Испании. А трудности с покорением гугенотских крепостей на западном побережье, которые могли рассчитывать на прибытие продовольствия и поддержки со стороны моря, заставила Ришелье понять, что Франция никогда не восстановит положения господствующей европейской державы без военно-морских сил, которые защитят ее берега и обезопасят торговлю не только на западном побережье, но и в Средиземноморье, на Ла-Манше и Балтике.

После ареста Ла Вьевиля 13 августа 1624 г. Ришелье стал самым влиятельным членом государственного совета.[118] До этого ареста в совет кроме самого Ришелье входили королева-мать, кардинал де Ларошфуко, родившийся в 1558 г., Ледигьер, перешедший в католичество гугенотский коннетабль, д’Алигр, хранитель печатей, и Ла Вьевиль, суперинтендант финансов. На заседаниях присутствовали четыре государственных секретаря, которые открывали их докладами о текущем состоянии дел, информировали короля и готовили ответы. В принципе, приказы не вступали в силу, пока их не завизирует король, чью подпись удостоверял соответствующий секретарь.

Когда король отсутствовал, канцлер занимал его кресло и скреплял документы печатью. Если канцлер попадал в немилость, как Сийери в 1624 г., его функции (но не звание и не полномочия) передавались хранителю печатей. Голосование проводилось, но только в отсутствие короля. Кроме королевы-матери, канцлера и коннетабля никто из членов совета не имел преимуществ над остальными, за исключением тех случаев, когда король предоставлял их самолично, как это было с Ришелье, который получил такие полномочия благодаря своему сану кардинала и вмешательству Марии Медичи. По положению он был ниже Ларошфуко, но выше канцлера и коннетабля. Когда 16 августа на место Ла Вьевиля вернули Шомбера, он стал называться третьим министром, а д’Алигр, которому предстояло стать канцлером после смерти Сийери в октябре 1624 г., — вторым министром. Таким образом была установлена иерархия членов совета, не зависящая от старшинства по должности, хотя формально звание Ришелье в течение еще четырех лет оставалось прежним — государственный секретарь по торговле и морским делам.[119]

Продвижение Ришелье в 1624 г. приветствовалось двором и иностранными дипломатами. Запрет принимать иностранных послов, наложенный в марте, в мае пришлось отменить, когда они начали настаивать на встрече с ним. Отношение Ришелье к королю, его матери и государственным секретарям оставалось достаточно почтительным, и он не выставлял напоказ свою роль в официальных делах короны. Король тем не менее смотрел сквозь пальцы на личную переписку между Ришелье и послами Франции, высшими чиновниками и влиятельными фигурами в стране и за границей. Эта сеть включала нескольких друзей-капуцинов отца Жозефа, отправленного Ришелье в Рим в 1625 г. якобы для участия в соборном капитуле капуцинов, а на самом деле — в качестве личного информатора о тамошних делах. В конечном итоге именно глубокая информированность и ясность суждений Ришелье обеспечили ему лидерство в совете.

Благодаря впечатлению, произведенному на иностранных послов, а также на других членов совета осведомленностью обо всех важных делах, и остроте своего ума Ришелье в течение 1624 г. прибрал к рукам власть в совете. Еще в мае 1624 г. Ришелье предложили председательствовать на встрече с послами Савойи и Швейцарской конфедерации, еще не ставшей таковой официально.[120] Он отпраздновал свое грядущее восхождение тайно в своей резиденции. Его первый важный дипломатический успех — брак Генриетты Марии и принца Уэльского — ознаменовал собой возрождение серьезной и продуманной внешней политики Франции, практически сошедшей на нет после смерти Генриха IV, которому первому пришла в голову мысль о желательности этого союза.

Переговорам способствовал неослабевающий энтузиазм Марии Медичи, также желавшей этой свадьбы. Трудность заключалась в получении согласия папы на смешанный брак без твердых обязательств со стороны Англии прекратить все преследования католиков. В 1623 г. на смену папе Григорию XV пришел Урбан VIII, в миру — флорентиец Барберини, служивший посланником, а затем нунцием при Генрихе IV. Его симпатии, подкреплявшиеся боязнью господства Габсбургов на Итальянском полуострове, настраивали его в пользу Франции. Тем не менее его не удовлетворяли легковесные устные обещания, которые готовы были дать англичане. В конечном счете, хотя Яков I хотел прервать переговоры, Ришелье добился необходимого официального договора через английский тайный совет.

Он также ухитрился заставить англичан согласиться на наличие в свите Генриетты Марии епископа с двадцатью восемью французскими священниками и еще сотни французских придворных, тем самым удовлетворив папу и Католическую партию. Было вполне предсказуемо, что они только доставят массу неприятностей и не смогут обратить Англию в католичество, как это задумывалось. Но Ришелье был прав, считая этот брак необходимым для Франции, в особенности учитывая то, что испанцы хотели выдать замуж за принца Уэльского одну из своих принцесс. Англо-испанский брак, возможность которого рассматривалась в 1623 г., стал бы еще одним способом достижения Габсбургами гегемонии в Европе. Для Франции было крайне важно, чтобы Англия оставалась хотя бы нейтральной.

Брачный контракт был подписан 17 ноября 1624 г., и Берюлю удалось получить у папы необходимое разрешение на смешанный брак, пышно отпразднованный в Париже в мае. Мария Медичи устроила грандиозный прием для двух дворов в галерее Люксембурга, для которой Рубенс недавно завершил серию из двадцати двух картин.[121] Яков I умер в марте, и герцог Бекингем, чьи красота, происхождение и манеры снискали ему расположение Якова I и главенство в английском королевском совете, прибыл в Париж 24 мая, чтобы препроводить новобрачную в Англию.

Провал планируемой испанской женитьбы английского наследника приписывают в основном вызывающей надменности и неуступчивости Бекингема в Мадриде. В Париже он предстал модником и щеголем, за три дня сменившим, как сообщают, двадцать семь нарядов. Рубенс пишет его портрет. Его близость с Анной Австрийской становится темой разговоров при дворе, а затем общераспространенной сплетней. Она допустила его в свою спальню в 1623 г., когда он сопровождал Карла в Испанию, и навлекла на себя вспышку гнева со стороны мужа. Спустя два дня после того как у легкомысленной двадцатилетней Анны случился выкидыш, вызванный падением 14 марта 1622 г. во время довольно обычных в Лувре подвижных игр с мадам де Шеврез и мадемуазель де Верней,[122] Людовик посетил ее перед военным походом на юг. Если Анна носила его ребенка, и, возможно, наследника, которого так ждала вся Франция, то странно, что королю сказали о случившемся только через неделю после этого падения.

В 1625 г. Мария Медичи и Анна сопровождали Генриетту Марию и Бекингема до самого Амьена, где Бекингем и Анна ухитрились, возможно с помощью мадам де Шеврез, остаться наедине в шпалерном саду над Соммой. Камеристка Анны, мадам де Мотвиль, которая в своих мемуарах изо всех сил старается защитить королевскую репутацию, сообщает, что Анна кричала на конюшего и ругала его за то, что тот преднамеренно удалился на почтительное расстояние.

После отъезда с Генриеттой Марией в Кале Бекингем мгновенно изобрел предлог для того, чтобы вернуться в Амьен, — необходимость вручить Марии Медичи послание от Карла I, — и был препровожден в спальню Анны, где, как нам сообщают, бросился перед ней на колени и продемонстрировал всю силу своей страсти, хотя о том, что эту пару оставляли наедине, не говорится. Об этом были поставлены в известность и король, и Ришелье. Конюший был уволен, как и камердинер, который доставлял Анне письма от мадам де Шеврез, поощрявшей Анну к тому, чтобы та сделала Бекингема своим любовником.[123] Бекингему запретили возвращаться во Францию. В результате у Анны зародилась глубокая антипатия к Ришелье, которая имела серьезные политические последствия, дававшие о себе знать вплоть до смерти Ришелье.

С 1626 г., после того как у Анны осенью случился второй выкидыш, король внезапно повел себя по отношению к жене совершенно иначе, чем после вспышки гнева, который охватил его в ответ на эпизод с Бекингемом в 1623 г. Мы можем только гадать, было ли это результатом приступа ревности или следствием неудач в деле произведения на свет наследника. Анну больше не провозглашали регентшей Северной Франции, когда король отсутствовал, и не ставили выше его матери в иерархии личных почестей. Записи в дневнике Эруара свидетельствуют о резком сокращении его обычных визитов в конце дня перед отходом ко сну. Возможно, что слухи о других выкидышах, до 1626 г., были дымовой завесой, призванной скрыть реальное состояние отношений короля со своей женой. Их личная жизнь, несомненно, была главной темой придворных сплетен, а проблема наследования престола становилась все более значимой при выработке политики Ришелье.

Бекингем, чье ставшее общеизвестным неприличное поведение, вызвало в 1625 г. такое же раздражение французов, какое двумя годами ранее вызывали испанцы, сам был обижен категорическим неприятием, которое встречала во Франции его антииспанская дипломатия. Ришелье не дал вовлечь себя в планы Бекингема, предусматривавшие нападение на Испанские Нидерланды, а также возврат Англии пфальцграфства,[124] курфюрст которого, Фридрих, был зятем Якова I.

Положение осложнялось тем, что испанцам необходимо было добиться свободного передвижения между Ломбардией, которую они контролировали, и войсками империи Габсбургов к северу от Альп. Ришелье нужен был союз с англичанами, который не предполагал улучшения его отношений с Испанией, но ему также приходилось балансировать между необходимостью уважать происпанские чувства в окружении Марии Медичи и растущей потребностью в ограничении испанских прав в католической Вальтеллине, являвшейся воротами к альпийским перевалам и отделявшей долину По, где господствовали Габсбурги, от их территорий в бассейнах Рейна и Дуная. Ришелье так и не смог примирить две эти противоречащие одна другой потребности, и отношения с Англией продолжали ухудшаться в течение 1625 г., когда Бекингем, теперь фаворит нового английского короля, пытался спасти Карла I от неловкости перед парламентом, заявив, что обязательство восстановить гражданские свободы для католиков было не более чем уловкой для того, чтобы подтолкнуть папу дать разрешение на этот брак.

Тем временем Генриетта Мария и Карл поняли, что их брак никуда не годится, и королева обвинила Бекингема в попытках ограничить в размерах и действиях ее французское окружение. Дополнительные трудности для проведения политической стратегии Ришелье создал провал военной экспедиция Бекингема в Кадис в октябре 1625 г. и высказанное им в Гааге пренебрежительное замечание о бессилии короля Франции, которое быстро получило широкую известность. Политическое положение Франции становилось все неблагоприятнее, поскольку ухудшались отношения как с Испанией, так и с Англией.

К концу 1624 г. у Ришелье, как у главного советника короля, было четыре основные сферы политических забот. Две из них относились к делам внутренним и были скучными, но насущными. Прежде всего Ришелье хотел углубить реформу французской административной системы, в частности, с целью устранения пережитков феодальной власти, унаследованной или присвоенной грандами, а во-вторых, он хотел внедрить в сознание большей части населения чувство долга перед короной, сходное с тем, что он испытывал сам, и стоящее выше любых других политических обязательств.

Проблема, связанная с грандами, все больше сосредоточивалась на фигуре младшего брата короля, Гастона, нерадивого и вероломного, однако остававшегося вероятным наследником престола до тех пор, пока у Людовика не появится сын — наследник престола по прямой линии. Вторая потребность — поселить во французах чувство единства нации — привела Ришелье к созданию его культурно-пропагандистской машины. Каждую их этих двух задач нужно рассматривать в наиболее подходящем хронологическом контексте. Две оставшиеся группы проблем — напряженность, которая могла привести к войне с Северной Италией, и политика по отношению к гугенотам — были не менее насущными и к тому же чреватыми более драматическими и скорыми последствиями.

Вальтеллина была одной из проблем, которые Ришелье унаследовал от предыдущих политиков. Географически Вальтеллина находится в сотне километров от верхней долины Адды, начинающейся приблизительно в двадцати километрах к востоку от северной оконечности озера Комо и тянущейся на восток до Тирано, но в XVII в. считалось, что она включает также верховья Адды к северо-востоку от Тирано, графство Бормио, протянувшееся на сорок километров к северу от озера Комо до перевала Шплюген, и долину, ведущую на восток от Кьявенны к Малойе. К северу от реки По контролируемые испанцами территории Милана граничили с территориями Венеции, но только Вальтеллина позволяла испанцам миновать венецианские территории при переходе Альп из Ломбардии в Тироль через Сент-Мориц или Кур, откуда Рейн тек к озеру Констанц и далее к западу, к Базелю, через Шафхаузен. Стратегическое значение Вальтеллины было огромным, поскольку тот, кто ее контролировал, мог либо разрешить, либо перекрыть сообщение через Альпы.

Эта трудность усугублялась религиозной проблемой. К северу от сравнительно богатой католической Вальтеллины лежал относительно бедный, гористый и воинствующе протестантский Граубюнден — конфедерация трех лиг, образовавших союз. По ряду сложных исторических причин эта конфедерация претендовала на господство над Вальтеллиной, к которой гризонские лиги и испанцы имели прямой доступ, равно как и венецианцы, которым с запада и севера угрожали габсбургские войска, а на востоке опасность исходила с Далматинского побережья. При Генрихе IV, в 1602 г., Франция договорилась с гризонами о свободном — за солидную плату — проходе французских войск через четыре основных альпийских перевала, ведущих к Вальтеллине. Конфликт политических интересов Испании, с одной стороны, и Франции, Савойи и Венеции — с другой, осложнялся столкновением религиозных принципов, неизбежным в союзе католической Франции и протестантских гризонских лиг.

Венеция путем подкупа добилась аналогичного договора с гризонами в 1603 г., тем самым побудив испанского губернатора Милана, Фуэнтеса, закрыть дорогу из Милана в Граубюнден и возвести большую крепость в устье Адды. Перекрытие поставок соли и зерна было катастрофой как для Ломбардии, так и для гризонских лиг, внутри которых периодически вспыхивали конфликты между партиями сторонников Испании, с одной стороны, и Франции и Венеции — с другой. В 1617 г. гризоны, которым угрожал голод, если они не разрешат испанцам проход через перевалы в Тироль и на верхний Рейн, нанесли ответный удар, начав протестантскую миссионерскую кампанию в Вальтеллине. Это, в свою очередь, спровоцировало убийство католиками, которых вооружили испанцы, около четырехсот протестантов.

К октябрю испанцы сами вторглись на территорию Вальтеллины и стали возводить новые крепости, в том числе две в долине — у Морбенго и Сондрио, — и одну у Рива, преграждавшую путь на север, к Кьявенне и перевалу Шплюген. Месяц спустя, на первом этапе Тридцатилетней войны, войска курфюрста Пфальцского, который был избран королем Богемии, были разбиты у Белой Горы близ Праги, в результате чего Габсбурги получили господство над течением Рейна. Контроль над Вальтеллиной и перевалами, к которым она давала доступ, стал для них еще более важным.

По Мадридскому договору от 26 апреля 1621 г., Вальтеллина была возвращена гризонам, при этом протестантам гарантировалось разрешение исповедовать свою веру. Но неудовлетворенность всех сторон привела к дальнейшим военным действиям и к установлению испано-австрийского контроля во всем этом регионе — Вальтеллине и Граубюндене, — узаконенного договором в Линдау в сентябре 1622 г. Шестью неделями позже, 19 октября, в Монпелье был подписан мир между французским королем и гугенотами, к которому политическая Католическая партия отнеслась как к предательству. Королевский совет теперь мог переключить свое внимание с антигугенотских кампаний Людовика на угрозу со стороны Габсбургов.

Ришелье, теперь уже с уверенностью проводивший свои идеи через Марию Медичи, настаивал на использовании всех дипломатических средств для возобновления действия Мадридского соглашения. В 1623 г. и Ришелье, и Мария Медичи приняли участие в переговорах, которые закончились подписанием Парижского договора от 7 февраля. Он обязывал Францию, Савойю и Венецию направить свои усилия на завоевание крепостей в Вальтеллине и освобождение Граубюндена. Спустя неделю испанский министр Оливарес согласился при поддержке Франции передать крепости Вальтеллины папским войскам, которым было велено предоставлять свободный проход всем. Был установлен четырехмесячный срок оккупации, после чего крепости должны были быть разрушены до основания.

Григорий XV умер в июле 1623 г., а Урбана VIII убедили задержать свои войска в Вальтеллине, хотя его возмущали расходы на их содержание и он сократил размер гарнизонов до минимума. Ришелье воспринял решение папы обеспечить испанцам свободный проход через Вальтеллину как опасное предательство, и Ла Вьевиль отправил маркиза де Кевра, брата Габриель д’Эстре, собрать армию из швейцарских наемников для того, чтобы оккупировать долину. К концу 1624 г. де Кевр с помощью венецианских осадных орудий захватил Вальтеллину и все крепости, кроме двух. Чтобы сгладить публичное унижение, причиненное папе этими действиями, Ришелье позволил папским войскам отступить с достоинством, а де Кевр договорился о предоставлении Вальтеллине в обмен на денежную компенсацию права творить собственный гражданский и уголовный суд и не допускать отправления протестантского вероисповедания, тем самым развеяв иллюзии гризонов.

Ришелье удалось бы с успехом осуществить свою политику достижения полного контроля над Вальтеллиной и горными перевалами, если бы в январе 1625 г. французские гугеноты под руководством де Субиза и при финансовой поддержке со стороны испанцев не возобновили гражданскую войну во Франции, захватив бретонский порт Бларе и стоявшие в нем королевские суда. Переговоры, касающиеся Вальтеллины, отныне можно было вести исключительно дипломатическими средствами, поскольку Ришелье направил по-прежнему ограниченные французские финансовые и военные ресурсы на устранение новой угрозы единству Франции. Обстоятельства опять принуждали его реагировать на сиюминутную настоятельную потребность, в то время как сам он предпочел бы следовать более масштабной долговременной стратегии.

Именно в этот момент отец Жозеф был направлен в Рим, но не преуспел в достижении соглашения. Летом 1625 г. Урбан VIII послал своего племянника, кардинала Франческо Барберини, на три месяца в Париж в качестве легата, для того чтобы тот доказал, что папа всерьез отказывается подчинить католическую Вальтеллину Граубюндену и настаивает на том, чтобы Франция отказалась от своих обещаний гризонам, поскольку католический суверен может не выполнять своих обязательств перед еретиками.

Людовик XIII в течение всех переговоров по поводу Вальтеллины был настроен более воинственно, чем Ришелье, который позже говорил, что никогда не чувствовал себя ближе к смерти, чем во время визита папского легата в Париж. Вопреки недюжинным стараниям множества памфлетистов показать, насколько французская политика совместима с верностью католицизму, Ришелье чувствовал, что наступил решающий момент его политической карьеры: на него одновременно навалились груз королевского доверия, ощущение все увеличивающегося разрыва между его собственным политическим мышлением и взглядами Марии Медичи, уходящими корнями в политический католицизм — наследие представлений, сформированных под влиянием Лиги, — и бремя необходимости решить, стоит ли доводить отстаивание интересов Франции до вооруженного конфликта с папой. Раньше он озвучивал свои идеи голосом Марии Медичи. Отныне и впредь он будет аналогичным образом строить свои отношения с королем, тщательно следуя его инструкциям при исполнении политических решений, которые он сам же инициировал. Людовик был более склонен отстаивать свою независимость, нежели когда-то его мать, и бывали случаи, когда Ришелье не удавалось усмирить взрыв королевского гнева.

И Берюль, и отец Жозеф оспаривали позицию Ришелье перед королем, но безрезультатно. В конце концов после серьезных аргументов, которые представил совету Марийак, Ришелье был вынужден несколько отступить перед происпанской фракцией и начать в мае 1626 г. обсуждение условий Монсонского договора, который лишь номинально возвращал гризонским лигам Вальтеллину, провозглашая католицизм единственной религией на ее территории, и с большим трудом сохранял за Францией монопольное право доступа к альпийским перевалам. Уступка испанцам прав пользования этими перевалами повредила бы также голландцам, которые сами противостояли господству Габсбургов и на которых в тот момент рассчитывал Ришелье, надеясь занять у них корабли, требовавшиеся для покорения гугенотов. Однако союзники Франции, в том числе голландцы, были немало возмущены условиями договора, и он был недостаточно радикален, для того чтобы умиротворить внутреннюю оппозицию, представленную фракцией политических католиков.

В Испании пост, соответствовавший позиции Ришелье, занимал Гаспар де Гусман, герцог де Оливарес (1587–1645), бывший почти одного возраста с Ришелье. В течение двадцати двух лет он был первым министром при Филиппе IV, который был на восемнадцать лет моложе Оливареса. Оливарес относился к Филиппу одновременно как подчиненный и как наставник, что во многом напоминало отношения Ришелье и Людовика XIII.[125] Оливаресу нужен был мир, для того чтобы переключить свое внимание на укрепление позиций Испании в Нидерландах и пфальцграфстве, и на этот момент он мог пренебречь вопросом о перевалах.

Ришелье, для которого этот договор был мерилом дипломатического успеха, шел на экстраординарные меры, для того чтобы держать переговоры в тайне от Венеции и Савойи. Он подвергал их безопасность огромному риску нападения со стороны Габсбургов, до тех пор пока не смог поставить их перед свершившимся фактом, в свое оправдание сославшись на государственные соображения. Французский посол в Мадриде должен был взять на себя персональную ответственность за содержание договора и в случае провала попытки добиться для Франции монопольных прав в Вальтеллине вернуться домой и позаботиться о том, чтобы в Мадриде не осталось никаких документов, касавшихся этих переговоров, поскольку они могли бы послужить свидетельством того, что французский король действовал за спиной своих союзников.[126]

Восстание, поднятое братом де Рогана Бенжаменом де Субизом в январе 1625 г., в конечном счете привело к осаде Ла-Рошели. Оно было поддержано только самыми воинственными гугенотами и может считаться началом финальной стадии религиозных войн, в свое время приведших на трон Генриха IV. Мирный договор, подписанный в Монпелье в 1622 г., почти не соблюдался, и напряженность вылилась во вспышки возмущения в ряде городов. Ришелье последовательно призывал к сдержанности и недопущению гражданской войны, но действия де Субиза в конце концов убедили его в том, что сопротивление гугенотов необходимо сломить силой.

Де Субиз хотел совершить ложный маневр, для того чтобы отвлечь испанцев от осады голландцев в Бреде, и захватил город Сабль-д’Олонн на западном побережье с гаванью Бларе. В гавани стояли шесть галеонов, включая чудесный восьмипушечный «Vierge», построенный в Голландии для герцога Неверского, который вместе с отцом Жозефом собирался предпринять крестовый поход для освобождения христиан из турецкого плена. 18 октября 1625 г. десять кораблей де Субиза бросили якоря рядом с этими галеонами и той же ночью захватили их. Герцог де Роган снова поднял восстание в Лангедоке, а граждане Ла-Рошели присоединились к де Субизу, который занял острова Ре и Олерон неподалеку от крепости.

В начале июня, всего за несколько недель до своего ареста, Ла Вьевиль заключил договор с голландцами, выплатив им 2 200 000 ливров, необходимые для продолжение войны с Испанией, в обмен на двадцать военных кораблей, переданных в распоряжение французов. Но теперь голландцы обнаружили, что поставляют оружие, с помощью которого Ришелье борется против их единоверцев. Они не хотели открывать огонь по флоту де Субиза, до тех пор пока тот не начал применять против них брандеры. Англичане, поддержавшие нападение французов на испанские войска в Генуе, не хотели отвлекать свои силы для атаки на гугенотов и объяснили свой отказ религиозными мотивами. Но Монморанси смог собрать достаточно большой флот, для того чтобы одержать победу над Субизом у острова Ре и преследовать остатки его флота до Фалмута. Карл I пытался принудить французов соблюдать договор, подписанный в Монпелье, отозвав своего посла из Парижа и отослав обратно большую часть французского окружения Генриетты Марии.

Тем не менее Ришелье, которого и самого беспокоили противоречивость политики, требовавшей от него подавления гугенотов во Франции и в то же время поддержки протестантов в их борьбе против Испании в Объединенных провинциях, был вынужден действовать осторожно еще и из-за происпанской католической партии во Франции. Его меморандумы королю в начале сентября свидетельствуют о том, насколько хорошо он осознавал нарастание противостояния, а заседание совета в Фонтенбло 29 сентября 1625 г. продемонстрировало, что Мария Медичи сочувствовала этой оппозиции до такой степени, что даже защищала позицию отъезжающего в Рим папского легата Франческо Барберини, племянника папы, присланного для того, чтобы убедить французов отказаться от Граубюндена и гарантировать испанцам право прохода через Вальтеллину.

Ришелье одержал победу благодаря казуистическому доводу, выдвинутому кардиналом Ла Валеттом, которого заверили в Риме в том, что подданные обязаны подчиняться своим правителям, из чего следовало, что испанцы просто используют религию как предлог, для того чтобы оправдать свое противодействие возвращению Вальтеллины под контроль гризонов. Действительно, что Оливарес не менее охотно, чем Ришелье, поддерживал военные действия протестантов в тех случаях, когда видел, что из этого можно извлечь политическую выгоду. Последовала памфлетная атака на политику Ришелье — еще один виток давно начавшегося противостояния, — целью которой было доказать, что духовная верховная власть может объявить недействительной власть земного правителя. Для сочинителей, поддерживавших Ришелье, ответ на эти обвинения представлял собой более легкую задачу.[127] 5 февраля 1626 г. Ришелье заключил мир с гугенотами, вернул Рогана и Субиза из опалы и позволил Ла-Рошели сохранить свои привилегии в отношении протестантского вероисповедания.

Бассомпьер, бывший посол в Испании и Швейцарской федерации, а 29 августа 1622 г. произведенный в маршалы, летом 1626 г. был направлен в Англию, где на время сгладил ситуацию. Однако в ноябре того же года д’Эпернон захватил в Бордо английский флот с годовым запасом кларета на борту, спровоцировав ответный выпад Англии, приказавшей арестовать все французские корабли, многие из которых были захвачены на Ла-Манше. Карл I готовился к более масштабным военным действиям, которые начались в 1627 г., когда де Субиз и Бекингем прибыли к Ла-Рошели и высадили войска на остров Ре.

Тем временем Ришелье к концу 1625 г. составил обширные планы административных реформ во Франции, активно консультируясь с французскими послами, купцами и финансовыми чиновниками и рассылая комиссаров для проверки состояния береговой обороны. Эта информация, большая часть которой попала в «Мемуары» и «Политическое завещание», оформлялась в виде постоянно проверяемых и редактируемых серий меморандумов, и многие рекомендации были проведены в жизнь еще до собрания нотаблей, которое Ришелье убедил короля созвать в декабре 1626 г.

В это время в планах Ришелье относительно административных реформ преобладали морские и торговые дела. Он сам сделал так, чтобы в январе 1626 г. его назначили генеральным суперинтендантом по торговле (Grand Maître et Surintendant Général de Commerce), добавив к названию должности еще и «по морским делам» (et de la Marine) в октябре того же года и сделав ненужными или излишними должности двух адмиралов Франции — Монморанси, осуществлявшего финансовое правосудие на западном побережье, и Гиза, обладавшего теми же правами в Провансе. По закону, изданному в Сен-Жермене в октябре 1626 г., создавался новый государственный департамент, занимавшийся делами торговли, судоходства и колоний независимо от парламентов, в ведении которых находились прибрежные районы.[128]

В 1625 г. у французского правительства не было ни одного корабля, базировавшегося на Ла-Манше или в атлантических портах, оно имело только десять галеонов в Средиземном море. Однако все торговые суда были вооружены, поэтому разница между торговыми и военными кораблями была не велика, а китобойные суда, построенные в Сен-Мало, имели специально укрепленные корпуса, благодаря чему превратить их в военные корабли было особенно легко. Ришелье теперь активно поощрял создание торговых и военных флотилий, а также торговых компаний, таких как «Морбианское товарищество» (Compagnie des Cent Associés de Morbihan), образованное 31 марта 1626 г. четырьмя компаньонами-основателями и получившее монополию на торговлю с Восточной и Западной Индией, Канадой и Левантом. Не удивительно, что памфлетисты Ришелье были призваны к перу, для того чтобы оправдать вовлеченность прелата в торговую деятельность, обычно запрещенную для духовных лиц.

Тем временем парламентам удалось предотвратить создание других аналогичных компаний, чьи привилегии с неизбежностью ущемили бы их права, и создать трудности в регистрации Сен-Жерменского эдикта от октября 1626 г. Парижский парламент затягивал его утверждение до марта 1627 г., а парламенты Ренна и Руана — до апреля. Ренн зарегистрировал этот эдикт с существенными оговорками, а Бордо сделал это только в мае. Парламенты Экса и Тулузы не утвердили его вообще. Он не действовал на их территориях до 1631 г. Тем не менее к 1635 г. Франция имела три эскадры в северных морях, а также эскадру и двадцать галер в средиземном море.

Прежде чем собрание нотаблей одобрило этот проект, Ришелье разместил заказы на строительство восемнадцати больших кораблей в Нормандии и Бретани, а в начале 1627 г. заказал еще шесть из материалов, купленных в Голландии. Когда оказалось, что это слишком дорого, он попытался восстановить коммерческие отношения со Швецией и Данцигом, торгуя солью, вином, уксусом и спиртом в обмен на лес, пеньку и смолу. Франция также заказала постройку кораблей в Голландии — пяти в 1626 г. и двенадцати в 1627 г. При осаде Ла-Рошели в 1627–1628 гг. у Ришелье будет эскадра из тридцати пяти кораблей.

Самой насущной заботой в управлении Францией для Ришелье стало укрепление ее торговли, причину слабости которой он справедливо видел в недостатке морских ресурсов. Для того чтобы продвинуться дальше в деле радикальной реорганизации экономики и управления, планы которой он уже представлял себе вполне отчетливо, ему требовались полномочия, имеющие под собой более широкую базу, нежели та, которую предоставляли король и его государственный совет или даже чрезвычайный совет, собравшийся в 1625 г. Собрание нотаблей (Assemblée des notables), почти не отличавшееся по своим функциям от Большого совета, традиционно составляли важные чиновники, приглашаемые королем и не имеющие тех полномочий, какие были у депутатов Генеральных штатов. Такое же собрание созывалось в Руане в декабре 1617 г., для того чтобы обсудить выполнение требований, выдвинутых Генеральными штатами 1614–1615 гг.; Ришелье тогда находился в ссылке в Люсоне.

В 1626 г. приглашения от имени короля на Собрание нотаблей получили тринадцать лиц духовного сословия, тринадцать представителей высшего дворянства, включая брата короля Гастона, и двадцать девять владельцев высших государственных должностей. Королевы, несмотря на ее право присутствовать, на этой ассамблее не было, несомненно, вследствие той великой немилости, в которой она пребывала. Ришелье провел тщательную подготовку, собрав точную информацию о состоянии французской торговли, доступную его агентам в Мадриде, Брюсселе и Лондоне, а также известия о препонах, повсюду чинимых французской коммерции, взимаемых поборах и товарах, которыми заполоняют Францию иностранные купцы.

Собрание заседало в Тюильри со 2 декабря 1626 г. по 24 февраля 1627 г.[129] Ришелье, не привлекая особого внимания, с помощью Шомбера и Мишеля де Марийака, планировал ни больше ни меньше как бескомпромиссную и радикальную перестройку всей системы управления во Франции. Работой Собрания руководил маркиз д’Эффиа, придворный и дипломат, энергично поддерживавший Ришелье с 1624 г. Он стал интендантом торговли (intendant de commerce) в январе 1626 г. и суперинтендантом финансов — 9 июня того же года.[130]

В повестке дня преобладали финансовые вопросы: экономическая ситуация в стране была близка к катастрофической из-за последствий недавних гражданских войн. Собрание обрушилось на финансистов и рекомендовало резко сократить королевские расходы, но тем не менее санкционировало постройку сорока пяти кораблей. Подробно разработанные предложения охватывали коммерцию, военно-морские силы, расходование средств, налоговую реформу и торговлю должностями, хотя последний предмет полностью выпал из окончательного меморандума из-за высокой цены, в которую он обошелся бы государственному казначейству. Основываясь на собственном проницательном анализе политической ситуации в Европе, Ришелье сформулировал предложение заключить союз с католической Баварией, отчасти потому, что это имело стратегический смысл, отчасти для того, чтобы парировать идеологические обвинения в союзах с протестантами и обеспечить противовес некоторому давлению, которое он испытывал в отношениях с Оливаресом.

Ришелье, который отнюдь не был равнодушен к страданиям простого народа, обосновал нежелательность повышения налогов. Собрание покорно одобрило его основные планы, для ратификации которых оно, собственно, и было созвано, и в то же время видимость того, что Ришелье и король нуждаются в совете нотаблей, была соблюдена. Планы Ришелье включали укрепление французской торговли, строительство каналов между Сеной, Луарой и Соной, выкуп заложенного королевского имущества и сокращение королевских расходов.

Если бы у Франции были шесть лет мира, о необходимости которых говорил в своей речи Ришелье, то со сбалансированным бюджетом и с крестьянами, освобожденными от непосильного бремени налогов, она смогла бы выйти из кризиса. Остались недовольными только члены парламентов, поскольку введение должностей интендантов, подотчетных непосредственно Ришелье, означало, что правительство сможет все больше игнорировать утвердившиеся полномочия провинциальных судов, в частности, потому, что вопросы финансового управления больше не будут требовать их регистрации. При всем своем жестком отношении к феодальной независимости грандов, чье подчинение королевской власти Ришелье считал обязательным, он не противостоял родовитому дворянству как классу. В действительности он оставался болезненно восприимчивым к вопросу своего происхождения и желал, чтобы его считали принадлежащим к нобилитету по праву рождения. Группой, чью власть Ришелье более всего мечтал урезать, были государственные чиновники.

Его уполномоченные — интенданты — не только представляли собой мощный инструмент осуществления предписываемых из центра административных и финансовых мер, но также значительно увеличивали быстроту и эффективность политической или военной реакции на угрозу смуты или финансовую необходимость. Такие вопросы, как поддержание дорог в хорошем состоянии, при Ришелье также были изъяты из ведения региональных органов сбора налогов — généralités — и переданы непосредственно чиновникам центрального аппарата королевства. Результатом стало улучшение дорожной сети, обеспечивавшей перевозку товаров, а с 1630 г. — и государственных почтовых и дилижансных служб, с регулируемыми тарифами и твердыми расписаниями.

Шестилетнего мирного периода не получилось, и стратегическое планирование Ришелье снова и снова подвергалось досадному давлению обстоятельств, неотложные нужды отодвигали практическое воплощение грандиозных замыслов. У него не было реальной возможности предложить широкомасштабные внутриполитические реформы, которые он замыслил. В их число входили создание четырех не зависящих друг от друга советов в помощь королю, распространение по всей территории Франции тех декретов Тридентского собора, которые не нарушали галликанских привилегий, запрещение перепродажи должностей и строгое наказание атеистов за нанесение гражданам оскорбления «богохульством». Ришелье, как и его предшественникам, приходилось прибегать к займам у финансистов. Тем не менее был издан ряд королевских эдиктов, касавшихся управления финансами, и в довершение всего в январе 1629 г. — «кодекс Мишо» (Code Michaud), черновую работу над которым в основном проделал Мишель де Марийак. Кодекс устанавливал более строгие условия для откупщиков, объявлял недействительными претензии на освобождение от налогообложения, основанные на купленных дворянских титулах, заметно усиливал финансовую отчетность и вводил более строгую проверку общественных трат.

Легко может сложиться обманчивое впечатление от медленного карьерного продвижения Ришелье с 1624 по 1626 г., когда он прибирал к своим рукам бразды правления, централизовывал власть, завоевывал доверие короля, от имени которого всегда действовал добросовестно и старательно, и благодаря созданию военно-морских сил и развитию торговли добился одобрения своей политики Собранием нотаблей. Может показаться, что первые два года Ришелье в качестве главного министра прошли если не в плавном осуществлении хорошо продуманной всеобъемлющей стратегии, то по меньшей мере в избегании главных ловушек, в которые, несомненно, попались бы менее основательные, менее информированные и менее хитроумные французские министры. На самом деле, радикальные реформы, которые рисовались искушенному политическому воображению Ришелье, ясность и четкость его взглядов, энергия, с которой он проводил их в жизнь, а также его отказ поддаваться давлению группировок и политических теорий, которые могли бы привести Францию к катастрофе, — все это вместе также чревато было серьезными опасностями. Кроме того, имела место и длинная череда политических ошибок — при устройстве английского брака, в Вальтеллине, в отношениях с гугенотами внутри Франции, а также с Испанией, Англией, папой и Соединенными провинциями.

25 апреля 1626 г. брат короля Гастон, герцог Анжуйский, достиг восемнадцатилетнего возраста. Он был любимцем матери, буйным, безалаберным и беспутным юношей, но имел большие амбиции и, как и его мать, занимал место в Королевском совете. Он также был предполагаемым наследником престола и достаточно взрослым, для того чтобы жениться. Казалось все более вероятным, что он сам может стать королем Франции. В этом же году Анне Австрийской исполнилось двадцать пять. Ее супружеские отношения с королем, какими бы ни были они раньше, после выкидыша 1622 г. практически прекратились. В начале 1626 г. надежды на мужского наследника по прямой линии казались весьма слабыми, и, соответственно, вопрос женитьбы Гастона приобретал политическую важность.

Если он остался бы холостяком, трон мог перейти — возможно, все-таки после правления Гастона — к Конде, которого называли «Monsieur le Prince» (Мсье Принц), или к его наследникам. Такая возможность была чревата политической нестабильностью и рядом непродуманных решений внутренних и внешних споров, которые могли разрушить все то, к чему Ришелье так усердно стремился, добиваясь независимости Франции от Испании. Гастон был достаточно честолюбив, для того чтобы захватить власть, но лишен какой-либо личной особенности, на которую можно было бы положиться как на добросовестное отношение Людовика XIII к своему призванию свыше в качестве богоизбранного правителя французского народа. С другой стороны, если бы Гастон женился и имел потомство мужского пола, смог бы Ришелье не только сохранить свое положение, но и принести клятву верности легкомысленному и вздорному монарху, влюбленному, главным образом, в собственное величие? Учитывая все эти соображения, Ришелье долго не решался высказаться в пользу брака Гастона.

Вскоре после рождения Гастона и за два года до собственной смерти Генрих IV выбрал в невесты Гастону Марию де Бурбон, герцогиню де Монпансье, одну из богатейших наследниц Франции.[131] Она уже вступила в права наследования, а ее мать после смерти первого мужа вышла замуж за герцога де Гиза. Гастон находил Марию де Бурбон непривлекательной. На ней со временем собирался жениться граф Суассонский, которому было отказано в руке предназначавшейся ему когда-то Генриетты Марии. Конде был, естественно, против брака, который, вероятнее всего, снизил бы существовавшие у представителей его линии шансы когда-нибудь унаследовать трон. Анна Австрийская понимала, что любой ребенок мужского пола, рожденный от Гастона, пошатнет ее собственные позиции.

Мария Медичи была горячей сторонницей женитьбы своего любимого сына на Марии де Бурбон, но как только Ришелье начал действовать в этом направлении, при дворе вокруг графа Суассонского и Конде возникла «партия» противников брака, получившая поддержку группы недовольных дворян, чье неприязненное отношение к Ришелье росло. С начала 1626 г. правительству стало известно, что зреет большой заговор. В состав его участников входили Монморанси и герцог Неверский, Конти и другие принцы крови, а также герцог Вандомский и великий приор Мальтийского ордена Александр — незаконные сыновья Генриха IV, всегда испытывавшие враждебность по отношению к королю.

Они поддерживали контакт с англичанами, в чьих отношениях с Ришелье наступило резкое охлаждение, и с голландцами, разочарованными Монсонским договором. Некоторые из них хотели возвести Гастона на трон по личным соображениям различного свойства. Немало провинциальных губернаторов было замешано в этом деле; большое количество обличительных материалов было обнаружено в бумагах воспитателя Гастона — маршала Орнано, который когда-то уже создал неприятную ситуацию, потребовав доступа в совет, чтобы сопровождать своего воспитанника и предполагаемого наследника престола, даже если его заставят стоять как государственного секретаря.

Направленный на устранение Ришелье заговор, который, казалось, не предполагал государственной измены, был составлен. К кругу главных заговорщиков была близка мадам де Шеврез — наперсница королевы, враждебно настроенная к Ришелье, любившая интриги, и может даже, поскольку в девичестве она носила имя де Роган, надеявшаяся добиться чего-нибудь для гугенотов. По свидетельству мадам де Мотвиль, Анна Австрийская попросила мадам де Шеврез убедить воспитателя Гастона, Орнано, в том, что королеве будет приятно, если ее зятя удастся отговорить от женитьбы на мадемуазель Бурбон. В случае, если часто болевший Людовик XIII умрет, Анна Австрийская сможет впоследствии выйти замуж за его преемника. В конечном итоге главной жертвой этого заговора суждено было стать маркизу де Шале, которого Таллеман описывает как красивого молодого человека, не столь давно убившего соперника на мосту Пон-Неф и без особого труда соблазненного мадам де Шеврез, нуждавшейся в нем для исполнения плана заговорщиков.[132] По свидетельству мадам де Мотвиль, мадам де Шеврез завлекала, соблазняла и втягивала в преступление Шале, вызывая его ревность рассказами о том, что Ришелье влюблен в нее.

Орнано, чья безупречная служба принесла ему жезл маршала, был воспитателем Гастона с 1619 г. Ла Вьевиль сместил его, а непочтительное письмо королю привело в Бастилию, но Ришелье, который реабилитировал Орнано после падения Ла Вьевиля, теперь подозревал его в необоснованном самомнении и плохом влиянии на Гастона, против женитьбы которого тот выступал. Вероятно, Ришелье не удалось смягчить обиды, нанесенной Гастону, когда на заседании совета в ноябре 1625 г. безапелляционное требование поставить его во главе армии, призванной покорить де Субиза, встретило твердый отказ и совет ограничиться охотой. Если верить мемуарам Бассомпьера, Орнано, возможно, даже считал, что оказывает королю услугу, выступая против этого брака.

Возможно, именно из-за полярной противоположности взглядов королевы и королевы-матери адресованный Людовику XIII меморандум Ришелье о преимуществах и недостатках этого брака был более, чем обычно, уклончивым. Ришелье понимал, что наличие заговора необходимо доказать, но, по мнению памфлетистов Ришелье, Людовик XIII действовал поспешно и необдуманно. Он попросил Орнано приехать в Фонтенбло 4 мая 1626 г., где того и арестовали вместе с двумя его братьями и сообщником. Преданный королю Ришелье позже подтвердил, что он одобрил этот арест. Орнано содержался в башне Венсенского замка, что, по словам мадам де Рамбуйе,[133] было равносильно хорошей дозе мышьяка. Он умер там же 2 сентября от продолжавшейся одиннадцать дней болезни, вызванной в основном сыростью. Его легкие просто разрушились. Король сожалел, что не успел провести суд над ним, для того чтобы рассеять слухи о том, что тот пал жертвой козней.

Гастон, напуганный этим арестом, высказал свой протест канцлеру д’Алигру, который отмежевался от действий Ришелье, и Гастон, как сообщается, поклялся отомстить Ришелье, всегда обращавшемуся с ним в высшей степени осмотрительно. Людовик XIII убедил своего брата в необходимости ареста Орнано и, несомненно с подачи Ришелье, приказал забрать печати у д’Алигра и передать их Мишелю де Марийаку, лидеру происпанской Католической партии и бывшему члену Католической лиги, чье назначение было предложено Ришелье и одобрено Марией Медичи. Д’Алигр был вынужден удалиться в свое поместье. Ришелье предложил, чтобы Конде позволили вернуться из Италии, где он находился со времени своего поражения в 1622 г. Он давно хотел вернуться, и Ришелье смог убедить недоверчивого Людовика в том, что данных ему искренних заверений Конде вполне достаточно.

Возможно, первоначальным или окончательным намерением по крайней мере некоторых из участников заговора было убийство короля при поддержке гугенотов и герцога Савойского и замена его Гастоном, но на этом этапе жертвой должен был стать Ришелье, а целью — освобождение Орнано. Среди бумаг Орнано было обнаружено письмо герцога Вандомского, который не только предлагал поддержать Гастона в его стремлении занять место Людовика XIII, но и побуждал Орнано «применить угрозу и насилие к Ришелье». В других письмах от герцога Вандомского и его брата Александра содержатся жалобы на отношение к ним после смерти их отца, Генриха IV, и подтверждение готовности к тайному сговору с Англией и даже к нападению на Людовика XIII. Шале позже подтвердил многое из того, что обнаружилось в документах Орнано, а также признался, что был разработан план убийства Ришелье, в соответствии с которым заговорщики должны были явиться в дом во Флери, в четырех километрах от леса Фонтенбло, где жил Ришелье, с просьбой оказать Гастону гостеприимство и под предлогом подготовки комнат для него, а затем затеять за обедом ссору, которая приведет к потасовке, где Ришелье и убьют. Герцог Вандомский, как говорили, предпочел бы этому простую засаду.

Шале, бывший фаворит Людовика XIII, смененный в этом качестве де Баррада и вовлеченный в заговор мадам де Шеврез, открыл его подробности своему дяде, командору Мальтийского ордена де Валансе. Тот доложил об этом Ришелье, который после прихода офицеров Гастона, сообщивших о его завтрашнем визите, отправился на рассвете в Фонтенбло и дождался пробуждения Гастона. Он выразил свои сожаления по поводу того, что поздно узнал о намерениях Месье Принца, и, поскольку переезжает сегодня в другое поместье неподалеку, не сможет принять его. Шале был доставлен во Флери и признался во всем. В соответствии с мемуарами Фонтене-Марея, герцог Вандомский после этого решил приступить к осуществлению собственного плана, но Бассомпьер рассказывает, что Людовик XIII, которого Ришелье проинформировал обо всем, немедленно послал к кардиналу личную охрану, состоявшую из шестидесяти конных и шестидесяти пеших солдат.

31 мая королева-мать вынуждает Гастона подписать клятву верности своему брату. Ришелье, сославшись на нездоровье, удаляется в Лимур. Король, окруженный небольшой армией, зазывает герцога Вандомского и его брата в Блуа, где радушно принимает их в течение двух дней, никак не проявляя своих намерений, что было для него характерно, а 13 июня в 2 часа ночи их арестовывают. Ришелье узнает от него о произошедшем позднее. Де Вандомы — сводные братья короля — были слишком знатны, для того чтобы предстать перед судом. Александр умер в заточении в 1629 г., а Сезар был освобожден на следующий год. Бретань получила нового губернатора — де Темине, назначенного по рекомендации Ришелье, несмотря на то что его младший брат в свое время убил на дуэли Анри именно из-за того, что того предпочли де Темине. Гастон мечтал о побеге из Блуа и о подъеме восстания, опасность которого, как впоследствии оказалось, была вполне реальной. Мятеж должен был привести к женитьбе Гастона на Анне Австрийской, возможно, после расторжения ее брака с королем по причине супружеской несостоятельности последнего.[134]

Ришелье был весьма огорчен произошедшим, а обвинения и угрозы, сыпавшиеся на него со всех сторон, вызывали у него желание уйти в отставку. Он пытался сделать это и прежде, но его удержал отец Жозеф. На этот раз его прошение, переданное через Марию Медичи, было отклонено, и он получил от Людовика знаменитое письмо с благодарностями, подписанное в Блуа 9 июня и лично доставленное Марией Медичи: «Я питаю к вам полное доверие, и у меня никогда не было никого, кто служил бы мне на благо так, как это делаете вы… Я никогда не откажусь от вас… Будьте уверены, что я не изменю своего мнения и, кто бы ни выступал против вас, вы можете рассчитывать на меня».

16 января ему был пожалован пенсион от короля в размере 60 000 ливров. Отныне и впредь он был удостоен также редкой привилегии иметь личную охрану, которой законно пользовались только король, его мать, его брат и губернаторы провинций.[135] Ришелье не нравилось то, что приходится приносить в жертву свою личную жизнь, но он осознавал необходимость «сказать свободе прощай»: «Чем настойчивее они преследуют меня в попытке отнять жизнь, тем настойчивее я буду преследовать интересы короля».[136] Сотрудничество короля и кардинала стало очень тесным, чему способствовали регулярно проводившиеся двухчасовые личные беседы.

Когда Ришелье болел, только король мог дать разрешение на визит к нему. Когда это было необходимо, Королевский совет собирался у его постели. Людовик чувствовал себя все более неуверенно и беспокойно в отсутствие Ришелье и все больше нуждался в его замечаниях по поводу любых политических решений. Но формальности соблюдались всегда. Принятие или по меньшей мере обнародование всех решений было предоставлено королю. Важные письма всегда были написаны от имени короля, и Ришелье никогда не забывал о соблюдении формальной почтительности. В то время как государственные секретари готовы были исполнять приказы Ришелье, он всячески старался, чтобы к ним на одобрение попадали не более чем предложения или черновые наброски, никогда не брал на себя полномочий, не возложенных на него официально, и не вмешивался в дела министров или послов.

Людовик взял с собой Гастона в Нант; они приплыли туда по реке 7 июля. Провинциальные штаты Бретани подтвердили свою преданность королю. Шале был арестован 9 июля, и Людовик допросил Гастона в присутствии матери, Ришелье, Шомбера и Марийака. Гастон признался во всем, пытался всячески оправдаться и подтвердил свою готовность жениться на Марии де Бурбон. Ее окружили усиленной охраной, на случай если граф Суассонский предпримет попытку похищения.

Контракт был подписан утром 5 августа, днем была отпразднована помолвка, а вечером состоялся обмен выражениями согласия. Людовик и Ришелье присутствовали на свадебной мессе 6 августа.[137] Мадам де Шеврез была сослана в свое поместье, но предпочла бежать в Лотарингию. Гастон получил титул герцога Орлеанского, а также Шартр, Блуа и большую сумму денег. Десять месяцев спустя, 4 июня 1627 г., его жена умерла во время родов, оставив дочь, которая прославится как «La grande Mademoiselle» и будет играть заметную роль при дворе Людовика XIV. Ришелье устроил пышный прием в честь Гастона и новобрачной на их обратном пути в Париж. Генеральный прокурор Ренна предупредил его, что на него готовится засада по пути из Нанта, поэтому Ришелье путешествовал в сопровождении около сотни охранников, предоставленных ему королем. Это была уже третья попытка убить его.

Для суда над Шале — ничтожным, но трагическим персонажем, ставшим «козлом отпущения», — была назначена специальная комиссия чиновников из парламента Бретани. Нужно было заставить трепетать грандов, не проливая при этом королевской крови. Следствие продолжалось несколько недель и заключалось в трех визитах, которые Ришелье нанес узнику. Позже Ришелье обвинил Анну Австрийскую в потворстве заговорщикам. Она отрицала свое участие в заговоре с целью смены супруга.[138] Каким бы ни было до этого состояние королевского брака, с этого момента он стал не более чем пустой декорацией.

Король дал понять, что смягчит окончательный приговор Шале по обвинению в оскорблении величества, что подразумевало расчленение тела, выставление его частей на всеобщее обозрение, конфискацию всего имущества и лишение его потомков дворянского звания. Шале признали виновным 18 августа. По приговору его должны были обезглавить, но он мог быть похоронен в освященной земле. Палач, возможно подкупленный Гастоном, не явился, и сапожнику, приговоренному к повешению, было обещано помилование за то, что он отрубит голову Шале. Хорошо известно, что ему не удалось отсечь голову швейцарским мечом; пришлось заменить орудие казни на тесло и сделать больше тридцати ударов. После четвертого удара Шале оставался в сознании и мог еще шептать имена Иисуса и Марии…

6

ЛА-РОШЕЛЬ, МАНТУЯ И КРИЗИС ДОВЕРИЯ

К концу 1626 г. Ришелье достиг того этапа своей карьеры, на котором мог — с почти религиозным благоговением — приступить к осуществлению своего грандиозного замысла о создании великой и единой Франции. Это следовало делать через посредство и от имени короля, который теперь во всем зависел от него, и Ришелье отчетливо представлял себе, какие цели являются первоочередными. Королевскую власть по-прежнему следовало укреплять, влияние старой и по большей части мятежной землевладельческой аристократии — уменьшать, гугенотов — подавлять, а планы Габсбургов — расстраивать. Франции по-прежнему нужно было прививать национальное самосознание, и ни один из ведущих умов той поры пока еще не понимал мечты Ришелье, так медленно воплощавшейся в жизнь.

Ришелье еще не предвидел ни выражаемой в смертях, страданиях и лишениях цены, которую придется заплатить народу Франции за насаждаемые им внутреннее единство и внешнее величие, ни той боли, которую придется испытать ему самому, когда для короля станет очевидной необходимость выбирать между Марией Медичи, которая была его матерью и покровительницей Ришелье, и им самим. В конечном итоге именно бесцеремонное поведение королевы-матери вынудило Ришелье поставить короля перед этим выбором, хотя его собственное, во многом определенное религией, мировоззрение не могло не противиться аналогичной необходимости выбирать между его представлением (по существу своему, рыцарским) о величии Франции и мистической концепцией божественного происхождения власти ее монарха. Ему удавалось успешно избегать этой дилеммы.

Людовик XIII не всегда следовал советам Ришелье, но он никогда не шел против его стремления укрепить государственный авторитет Франции и не вынуждал его выбирать между лояльностью по отношению к его собственной персоне и преданностью интересам его королевства. Самая большая идеологическая уступка, на которую приходилось идти Ришелье, была связана с четким разграничением, которое он проводил между авторитетом папы, как единственного источника церковной власти, и самостоятельностью в мирских делах независимых политических образований Европы, из которых государства были только самыми крупными.[139] Каким бы несущественным ни казалось нам это различие, Ришелье считался с ним до такой степени, которая практически была недоступна пониманию большинства его современников любого вероисповедания. Ришелье ставил интересы Франции выше религиозных во всем, кроме осуществления церковной власти и непосредственных церковных полномочий.

Главный вопрос, вокруг которого развернулась конфронтация Ришелье с дворянством, был выбран не им самим. Это был вопрос о дуэлях. Еще со времени смерти своего брата Ришелье был твердо убежден, что дуэли — это бессмысленное разбазаривание жизней, но для него было нехарактерно — во всяком случае до 1626 г. — позволять личным чувствам определять свою политическую позицию. Законы, запрещавшие поединки, существовали давно, хотя редко применялись. Ришелье, считавший, что причина их бездействия заключается в их суровости, даже пытался, вопреки желанию парламента, смягчить их, ограничив в феврале 1626 г. применение смертных приговоров только теми случаями, когда дуэли действительно приводили к смерти или когда секунданты также дрались между собой.

Парламент был вынужден зарегистрировать новый закон 24 марта. Остальных дуэлянтов предполагалось лишать должностей, а тех, кто посылает вызов, — ссылать на три года. Теперь закон начали время от времени применять, и «дворянство шпаги» было возмущено участившимися случаями лишения должностей и высылки. Со своей точки зрения, граф де Бутвиль-Монморанси в интересах именно этой аристократии сознательно решил вызвать гнев короля. Он был первым дуэлянтом Франции и дрался на двадцати одном поединке, один из которых стоил жизни сразу двоим. Один из его собственных секундантов недавно был убит, и Бутвиль предусмотрительно ретировался во Фландрию со своим кузеном и другим секундантом, Ромадеком де Шапелем. Впоследствии король дал де Бутвилю понять, что он может вернуться во Францию, но не в Париж и не ко двору.

Барон де Беврон хотел отомстить за последнюю жертву Бутвиля. За обедом в Брюсселе по инициативе короля, казалось, уже состоялось примирение, но Беврон все-таки послал свой вызов. Де Бутвиль, взбешенный королевским декретом, согласился на поединок, но в Париже, среди бела дня, с дерущимися секундантами и на Королевской площади — недавно отстроенной, самой стильной, богатой и красивой в Париже,[140] где в 1612 г. проводилось известное празднество в честь королевской помолвки, а в 1620 г. — еще более знаменитый турнир, победителем в котором стал сам Людовик. Тот факт, что секунданты тоже будут драться, не оставлял никаких сомнений в том, что поединок должен повлечь за собой смертный приговор, даже если на нем никого не убьют. Предполагалось, что король не посмеет зайти настолько далеко, чтобы казнить одного из рода Монморанси.

Дуэль состоялась в среду 12 мая 1627 г. в 2 часа дня. Шапель, секундант де Бутвиля, убил одного из секундантов де Беврона, Бюсси д’Амбуаза, тем самым закончив поединок, в котором был серьезно ранен второй секундант де Бутвиля. Король был в ярости. Де Беврон со своим уцелевшим секундантом сбежал в Англию, но де Бутвиль и Шапель были схвачены в Витри-ан-Пертуа, по пути в Лотарингию; их нашли на почтовой станции два эмиссара, посланные матерью убитого для того, чтобы охранять принадлежавшее ему имущество. Этих двоих арестовали, и король отправил им навстречу из Парижа отряд из 320 всадников. Арестованных уже сопровождал местный кавалерийский отряд из 140 человек. Парижский парламент не стал медлить, получив распоряжение короля о немедленном слушании дела, и обвиняемые были приговорены к смерти.

По словам Конде, опубликованным в «Mercure français», де Бутвиль всего лишь удовлетворил потребность защитить свою честь — главную из ценностей, признаваемых аристократическим обществом. «Mercure», однако, не упоминает ни о том, какие параноидальные формы приобрела эта потребность де Бутвиля, ни о том, что в своем парижском доме он устроил дуэльную школу. На прошение о помиловании Ришелье ответил, что он не может и не должен вмешиваться в это дело. Несмотря на многочисленные просьбы и мольбы высшей аристократии о помиловании, 21 июня был провозглашен окончательный приговор, а исполнение его было милостиво и против обыкновения отложено на двадцать четыре часа. Ришелье, чьи письма свидетельствуют о том, что намного позже он все-таки интересовался обстоятельствами, при которых дуэли простительны с точки зрения морали, представил королю все доводы за и против снисходительности, в заключение не слишком настойчиво порекомендовав смягчить приговор и заменить смерть пожизненным заключением, но в то же время посоветовав королю принимать решение в соответствии с государственной необходимостью.[141] Когда пять самых знатных дам королевского двора лично пришли, чтобы подать королю последнюю петицию о помиловании, Людовик XIII был тронут, но, будучи не в силах простить публичного оскорбления своего достоинства, а также зная, что снисходительность, по мнению Ришелье, может привести только к дальнейшему падению королевского авторитета, не принял просительниц.[142] Двое дуэлянтов были обезглавлены на Гревской площади 22 июня в 5 часов дня. Вместо оставшихся невредимыми двух их противников были повешены чучела.

Тем временем гугеноты во Франции объединялись, а отношения Франции с Англией, где теперь пребывал в изгнании де Субиз, ухудшались. Бекингем, которым помимо прочего двигало еще и оскорбленное самолюбие, снаряжал корабли в попытке помешать усилиям Ришелье превратить Францию в ведущую морскую державу.[143] На западном побережье и католические, и гугенотские общины хотели быть уверенными в том, что из-за создания торговых морских компаний они не упустят из рук своей выгоды. Письма Ришелье свидетельствуют о том, что он пытался унять их тревогу в феврале 1627 г., немного расслабился в марте, но в апреле возобновил настойчивые уговоры, добавив к ним предупреждения о возможной опасности нападения со стороны моря. Благодаря капуцинам отца Жозефа Ришелье был очень хорошо информирован о потенциальных возможностях торгового обогащения в Северной и Южной Америке, которые предоставляет господство на море. Можно даже рассматривать религиозные столкновения как тлеющий запал, который привел к взрыву таившиеся внутри торгового соперничества антагонизмы.

В этот момент Ришелье сделал то, что поначалу казалось одним из его мастерских ходов. Предупрежденный графом дю Фаржи, французским послом в Мадриде, о том, что Рубенс находится в Мадриде под предлогом работы над картиной, а на самом деле — в качестве одного из агентов Оливареса в Испанских Нидерландах, Ришелье раскрыл планы заключения мира между Нидерландами и Англией и попытался предотвратить это, создав 20 марта 1627 г. франко-испанский наступательный союз, направленный против Англии.[144] К несчастью, оказалось, что этот союз ни для кого не представляет серьезной угрозы.

Ришелье, которого детально информировали о приготовлениях и намерениях Англии, услышал в мае о том, что на английские корабли грузят зерно. Он сам сосредоточил в Пуату армию, генералом которой значился Гастон, брат короля, однако реальное командование осуществлял герцог Ангулемский.[145] Хотя формально война Франции не объявлялась, было ясно, что действия англичан будут направлены против Ла-Рошели и островов Ре и Олерон, расположенных у входа в ее бухту, с тем чтобы попытаться поднять гугенотское восстание во Франции. В течение ранней весны 1627 г. Ришелье организует оборону, выделяя на необходимые нужды собственные средства и потратив в общей сложности около двух миллионов ливров, к которым он добавил четыре миллиона, собранных как частные пожертвования.

19 июня Бекингем отдает приказ об отправке в Ла-Рошель нескольких пехотных полков, ошибочно полагая, что там их ждет радушный прием. Корабли должны были высадить гарнизон и отправиться дальше, чтобы освободить английские корабли с грузом вина, все еще стоявшие в Бордо и по-прежнему служившие поводом для большого недовольства. 27 июня Бекингем отправляется в плавание с 98 кораблями, из которых 74 были боевыми, а остальные везли припасы. В его распоряжении были 4000 матросов и морских офицеров, а также еще 8000 вооруженных человек. Бекингем заявлял, что его цель — заставить французского короля уважать права гугенотов — граждан Ла-Рошели.

О выходе английского флота из Портсмута в Париже стало известно 30 июня, через три дня после его отплытия. Немного позже был получен рапорт о том, что корабли уже стали видны из Бреста. Тем временем герцог де Роган собирал гугенотские силы на юге. Людовик XIII и Ришелье выехали из Парижа на юго-запад 28 июня, но Людовик почувствовал сильное недомогание в Вильруа, во время второй остановки на ночлег. Ришелье самого мучили лихорадка и бесконечные мигрени, но он день и ночь проводил у постели короля, лично ухаживая за ним. Этим двум людям пришлось полагаться друг на друга в осуществлении своего общего патриотического замысла, в данный момент зависевшего от них обоих, и Ришелье ни на мгновение не забывал о том, что смерть Людовика XIII повлечет за собой восшествие на престол его брата.

Восхищенные отзывы о том, насколько сосредоточенно и самозабвенно Ришелье вкладывал всю свою нервную энергию в ведение дел, стали общим местом. Однажды в течение четырех недель он отправлял по семь и более курьеров в день. Многие из его подчиненных были духовными лицами, обладающими талантом организации военных действий; они прочесывали побережье в поисках всего, что плавает и может быть использовано для оказания помощи Сен-Мартену — более крупному из двух фортов на острове Ре. Если падет Ре, нельзя будет защитить остров Олерон, а если падет и он, Ла-Рошель нельзя будет отрезать от моря.

Именно из-за болезни короля — по-видимому, очень серьезного обострения его проблем с кишечником, несомненно усугубленного тревогой по поводу политической и военной ситуации, — командование армией численностью около двадцати тысяч, нацеленной на Ла-Рошель, было передано герцогу Ангулемскому. Королю новостей не сообщали, поскольку они могли только расстроить его. Рассмотрение общих вопросов было передано Марии Медичи, чтобы освободить короля от забот по управлению землями к северу от Луары на период проведения кампании. Шомбер отвечал за военные приготовления, а Ришелье — за военно-морские силы и в целом за оборону западного побережья.

Утром 20 июля, во вторник, флот Бекингема появился у берегов острова Ре, тысячный гарнизон которого под командованием талантливого генерала (maréchal de camp) Туара был рассредоточен по двум фортам. Один из них — Сен-Мартен — был полностью во всеоружии и практически неприступен, другой же, Ла-Пре, все еще пребывал в состоянии неготовности. Несмотря на опустошительные налеты англичан, Ришелье удалось собрать флот из пятидесяти кораблей.

21 июля англичане открыли огонь по двум этим фортам. Туара не смог предотвратить высадки 2000 людей Бекингема у Саблансо, на самой восточной оконечности острова, расположенной ближе всего к Ла-Рошели, и ему пришлось отступить. К 27 июля он уже вынужден был укрыться в Сен-Мартене, оставив остальной остров Бекингему, который теперь смог высадить все свои войска. Бекингем гарантировал Туара перемирие, для того чтобы тот мог похоронить своих убитых, и благородно отдал им дань уважения. Имел место и чисто рыцарский обмен дынями и оранжадом.[146] На самом деле Туара потерял убитыми около 200 человек, включая собственного брата. Теперь он оказался в осаде, доступы к Сен-Мартену как с суши, так и с моря были блокированы.

Туара был отрезан от снабжения, болен, а его гарнизон начинал терять моральный дух. Положение казалось ему настолько безнадежным, что он послал на материк трех пловцов с одним и тем же отчаянным сообщением: он не в силах больше держаться. Только один из них доплыл до берега, но Ришелье все-таки смог снарядить флот в пятнадцать небольших кораблей с продовольствием, из которых тринадцати удалось прорваться к форту ранним утром 7 сентября благодаря высокому приливу. Во время следующего прилива, 7 октября, англичане были уже во всеоружии, и состоялась битва. На этот раз двадцать пять из тридцати пяти кораблей с провизией и подкреплением прорвали блокаду. Ришелье и Шомбер, понимая, что Туара вряд ли удастся продержаться дольше, чем до середины ноября, задумали смелый план переброски с острова Олерон 6000 человек, 300 лошадей и шести пушек под командованием Шомбера.

Предупрежденные и напуганные англичане вынуждены были 6 ноября предпринять поспешный и плохо подготовленный штурм форта. Он был отражен, отчасти из-за того, что лестницы оказались слишком короткими. Когда Шомбер, прибывший ночью 8 ноября с пятьюдесятью четырьмя шлюпками, высадился на берег, он обнаружил, что все англичане покинули остров. Погибло более полутора тысяч англичан, прежде чем остальные, забрав с собой де Субиза, смогли отплыть, спасенные благоприятствовавшим им течением. Марийак написал донесение, в котором сообщалось, что победа была, главным образом, заслугой Ришелье. Ришелье, в черной сутане, кирасе, накрахмаленном воротнике, фетровой шляпе с плюмажем, с рапирой под красной кардинальской мантией, сам руководил окончательным взятием острова.

Когда Бекингем только прибыл сюда, де Субиз отправился в Ла-Рошель, где жила его мать, герцогиня де Роган, чтобы разведать обстановку в самом городе. Поначалу его отказывались принять, и мэр умолял его уйти, но в конечном итоге ему удалось расколоть население на две части: тех, кто хотел мира, процветания и не желал иметь с англичанами ничего общего (это были по преимуществу купцы и должностные лица), и тех, кто под влиянием своих пасторов стремился установить теократическое правление. Именно из рядов последних и был выбран новый мэр. Восемьсот горожан отправились предлагать свои услуги Бекингему, а Ла-Рошель провела лето, осторожно оценивая ситуацию на предмет извлечения из нее каких-либо религиозных преимуществ без ущерба для коммерческого процветания.

Предположительно, именно осуществленный Ришелье 7 сентября успешный прорыв блокады острова Ре со стороны моря побудил гугенотов 10 сентября обстрелять французские отряды, проводившие вокруг города подготовку к осаде, и тем самым начать открытые враждебные действия между городом и королем. До сих пор жители крепости считали себя верными королю, но они связали себя с англичанами, использование которыми Ла-Рошели в качестве плацдарма Ришелье твердо намерен был предотвратить. Он объясняет свою политику в письме от 8 октября к Конде, на которого было возложено подавление мятежа в Лангедоке. Вопреки навеянным крестовыми походами фантазиям Берюля, возведенного в сан кардинала по рекомендации Ришелье и просьбе короля, а также мнению отца Жозефа, Ришелье ясно давал понять, что его заботит не религия, а политика. Гугеноты, по его мнению, стали представлять реальную угрозу единству Франции.

Король к этому времени уже выздоровел, но он едва избежал гибели, и его новый доктор, преемник Эруара, настаивал на осторожности. Стратегическое управление по-прежнему находилось в руках Ришелье, хотя с августа 1627 г. в рассылаемых приказах значилось: «отдан в присутствии короля». Ришелье также принял на себя непосредственное командование армией. Как и его генералы, Луи де Марийак и Бассомпьер, Ришелье старался избежать непосредственного штурма, отдавая предпочтение плану королевского архитектора Метезо, заключавшемуся в том, чтобы отрезать город со стороны открытого моря, построив поперек гавани, но вне пределов досягаемости крепостных орудий, полуторакилометровую дамбу из булыжников, каменной кладки и разоснащенных старых кораблей, с пушками, стоящими на прикрепленных к ней плавающих платформах; дамба должна была иметь небольшой, способный пропустить только маленькое судно разрыв, на который были нацелены артиллерийские орудия. Королевский флот предполагалось разместить поблизости. План был успешно осуществлен, и к январю 1628 г. Ла-Poшель была надежно блокирована и со стороны суши, и со стороны моря.

Состояние здоровья короля не позволяло ему снова присоединиться к армии, но он был достаточно дееспособен для того, чтобы вернуться в Париж, наделить королеву-мать полномочиями регента на время своего отсутствия, а 20 сентября отправиться в Блуа, куда к нему 1 октября приехал Ришелье. 7 октября они снова встретились в Партене, чтобы вместе отправиться в Ла-Рошель, куда прибыли 12 октября. Ришелье сразу же занялся подготовкой всего необходимого для осады, — от судов из Испании и Нидерландов до пушек, людей, денег и обмундирования, поступавших изо всех уголков Франции. Ришелье сделал новые займы, но создание длинной линии укреплений вокруг города продвигалось медленно, и денег, для того чтобы обеспечить тройную оплату, требуемую четырьмя тысячами солдат в качестве компенсации за энтузиазм и опасности, которым они подвергаются, едва хватало. К тому же Гастон, недовольный тем, что Людовик взял на себя командование, удалился в Париж, а Бассомпьер какое-то время отказывался выполнять приказы герцога Ангулемского.

В качестве своей ставки Ришелье выбрал маленький замок у моря — Пон-де-Пьер, — такой незащищенный и изолированный, что гугеноты решили попытаться, наняв шайку авантюристов, напасть на него и похитить Ришелье. Но они недооценили защиту, которую обеспечивала кардиналу его собственная служба информаторов. В ночь нападения заговорщики встретились не с кардиналом, а с отрядом мушкетеров и несколькими эскадронами кавалеристов: отца Жозефа, поселившегося в одном из садовых павильонов замка, вовремя проинформировал один католик из Ла-Рошели.

Людовик, которому не дали отправиться на остров Ре вместе с направленными туда отрядами, проводил время в седле, инспектируя свои войска и проводя учения. 25 ноября король писал своей матери, что он не обретет покоя до тех пор, пока не завершится это предприятие. Однако он снова заболел и был вынужден покинуть линию фронта; когда он получал известия о том, что ларошельцы вырвались из крепости и захватили французских заложников, или о том, что к городу смог пробиться груженный продовольствием корабль, Людовик впадал в депрессию. Ришелье, которого попросили предоставить общий отчет о ситуации, вынужден был сообщить королю, что гугеноты, Англия, Савойя, Лотарингия и император Фердинанд II сформировали антифранцузский блок. Для Ришелье, чье будущее и мечты сейчас зависели от упреждающего сокрушительного удара по гугенотской оппозиции во Франции — необходимой прелюдии к созданию национального государства, — единственно возможным решением было скорейшее взятие Ла-Рошели.[147]

В мрачном настроении, раздраженный на Ришелье, психически подавленный и физически больной, король отбыл в Париж за врачебным советом. Ришелье убедил Людовика оставить все командование на него, наделив его чином Général de l’armée du Roi devant La Rochelle et provinces circonvoisines (генерал армии короля при Ла-Рошели и в окружающих провинциях) и оставив при нем двух государственных секретарей. Людовик уехал 10 февраля, разразившись слезами сразу после того, как расстался с кардиналом, и оставив эмоциональную записку со словами благодарности и тревоги за него, а также с настоятельной просьбой избегать опасностей; тем же вечером он написал Ришелье еще одно письмо, заверив в постоянстве своей привязанности и в том, что, лишенный его наставничества, он ощущает чувство утраты. Ришелье, у которого сразу же снова начался жар, был тронут, получив письмо короля, и не менее эмоционально ответил ему. Он продолжал ему писать, детально докладывая обо всем происходящем, а Людовик внимательно читал эти письма, делая на них пометки.

Кампания шла из рук вон плохо. Армия Ришелье разваливалась на части, теряла моральный дух, а вылазки гугенотов становились более частыми и успешными. 12 марта 1628 г. была предпринята неудавшаяся попытка проделать брешь в городской стене, у ворот Порт-Мобек, через которые проходили лодки, добывавшие соль из болот. Место предполагаемого пролома находилось над канализационной сетью, о которой было известно отцу Жозефу. Сам Ришелье в сопровождении около пяти тысяч человек прождал всю ночь, готовый войти в город, но группа подрывников заблудилась.

Внутренние враги Ришелье пытались задержать короля в Париже, оставив кардинала на произвол судьбы перед лицом, как казалось, неудавшейся блокады, но Людовик сдержал свое обещание вернуться в апреле и, прибыв под Ла-Рошель в понедельник Страстной недели, был обрадован сильно продвинувшимся строительством дамбы. Мария Медичи написала Ришелье о том, как доволен король всем, что тот сделал. Когда в мае показался английский флот с провизией для осажденного города, Людовик запретил Ришелье лично участвовать в морском сражении на одном из кораблей. Английский флот отступил прежде, чем орудия, расположенные вдоль дамбы, успели дать первый залп. Предприняв чисто символическую попытку оказать помощь голодающим жителям Ла-Рошели 16 мая, английский флот необъяснимым образом удалился 18-го числа.[148]

Жители Ла-Рошели возлагали свои надежды на огромный флот из более чем 150 кораблей, который, как говорили, снаряжает Бекингем. Затем пришло известие о том, что Бекингем 23 августа убит Джоном Фелтоном — офицером-пуританином, служившим под его началом и руководствовавшимся как религиозными, так и личными мотивами. Тем не менее 28 сентября флотилия из 114 кораблей прибыла. Два дня спустя англичане обстреляли с кораблей орудия, расположенные на дамбе. Ришелье и король лично вели огонь из пушки с незащищенных позиций напротив кораблей. 3 и 4 октября продолжалась перестрелка, затем разразился четырехдневный шторм, после чего английские корабли отступили. Французские войска теперь имели преимущество. Именно в этот момент Ла-Рошель решила начать переговоры. «Mercure» сообщала, что ее жители пытались есть кожу, отваренную в жире. Мясо собак и ослов считалось деликатесом. Более 13 000 человек умерли от голода. Капитуляция была подписана 28 октября.

Жителям гарантировались свобода вероисповедания и всеобщая амнистия, и только менее дюжины лидеров должны были быть высланы на шесть месяцев без конфискации имущества. Восстанавливалось отправление католического культа, одну из гугенотских церквей предназначили под католический собор. Отец Жозеф отказался от предложенного ему нового Ларошельского епископата. Старые привилегии и органы самоуправления города ликвидировались, и назначался интендант, ответственный перед короной за финансы, суд и обеспечение порядка. Стены и бастионы города, кроме тех, которые защищали его с моря, подлежали сносу. Ришелье, стремившийся к мирному сосуществованию с гугенотами там, где это не вело к политической опасности, и видевший главную свою задачу на этом этапе в том, чтобы привести к покорности лангедокских гугенотов, считал такие меры слишком суровыми. Когда французские войска 30 октября вошли в город, в нем оставалось всего 5400 жителей из 28 000.[149] Свыше ста человек умерло из-за того, что их организм не смог воспринять нормальную пищу. Людовик XIII совершил торжественный въезд в город 1 ноября, и Ришелье снял с себя военные доспехи. 10 ноября английский флот ушел. Неделю спустя Людовик вернулся в Париж, а 20 мая 1629 г. был подписан мир с Англией.

Тем временем талант, смелость и энергия Ришелье завоевали всеобщие восторженные отзывы. В отношении к нему Людовика отчетливо прослеживалась привязанность, даже несмотря на тревогу по поводу верховенства его собственной власти и неуклюжие попытки продемонстрировать ее. Когда Ришелье остановил работы по разбору стен Ла-Рошели, Людовик выказал ему свое недовольство, а Ришелье уверял просителей, что был бы счастлив, если бы принималась хотя бы половина предложений, высказываемых им королю. Тем не менее король теперь полностью зависел от него, и Ришелье играл ведущую роль в формировании государственной внутренней и внешней политики. Никаких формальных изменений не произошло, но у Ришелье уже появилась возможность издавать указы от имени короля, о которых раньше монарх известил бы соответствующего государственного секретаря. Другие государственные секретари с радостью принимали четкие, обдуманные и понятные инструкции Ришелье. Фактически он стал главным министром, как бы ни старался он не уязвлять болезненное чувство собственного достоинства короля и не забывать о формальностях: «Вашему Величеству будет угодно приказать…», «Ему будет угодно написать письмо, в котором говорится о…».[150]

Из-за затянувшейся осады Ла-Рошели Ришелье пришлось отложить другие дела, требовавшие его внимания, в частности связанные с последствиями смерти бездетного герцога Мантуи Винченцо II Гонзага 26 декабря 1627 г.

Несмотря на спутанный клубок внутренних, династических и религиозных противоречий, в политической ситуации Западной Европы доминировала борьба за господство над центральными, в особенности немецкими, областями между австрийской династией Габсбургов и их католическими баварскими, рейнскими и испанскими союзниками, с одной стороны, и северогерманскими протестантскими князьями, с их голландскими, датскими и английскими приверженцами — с другой. Французские интересы могли бы пострадать в случае полной победы как тех, так и других сил. К счастью, вероятность и того, и другого исхода была мала, но смерть Винченцо тем не менее поставила Ришелье перед необходимостью принимать трудные решения. Дело еще больше осложнялось планами овдовевшего Гастона, который, потеряв первую жену при рождении ребенка 4 июня 1627 г., влюбился в Марию Гонзага, дочь Карла I, герцога Неверского, претендовавшего на Мантуанское герцогство, и Екатерины Лотарингской, которая умерла в 1618 г.

Эмиссары из Франции и самой Мантуи, направленные в основном по инициативе папы, убедили находившегося при смерти герцога Мантуи Винченцо подписать завещание, по которому подвластные ему территории Мантуи и Моферрата переходили его французскому кузену герцогу Неверскому. При поддержке папы, который разрешил отступить от норм кровного родства, была устроена поспешная женитьба сына герцога Неверского — герцога де Ретеля — на Марии Гонзага, племяннице и единственной близкой родственнице Винченцо, состоявшаяся на Рождество 1627 г., за день до смерти герцога.[151] И Испанию, и Савойю, которые настойчиво выдвигали свои претензии, казалось, перехитрили, но Мантуя была имперским владением и могла быть передана герцогу Неверскому, не являвшемуся прямым наследником, только если император удостоит его герцогского титула, чего Фердинанд II, которому самому нужна была эта территория, делать не собирался.

В это время крошечный Монферратский маркизат, расположенный неподалеку от Пьемонта, имел большее значение, чем сама Мантуя, а он мог перейти в наследство по женской линии, дав внучке герцога Савойского, Маргарите, титул. Однако Мантуя и герцог Савойский уже договорились поделить эту территорию между собой. Они подписали договор в день смерти Винченцо. Хотя Франция и Испания формально оставались союзниками, их отношения обострились из-за неудачи с попыткой Испании прислать военно-морские силы на помощь осаждавшим Ла-Рошель французам, которая была предпринята с опозданием — возможно, намеренно. Теперь испанцы приступили к осаде главного города Монферрата — Казале, который господствовал над долиной верхнего течения реки По и дорогой из Генуи в Милан. Его защищали мантуанский гарнизон и французские войска под командованием дуэлянта де Беврона, изо всех сил стремившегося теперь восстановить свое честное имя.

Во Франции партия «политических католиков», по-прежнему возглавляемая Берюлем, недавно введенным в Королевский совет по просьбе королевы-матери, и пользующаяся поддержкой Марии Медичи, Мишеля и Луи Марийаков и отца Жозефа, сожалела о том, что ла-рошельские гугеноты не были наказаны более строго и им не было запрещено отправление своего культа.[152] Все они, за исключением отца Жозефа, который был другом герцога Неверского, хотели, чтобы Людовик XIII немедленно вернулся к подавлению гугенотов в Лангедоке. С другой стороны, в декабре 1628 г. Ришелье убедили в том, что осаду Казале можно снять быстро, а действия в Лангедоке следует отложить до весны 1629 г. Король, думал он, все равно успеет вернуться в Париж к августу.[153]

На заседании совета, состоявшемся в Париже 26 декабря 1628 г., где присутствовали королева-мать, Ришелье, хранитель печатей Мишель де Марийак, Шомбер и Берюль, Ришелье детально изложил свое мнение о том, что политические интересы Франции требуют немедленной посылки войск в Италию, что за несколько месяцев до этого уже было обещано венецианцам. Берюль и Марийак, поддержанные королевой-матерью, которая ненавидела герцога Неверского и не забыла о мятеже во время ее регентства, считали более насущным сокрушение гугенотов во имя истинной веры. Это было весьма примечательное заседание, поскольку оно обозначило разрыв между Марией Медичи и Ришелье. Людовик XIII, вняв совету Ришелье, взял три дня на обдумывание проблемы и после этого вновь подтвердил свое решение в первую очередь заняться ситуацией на Итальянском полуострове. Гастон попросил, чтобы его назначили командующим, но то ли из ревности, то ли не одобряя матримониальных планов брата, через неделю после назначения Гастона король решил сам возглавить армию.

До своего отъезда король воспользовался процедурой lit de justice и приказал парламенту зарегистрировать «Кодекс Мишо», который до падения Мишеля де Марийака ужесточит управление страной, но облегчит получение дворянского статуса. Ришелье подал королю меморандум, датированный 13 января 1629 г., в котором излагались его рекомендации; в соответствии с этой программой следовало положить конец мятежу гугенотов в Лангедоке, ослабить налогообложение простых людей, отменить полетту, урезать политические притязания парламента, превратить Францию в морскую державу, укрепить ее внешние границы, но разрушить фортификации внутри страны, избегать открытой войны с Испанией, но постепенно расширять ее территориальные рубежи в направлении Страсбурга, Женевы и Невшателя. Он также выступал за последующую аннексию Наварры и Франш-Конте, поскольку считал, что они по праву принадлежат Франции; такие операции, по его мнению, следовало проводить в течение длительного периода, неназойливо и с величайшей осторожностью.[154]

Людовик, назначив свою мать регентшей, во главе армии выступил из Парижа 15 января 1629 г. и прибыл в Гренобль 14 февраля. Герцог Савойский заблокировал перевалы, которыми хотел воспользоваться Людовик, не без оснований надеясь поднять плату за переход. Ришелье, который двигался в авангарде, из приграничного Кьомонте написал королю, находившемуся в Ульксе, что его маршалы, Креки и Бассомпьер, собираются форсировать перевал, ведущий к Сузе, на рассвете следующего дня. Король получил письмо в 23:00, скакал верхом всю ночь и был готов в 7:00 следующего утра, 6 марта, пойти в атаку, отважно возглавив основную группу войск. 11 марта была достигнута договоренность с Савойей о цене за открытие перевалов: город Трино и 45 000 ливров ренты. Испанцы сняли осаду Казале ночью 15 марта. Король задержался в Сузе, где его посетила сестра Кристина, принцесса Пьемонтская, которая была замужем за наследником герцога Савойского и в то время ждала ребенка. Затем, оставив Ришелье с частью армии довершать начатое, Людовик вернулся в Лангедок.

Основные южнофранцузские общины гугенотов находились в Прива, Але, Юзесе, Кастре, Ниме и Монтобане, и Ришелье определил очередность, в которой их следовало занять. И Рогану, и Субизу оказывала финансовую помощь Испания, где Оливарес, как и Ришелье, всякий раз, когда это ему было удобно, прикрывал свои политические цели религиозными мотивами. Как и было запланировано, Людовик XIII начал с Прива, который он осадил 14 мая, но почувствовал острую необходимость в Ришелье, и тот прибыл 19-го числа. Прива открыл свои ворота 21 мая. Тактика заключалась в том, чтобы уничтожить все дома, деревья, урожай и сады в пригородах, продемонстрировав серьезность своих намерений, но избавив жителей города от гораздо более страшных бед, которым подвергались капитулировавшие города в других местах Европы. Ришелье был болен, ему было трудно удерживать свои победоносные войска от резни и грабежей. Отец Жозеф руководил группой миссионеров, которые проводили массовые обращения еретиков в католическую веру.

Видя, что д’Эстре готов атаковать Ним, Конде — Монтобан, а Вентадур — Кастре, лидер гугенотов герцог де Роган сдался, согласившись с приемлемыми условиями Ришелье, и 28 июня в Але был подписан эдикт о примирении. Он предусматривал амнистию, но укрепления и стены должны были быть разрушены самими жителями и за их счет, а свобода совести и отправления культа — восстановлена. Церкви возвращались католикам, и чем крупнее был город, тем хуже приходилось его гарнизону при сдаче. Герцог де Роган получил 300 000 ливров в возмещение ущерба, причиненного его имуществу, и был отправлен на некоторое время в ссылку. Впоследствии он стал одним из лучших генералов Франции.

Король оставил Ришелье с Бассомпьером, Шомбером и маршалом Луи де Марийаком наводить порядок и 15 июля отбыл в Париж, где было не так жарко. Губернатор Лангедока Анри де Монморанси должен был оказывать помощь Ришелье, который предлагал условия мира в ответ на сдачу одного города за другим. Наиболее упорный город — Монтобан — Ришелье впоследствии удостоил торжественного въезда в сопровождении двух архиепископов, семи епископов, шестидесяти других лиц духовного звания, а также 1200 всадников, из которых 1000 были местными дворянами. Он отказался от королевских почестей, которые ему готовы были оказать, но предложил отстроить заново за счет короля разрушенную главную церковь города. Эдикт о мире был должным образом зарегистрирован Тулузским парламентом, и весь юг смотрел на Ришелье как на героя.

Король снова забрасывал его требованиями приехать к нему, но здоровье Ришелье было подорвано, и следовавшие один за другим приступы лихорадки удерживали его в Пезена. Каждый из этих приступов мог оказаться смертельным. Весь август он получал письма от короля и других лиц, в которых говорилось о том, как благодарен ему король, как он полагается на него и как велика его любовь к нему. Ришелье, знавший о подверженности короля приступам гнева, о том, что он бывал вздорным, раздражительным и не стеснялся проявлять эти черты своего характера, с почти преувеличенной тщательностью старался сохранять покорное и уважительное отношение к нему. За цветистостью, с которой он выражает свою преданность королю и уверяет его в признательности за оказанное благоволение, стоит понимание того, что может настать момент, когда зависимость от Ришелье вызовет возмущение короля и тот даст волю тому, что Ришелье называл petits dégoûts («маленькими разочарованиями») — причин таких своих эмоциональных реакций не понимал даже сам король. Иностранные дипломаты отлично знали, как легко король мог довести Ришелье до слез.

Иногда король отвергал советы Ришелье. Однажды Ришелье настолько забылся, что согласился с королевским решением вернуться в прохладу Парижа из Нима, «при условии что ваше величество соблаговолит сначала совершить [торжественный] въезд в Ним». Слова «при условии» были ошибкой и вызвали вполне предсказуемый взрыв ребяческого негодования. Ришелье был назван «Вашим твердолобием» и вынужден придумывать компромиссный план, в соответствии с которым король примет приглашение удостоить город своим посещением, но в последний момент его отзовут. Людовик согласился, а на следующее утро, войдя в комнату Ришелье, заявил, что передумал и все-таки совершит торжественный въезд. Он был обязан этому своей славой, хотя никогда этого и не признавал, и был сегодня так же твердо настроен сделать это, как вчера — не делать.

Из анекдотов такого рода следует важный вывод. Он заключается не только в констатации малопривлекательного факта, что политическое будущее Европы, ее процветание и, более того, жизни сотен тысяч людей зависели от пустячных обид непоследовательных, но законных монархов, страдающих задержкой в развитии. Гораздо важнее, что Ришелье, в весьма изменчивых обстоятельствах и с использованием огромных запасов своего терпения, самоконтроля, психологической проницательности и способности пользоваться ее плодами, мог так направить взаимодействие сил, личностей и потенциальных возможностей, чтобы достичь своей цели — создания нации, осознающей себя как таковую и уверенной в себе.

К лету 1629 г. Ришелье уже не мог больше рассчитывать на помощь совета. Император по-прежнему не соглашался подтвердить права Карла I Неверского, кузена Винченцо Мантуанского и отца герцога де Ретеля, на Мантуанское герцогство. Обоснованное мнение Ришелье о том, что приоритетом Франции на данный момент должна стать ситуация в Северной Италии, стоило ему поддержки католического крыла. Его положение еще более осложнялось твердой решимостью вдовца Гастона жениться на дочери герцога, Марии Гонзага, вопреки столь же твердому стремлению Марии Медичи не допустить этого.[155] Хотя отношения между Ришелье и королевой-матерью оставались сердечными до конца лета, к сентябрю, когда Ришелье с триумфом вернулся в Фонтенбло, она была оскорбительно холодна с ним и поздравила только Луи де Марийака.[156] Король дважды пытался примирить их, но это отчуждение было достаточно явно продемонстрировано, для того чтобы Ришелье попытался официально, хотя и тщетно, попросить у короля отставки.

Принадлежавший к группировке «политических католиков» Мишель де Марийак, бывший член Лиги, прославившийся строительством церковных зданий, привычно и охотно заявлял о своем глубочайшем почтении к Ришелье, который отвечал ему взаимностью. Однако, судя по письму Марийака к Ришелье от 11 августа, некоторые разногласия все-таки существовали, и Ришелье пришлось опровергать слухи о возможном раздоре.[157] Ситуация с Берюлем была еще сложнее. Он обязан был своим местом в королевском совете Марии Медичи, а (в соответствии с «Мемуарами» Ришелье) саном кардинала, полученным в 1627 г., — Ришелье, который справедливо считал его «тихим и хроническим упрямцем».[158] Ришелье раздражали постоянные ссылки Берюля на некие явленные ему свыше «откровения», касающиеся, например, намерения Бога лично обеспечить сдачу Ла-Рошели, сделав тем самым осадные работы ненужными, или необходимости летом 1629 г. обратить свое оружие против англичан, вместо того чтобы проводить кампанию в Мантуе и Моферрате.

И Берюль, и Марийак по отдельности пытались предотвратить военную экспедицию, направленную на освобождение Казале. Но Ришелье, возможно, недооценивал прочность тройного союза, который образовали Берюль, Мишель де Марийак и Мария Медичи, преследовавшие политические в основе своей цели, представляемые как религиозные устремления. Сам Ришелье к этому времени уже осознал, что эти понятия нужно разделять. По словам Монгла, Мишель де Марийак и Берюль пробуждали в королеве-матери ревность, обращая ее внимание на то, как далеко ушел главный министр короля от былой близости с ней и в какую полную зависимость от него попал король. В своих письмах королю весной 1629 г. Берюль лицемерно уговаривает его не придавать значения семенам сомнения по поводу Ришелье, посеянным в нем письмом его матери, на написание которого он сам же, вместе с Мишелем де Марийаком, фактически вдохновил ее. Берюль и Марийак без труда эксплуатировали религиозные предпочтения Марии Медичи, и она была естественной противницей любого нападения на Савойю, правителем которой вот-вот должен был стать ее зять. В то же время Ришелье, конечно, понимал, что меры, которые он предпринимает в поддержку герцога Неверского, способствуют достижению его собственной цели — объединению Франции, поскольку лидеры французских гугенотов с энтузиазмом поддержат любой выпад против Испании, например, такой, какой подразумевает поддержка, оказываемая герцогу.

Положения не улучшала и растущая антипатия двадцатилетнего Гастона Орлеанского к Ришелье, несмотря на увенчавшееся успехом ходатайство кардинала о назначении того командующим армией, отправляемой в итальянский поход для восстановления герцога Неверского в его правах. Мария Медичи, чью неприязнь к герцогу усугубило сделанное им когда-то нелестное для нее сравнение между происхождением родов Медичи и Гонзага и которая хотела, чтобы Гастон женился на ее племяннице, сестре великого герцога Тосканского, думала, что Ришелье подстрекает Гастона идти против ее воли. Когда Ришелье изменил свое отношение и, как казалось, принял ее сторону, она сочла его просто неискренним.

Обещанное Гастону назначение в итальянскую армию, казавшееся поддержкой его матримониальных устремлений, было, вероятно, тем поворотным моментом, когда отношение Марии Медичи к Ришелье окончательно стало враждебным, хотя обида на то, каким образом Ришелье завладел ранее принадлежавшим ей главенствующим положением в Королевском совете, зрела на протяжении многих месяцев. Тем не менее она подарила ему Буа-ле-Виконт и дала 180 000 ливров за успешное взятие Ла-Рошели. 30 апреля 1628 г. Ришелье пришел в отчаяние, пытаясь заставить Марию Медичи поверить, что для него нет большей заботы — не исключая даже собственное спасение, — чем угодить ей.

Когда король взял на себя командование отправляющейся в Мантую армией, вместо того чтобы остаться в Париже и вдохновлять народ на поддержку его стратегических планов, как поначалу надеялся Ришелье, Гастон пришел в негодование. Его уже заставили в присутствии Людовика XIII, матери, Берюля, Марийака и других пообещать отказаться от намерения жениться на Марии Гонзага. Мария, в шесть лет оставшаяся без матери, воспитывалась по преимуществу при французском дворе и жила по воле отца у его сестры, мадам де Лонгвиль. Теперь герцог Неверский велел своей дочери вернуться домой и послал эмиссара для ее сопровождения, но Гастон собирался похитить Марию Гонзага при соучастии ее тетки. Его негодование сменилось яростью, когда он узнал, что Мария Медичи послала в находившийся в Куломье замок мадам де Лонгвиль вооруженный отряд и фактически заточила хозяйку замка и ее племянницу в королевских покоях в Венсенне, для того чтобы не дать Гастону увезти ее в Нидерланды. Руководствуясь скорее страстью, чем логикой, Гастон обратил свой гнев против Ришелье, и сделал это с такой силой, что кардинал не без оснований увидел в этой ссоре между Гастоном и его матерью просто ширму, за которой все это время скрывался союз, заключенный ими против него самого.

Ришелье написал кардиналу де Ла Валетту,[159] что он просто поддерживал короля в его противодействии женитьбе Гастона. Мария Медичи заявила, что удовлетворена таким объяснением. По возвращении Ришелье Гастон ретировался в Лотарингию. Поскольку он был наследником трона, он вполне мог требовать восстановления в правах на его собственных условиях, каковыми были губернаторство в Орлеане и 200 000 ливров. 2 января 1630 г. он выехал из Нанси в Париж и оставался там, фактически исполняя обязанности короля, пока Людовик воевал, а его мать в течение года осуществляла полномочия регентши в Лионе, где тогда находился двор.

Тем временем совет Филиппа IV рекомендовал ему отказаться от соглашения по Казале и Сузе. Испанский генерал Спинола, который в свое время, приехав по приглашению Ришелье в Ла-Рошель, восхищался организацией ее осады, был назначен командующим испанскими войсками в Италии и снова осадил Казале, где находился французский гарнизон под командованием маршала Туара. Император, возмущенный отказом герцога Неверского подчиниться направленному им полномочному представителю, послал двадцатитысячное войско вверх по Рейну, через Граубюнден и перевал Шплюген, для осады Мантуи и вторжения в Венецию. К нему присоединилась испанская армия, что довело общую численность войск до 44 000 человек. Обеспокоенный папа отправил к мантуанской границе 11 000 человек.

В конце ноября Ришелье удается с большим трудом убедить короля в необходимости отправки армии в Италию. Он провел последние месяцы 1629 г. в Париже, где приобрел землю (на которой впоследствии будет построен Пале-Кардиналь), устроил показное Рождественское празднество для двора, а 29 декабря, вынужденный распрощаться с королем и двумя королевами — Марией Медичи и Анной Австрийской, — отправился в Италию с кардиналом Ла Валеттом, Монморанси, Шомбером и Бассомпьером.

18 января он достиг Лиона, а 1 февраля — Гренобля. Он с головой погрузился в формирование войск, организацию поставок и разработку стратегий. По Турину, где ожидаемого сопротивления не последовало, Ришелье проехал верхом, в шитой золотом сутане, кирасе, шляпе с плюмажем, со шпагой на поясе и пистолетами в седельной сумке, прежде чем снова пересесть в свою карету. Король должен был взять на себя командование, как только уладит дела с братом в Париже. Это продолжалось до 18 апреля. Людовик выехал 23 апреля и прибыл в Лион 2 мая, оставив двух королев и свой совет в Дижоне.

Карл Эммануил, герцог Савойский, только делавший вид, что выполняет свои обязательства по отношению к Франции, предпринимал все от него зависящее, чтобы остановить продвижение французов. Ришелье, по-прежнему остававшийся сторонником минимального насилия, но отнюдь не «позорного» мира, отобрал у герцога Савойского город Пиньероль, находившийся к юго-западу от Турина. Считалось, что это был решающий шаг, который сделал войну с Испанией неизбежной.[160] Папа послал своего представителя, чтобы тот потребовал возвращения Пиньероля Савойе. Его звали Джулио Мазарини, и он был секретарем Панчироли — папского нунция в Турине, на которого была возложена обязанность восстановления мира между католическими князьями.

И король, и Ришелье сочли условия папы совершенно неприемлемыми. Давление на Францию в связи с этой военной экспедицией тем не менее возрастало, а памфлетная война усиливалась. Хотя Людовик XIII по совету Ришелье и всех своих генералов вторгся теперь в Савойю, чтобы захватить Аннеси и Шамбери, он чувствовал себя обязанным послать Ришелье в Лион для объяснения сложившейся ситуации Мишелю Марийаку и Марии Медичи, которые по-прежнему относились к операции весьма скептически. Марийак перенес центр тяжести своих возражений с необходимости защищать и распространять католицизм на насущную потребность внутренних реформ во Франции, где нищета, страдания, бедствия и настоящий голод были истинными причинами периодически вспыхивавших восстаний.[161] Ответом Ришелье было то, что король выбрал «более великодушное решение» (le parti le plus généreux). Слово généreux здесь особо примечательно. В то время Декарт, например, считал «великодушие» (générosité) главной из всех добродетелей, воплощением «славы» (gloire), героическим качеством, свидетельствующим о личной чести (обычно без всякого этического содержания), а ее обретение считалось высочайшей моральной целью во Франции начала семнадцатого столетия.

Мария Медичи дважды отказывалась приехать для дальнейших переговоров в Гренобль или Визиль, расположенный в нескольких километрах южнее, и король в конце концов велел Ришелье сопроводить его обратно в Лион, где состоялось заседание совета. Тон Марийака был до такой степени дерзким, что король счел необходимым удалиться. К 24 июня Людовик должен был вернуться в Гренобль и, убежденный в том, что Марийака следует изолировать от Марии Медичи, приказал ему следовать за ним. Марийак, который, будучи хранителем печатей, всегда должен был находиться в непосредственной близости от короля, задержал его, пытаясь убедить в том, что состояние здоровья его величества не позволяет ему двигаться дальше Гренобля. Ришелье находился под сильным давлением королевы-матери и ее окружения, требовавших позволить королю — под предлогом заботы о его здоровье, а на деле для того, чтобы отменить кампанию, — покинуть армию и остаться в Лионе. Ришелье понимал, что отъезд короля будет означать развал армии, а королевский медик подтвердил, что для королевского здоровья поездка в Сен-Жан-де-Морьен будет полезнее, чем жизнь в Лионе в июне. Тем временем в армии буйствовала эпидемия.

Однако Карлу Эммануилу Савойскому в июле суждено было умереть, а его сыном и преемником был Виктор Амадей, доброжелательно настроенный в отношении французов и женатый на сестре Людовика XIII Кристине. Тем временем на помощь Карлу Лотарингскому прибывали имперские войска, угрожавшие восточным границам Франции. Монморанси удалось одержать победу над савойской армией, устроив засаду к северо-западу от Турина, но поддержать савойцев спешил теперь сам Валленштейн, генерал имперской армии, со своим войском. 18 июля 1630 г. Мантуя пала и была разграблена по преимуществу протестантскими отрядами армии католической империи; и герцог Неверский, и де Ретель были взяты в плен.

Ришелье в конечном итоге пришлось посоветовать королю вернуться в Лион, в то время как сам он остался в Сен-Жане. Когда там вспыхнула эпидемия, король приказал Ришелье тоже вернуться в Лион, куда тот и прибыл 22 августа, уже проинформированный Бюльоном (в будущем — суперинтендантом финансов) о враждебных по отношению к нему чувствах, захлестывающих окружение королевы-матери. Ришелье тем не менее продолжал оказывать ей знаки внимания, посылая небольшие подарки и выражения преданности. Она отвечала только через секретарей, до тех пор пока король не заставил ее писать лично. Утешением для Ришелье служил только поток доброжелательных писем от короля.

Ситуация в Италии улучшалась. Казале получил подкрепления. Чтобы угодить Марийаку и королеве-матери, которые по-прежнему относились к нему холодно, Ришелье убедил короля поручить Луи де Марийаку, сводному брату хранителя печатей, вместе с Шомбером командование в Пьемонте, поскольку Монморанси был болен. Эмиссар папы Мазарини теперь выступал посредником при заключении соглашения, в соответствии с которым ожидающий окончательного решения своей судьбы город Казале должен принадлежать империи, в то время как за Туара остается его цитадель.

3 июня император собрал курфюрстов в Регенсбурге, для того чтобы они объявили его сына преемником. Ришелье послал на переговоры отца Жозефа, хотя официальным полномочным представителем был Брюлар де Леон, французский посол в Швейцарии. Отец Жозеф, везший с собой верительные грамоты, подписанные королем, провел обширные консультации с Валленштейном и прибыл в Регенсбург 29 июля. У Брюлара было два пакета инструкций — открытый и секретный. Открытые инструкции давали ему полномочия договариваться о мире в Италии вообще и о принятии Францией на себя соответствующих обязательств.

Для Ришелье миссия Брюлара заключалась преимущественно в том, чтобы нарушить планы императора, касающиеся наследования власти в империи, и помешать поиску им союзников для войны с немецкими протестантами. Но 18 июля пала Мантуя, и инструкции Брюлара могли быть восприняты как одобрение урегулирования мантуанского вопроса, возможно, в обмен на уступки французам где-нибудь в другом месте. 11 августа Брюлару и отцу Жозефу было сказано, что любые итальянские соглашения возможны только в случае отказа Франции от своих обязательств перед Венецией, Нидерландами, Данией и Швецией. Брюлар ответил, что для заключения такого договора он должен получить дополнительные полномочия.

Ришелье почувствовал себя нездоровым, а Людовик и вовсе заболел всерьез. Брюлар и (по настоянию императора) отец Жозеф 13 октября подписали договор, по которому испанцы должны были оставить Казале, а имперские войска — Мантую, до тех пор пока император не примет решения о наследовании. Владения мантуанских герцогов закреплялись за герцогом Неверским, но он не должен был строить укрепления в Казале, а французы оставляли за собой в Италии только Пиньероль и Сузу. Франция не должна была оказывать поддержки врагам императора. Хотя Брюлар, отец Жозеф, а во Франции Ришелье и Бугийе были довольны первым отчетом об этом договоре, который они получили 20 октября, два дня спустя Ришелье пришел в ярость, прочитав его полный текст в Роане, а в особенности то место, где говорилось об обязательстве Франции сохранять нейтралитет в отношении Германии. Этот договор не может быть ратифицирован, резко заявил король Брюлару 22 октября. Оказалось, что необходимости в этом и не было. Мазарини договорился о приемлемом соглашении в Италии. Испанцы уйдут из Казале и Монферрата, если французы покинут цитадель и вернут Савойе оккупированные ими территории.

Не нуждаясь в помощи отца Жозефа, немецкие князья отправили в отставку Валленштейна и не дали своего письменного согласия на предложенный императором порядок наследования. Пререкания между заинтересованными сторонами по поводу того, является или нет Регенсбургский договор обязательным к исполнению и нуждается ли он в ратификации, продолжались, все больше напоминая чудовищную настольную игру, терявшую всякую связь с реальной политикой. Истинных победителей не было. Достойно сожаления то, что герцог Неверский, когда-то построивший и снарядивший пять величественных галеонов для «крестового похода», нашел свое новое герцогство разоренным грабежами и эпидемией, которые оставили в живых лишь двадцать пять процентов его населения. Болезнь унесла двух его сыновей, а сам он вынужден был брать в долг мебель для своего дворца. Денежное обращение в Мантуе было разрушено, а живописец Гвидо Рени отказался выполнять для него заказы, поскольку предложенная плата была ничтожна.

Людовик XIII уехал из Сен-Жана в Лион 25 июля 1630 г., сумев не заразиться чумой и выжить после суровых процедур своего медика, который был поклонником кровопусканий и слабительного. Без Ришелье он чувствовал себя растерянным. Он возобновил финансирование голландцев, которые воевали с Габсбургами, но был весьма осторожен, когда Густав Адольф попросил о полноценном союзе со Швецией. Ришелье разрывался между необходимостью руководить операциями в Италии и желанием не дать королю подпасть под влияние царившей в Лионе атмосферы, враждебной по отношению к стратегическим планам кардинала. 13 августа врач короля написал Ришелье, что его подопечный чувствует себя хорошо, и 22 августа Ришелье прибыл в Лион.

22 сентября у короля поднялась температура во время заседания совета, и Ришелье переправил его через Сону в резиденцию архиепископа, где Людовик был уложен в постель. Жар усиливался, и ежедневные кровопускания ничего не могли с этим поделать. Королева-мать не отходила от постели больного, и доктора начали опасаться за его жизнь. Людовик попросил своего духовника сказать, не умирает ли он, и отец Сюффрен дал ему понять, что некоторые основания для беспокойства есть. Король исповедался и попросил о последнем причастии и соборовании. Кардинал, архиепископ Лионский, причастил его.

29-го Людовику стало хуже, у него начались сильные боли. Он был миропомазан и приготовился к смерти, помирившись с матерью и попросив передать своим подданным, что просит у них прощения. В 10 часов пополудни прорвался, как мы теперь знаем, кишечный нарыв и начались сильное кровотечение с гноем и дизентерия. Доктора не думали, что он доживет до следующего дня. Он позвал Анну Австрийскую и обнял ее, затем что-то шепотом сказал Ришелье. К этому времени кровотечение стало ослабевать, а боль — уменьшаться. Выздоровление прошло быстро и гладко. Все это время Ришелье утопал в слезах, его письма к Шомберу и д’Эффиа свидетельствуют о силе его эмоций. Его, естественно, обвиняли в том, что он подверг опасности жизнь короля, настояв на экспедиции в Савойю. Все гадали, каким будет состав совета после смерти короля и восшествия на престол Гастона. Может ли Анна Австрийская выйти за него замуж? Будет ли Ришелье отправлен в ссылку, заточен или же казнен? Документальные свидетельства подтверждают, что все эти варианты обсуждались. Есть даже некоторая вероятность того, что Ришелье готовил побег: как говорили, в Авиньон.

Во время выздоровления короля мать пыталась говорить с ним о Ришелье, и, похоже, именно ее действия стали причиной того, что король снова на неделю впал в лихорадку. Когда она вернулась к попыткам оказать на него давление, он ответил ей так же, как в августе: Ришелье — лучший слуга Франции, которого она когда-либо знала. Людовик отложил все споры до возвращения в Париж. Он выехал вместе с Ришелье 19 октября и получил в Роане текст Регенсбургского договора. Людовик решил продолжить путешествие, оставив Ришелье дожидаться королевы-матери, Марийака и Бутийе, чтобы провести заседание совета. Марийак хотел ратифицировать договор, но большинство было против него. Ришелье регулярно получал письма от королевского медика, а затем и от самого короля, который выздоровел настолько, что смог проскакать галопом от Версаля до Парижа.

Ришелье сопровождал Марию Медичи в ее путешествии на корабле, и они неплохо ладили друг с другом. Королева-мать предложила Ришелье сесть в ее карету. Военный мемуарист Фонтене-Марей справедливо считает, что она притворялась — из ее переписки нам известно, что она требовала отстранения Ришелье от дел. 5 ноября Ришелье прибыл в Фонтенбло. Мария Медичи вернулась в Париж, чтобы готовить вместе с Марийаком отставку Ришелье, а сам он направился в Сен-Жермен, в то время как король находился в Версале, где охотился и откуда посылал кардиналу предупреждения о том, что его мать не изменила своего отношения к нему. В Лувре шел ремонт. Мария Медичи отправилась к себе домой, в Люксембургский дворец.

9 ноября Ришелье хотел побеседовать с королем, но его попросили подождать. Король сам приехал в Париж, остановившись неподалеку от матери, на улице Турнон, и Ришелье, терзаемый тревогой, отправился в Малый Люксембургский дворец. Лично представ перед Марией Медичи, он снова получил холодный прием. В воскресенье 10 ноября король навестил свою мать, которая приказала запереть все двери.[162] Затем она потребовала отставки Ришелье, сказав, что король должен выбирать между нею и кардиналом. Когда их беседа с королем с глазу на глаз достигла высшего накала, без стука в комнату вошел Ришелье.

Ришелье, конечно же, предупредили, что король остался наедине со своей матерью, и он немедленно понял, что Мария Медичи, должно быть, требует его отставки. Она лично уволила всех тех из своего окружения, кто был назначен или рекомендован Ришелье, в том числе и его племянницу мадам де Комбале, которая в слезах попалась ему навстречу. Он хорошо знал план этого здания еще с тех пор, когда находился на службе у Марии Медичи. В трех свидетельствах современников говорится, что Ришелье почти не сомневался в том, что дверь за лестницей, ведущей из часовни наверх, должна быть открыта.[163]

Мадам де Мотвиль дает великолепный отчет о ярости Марии Медичи и шквале оскорблений и диких обвинений, которыми она разразилась. Ришелье, переполняемый эмоциями, упал на колени и зарыдал. Он дошел до того, что предложил публично извиниться за преступления, которых он не совершал, и вновь подтвердил свою благодарность за все, что королева-мать сделала для него. Не желая униматься, она спросила у короля, предпочтет ли он своей матери слугу. Ни на кого из мемуаристов нельзя положиться полностью, но три из них — Бриенн, Фонтене-Марей и Витторио Сири, почерпнувший свои сведения у Сен-Симона, — сообщают нам, что Ришелье сразу же попросил отставки.

Королю, наконец, удалось унять эмоции своей матери, и он велел Ришелье встать и уйти. Затем он сам удалился и, сделав вид, что не заметил Ришелье во дворе, уехал в своей карете. Марийак с целой группой придворных устремился в Люксембургский дворец, где королева-мать сообщила им о своем ультиматуме. Либо уходит Ришелье, либо она. Это был день поздравлений и вздохов облегчения. Победа Марии Медичи казалась несомненной.

Ришелье тоже так считал и готовился уехать в Гавр, губернатором которого он был, объявив о своем решении мадам де Комбале и Бутийе. Этим же вечером он намеревался отправиться в Понтуаз. По рассказу Таллемана, сведения которого подтверждают Бриенн, Монгла и Фонтене-Марей, прибыл Ла Валетт и предложил ему более разумное решение. Ришелье следует поехать в Версаль, где он сможет по меньшей мере оправдать себя, а в случае, если король проявит к нему благосклонность, как предполагал Ла Валетт, то и поспособствовать дальнейшему укреплению подобного чувства. Приходили и другие лица, выражавшие согласие с мнением Ла Валетта, и тут доставили послание от короля, который хотел видеть Ришелье.

Король, покинув Люксембургский дворец, вернулся на улицу Турнон, где бросился на постель, уязвленный, по словам мадам де Мотвиль, в основном тем, что мать в его присутствии не смогла соблюсти протокола. Затем он приготовился отправиться в Версаль, который тогда еще был простым охотничьим замком, и послал Сен-Симона в Малый Люксембургский дворец, чтобы тот передал Ришелье повеление явиться туда. Сен-Симон отдал записку Ла Валетту, который вручил ее адресату и отправился вместе с ним на улицу Турнон к королю, который к этому моменту уже немного успокоился. В Версале король и Сен-Симон с двумя камергерами уже ждали Ришелье и Ла Валетта. Ришелье упал на колени, поблагодарил короля, который с любовью помог ему подняться и сказал, как признателен он за все, что Ришелье сделал для его матери, и как решительно настроен сейчас защитить Ришелье от клики врагов, которая воспользовалась благосклонностью Марии Медичи.

Ришелье снова опустился на колени и расплакался, когда король сказал о своем намерении и впредь пользоваться его услугами. Людовик снова поднял его на ноги, попросил его остаться на ночь и отпустил всех остальных. Ришелье позже поведал двум своим соратникам, Сирмону и Гурону, о своем ответе королю: несмотря на безмерную благодарность, он предпочел бы уйти в отставку, чтобы не стать причиной ухудшения отношений между Людовиком и его матерью. Король отверг это предложение отчасти потому, что советы Ришелье более ценны для Франции, чем советы его матери, а отчасти (как ему нравилось думать) потому, что зло идет не от Марии Медичи, а от окружающей ее клики, с которой он намерен разделаться. На следующий день Ришелье письменно, в весьма эмоциональной форме, подтвердил свою преданность королю и согласился с его повелением остаться на своем посту.

Далее, как казалось, король действовал по собственной инициативе, пригласив к себе министров и государственных секретарей. Марийак решил, что его вызвали для того, чтобы он занял место Ришелье, но Людовик объявил членам совета, что Марийак — корень всех зол и что он будет избавлен от наказания ввиду возраста и заслуг, но будет снят со своего поста и отправлен в изгнание. Вместе с Сен-Симоном, Ла Валеттом, Бюльоном и Бутийе король решил передать заботу о печатях Шарлю де л’Обепину, маркизу де Шатонеф, а председателем парижского парламента назначить Никола Леже. Оба были друзьями Ришелье. Мишель де Марийак, поняв, наконец, что случилось, написал прошение об отставке из находившегося поблизости Глатиньи, где ему велено было ждать, и присутствовал на мессе, когда от него потребовали вернуть печати. По окончании мессы ему сообщили, что он будет препровожден в место ссылки, выбранное королем, но не сказали, куда именно. Ему велели занять 1600 ливров у своих родственников на эту поездку, но не позволили ни писать кому-либо с дороги, ни брать с собой какие-нибудь вещи. Местом назначения оказался Шатоден, где он и умер 7 августа 1632 г. После его отъезда королеве-матери сообщили о случившемся, и она пришла в ужас. Гийом Ботрю, сатирик и дипломат, ввел в обращение термин «день одураченных», чтобы передать всеобщую обескураженность внезапным поворотом событий, который они приобрели по воле короля.

Тем временем Луи де Марийак, сводный брат хранителя печати, имел под командованием армию, которую мог направить на поддержку Марии Медичи, Гастона и других действующих или потенциальных противников и врагов. Его необходимо было арестовать в Италии, желательно прежде чем он узнает о том, что случилось в Париже. Курьеру удалось добраться до лагеря, где находились три маршала — Шомбер, Ла Форс и Луи де Марийак, — в полдень 21 ноября, прежде чем им стало известно о событиях 10 ноября. Когда три маршала обедали, Шомбер прочел депешу и вызвал стражу, чтобы арестовать Марийака. Дальнейшие распоряжения поступили через две недели: Марийака следовало перевезти в Сен-Мену, находившийся на полпути между Верденом и Реймсом. Арест Марийака был нацелен в основном на то, чтобы помешать маршалу обратить свои войска против короля, но чтобы придать делу видимость справедливости, Людовик затеял разбирательство, в ходе которого выяснилось, что Марийак виновен всего лишь в растрате денег при строительстве цитадели в Вердене много лет назад.

Для суда над ним была назначена специальная комиссия в составе тринадцати советников Дижонского парламента. Суд состоялся в Вердене в июле 1631 г. Марийак изо всех сил затягивал свою защиту, и король перевел разбирательство в любимое убежище Ришелье — Рюэль неподалеку от Сен-Жермена — и назначил председателем комиссии Шатонефа. Были назначены дополнительные судьи, и их число достигло двадцати трех. В субботу, 8 мая 1632 г., они, тринадцатью голосами против десяти, приговорили Марийака к смерти. Разумеется, все это и сейчас вызывает различные толкования, поскольку Ришелье подчеркнуто отстранялся от происходящего, делая вид, что не имеет ничего общего ни с этим арестом, ни с разбирательством, и не осталось никаких письменных свидетельств, связывающих его с этим судом, хотя он и проходил в его собственном замке.

Ряд перехваченных писем из Лотарингии и Брюсселя склонил Ришелье к написанию в марте 1632 г. докладной записки королю, в которой он указывает на опасность, которую представляют для Франции враги как за пределами страны, так и внутри нее. Среди прочего он обращает внимание на необходимость скорейшего завершения дела Марийака.[164] Множество мелких, но в совокупности действенных судебных уловок, к которым прибегал Ришелье, чтобы добиться обвинительного приговора, свидетельствует о том, какую огромную необходимость он видел в нем, хотя и ухитрился оставить впечатление, что не хотел применения смертной казни. Марийак был казнен днем 10 мая в Отель-де-ла-Виль; ему объявили приговор только утром, когда он прибыл на место казни.[165]

7

ЗАЩИТА ЗАВОЕВАНИЙ

После событий 10 ноября 1630 г. Ришелье, судя по различным отчетам послов, пребывал вовсе не в воодушевленном, а напротив того — сильно подавленном состоянии, главным образом по причине разрыва с королевой-матерью. Бюльон, посланный королем для прощупывания почвы, сообщил Марии Медичи, что кардинал даже не похож на себя — настолько он опечален. У нас есть описание этого визита Бюльона, содержащееся в адресованном Ришелье письме от 18 ноября. 19 ноября, когда король встретился со своей матерью, она была твердо намерена отомстить и даже не собиралась терпеть Ришелье в своем присутствии. На протокольной встрече с делегацией парламента король вскользь обронил, что решительно настроен, несмотря на должное уважение к матери, оградить Ришелье от ее враждебности. Его слова дошли до Марии Медичи и вызвали новый всплеск негодования в адрес Ришелье, который мобилизовал целую группу могущественных посредников, для того чтобы те уверили королеву-мать, что не он внушил Людовику мысль сделать это заявление, мало того, он даже не знал о том, что король собирается так поступить.

Ришелье не оставлял попыток смягчить гнев королевы-матери и предотвратить разрыв между Марией Медичи и Людовиком, грозящий, как казалось, разрушением самого политического единства Франции, в особенности если Гастон Орлеанский решился бы поднять восстание.[166] В основном благодаря Ришелье и за его счет Франция стала единым государством. Он написал полудюжине своих родственников, которых в свое время устроил в штат королевы-матери и которых она впоследствии уволила, письма с просьбами подчиняться ее желаниям и хранить молчание. Нунций Баньи, недавно возведенный в сан кардинала и собиравшийся вскоре вернуться в Рим, пытался быть посредником между ними и преуспел, предложив королеве-матери встретиться с Ришелье на заседании Королевского совета. Она приняла Ришелье холодно, затем пригласила его прийти к ней 15 декабря. На этой встрече она разразилась слезами, уверяя, что никогда не хотела рассорить Ришелье с королем.

Из ставших известными к настоящему времени записей Гастона явственно и с неизбежностью следует, что это видимое примирение не могло продлиться долго. Гастону — более чем когда-либо любимому сыну Марии Медичи — в 1630 г. было только двадцать два года, и он понимал, что его шансы унаследовать трон с каждым днем возрастают. И действительно, тогда казалось более чем вероятным, что он унаследует трон старшего брата. В его власти было жениться, если он того пожелает, и начать гражданскую войну, если захочет, хотя он мог бы рассчитывать на большую поддержку со стороны старой аристократии, нежели та, которой он располагал. Что бы он ни сделал, благодаря статусу наследника Людовика он все равно остался бы безнаказанным.

В течение нескольких дней Гастон пребывал в нерешительности. Поздравлявший свою мать, когда в ее паруса дул попутный ветер, неблагоприятный для Ришелье, теперь он навестил с поздравлениями кардинала. Когда милости, которых он просил для людей из своего ближайшего окружения, — герцогства для его приятеля Антуана де Пюилорена и кардинальской шапки для его фаворита Леконье — были, как и следовало ожидать, заменены менее щедрыми пожалованиями,[167] Гастон посетил 30 января 1631 г. Ришелье, взял назад свое предложение дружбы и, покинув двор, отправился в Орлеан, а затем, через несколько месяцев, — в Безансон, находившийся тогда под управлением испанцев. Ришелье поднял тревогу и сообщил обо всем королю, который приехал из Версаля, чтобы приободрить кардинала и снова заверить в своей решимости защищать его.

Честолюбивый, несдержанный и не обремененный свойственными его брату религиозной щепетильностью и сознанием возложенной на него священной миссии, Гастон находился в выгодной ситуации, и Ришелье хорошо понимал это. Положение же Ришелье, напротив, было все еще слишком шатким. Он постоянно находился под угрозой физического уничтожения, под гнетом изнурительного сознания ответственности (даже без уверенности в том, что его власть даст ему реальный контроль) и зависимости от непредсказуемых настроений короля. В свете тех огромных усилий, которые Ришелье прилагал к сохранению мира между королем и его матерью, трудно винить его в том, что сейчас кажется просчетом, но все-таки его реакция — что для него нехарактерно — оказалась чрезмерной.

Его действия были направлены на утверждение безграничного королевского авторитета. Бассомпьер был заточен в Бастилию в феврале 1631 г. на основании подозрений, вызванных его возобновившимися отношениями с Луи де Марийаком, о которых стало известно из перехваченного письма. Его освободили только после смерти Ришелье. Оппозицию побуждали перейти от усугубляющегося раскола к открытому мятежу, и король, руководимый Ришелье, рисковал поставить себя в уязвимое положение, отказавшись от влиятельной поддержки внутри страны и за ее пределами.

Ришелье, как всегда боявшийся показаться неискренним в отношениях с королем, написал осторожную и взвешенную докладную записку, очень пространную и свободную от всякой недоброжелательности, но решительно приводящую к выводу о том, что Мария Медичи должна быть отстранена от любых постов, на которых она способна причинить вред. Король, теперь абсолютно полагавшийся на дружбу Ришелье, равно как и на его советы, был не против того, чтобы попросить ее уехать из Парижа в Мулен, губернаторство в котором она могла получить. Он решил сам доставить ее в Компьен, подальше от политически разлагающего влияния. Он прибыл туда 12 февраля и обратился с мольбой к своей матери, которая осталась непреклонной в своем отказе появиться на заседании Королевского совета. Король уехал и вернулся в Париж 23 февраля. Маршал д’Эстре, бывший маркиз де Кевр, должен был охранять ее. Лекарь королевы-матери и ее поверенный, Вотье, также связанный с Марийаками, был отправлен в Бастилию. Три герцогини, близкие к королеве-матери, и принцесса де Конти, которой через несколько дней суждено было умереть, были сосланы.

Мария Медичи согласилась отправиться в Мулен, как распорядился король, но попросила, чтобы ей позволили пожить в Невере, пока город Мулен не будет очищен от свирепствовавшей там инфекции, а замок — отремонтирован. Разрешение было дано, но она осталась в Компьене. Когда 20 марта Людовик написал ей о том, что Мулен уже готов к ее приему, она нашла массу отговорок, для того чтобы отложить переезд туда, по-видимому опасаясь, что ее могут отправить обратно во Флоренцию. К маю Людовик уже успел предложить своей матери на выбор Анжер или Блуа, а до Ришелье стали доходить слухи о том, что Мария Медичи готовит побег.

Охрану ослабили, чтобы у королевы-матери не сложилось впечатления, что она узница. И вечером 18 июля Мария Медичи все-таки покинула Компьен, где получившие щедрую взятку охранники закрыли глаза на скопление пустых повозок и неубедительные объяснения по поводу столь позднего прибытия и отъезда карет. Звучали неправдоподобные утверждения о том, что одна карета отправилась за охотничьей добычей, что в другой была сбежавшая камеристка, а в третьей — багаж этой камеристки. Маскировка была в высшей степени небрежной.

Исчезновение матери спровоцировало Людовика на целую серию демонстративных подтверждений его верности Ришелье, апогеем которых стало возведение в августе фамильных владений кардинала в статус герцогства-пэрства, что превращало самого Ришелье в герцога и пэра. Совершая свой побег, королева-мать намеревалась остаться на территории Франции, в приграничном городе Ла-Капель, временное управление которым было возложено на сына маркиза де Варда, барона дю Бека. Он был другом Гастона и пообещал открыть перед ней ворота. Ришелье узнал про этот план и вернул де Варда к его постоянным обязанностям как раз вовремя, чтобы успеть сорвать попытку королевы-матери войти в Ла-Капель.

Мария Медичи, опасаясь возможного преследования, была вынуждена двигаться дальше и пересечь границу. Она прибыла в Авен, ближайший город на испанской земле, вечером 20 июля, а впоследствии отправилась в испанские Нидерланды — сначала в Моне, а затем в Брюссель. Она писала Людовику гневные письма, обвиняя Ришелье во всех мыслимых грехах, и даже привлекла Ришелье к суду перед Парижским парламентом, в основном за узурпацию власти, которая принадлежит королю, его матери и принцам крови. Король вынужден был выступить перед судом 12 августа и опровергнуть утверждения своей матери. Побег Марии Медичи, кроме прочего, лишил Луи де Марийака последней надежды избежать плахи: его помилование было частью сделки между королевой-матерью и королем. С этого момента жизнь Марии Медичи превратилась в печальную повесть об утраченных иллюзиях, бесславном угасании и нищете. Нигде ей не были готовы предоставить приют надолго — ни в Нидерландах, ни в Англии, ни в Голландии, ни в Германии. Людовик XIII урезал расходы на ее содержание и так и не позволил ей вернуться во Францию, даже когда она оказалась в стесненных финансовых обстоятельствах в Кельне; такое решение было одобрено Королевским советом в 1639 г.

Гастон тем временем распорядился строить укрепления в Орлеане, в поход на который Людовик выступил 11 марта. 26 марта в Дижоне король обвинил сторонников своего брата в оскорблении королевского величества, а 3 апреля он получил письмо от Гастона, все еще находившегося в Безансоне. Гастон также затеял судебное разбирательство против Ришелье, прекращенное распоряжением совета от 12 мая, а 31 мая он написал самое страстное из своих писем, обличающее деспотическую тиранию, которой подвергается король со стороны Ришелье. По приближении короля со своей армией Гастон сбежал — сначала в испанский Франш-Конте, а затем в Лотарингию.

Кстати, одним из следствий побега королевы-матери стало сближение парламента и короля, который на проведенном в мае заседании (lit de justice) изгнал нескольких его членов, которым, однако, после вмешательства Ришелье позволено было вернуться. Как и предвидел Ришелье, королю нужен был парламент, для того чтобы зарегистрировать декларацию, направленную против Гастона, а теперь заодно и королевы-матери, и тем самым получить возможность обвинить их сторонников в оскорблении величества и лишить Марию Медичи ее постов и доходов. Король согласился на возобновление отмененной полетты для членов парламента, снова сделав их должности наследуемыми и разрешенными к продаже. Он также воспользовался возможностью и выразил свое мнение по поводу тех членов парламента, которые «злонамеренно увеличивают мучения и нужду моего бедного народа, который значит для меня больше, чем что-либо другое».[168]

Как только королева-мать пересекла границу и оказалась на испанской земле, она перестала представлять реальную угрозу для короля, которому, с другой стороны, любой ценой необходимо было нейтрализовать Гастона, находившегося в Лотарингии. Правивший там герцог Карл IV оказывал поддержку императору. Из двух его сестер одна — Генриетта — взяла себе в любовники приятеля Гастона, Пюилорена, в то время как другая, Маргарита, влюбилась в легко увлекающегося Гастона, который хотел жениться на ней. Ришелье, естественно, был в курсе этих интриг, слухи о которых переполняли столицу Лотарингии — Нанси. Он также понимал, что Франция должна сохранить Лотарингию для себя, с одной стороны, чтобы не позволить императору использовать ее в качестве пути в Шампань, а с другой — потому что Ришелье предвидел, что у Франции может возникнуть необходимость в предоставляемом Лотарингией легком доступе в Эльзас.

Армия под командованием Людовика XIII и Ришелье в декабре 1631 г. заставила ретироваться имперский гарнизон, располагавшийся в лотарингском Мойенвике, и по договору, заключенному в Вике 6 января 1632 г., герцогу Лотарингскому пришлось на три года предоставить Франции свободу прохода через территорию Лотарингии и крепость Марсал. Когда подписывался этот договор; никто и не догадывался, что Гастон за три дня успел тайно обвенчаться с Маргаритой, прежде чем отправиться к своей матери в Брюссель. Там он сговорился с ней о том, что поведет на Францию армию, предоставленную испанцами и герцогом Лотарингским. Подробности этого заговора, а возможно, и слухи об этой женитьбе неизбежно должны были дойти до Ришелье через сеть его осведомителей. Мятежники надеялись заручиться поддержкой Анри II де Монморанси, губернатора Лангедока, чья сестра была замужем за Конде. Одна из ее служанок, как легко можно догадаться, также была информатором Ришелье. Монморанси был маршалом Франции, хотя, к его большому возмущению, ему не был пожалован титул коннетабля, который носил его отец.

В 1631 г. народные восстания, одной из причин которых были последствия неурожая, вспыхивали в Париже, Пуатье, Марселе, Орлеане и Эксе. Враждебность Лангедока объяснялась также административными реформами, которые пытался проводить Ришелье.[169] В 1630 г. Монморанси предлагал Ришелье убежище, когда казалось, что тот находился в опасности во время болезни короля в Лионе. Он не возражал против введения должности королевских сборщиков налогов — еще до того, как была достигнута компромиссная договоренность, в соответствии с которой их деятельность регламентировалась разрешительными грамотами, выданными собранием провинциальных штатов в Пезена 12 декабря 1631 г. Но его жена была племянницей Марии Медичи, и она подталкивала мужа, который и сам был другом Гастона, к участию в подготовке мятежа, задуманного Гастоном. Ришелье упрекнул Монморанси за его отношение к потенциальному изменничеству Лангедока и был удовлетворен, получив в ответ новые заверения в преданности. В конечном итоге к участию в мятеже тридцатисемилетнего Монморанси подвигла судьба Марийаков. Все также считали, что он был любовником Анны Австрийской. По преимуществу же решение Монморанси было реакцией на отношение Ришелье к грандам. Говорили, что он даже готов был предложить свои услуги протестанту Густаву Адольфу, если заговор провалится. Он был бесстрашным военачальником, самым могущественным представителем старой феодальной аристократии и последним в своем роду. С его стороны это было не проявление местнической обиды, а борьба на одной стороне с теми, кому ненавистно было прежде всего то, что король предпочел Ришелье людям, считавшим себя вправе — по своему происхождению или благодаря родству — принимать участие в управлении страной.

Монморанси просил Гастона подождать его сигнала, прежде чем отправлять войска на Лангедок, но Гастон своевольно выступил через неделю после казни Марийака, собрав в Трире кавалерийский отряд приблизительно из 2500 человек. Лояльные французские силы немедленно двинулись на Нанси и 8 июля заставили герцога Карла лично попросить прощения у Людовика XIII. В середине июня Гастон двинул на Дижон армию наемников, призывая королевство подняться и освободить Людовика XIII от «тирании» Ришелье — «возмутителя общественного спокойствия, врага короля, разрушителя государства… тирана и угнетателя». Это был серьезный просчет. Горожане и парламент Дижона, как и большинства других городов, остались верными королю и воспротивились вторжению войск Гастона. Самому Гастону удалось собрать под свои знамена некоторое количество нетитулованных дворян в Оверни, но единственной его реальной надеждой теперь был Лангедок, в который он вступил 22 июля. 30 июля в Люнеле он встретился с армией Монморанси.

На заседании Лангедокских штатов, собравшихся 22 июля, Монморанси преднамеренно устроил провокацию: он от имени короля предложил депутатам одобрить назначение не уполномоченных, с чем те были согласны, а королевских «выборных» (élus). Ришелье, два года назад безуспешно пытавшийся ввести институт «выборных», снова хотел это сделать, а Монморанси хорошо знал, что депутаты были настроены решительно против этого. Когда «выборные» в конечном итоге определили размеры налогов, депутаты запротестовали, в то же самое время призвав герцога присоединиться вместе с ними к заявлению о верности королю и «освобождении провинции», скрывая за верноподданнической формулировкой декларацию о независимости.

Монморанси преднамеренно еще больше накалил обстановку, устроив арест депутатов вместе с архиепископом Нарбонны — сторонником Ришелье, который председательствовал на заседании штатов. В Тулузе парламент просто отверг эту декларацию и остался верным королю. Епископы Альби, Лодеве, Юзеса и Сен-Пона предложили открыть войскам Гастона города, в которых находились их кафедры. К лету 1632 г. Ришелье перестал доверять Монморанси и подготовил план его взятия под стражу в Монпелье, но произошла утечка информации, и Монморанси удалось избежать ареста.

Сам мятеж вскоре угас. Король, воспользовавшись процедурой lit de justice, приказал Парижскому парламенту зарегистрировать эдикт, приравнивавший к измене любое содействие Гастону, в то время как самому ему было предложено восстановить доходы и привилегии, если он покорится и распустит свою армию. Монморанси был объявлен изменником, а его огромное имущество конфисковано. В середине августа король повел армию на юг, и 1 сентября, еще не достигнув Лиона, услышал о победе более дисциплинированных и лучше обученных отрядов под командованием Шомбера при Кастельнодари, где тот, имея почти вполовину меньше людей, чем насчитывали мятежные армии, сумел успешно организовать противодействие им. Присоединившийся к рядам повстанцев сводный брат короля, граф де Море, сын Генриха IV и Жаклин де Бюэй, был убит, а тяжело раненный Монморанси, тщетно пытавшийся спасти его, был взят в плен. Говорят, у него были двадцать четыре раны от семнадцати ударов, а зубы выбиты пулей, но он прорвался через шесть рядов войск Шомбера и убил человека в седьмом ряду.[170] Мятежные офицеры были без промедления повешены.

Гастон, окруженный в Безье, пытался вести переговоры, одновременно надеясь на помощь испанских войск, дорогу которым преградил Шомбер. Людовик XIII и Ришелье перенесли переговоры в Монпелье. Гастон немедленно укрылся в крепости близ Каркассона, но, как и ожидалось, 11 октября был вынужден подчиниться, подписав в Безье «соглашение о мире» в обмен на прощение, которое распространялось только на самого Гастона и сопровождавшую его свиту, но не на Монморанси и не на сторонников Гастона в Брюсселе. Гастон торговался в надежде спасти Монморанси, но был вынужден оставить его на произвол судьбы. Один из соратников Конде обедал с Ришелье и сообщил из Монпелье 30 сентября, что Ришелье не оставляет ни малейшей надежды на помилование.[171] Гастона вынудили сделать заявление, что он разрывает свой союз с Лотарингией, Испанией, другими иноземными принцами и своей матерью. Он пообещал наладить отношения с Ришелье. Единственным удовольствием, которое он в итоге получил, была возможность заявить своему брату, что сестра герцога Лотарингского уже стала его женой.

Король усмирил Лангедок, упразднив институт «выборных», который Монморанси использовал для того, чтобы спровоцировать антироялистские настроения, и, когда Монморанси поправился, приказал доставить его в Тулузу, где парламенту, наделенному по прямому распоряжению короля особыми полномочиями, было приказано начать против него судебное разбирательство. Монморанси, будучи пэром, имел право предстать перед верховным судом Парижского парламента. Вообще-то Тулуза, столица его провинции, могла быть к нему более милосердной, чем Париж. Шатонеф — хранитель печатей, сменивший на этом посту Мишеля де Марийака и судивший Луи де Марийака, — должен был лично председательствовать и на этом суде.

Смертная казнь за измену была неизбежна, но за помилование Монморанси подали свой голос влиятельнейшие персоны. Среди прочих за него хлопотала Анна Австрийская, чей миниатюрный портрет был вставлен в браслет с бриллиантами, который был на Монморанси, когда его ранили, о чем Ришелье не преминул сообщить королю. Ходатайствовали за Монморанси и его жена, происходившая из рода Орсини, племянница Марии Медичи; его сестра, бывшая замужем за Конде; герцог Ангулемский — незаконнорожденный сын Карла IX и один из командующих королевской армией под Ла-Рошелью; Гастон, который поначалу пытался сделать помилование Монморанси условием своего подчинения; Мария Медичи, герцог Савойский и сам папа.

И Мария Медичи, и Гастон посылали угрожающие письма палачам Марийака, пытаясь запугать тех, кто собирался осуществить казнь Монморанси, которая все же состоялась во дворе тулузского Отель-де-Билль 30 октября 1632 г. Была использована примитивная модель гильотины. В качестве последней привилегии Людовик дал согласие на то, чтобы палач не прикасался к нему и не связывал его, и по просьбе Монморанси казнь была перенесена с пяти часов на три — час смерти Иисуса. Он благоговейно подготовился к смерти и накануне вечера казни мирно проспал шесть часов. Среди вещей, которые ему позволили включить в завещание, была картина, оставленная им Ришелье, — «Смерть Святого Себастьяна», ныне находящаяся в Лувре.[172] В 1643 г. на своем смертном одре Людовик XIII говорил, что отказ в помиловании Монморанси был поступком, о котором он больше всего сожалеет. Ришелье, казалось, был склонен проявить снисхождение, но его «Мемуары», а также другие источники ясно свидетельствуют о том, что Монморанси, как и Марийак, по инициативе Ришелье обречены были стать всеобщим примером того, что интересы государства, знаменитый raison d’etat превыше интересов индивидуума. Высшие офицеры, участвовавшие в успешной кампании против Гастона и Монморанси, получили повышение, а Шомбер был назначен губернатором Лангедока. После казни двор совершил триумфальное путешествие по Южной Франции, в ходе которого стало известно, что в ноябре Гастон снова совершил побег. Он стремился присоединиться к своей матери в Брюсселе, поскольку решил, что казнь Монморанси снимает обязательства, которые налагало на него соглашение, заключенное в Безье. Его резкое письмо королю от 12 ноября было немедленно напечатано и стало достоянием общественности.

Присутствие на территории, контролируемой испанцами, наследника французского престола было серьезным ударом по Франции. Его недавний мятеж опирался на испанские войска, выполнявшие приказы Оливареса. Хотя и не испытывавшая особой приязни к Гастону, пожилая правительница Испанских Нидерландов, инфанта Изабелла, дочь Филиппа II Испанского и внучка Генриха II Французского, была вынуждена оказать ему поддержку, и он фактически жил за ее счет в апартаментах ее недавно умершего мужа. Оливарес предоставил ей большую сумму, для того чтобы собрать в Эльзасе войско для восстания Гастона. Война между Испанией и Францией казалась весьма вероятной еще накануне мятежа Гастона, а его новое появление в Брюсселе не только оказало воздействие на внешнюю политику Ришелье, но также указало на необходимость ужесточения административного контроля внутри самой Франции. Гастон все еще способен был расколоть страну.

После казни Монморанси в ноябре 1632 г. Ришелье, находившийся в Бордо, серьезно заболел. Одной из причин его недомогания, несомненно, стало нервное истощение, связанное с последними событиями. В период между приступами лихорадки 1621 и 1628 гг. его здоровье стабилизировалось, но они повторились снова в 1629 и 1630 гг., когда задержали его в Сен-Жан-де-Морьен,[173] а теперь ревматические боли приняли хронический характер, и он страдал от представляющей угрозу для жизни задержки мочеиспускания, по-видимому бывшей следствием анального абсцесса, настолько болезненного, что он не мог спать в течение шести суток и вынужден был задержаться в Сожоне близ Санте. Передвигаться Ришелье мог только на носилках. Снова путешествовать после болезни 1632 г. он смог только в январе 1633 г., когда вернулся в Париж через Бруаж и Ла-Рошель: в каждом из этих городов он должен был теперь иметь личного управляющего для сбора и реинвестирования доходов, получаемых от его морских привилегий. В Кадиллаке Ришелье остановился у теперь уже престарелого д’Эпернона; он пробыл там достаточно короткое время, чтобы не рисковать, принимая пищу. Он уехал оттуда очень рано, съев только миску супа, «который не происходил из кухни д’Эпернона». Д’Эпернон среди прочих навещал Ришелье на одре болезни в Бордо, и Ришелье боялся, что он или еще кто-либо из окружения королевы-матери захватят его в плен и похитят. Шатонеф, теперь любовник мадам де Шеврез, вновь ставшей камеристкой королевы, не скрывал своей надежды, которой поделился с ней и Анной Австрийской, на то, что Ришелье не поправится. Говорят, он танцевал от радости в комнате, соседней с той, где лежал с обострением болезни Ришелье, принимал предназначавшиеся кардиналу почести в городах, расположенных на дороге между Бордо и Парижем, и в целом вел себя так, словно он уже стал преемником первого министра, о котором в шифрованных письмах к мадам де Шеврез отзывался с презрением. Когда король услышал об этом, он выразил в своем письме к Ришелье от 4 февраля 1633 г. глубокое возмущение. Кардиналу было известно и о плохо скрываемой враждебности по отношению к нему, и о реальной опасности для его жизни, которую она за собой влекла.

Шатонеф попал под подозрение, и отец Жозеф в течение месяца работал над тем, чтобы настроить против него короля. Его труды увенчались успехом. Король приехал из Парижа навестить Ришелье и сказал ему, что решил отправить Шатонефа в отставку, предоставив Ришелье возможность высказать свое мнение по поводу разумности этого шага. Ришелье удалось перехватить переписку Шатонефа и мадам де Шеврез и, как он и предполагал, найти неприязненные упоминания о своей персоне в письмах мадам де Шеврез, равно как и в сочувственных письмах английской королевы Генриетты Марии, сестры Людовика XIII. Шатонеф был арестован 25 февраля 1633 г. Он оставался в Бастилии до самой смерти Ришелье. Мадам де Шеврез была сослана в Турен. Кардинал достиг вершины своего могущества.

В конце 1631 г. он начал возведение великолепного нового замка в Ришелье по планам архитектора Жака Лемерсье, который ранее создал для Людовика XIII проект Лувра и выполнял для Ришелье работы в Пале-Кардиналь и Сорбонне. Ришелье приступил к реконструкции старого отцовского замка вскоре после того, как вошел в состав правительства, и в 1625–1626 гг. потратил на это 24 595 ливров, но еще в 1630 г. в его намерения входило лишь завершение в уменьшенном масштабе строительства, которое начал его отец. Он останавливался в замке на два или три дня в 1626 г., вернулся туда в октябре 1627 г., чтобы принять там Конде, и позже требовал, чтобы большую часть отцовского замка включили в состав новой резиденции, несмотря на трудности, которые это создавало для выравнивания фасада. Лемерсье приложил все свои усилия, для того чтобы с помощью декора скрыть несоответствие форм.

Работы проводились под общим наблюдением архиепископа Бордо Анри де Сурди.[174] В мае 1631 г., перед возведением своих наследственных владений в ранг герцогства-пэрства, Ришелье получил разрешение на строительство окруженного стенами города, примыкающего к его замку. Там ежегодно должны были проводиться четыре ярмарки, как в уже хорошо обустроенном аналогичном городке Ниор, а жители получали освобождение от всех налогов, пока не будут построены первые сто домов. Присоединение нового городка к перестроенному замку было, конечно, самым демонстративным из шикарных жестов, но нечто подобное уже делали Сюлли в Анришмоне и Генрих IV на Пляс-Рояль.

Как и они, Ришелье не смог найти необходимых наличных средств и финансировал свою затею путем предварительной продажи строительных участков. Лемерсье разработал проект города, но поскольку жители четырнадцати домов, предусмотренных планом для каждой из сторон обсаженной деревьями плавной улицы должны были сами строить свои дома по унифицированным чертежам, Ришелье стоило больших трудов найти их. 30 июля 1633 г. Сурди сообщал, что на главной улице все еще не хватает пяти домов. Те, кто переселились сюда, хотели угодить Ришелье главным образом из соображений собственной выгоды, и большинство жителей покинуло это место после смерти кардинала.

Чтобы добавить блеска своему городу, Ришелье даже устроит в нем ситценабивную фабрику, а 20 сентября 1640 г. получит разрешительные грамоты на создание академии, названной им «королевским коллежем», для представителей французской и зарубежной аристократии, с преподаванием латыни, греческого и французского права, а также военных наук, «подобающих лицам благородного происхождения». Он также построил больницу и церковь, укомплектованную четырьмя священниками из нового миссионерского ордена, недавно основанного «месье Венсаном» — св. Винсентом де Полем.

Возведение такого ансамбля в центре сельского Пуату — весьма многозначное заявление, смысл которого легко либо преувеличить, либо истолковать превратно. В этом стремлении явно присутствовало сыновнее почтение — Ришелье хотел завершить начатое отцом дело, — а небывалая грандиозность проекта должна была отразить его собственное положение в обществе. Но довольно щедрые ассигнования на церковную утварь и медицинское оборудование свидетельствуют о серьезном отношении Ришелье к религии и о его несомненном, но, к сожалению, слишком редко проявлявшемся чувстве социальной ответственности. Идея академии, напоминающей академию Плювинеля, но предназначенной для европейских аристократов и потенциальных правителей, хорошо отражает элитарность аристократического мировоззрения вкупе с серьезным интересом к интеллектуальному строительству, который нужно рассматривать в более широком контексте его позднейших проектов такого рода.

К 1631 г. Ришелье купил с десяток разнообразных соседних владений, чтобы поднять статус первоначальной сеньории. К июлю 1633 г. Сурди уже мог сообщить Ришелье, что герцогство теперь способно приносить 55 000 ливров дохода ежегодно, и в этом же году Ришелье отложил 60 000 ливров на строительные работы. Когда Гастон Орлеанский, собиравшийся начать строительство в Блуа по проекту Мансара, посетил новый замок в 1635 г., Леон Бутийе сообщил кардиналу в письме от 28 мая, что, когда все завершится, у него будет самая великолепная резиденция в Европе, за исключением разве что Фонтенбло.[175] В 1663 г. Лафонтен напишет, что замыслы Ришелье, касающиеся его дворца и города, достойны человека, занимающего в истории место большее, нежели тридцать пап, вместе взятые. К несчастью, от этого грандиозного строительства не сохранилось почти ничего. Парк был раздроблен на участки, когда семья уже не могла позволить себе его содержание, а сам дворец в конечном итоге был куплен в 1835 г., для того чтобы разрушить его и распродать на строительный материал.

Больница активно использовалась; сам город был в основном населен многочисленной прислугой, приписанной либо к главному дому, либо к особнякам на центральной улице. Эти дома могли себе позволить только процветающие торговцы, управляющие, финансисты, судейские чины, государственные служащие, никто из которых, похоже, не считал своего дома в Ришелье основным жилищем. Новый населенный пункт был задуман как чисто городской, а постоянная жизнь в провинции имела смысл, если к дому прилагалась земля и фермерское хозяйство.

Ришелье был преданным своему делу проповедником, богословом и епископом. Его сочинения, по большей части, были записаны секретарями под диктовку самого кардинала.

Франсуа дю Плесси де Ришелье, отец кардинала Ришелье, служил Генриху III и Генриху IV.

Ришелье с большим вниманием относился к своей внешности, которую можно назвать скорее утонченной, нежели импозантной.

Мария Медичи — супруга Генриха IV, затем регентша и королева-мать — способствовала возвышению Ришелье, неоднократно ссорилась с ним и умерла в бедности и опале.

Надпись, сделанная автором на картине, говорит от том, что Мария Медичи изображена возвращающейся с поля битвы при Пон-де-Се, где на самом деле она потерпела поражение. Но Рубенс решил не задевать ее достоинство. Изображенный на картине ангел держит победный венок.

2 октября 1614 г. — торжественная церемония провозглашения Людовика XIII совершеннолетним. Мальчику было всего тринадцать лет.

Людовик XIII, король Франции и Наварры, в 1643 г. Подпись под гравюрой сравнивает его положение на земле с ролью солнца на небе. Слабый и вздорный в жизни, монарх тем не менее считался помазанником Божьим и должен был изображаться в героическом облике.

Анна Австрийская в 1642 г. Королева Франции любила радости жизни, но была одинока и несчастна в браке с Людовиком XIII.

Анри де Монморанси, которого многие подозревали в любовной связи с королевой, поднял восстание в защиту прав старого дворянства, потерпел поражение и был казнен.

Джулио Мазарини, ставший в 1639 году Жюлем Мазареном, преемник Ришелье и любовник Анны Австрийской.

Гастон, брат Людовика XIII, считался основным наследником трона с 1611 по 1638 г. Уверенность в том, что он станет королем, была уже практически полной к тому моменту, когда королева на тридцать шестом году жизни наконец произвела на свет своего первого сына.

Капуцины отца Жозефа собирали для Ришелье бесценную информацию, в то время как сам отец Жозеф, для которого Ришелье испрашивал кардинальский сан, мечтал о крестовом походе против турков.

Ришелье — командующий войсками при Ла-Рошели. Ему чуть больше сорока лет.

Людовик XIII высказывает свое одобрение Ришелье, находящемуся у руля «государственного корабля».

Ришелье, кардинал и командующий войсками, при Ла-Рошели. Бородатый человек позади него — отец Жозеф.

Любимая резиденция Ришелье — Рюэль. Кардинал построил здесь театр. Здесь же состоялся суд над Марийаком.

Роскошные фонтаны и другие водные сооружения были главными достопримечательностями Рюэля.

Вид на Пале-Кардиналь с улицы. Ришелье перестроил целый квартал так, чтобы никто не мог заглянуть в окруженный зданиями сад.

Пале-Кардиналь, построенный во славу Франции и завещанный королю. Жилые комнаты самого Ришелье были обставлены просто и строго, но он мог по праву гордиться роскошным садом.

Замок Ришелье в том виде, в котором его оставил отец Армана-Жана.

В Ришелье центральная аллея к полукруглому входу в парк, изображенному на нижней гравюре. На верхней гравюре представлен сам замок, находящийся в глубине парка. После 1632 года Ришелье больше никогда не возвращался в свое имение.

В конце декабря 1636 г. епископ Альби должен был доставить две картины Пуссена для «королевских покоев» в замке, где уже имелись два полотна Мантеньи, вставленные в деревянные рамы. Как и в самых великолепных дворцах того времени — Лувре и Люксембургском — и некоторых замках Луары, здесь появится картинная галерея. Коллекция включала в себя картины Ван Дейка, Рубенса, Дюрера, Караваджо и Перуджино, а также ряд других, в то время приписываемых Рафаэлю и Тициану. Галерея начиналась и заканчивалась конными портретами — Людовика XIII и Ришелье.

Нам известно очень мало о художнике Никола Прево, но в галерее Ришелье было двадцать его полотен, из которых двенадцать работ, посвященных деяниям Людовика XIII, сейчас находятся в Версале.[176] В оформлении замка также было отдано должное королеве, Марии Медичи и Гастону, оно содержало множество мраморных или бронзовых бюстов, скульптур и медальонов, приобретенных для Ришелье его агентами в Италии.[177] В прихожей его личных апартаментов висели портреты матери кардинала, его отца и деда, а в его комнате находилась копия творения Микеланджело, подаренная ему Монморанси.

После трехдневного пребывания в своем поместье в 1632 г. кардинал никогда больше не приезжал в Ришелье, хотя и подумывал об этом — в преддверии праздника Всех Святых в 1640 г. и еще раз по возвращении из Перпиньяна в 1642 г., когда его доктор решил, что для здоровья было бы полезно отправиться в Бурбон «на воды». Обери передает слова кардинала о том, что будь Ришелье всего в десяти лигах от его города, у него не возникло бы ни малейшего искушения отправиться туда, если бы дела короля призывали его в другое место. Тем не менее он демонстрировал то же поразительное внимание к деталям, планируя расположение, строительство и украшение дворца и города Ришелье, что и во всем, что он делал — начиная с четкого и подробного определения мер, необходимых для развертывания и обеспечения войск под Ла-Рошелью, до точных указаний, откуда и куда направляться небольшим войсковым группам и лошадям, чтобы равномерно распределиться между тремя командующими армий во время Мантуанского похода. Нам известно, что в 1633 г. папские власти позволили погрузить шестьдесят статуй и столько же бюстов, две мраморные головы и пять ваз на пустые галеры, возвращавшиеся из Чивита-Веккья в Марсель, откуда они должны были быть отправлены в Ришелье. Кардиналу было сообщено о поломке двух предметов. В 1639 г. в Риме ему приобрели «пятьдесят или шестьдесят» статуй, предназначенных для Ришелье. Он так никогда и не смог их увидеть.

Как в ноябре 1616 г., всего за одиннадцать дней до своего вхождения в Королевский совет, он не смог отслужить заупокойную службу по матери, поскольку его внимание было всецело поглощено сложными интригами, связанными с выходом на широкую политическую арену, так и бросающие вызов его интеллекту захватывающие хитросплетения дипломатического фона Тридцатилетней войны не оставляли ему времени для посещения своего грандиозного дворца. Он, однако, без особых усилий смог одолеть трудности с водоснабжением парка, возникшие после того, как был неверно рассчитан перепад высот и ему на выбор отправили три разных черновых варианта плана. Кардинал держал под своим контролем даже решения, принимаемые по поводу высоты, количества и размещения молодых деревьев, высаживаемых в парке, и о ширине вязовой аллеи, ведущей к дому.

Внимание Ришелье к деталям, несомненно, было следствием энергичности и глубины его натуры. Когда он в один и тот же день в 1634 г. выдавал замуж трех своих кузин, он потрудился лично заказать три зонтика — красный, фиолетовый и синий — из самого красивого и легкого шелка, какой только можно было найти в Генуе. Их следовало украсить золотым кружевом. Предположительно, они были заказаны через государственного секретаря по иностранным делам, графа де Шавиньи, и французского посла в Генуе, но внимание к мелочам подобных приготовлений свидетельствует не только о значении, которое Ришелье придавал обычным семейным мероприятиям, но также о необыкновенной силе его разума, постоянно поглощенного делами большой политики. То, что он тратил часть своих интеллектуальных сил на улаживание мелких семейных дел, давало ему необходимый отдых и чувство глубокого удовлетворения.[178]

Дворец был оформлен не в его стиле. Художник Прево был протеже епископа Альби, и его работы не считались шедеврами. Но главным в замысле самого дома, города и герцогства в целом было не эстетическое совершенство и даже не символическое выражение политического могущества, а отражение личного величия, к чему примешивалась, пожалуй, еще любовь к самостоятельному созданию планов. Замысел выдавал желание Ришелье возвеличить семью, из которой он вышел и чье будущее общественное положение пытался обеспечить, но это не означает, что он стремился попасть в число грандов, чьи семьи когда-то проявили военную доблесть на службе у монарха и получили за это право участвовать в управлении страной.[179] В большей степени это было заявлением о том, что старой политической системе, при которой политическая власть зависела от наследственности, приходит конец.

Личное величие — не относящееся к сфере нравственности качество, которое в XVII в. называли «добродетелью», — больше не зависело исключительно от происхождения или от выдающихся военных заслуг.[180] Ни в каком отношении Ришелье не стремился соперничать с грандами, которых он рассматривал преимущественно как пережиток времен, когда священный характер власти помазанного короля воспринимался с меньшей серьезностью, чем воспринимал его он. В своем поместье он благоволил архитектурным изыскам в основном для того, чтобы продемонстрировать свое личное положение, но в то же время он подарил новое здание Сорбонне и вместе с королем принял участие в строительстве церкви для иезуитов. Его самое великолепное детище, Пале-Кардиналь, было оставлено им в знак благодарности Людовику XIII.

Любая попытка истолковать принятое кардиналом около 1631 г. решение о превращении скромного семейного замка в непомерно величественный дворец с парком и создание нового города приводит к выводу о том, что Ришелье получал большое удовлетворение от практической деятельности, педантично преодолевая огромные организационные трудности. Эта способность отражала поразительную быстроту и широкий размах его мышления и не оставляла места ни сентиментальности, ни юмору. Одержимость деталями сквозит во всем множестве томов его опубликованных писем.

Если Ришелье легко впадал в слезливость, то не из-за какой-то особой чувствительности, а просто в результате нервного стресса, являвшегося следствием интенсивности и тщательности в ведении всех, даже самых мелких, дел. Ришелье случалось испытывать и сильные чувства, как правило скрываемые, но слезам нежности или умиления не было места в натуре, в которой всецело доминировал столь проницательный ум. Крайне редко удается обнаружить случаи, когда Ришелье чувствовал какой-либо конфликт между правомерностью и целесообразностью. Целесообразность легко становилась для него категорическим моральным императивом, особенно когда нужды государства требовали пренебрежения правами личности.

С момента своего повторного вхождения в Королевский совет Ришелье начал приобретать земли. В 1623 г., спустя год после его возведения в сан кардинала, он продал фамильные владения в Ансаке, к западу от Лиможа, и купил замок в Лимуре, к юго-западу от Парижа, который когда-то принадлежал Диане де Пуатье и который Людовик XIII купил у кардинала в конце 1626 г. для восемнадцатилетнего Гастона. В 1628 г. Мария Медичи пожаловала Ришелье Буа-ле-Виконт в Митри-Мори (ныне это юго-восточная часть аэропорта имени Шарля де Голля, расположенного к северо-востоку от Парижа), но для Ришелье он оказался нехорош из-за близости двора. В 1635 г. кардинал обменял его на Шампиньи-сюр-Вед, который находился поблизости от Ришелье и мог быть присоединен к его герцогству; в то же время сам он снимал Флери-ан-Бир близ Фонтенбло.

В августе 1633 г. он приобрел Рюэль, удобно расположенный близ Парижа, Сен-Жермен-ан-Лэ и Версаля, сразу же добавив к нему соседние земли и приобретя феодальные права, на что в целом ушло около 800 000 ливров.[181] В планах перестройки замка Ришелье предусмотрел наличие апартаментов для своей племянницы, герцогини д’Эгийон, квартир для личной стражи, а также театра. Пока продолжались работы, он, по-видимому, останавливался в одной из усадеб этого поместья. Те, кто посещал Рюэль, мало рассказывали о замке, но восхищались чудесами садов, устроенных среди холмов. Гроты, фонтаны, озеро, расписная стена с изображенной в стиле trompe-l’ceil («обман зрения») триумфальной аркой, ручей — все это вместе образовывало живописный сказочный ландшафт, которые в то время только начинали входить в моду в Италии. Вокруг озера Ришелье распорядился посадить экзотические каштаны и разбить клумбы с тюльпанами, относительно чего дал детальные указания своему главному садовнику Жану Мэньяну. Также он гордился своими урожаями винограда.

Для сооружения своего городского дома, известного сначала как Отель Ришелье, затем как Пале-Кардиналь, а после его смерти как Пале-Рояль, Ришелье купил 9 апреля 1624 г. Отель Рамбуйе, находившийся в непосредственной близости от Лувра, к западу от него, и выходивший фасадом на новую улицу Сент-Оноре, изменившую панораму Парижа.[182] Он приобрел также Отель Сийери, разрушение которого должно было улучшить пейзаж, и постепенно скупил владения, расположенные к западу от него, начав в 1628 г. постройку западного крыла дворца по проекту Жака Лемерсье. В галерее на втором этаже, известной как «Галерея знаменитостей» (Galerie des hommes illustres), выставлялись картины Симона Вуэ и Филиппа де Шампеня, изображавшие великих деятелей Франции, в том числе короля, Марию Медичи и самого Ришелье.

Назначение Ришелье в 1631 г. генеральным директором фортификаций позволило ему разрушить за общественный счет остатки старого городского вала и продолжить приобретение земель к западу, вплоть до нынешней улицы Ришелье. Чтобы финансировать свое строительство, в 1636 г. кардинал продал сорок два строительных участка у северной и западной границ своих владений с тем условием, чтобы будущие постройки не возвышались над его садами; это принесло ему 10 500 ливров ежегодного дохода в виде ренты. Результатом крупномасштабного строительства на этой площади со временем стал Пале-Кардиналь, план которого, по-видимому, был задуман в 1633 г.[183] К 1639 г. дворец был готов, и кардинал переехал туда из Малого Люксембурга — соседнего с Люксембургским дворцом дома, подаренного ему Марией Медичи, когда он был ее суперинтендантом. В 1639 г. он подписал контракт с королевскими живописцами, Жаном Бланшаром и Анри Моперше, на написание для Пале-Кардиналя больших полотен, изображающих деревню и замок Ришелье, а также Рюэль, картины поменьше, с видом его второго герцогства-пэрства, Фронсака, приобретенного в 1633 г. за 600 000 ливров и оставленного сыну его сестры, Арману де Майе-Брезе, а также четырех других: одной с видом Сорбонны, по одной — двух больниц, которые построил Ришелье, и одной, изображающей дверь в иезуитскую церковь.

Архитектура к этому времени превратилась в инструмент культурной политики.[184] Символами ее нового статуса стали статуи Людовика XIII на Королевской площади и Генриха IV на площади Дофине, увековечивающие память об обновлении города, имевшем место при обоих монархах. Сам Ришелье черпал финансы для строительства из созданных им самим общественных фондов, но также расходовал государственные средства на личное имущество, и невозможно четко определить, где кончалось меценатство Ришелье и начинались расходы государства или короля. И все-таки ранние архитектурные проекты Ришелье были предприняты по его собственной инициативе. Он был целиком захвачен своей «причудой» — приобретением Лимура в 1623 г., накануне своего второго вхождения в Королевский совет, еще до того, как завоевал доверие Людовика XIII.

Ришелье также добился перестройки здания Сорбонны по проекту Лемерсье, который был представлен на суд ее членов 20 июня 1626 г. Не обошлось без протестов, но Ришелье предпринял недюжинные усилия, для того чтобы убедить членов в том, что их распорядок жизни и ежедневные удобства не будут нарушены. 30 июля 1626 г. от имени кардинала был подписан контракт, в котором подрядчик Жан Отисье подробно описывал будущее здание. Предполагалось, что оно будет стоить два миллиона ливров, и членов Сорбонны охватил внезапный энтузиазм по поводу этого строительства, когда 8 августа 1628 г. рядом, на противоположной стороне улицы Сен-Жак, был заложен фундамент иезуитского коллежа.

Ришелье был стеснен в средствах в связи с осадой Ла-Рошели и необходимостью предоставлять ссуды королю. Те деньги, которые Ришелье удавалось раздобыть на этот проект, нужно было в первую очередь тратить на приобретение зданий, предназначенных к сносу и не учтенных в расчетах строителей. Вследствие этого строительство Сорбонны продвигалось медленно. Надзор за работами осуществлял справедливый и суровый Сюбле де Нуайе, интендант армии с 1636 г., автор военной и денежной реформ и великолепный администратор, который также взял на себя ответственность за общественные здания.

Первый камень в фундамент новой церкви, также построенной по проекту Лемерсье на территории, прилегающей к зданию Сорбонны, был заложен 15 мая 1635 г. В ней впоследствии будет находиться гробница Ришелье. В 1639 г. строительство церкви «сильно продвинулось», но вся территория, необходимая для ее возведения, была полностью готова только к марту 1642 г. 22 сентября 1642 г., за десять недель до своей смерти, Ришелье в письме к Сюбле выражал благодарность за расчистку развалин зданий, портивших вид из церкви, и освобождение места для площади. Его завещание предписывало предоставлять приоритет финансированию Сорбонны из тех двух третей его доходов, которыми должна была распоряжаться его племянница и наследница, герцогиня д’Эгийон, которая, как предполагалось, расплатится с его долгами и завершит начатые им проекты. Через шесть дней после смерти Ришелье, 10 сентября, его сердце и внутренние органы были перенесены в еще недостроенную церковь, а 13 сентября перед захоронением в гробнице там было выставлено его тело.[185]

8

РЕЛИГИОЗНЫЙ И КУЛЬТУРНЫЙ ФОН

К 1634 году, в котором Ришелье исполнилось сорок девять лет, у него начало медленно вырисовываться четкое представление о том, какими средствами можно осуществить его заветную мечту — сделать Францию единой и могущественной. До кризиса 1630 г. он лишь инстинктивно, на ощупь шел к формулировке своих целей. Стратегия, которая, как он надеялся, позволит ему реализовать свои замыслы, становилась все более отчетливой на фоне оптимистического стремления к культивированию всего героического, которое образованная Франция испытывала в первые тридцать лет семнадцатого столетия. Поиски героического идеала, свойственные творчеству романистов Камю и Гомбервиля, драматургов Пьера Корнеля и Скюдери, поэтов Малерба и Шаплена, художников Пуссена и Клода, шли одновременно с возрождением во Франции пасторальных традиций, развивавшихся поэтами и художниками Ренессанса, но забытых во время французских религиозных войн. Главная роль пасторальных традиций в художественном творчестве Франции начала XVII в. заключалась в нравственном облагораживании человеческого, в том числе и сексуального, поведения, которое, будучи само по себе естественным, изображалось в природных декорациях и приобретало некую идеализированную наивность, столь чуждую позднесредневековой христианской традиции.

В то время как в остальной Европе, в особенности Италии, Испании, Англии и, возможно, католических регионах Империи, в условиях изменения культурных ценностей, которое мы называем Ренессансом, продолжался поиск путей улучшения человеческого морального потенциала, разрушительные гражданские войны побуждали французскую культуру к исследованию личного и общественного поведения в его оборонительной позиции, к неостоицизму и релятивизму. Хотя некоторая часть поэзии по своим внешним признакам оставалась буколической, в период этих войн во Франции появилось крайне мало истинно пасторальных произведений искусства. С окончанием войн поиск французским искусством героических моральных ценностей сразу же активизировался, выразившись в движении, которое было особенно заметно благодаря своему контрасту с преобладающим культурным настроем предшествующего периода. В течение первых трех или четырех десятилетий XVII в. казалось, что Франция, воспрянув от уныния и лихорадочно борясь с угрозами своей политической целостности, пытается нагнать Италию, Испанию и Англию.

От поклонения героическому Франция откажется в 1640-е гг., но поиски идеала и чистоты в «естественном» продлятся гораздо дольше, поскольку в конце семнадцатого столетия в «Споре о преимуществе древних или новых писателей» (querelle des anciens et modernes) приверженцы «современности» (modernes) одержат победу над защитниками «древности» (anciens), восторгавшимися гомеровыми и вергилиевыми образцами страстей и стихосложения, оставив восемнадцатому веку творить веселую безмятежность рококо и идиллические фантазии Фрагонара и Буше при квазифилософской поддержке Жана Жака Руссо.

Возникшая после первых успехов в Риме и Париже юношеская склонность Ришелье заискивать перед сильными мира сего сменилась сначала умеренным подобострастием, а затем — твердой уверенностью в себе наделенного пастырскими обязанностями епископа-антигугенота, по-прежнему честолюбивого, неизменно утонченного, но гораздо менее льстивого. Увлеченность религиозной апологетикой, отмечающая этот период, постепенно проходила, хотя Ришелье еще предстояло закончить во время своего последнего путешествия в 1642 г. — году его смерти — написание важной для него теологической работы — «Трактата о совершенствовании христианства» («Traitté de la perfection du chrestien»). Идея обозначить границы различных стадий на пути к христианскому совершенству никогда не теряла для него своего значения. К 1615 г. юношеское благочестие, заключавшееся в том числе и в обещаниях Богу совершать хорошие поступки в обмен на Божественную помощь, прошла,[186] но Ришелье еще только предстояло освободиться от потребности поклоняться какому-нибудь де Ла Рошпозе или Берюлю.

Со временем личная вера Ришелье станет в большей степени связанной с духовным опытом и в меньшей — со словесно выраженными догматами, углубятся представления об различиях между духовным и мирским и о том уважении, которое следует оказывать различным нормам, регулирующим как ту и другую сферу жизни. Политическое поведение Ришелье было осторожным на протяжении нескольких лет после его восстановления в Королевском совете, с 1624 по 1626 г., а то, что он говорит в «Политическом завещании» о почувствованной им в 1624 г. необходимости обратиться к проблемам, связанным с гугенотами, грандами и обретением Францией внешнего величия, было более поздней реминисценцией. В любом случае на тот момент он не имел упорядоченной программы политических действий. Только в ответ на внешние воздействия и под влиянием инстинктивного чувства, а не на основании определенной заранее иерархии стратегических целей Ришелье изо всех сил отстаивал ту точку зрения, что североитальянскую кампанию нужно проводить прежде, чем приступать к внутреннему объединению Франции, и то же самое подсказало ему, что для укрепления объединенной Франции необходима гражданская война против гугенотов.

Ко времени кризиса, возникшего в результате спора о Мантуанском наследстве, связь между личностными ценностями Ришелье и системой приоритетов, которую он будет насаждать во Франции, была уже ощутимой. Обстоятельства подталкивали его к тому, чтобы он поставил короля перед выбором между стремлением к независимости и величию Франции и желанием политической партии католиков установить мир с Испанией, отведя Франции подчиненное положение в католической Европе. Лишь после «дня одураченных» и казни Монморанси и Марийака, около 1633 г., личные ценности Ришелье и его политические цели, как внутренние, так и внешние, окончательно прояснились и слились воедино, хотя он еще не вполне понимал, какие страдания для французского народа повлечет за собой реализация его планов. Ришелье старался не выказывать свою готовность возложить на плечи французского народа тяготы и жертвы, аналогичные тем, которые претерпевал он сам в интересах своей страны.

Историки часто бывали ослеплены концентрацией власти и пышностью выставляемого напоказ богатства, и в то же время их озадачивала суровая и вместе с тем загадочная внешность кардинала. Они иногда отмечают уязвимость Ришелье, но редко проникают в суть этой благочестивой, но сомневающейся личности. Он очень медленно усваивал твердый и уверенный образ действий, и ему приходилось заставлять себя давать в письмах Людовику XIII жесткие советы, которые звучат (во всяком случае, до 1630 г.) гораздо более решительно, чем, в соответствии со своими представлениями в то время, мог бы действовать сам их автор.

Громкоголосые недоброжелатели из числа его современников создали образ жестокого тирана, который подавляет своей властью и короля, и страну. Девятнадцатое столетие совершенно изменило эту картину, и постромантический взгляд склонен был видеть в Ришелье тонкий и проницательный ум, который вызывал восхищение у современников и благодаря которому были созданы административные механизмы, превратившие Францию в ту страну, какой она была накануне революции. Тем не менее есть доля истины и в том утверждении, что в истории Франции вряд ли можно найти какого-либо другого политика, который вызывал бы большую ненависть, чем Ришелье.[187]

Возможно, увлекшись проблемой сосредоточения власти и политикой принцев, а может быть, статистикой голода, многие историки упустили или неправильно истолковали природу нравственных основ, распространившихся в среде образованной элиты после того, как Генрих IV если не потушил окончательно религиозные конфликты, то по меньшей мере заставил их лишь медленно тлеть. Ла-Рошель и союзы между грандами и гугенотами показали, что такое тление все еще было опасным и вполне могло превратиться в пламя.

Несмотря на то что даже после Ла-Рошели во Франции до 1650-х гг. не было стабильного мира, в первой трети столетия в ней произошел беспрецедентный взрыв культурного оптимизма, наиболее ярко проявившийся в силе и качестве ее интереса к литературе и изобразительным искусствам, а также к личным и общественным ценностям, которые они пропагандировали. Вероятно, наиболее передовые культурные достижения этого столетия явили изобразительные искусства, часто, даже как правило, основывавшиеся на глубоком знании мифов классической античности. Художники и поэты использовали их не только для того, чтобы приукрасить достоинства Людовика XIII, но также для того, чтобы поднять отношение ко всем инстинктивным проявлениям человека до тех высот, на которых оно находилось в мифологии классической античности, по представлениям французских живописцев и литераторов начала семнадцатого столетия.[188]

До относительно недавнего времени историков французской литературы не очень интересовал период между смертью Монтеня в 1592 г. и началом творчества Пьера Корнеля в 1630-х гг. Но в основе многих представлений Ришелье лежали принципы, провозглашенные в нравоучительных трактатах д’Юрфе, который продолжил проповедовать их и в своем весьма популярном романе «Астрея», или в книгах с отголосками идей стоицизма в названиях, принадлежащих перу хранителя печатей дю Вэра, место которого в Королевском совете Ришелье занял в 1616 г.[189]

Богословы, как правило, не ставили особого акцента на поистине удивительной природе радикального оптимизма Франциска Сальского. Историки литературы не смогли отдать должного героическим ценностям, проповедовавшимся со сцены Корнелем и призванным улучшить человеческие возможности, или впечатляющему оптимизму в отношении природы человека, исследуемой в романах авторов вроде д’Юрфе, Гомбервиля и Ла Кальпренеда. Немногие из учеников Декарта распознали мощный оптимистический посыл за его длившейся всю жизнь попыткой объединить все неэмпирические формы человеческого знания в дедуктивную систему, основанную на абсолютной метафизической очевидности, которая укрепила бы веру в бессмертие души. В 1637 г. Декарт считал возможным утверждать, что как этика, так и медицина являются точными науками, чьи логически доказываемые выводы могут привести к величайшим добродетели и счастью, на какие только способны человеческие создания.[190]

Философом, ближе всех подошедшим к тому, чтобы суммировать те духовные ценности, которые исповедовал Ришелье, и чье определение нравственного идеала, несомненно, восходит к дю Вэру, был Декарт, родившийся в 1596 г. и бывший современником и почти ровесником Ришелье.[191] Прежде чем всецело посвятить себя созданию своей философской системы, что произошло, по-видимому, под влиянием Берюля, Декарт вел жизнь, обычную для патрицианской молодежи. Как и Паскаль, он играл в азартные игры и, кажется, даже дрался на дуэли из-за женщины.[192] Ришелье, с его подчинением всех личных интересов интересам государства, был конечным продуктом культуры gloire (славы), в основе которой лежала этика, выработанная дю Бэром, а затем Декартом. Ришелье открыто принимал идеал невоенной доблести со всеми его поисками духовного величия, а те проявления gloire, которые были выведены в произведениях писателей и драматургов, отождествлял со стремлением к добродетели.[193] То, что политика Ришелье сделала с Францией за пять лет, прошедшие после 1635 г., разрушило на некоторое время оптимизм, питавший культуру, продуктом которой был он сам.

Всегда одной из главных, если не самой главной задачей историко-литературного исследования было определение системы ценностей общества, создавшего эту литературу, и выяснение того, исходя из каких соображений определяется желанность или нежеланность возможных альтернатив. В широком смысле то же самое можно сказать и о других культурно обусловленных жанрах, и более всего о театре, до эпохи всеобщей грамотности выполнявшем ту функцию, которую впоследствии взяла на себя художественная литература. По крайней мере в Западной Европе сходная переоценка культурных ценностей проявляется в истории духовности, для практических целей воспринявшей формы, принятые христианским католическим благочестием в период Католического возрождения. Стоит отметить, что католическая религиозность, особенно в Испании, но также и во Франции, приспосабливалась к барокко с гораздо большей легкостью, чем вера гугенотов. Без сомнения, так происходило потому, что с эпохи Ренессанса католицизм с большей готовностью разделял оптимистический взгляд на потенциал, скрытый в природе человека.

Католическое возрождение имело более широкую базу, чем происпанская партия, которая в 1590-е гг. стала преемницей дискредитированной Лиги. Была ли их духовность созерцательной, как у кармелитов, или их целью была помощь страждущим, как у визинтандинок и у общества св. Винсента де Поля, или, как иезуиты, они вели миссионерскую и образовательную деятельность, — многие из новых религиозных конгрегаций во Франции не были замешаны в политические споры, в том числе и о политической поддержке единоверцев за границей. Иезуиты уже имели обширные международные связи. Берюль, сам бывший их учеником, решил не создавать новый орден, а реформировать французское епархиальное духовенство, считая, что священнический сан, входящий в иерархическую систему, наделяет его владельца более высоким духовным статусом, чем клятвы, даваемые членами религиозных орденов.[194]

Общей идеей для мистических источников духовности Берюля была вера в то, что духовное совершенствование человека заключается в отречении, а затем в полном отказе от человеческого естества ради замещения его некоей блаженной личностью, соединенной с Богом, аналогично тому как воплощение соединило человеческую ипостась Христа с божественной. Благочестивая душа может разделить с Марией любовь ее сына и выразить свой отказ от всех личных желаний в известном «обете полной зависимости» от Девы Марии, данном ораторианцами Берюля 8 сентября 1614 г., за чем 28 февраля 1615 г. последовал обет, данный Иисусу. Подобные обеты были крайним выражением барочной эмоциональности, но Берюль был достаточно невосприимчив, для того чтобы попытаться навязать их кармелитам, которым, с их более вдумчивым отношением к духовным вопросам и развитой религиозной чувствительностью, они были абсолютно чужды.

Хотя моральная теология Берюля была, несомненно, основана на героической преданности религии, тем не менее нетрудно понять, насколько чревата она была опасностями самообмана, душевной нестабильности и даже паранойи. Очевидно, что воображение может создавать — и создает — религиозные феномены, имеющие порой ужасные результаты, вроде явлений, многими интерпретируемых как одержимость дьяволом или колдовство.[195] Именно в течение 1620-х гг. в окружении Берюля идеи о необходимости истребления естественного начала в человеке и замены его данными свыше моральными нормами начинают перерастать в то, что станет религиозной основой янсенизма — пессимистического по настрою духовного движения, проповедником которого был Жан Дювержье де Оранн, аббат Сен-Сиран, которого Ришелье впоследствии заточит в тюрьму.

Сен-Сиран учился в иезуитской школе, а затем в Лувене, но завершил богословское образование в Париже, где около 1610 г. познакомился с Корнелием Янсением, с котором жил под одной крышей и впоследствии переехал в Байонну. Их тесное сотрудничество продолжалось посредством переписки, после того как Янсений вернулся в 1614 г. в Нидерланды и стал преподавать там Священное писание. Мать и сестра Сен-Сирана были в числе многих других обвинены в колдовстве на волне известного процесса над Мартой Бросье, осужденной за одержимость дьяволом. В 1599 г. Берюль вскоре после его посвящения в духовный сан опубликовал выдержанный в духе неоплатонизма «Трактат об одержимых» (Traité des enetgumens), обосновывающий реальное существование явления одержимости. Марта Бросье успела бежать в Рим, но в Байонне сожгли около 600 человек, и среди этих жертв были три священника.

Должно быть, Ришелье впервые встретился с Сен-Сираном, когда тот близко сдружился с Анри-Луи де Ла Рошпозе, коадъютором в Пуатье с 1608 г. и епископом этой епархии — с 1611 г. Именно он повел войска на защиту Пуатье от Конде в 1614 г. Сен-Сиран был рукоположен, с тем чтобы иметь право вступить во владение своим аббатством, в 1618 г., и с точки зрения его последующего духовного учения важно, что даже в 1620-е гг. он следовал евхаристическому благочестию той эпохи, опять же со всей его барочной чрезмерностью, в частности, со стремлением служить мессу и принимать причастие как можно чаще. На протяжении почти всего 1622 г. Сен-Сиран ежедневно посвящал час своего времени обсуждению с Берюлем его концепции духовности. В 1623 г. появилось «Рассуждение о государстве и о власти Иисуса» (Discours de l’état et des grandeurs de Jésus) Берюля, в котором защищались его обеты служения. Книга была посвящена королю, а разрешение на публикацию было подписано непомерно длинным рядом впечатляющих имен богословов, включая Ришелье и отца Жозефа.[196]

В 1625 г. Сен-Сиран опубликовал первые два тома из предполагавшихся четырех с критикой сочинения иезуита Франсуа Гарасса «Занимательная наука изящных умов той эпохи» (Doctrine curieuse des beaux esprits du temps). Сен-Сиран намеревался в основном оспорить элемент доверия к человеческой природе, содержавшийся в теологической доктрине иезуитов, и с риторической пышностью посвятил свой труд Ришелье. Из-за вспыхнувшей по его поводу дискуссии третий том был запрещен, а четвертый опубликован лишь в тезисах. Этот труд имеет значение как предвестие более поздних взглядов на человеческую природу, стоящих за духовным ригоризмом Сен-Сирана, и как очень раннее предупреждение о грядущем кризисе культуры, которой пока еще лишь предстояло через 10–12 лет достигнуть своего пика.

К 1625 г. Ришелье духовно порвал с Берюлем, как на богословском, так и на политическом фронте, хотя к моменту своего возвращения во власть он все еще продолжал испытывать внутренние сомнения. В богословии он принял позицию иезуитов, в соответствии с которой, благодаря милости Господа и вопреки общепризнанной «предопределенности», человек способен воспринимать ниспосылаемую Господом благодать или отказываться от нее, таким образом определяя свою вечную судьбу. Для Берюля и Сен-Сирана человеческая натура имеет серьезный изъян, так что от жизни, естественной для человека, необходимо отказаться в пользу жизни ради стяжания благодати.[197] Почти символично то, что Филипп де Шампень, чьи портреты со временем становились все более строгими, стал к 1640 г. по преимуществу янсенистским живописцем, в то время как иезуиты по-прежнему предпочитали видеть сочные полотна Рубенса в своих церквях и его гравюру на фронтисписе огромного тома «Imago primi saeculi», вышедшего в том же 1640 г. к столетнему юбилею ордена.

Ришелье впервые обратил внимание на опасность, таившуюся в представлениях Сен-Сирана о страхе и трепете как основе веры и отрицании им наличия свободы воли у падших человеческих существ, когда в результате серии интриг тому удалось навязать себя самого и свои воззрения двум богатым и престижным парижским монастырям — недавно основанному обществу Святого Причастия и цистерцианскому женскому монастырю Пор-Рояль. Он вступил в тесное сотрудничество с Берюлем, помогая тому в его литературной деятельности и занимаясь организацией Оратории в Нидерландах, а также выпускал собственные направленные против иезуитов памфлеты под псевдонимом Петр Аврелий.

Смененный Сен-Сираном исповедник Пор-Рояля Себастьен Заме, который и сам был дружен с ораторианцами, но никогда — с самим Берюлем или с кармелитами, убедил аббатису, прославленную Анжелику Арно, вывести монастырь из подчинения цистерцианцам. Имя Заме прочно ассоциируется с образованным незадолго до этого мирским обществом Святых Даров, посвятившим себя не только благотворительной работе, но также контролю за строгим соблюдением светскими властями христианских моральных норм. Ладан, цветы, духи, родословная, хорошие манеры, пожертвования и чистое белье играли исключительную (и, заметим, типичную для барокко) роль в духовной жизни его монастырей.[198] Мать Анжелика довела сен-сиранову духовную доктрину самоуничижения до противоположной крайности, до разведения телесных паразитов.

В диспутах янсенистов и иезуитов, несомненно, слышались отзвуки шедших на рубеже столетий споров о действии благодати в душе. Но в то же время порождены они были сильно поляризовавшимся различием между духовностью и религиозной практикой и только затем вылились в столкновение доктрин. Основным религиозным вопросом для любого католика был следующий: может или не может человеческая душа своим поведением на земле заслужить жизнь вечную или ее посмертная судьба, как считали янсенисты и ортодоксальные кальвинисты, является просто результатом заранее предрешенного приговора, и избежать ее не суждено никому?

Сен-Сиран, поначалу вдохновивший, а затем сам ведомый Анжеликой Арно, порвал с евхаристической духовностью новой организации, в которой он занял место Заме, и, как духовный наставник Анжелики Арно, благословил ее в 1625 г. на воздержание от причастия с Пасхи до Успения (15 августа).[199] Когда он перенес центр своего внимания на критику веры иезуитов в человеческую способность к самоопределению и на благочестие, основанное на чувстве вины, между Сен-Сираном и Заме в 1636 г. вспыхнула серия споров, в которые оказались вовлечены формальная основательница общества Святого Причастия, дочь Конде и Шарлотты де Монморанси, которая позже станет мадам де Лонгвиль, и сестра канцлера Пьера Сегье; обе они сообщили Ришелье о своих сомнениях относительно ортодоксальности Сен-Сирана.

В 1630 г. Сен-Сиран присоединился к партии Марии Медичи и был бы арестован после «дня одураченных», если бы не покинул Париж. Его связь с Янсением, в 1635 г. написавшим сочинение «Галльский Марс» (Mars gallicus) — памфлет, направленный против союзов Ришелье с протестантами в Нидерландах, — усугубляла раздражение Ришелье, к тому же кардинал был всерьез встревожен, когда в конце 1637 г. видный молодой адвокат Антуан ле Мэтр, племянник Анжелики Арно, шумно заявил о своем отказе от карьеры в открытом письме к Сегье и начал вести строгую молитвенную жизнь в парижских апартаментах Сен-Сирана. Он стал первым из мужей-«отшельников» (soliteurs), связанных с Пор-Роялем. Вместе с тем Сен-Сиран собрал вокруг себя группу малолетних детей из выдающихся семейств, доверивших ему их религиозное и нравственное образование, равно как и светское воспитание. Они образовали ядро школы, которую он собирался основать.[200]

Затем, в 1638 г., по совету отца Жозефа и будучи сам встревожен широтой распространения религиозного влияния Сен-Сирана почти так же сильно, как и его взглядами, Ришелье воспользовался случаем и арестовал Сен-Сирана, когда тот критически отозвался о молитве короля Деве Марии с просьбой о покровительстве Франции, текст которой был опубликован 10 февраля. Ришелье приказал перевести его из башни в Венсенн, где были более мягкие условия заточения, но только после того, как Сен-Сиран ослеп. Он был еще одним из тех заключенных, которых освободили после смерти Ришелье. Как бы то ни было, связь Сен-Сирана с Янсением, который умер в 1638 г. будучи епископом Ипернским, и влияние теологии Янсения на его духовное учение, повлекли за собой те меры, которыми Ришелье стремился подавить янсенистское богословие после выхода в свет «Августина», а особенно после того как шесть парижских докторов богословия одобрили парижское издание этой книги в 1641 г. Ришелье договорился с богословом собора Парижской Богоматери Исааком Абером, чтобы тот прочел проповедь, направленную против Янсения. На деле были прочитаны три проповеди, первая из них — еще до смерти Ришелье. Жан Франсуа Гонди, архиепископ Парижский, в дальнейшем запретил проповеди на тему благодати.

Несмотря на свое религиозное рвение, сам Ришелье в богословии мог предложить своим современникам мало что нового, особенно в сравнении с такими великими духовными авторитетами Католического возрождения, как Франциск Сальский, главным вкладом которого в духовное учение был тезис о том, что человеческая душа, даже в ее нынешнем падшем состоянии, имеет наклонность любить Бога. Ришелье считался с авторитетом папы в церковных делах и благосклонно относился к вере иезуитов в способность человека к самостоятельному духовному самоопределению. Он выступал за то, чтобы вывести их образовательную деятельность из-под епископального контроля, поддерживал их духовные миссии, но, по-видимому, не на основе каких-то глубоких богословских представлений. Он, в общем-то, не был метафизическим теологом, но его вклад и в пастырское богословие, и в апологетику был довольно весомым. Его отношение к духовной системе Сен-Сирана было вызвано в равной мере как ее потенциальным дестабилизирующим воздействием на общество, так и серьезными обдуманными сомнениями по поводу ее соответствия церковной доктрине.

Религиозные воззрения на то, какими путями человеческие создания могут обрести духовное совершенство в этой жизни и стяжать вечное блаженство после смерти, играли первостепенную роль в католической культуре. Но элементы художественного преувеличения роднили как моральный оптимизм иезуитов, блестяще высмеянный Паскалем в его «Письмах к провинциалу», так и пессимистический взгляд на природу человека, лежащий в основе vœux de servitude («обетов зависимости») Берюля, со светской культурой французского барокко. Сатиры Паскаля направлены как против того, что он называет экстравагантностью иезуитской конфессиональной практики, так и против распространяемой ими доктрины благодати. Обеты Берюля и объекты сатиры Паскаля важны для нас не только из-за отношения к ним Ришелье, но также в качестве примера того, как культурные идеи, сами подверженные влияниям, подспудно, но неуклонно пронизывают каждый аспект системы ценностей любого общества. Ни религиозное благочестие, ни политическое честолюбие не избежали сильного и вездесущего влияния культурных ценностей, в среде которых они развивались.

В начале столетия те искусства, которые мы теперь называем сценическими, едва только начинали подниматься над уровнем народных уличных потех. Драматические представления были делом бродячих актеров, которые зависели от проводившихся в Париже дважды в год ярмарок, были счастливы, если им удавалось снять какой-нибудь зал для игры в мяч, и давали спектакли, коренным образом отличавшиеся от классических или библейских пьес, по которым учились риторике юноши в немногочисленных гуманитарных коллежах. В Париже и его пригородах монополию на драматические представления продолжало держать «Братство Страстей Христовых». Их религиозные мистерии превратились в предлог для бурных народных празднеств и были запрещены в 1598 г. Братство время от времени сдавало свой зал — Бургундский отель — или брало проценты за пользование своим монопольным правом с трупп, которые играли где придется; существовала также французская труппа, которая давала (в разных составах) нерегулярные спектакли с 1606 по 1625 г. Публика состояла по преимуществу из слуг, солдат и случайно зашедших на представление юных аристократов, уважаемые в обществе женщины не посещали подобных мероприятий.

Желание Ришелье поддержать и облагородить французскую драму документально зафиксировано только с 1630-х гг., но, должно быть, подобное стремление было у него и раньше. Примечателен, например, тот факт, что последнее вознаграждение (в сумме 24 000 ливров) одной из итальянских трупп, выступавших в Париже или его окрестностях в тот период, было выплачено Мартинелли 17 декабря 1624 г., сразу после того как Ришелье получил власть. Заметим, что в январе и феврале 1622 г. Людовик XIII посетил двадцать три основанных на пантомиме и импровизации представления труппы итальянской commedia dell’arte под руководством Мартинелли и настаивал на том, чтобы эта группа осталась на время карнавала, последовав за двором в Фонтенбло, а затем обратно в Париж. Следующее письменно зафиксированное появление итальянского театра относится к 13 июня 1644 г. Его пригласили вернуться Анна Австрийская и Мазарини, и он был открыт всего через полтора года после смерти Ришелье. Очень похоже на то, что Ришелье вел последовательную политику против итальянских комедиантов.[201]

В 1624 г., когда Мартинелли получил последний платеж, в Париже существовали четыре театральные труппы,[202] а наиболее популярный и плодовитый французский драматург первой трети столетия Александр Арди написал, по некоторым сведениям, более 600 пьес, из которых нам известны тексты тридцати четырех и названия еще восемнадцати. Он называл их трагедиями, трагикомедиями, драматическими поэмами и пасторалями, время от времени — комедиями. В помещении их нужно было играть на авансцене, перед комплектом расписных занавесов. Следовало только отодвинуть соответствующий занавес, чтобы появилась нужная декорация.

С другой стороны, придворные балеты становились все более изысканным развлечением, в котором принимали участие и самые знатные люди.[203] Бассомпьер рассказывает, что Мария Медичи настолько любила их, что допускала представления и по воскресеньям, и даже тогда, когда еще носила траур по Генриху IV. Нам известно о балете «Блаженство золотого века» (La Félicité de l’age doré), одним из авторов которого был Этьен Дюран, придворный поэт королевы. Постановка была приурочена к открытию зала для празднеств в Арсенале 6 декабря 1609 г. 28 февраля 1613 г. Малерб писал, что никогда не видел, чтобы кто-нибудь так смеялся, как королева во время комической сцены, когда пастух по имени Маре вел за собой человека, наряженного собакой.[204]

19 марта 1615 г. по случаю заключения испанских браков был дан балет «Триумф Минервы» (Ballet du Triomphe de Minerve), к постановке которого привлекли не только Дюрана, но и либреттиста, механика сцены и трех композиторов. Главные поэты, либреттисты и композиторы имели должности при дворе, и от них ждали множества балетов. К 1617 г. двор ждал увидеть в балетах подвижную рампу, перспективу, изощренные костюмы и импозантные декорации. 17 января того же года сам Людовик XIII танцевал две партии в «Освобождение Рено» (La Délivrance de Renaud), где роль Рено исполнял Люинь. То место, которое занимали в этих балетах мифические чародеи, так называемые «христианские чудеса» и героическая поэзия, несомненно, объясняется широко распространенными страхами перед противоположными явлениями — колдовством и магией — и их преследованиями.[205] К 1635 г. на сцене время от времени появлялась даже живая лошадь.

В этих балетах был хорошо заметен и политический подтекст. В балете «Аполлон» (Le Ballet d’Apollon), исполненном 18 февраля 1621 г., Люинь танцевал Аполлона и аллегорически отождествлялся с ним, но реплики, отданные кузнецу, которого танцевал Людовик XIII, подчеркивали его королевское достоинство и содержали явный намек на падение Кончини. Балет «Солнце» (Ballet du soleil), представленный менее чем две недели спустя, исправил допущенную ошибку, выведя Людовика XIII уже в образе солнца, с явными чертами божества. К 1632 г. уже начала выходить «Gazette», и она сообщала, что только 7 марта 1632 г. балет «Замок Бисетр» (Ballet du château de Bicétre) собрал пять тысяч зрителей.

Известно, что Ришелье построил театр в Рюэле, а то, что мы знаем о двух театрах, устроенных им в Пале-Кардинале, показывает, на какие огромные траты он шел, чтобы снабдить их сценическим оборудованием, требовавшимся для самой изысканной придворной забавы — балетов, придворных балетов, comédies lyriques (лирических комедий) или comédies-ballet (комедийных балетов), как их по-разному называли. Первый, меньший по размерам, театр на шестьсот мест был закончен приблизительно в феврале 1636 г., а большой, сооруженный по проекту Лемерсье и, по неправдоподобным утверждениям, вмещавший три тысячи зрителей, отметил свое открытие пьесой «Мирам» (Mirame), сыгранной в присутствии Людовика XIII и Анны Австрийской 14 января 1641 г. в честь свадьбы племянницы Ришелье, Клер Клеманс де Майе-Брезе, и герцога Энгиенского, позже — «Великого Конде», а в то время пятого в очереди претендентов на трон.[206] В 1640 г. было подсчитано, что оборудование для большого театра, включая механизмы для сложных сценических эффектов, вставленных в «Мирам», могло стоить не менее 100 000 ливров.[207] «Мирам», названная трагикомедией, была подписана именем Жана Демаре, которому Ришелье отдавал предпочтение перед прочими сочинителями развлекательного жанра, но, возможно, была написана или, по крайней мере, ее сюжет был подсказан самим Ришелье.[208]

Когда ранее Ришелье принял под свое крыло пятерых литературных помощников, только двое из них — Ротру и Пьер Корнель — были по преимуществу создателями традиционной литературной драмы. Остальные были либо поэтами, либо авторами либретто.[209] В дальнейшем Ришелье создаст свой собственный двор, со своими поэтами и либреттистами. Жан Демаре был одним из первых его фаворитов; он поступил на службу к Ришелье в 1634 г. и вскоре заменил собой группу из пяти авторов, финансируемых кардиналом. Он был дальним родственником баронессы дю Вижан, которая сама была страстно привязана к любимой племяннице Ришелье, мадам де Комбале, будущей герцогине д’Эгийон.[210]

Интерес Ришелье к драме не зависел от ее потенциальных возможностей как орудия политической пропаганды, хотя он и не мог упустить их из виду. Монморанси с успехом использовал это, когда Жан Мере, домашний драматург семейства в родовом гнезде Шантильи, вставил нападки на женитьбу Гастона на Марии де Бурбон-Монпансье (1626) в свою пасторальную трагикомедию «Сильвия» (поэтическое имя герцогини де Монморанси). Пьеса, представленная вниманию публики в Париже, принесла не только популярность, но и пользу, когда этот брак, со всеми его династическими подтекстами, не снискал народного одобрения.[211] Когда, 28 ноября 1634 г., три кузины Ришелье выходили замуж,[212] он устроил грандиозное театральное и балетное представление в праздничном зале Арсенала, включавшее пьесы Пьера Корнеля и Жоржа де Скюдери. В феврале 1635 г. состоялась постановка «Комедии Тюильри» (La Comédie des Tuileries) — первой из трех пьес «пяти авторов» Ришелье, хотя фактически большую часть работы опять выполнил сам кардинал. Это был один из первых его шагов на пути, ведущем к повышению статуса литературной драматургии.[213]

Интерес Ришелье к литературной драме был велик, хотя его увеселительные мероприятия, проводимые при его дворе, были не просто драматическими спектаклями. Это были грандиозные зрелища, с обязательными танцами, музыкой, сложными декорациями, экзотическими костюмами и удивительными сценическими эффектами, оформлявшими аллегорические сюжеты. Своим покровительством французскому театру, а также открытым выражением недовольства в отношении итальянских комедий, которые часто бывали непристойными, Ришелье сделал литературную драму уважаемым жанром и реабилитировал профессию актера в глазах общества. Он и сам писал наброски некоторых сюжетов, и делал весьма проницательные замечания по поводу написанного другими. Он поручил аббату д’Обиньяку, который был когда-то наставником его племянника, написать отчет о состоянии театра и выработать рекомендации по его улучшению.[214]

Сам Ришелье проявлял особый интерес к грамотному употреблению слов, правильной рифме и соблюдению строгих лингвистических норм, введенных реформами Малерба и касавшихся лексики, грамматики и стихосложения французского языка. Он сам прокомментировал экземпляр «Девственницы» (La Pucelle) Шаплена, отметив даже мельчайшие недостатки поэмы. Когда Шаплен сочинил оду в его честь, Ришелье попросил показать ему рукопись, а затем посоветовал, как ее улучшить. У него явно были свои четкие взгляды на литературу, но его цель при основании Академии состояла отнюдь не только в том, чтобы проводить их в жизнь.

Он понимал силу пропаганды и хотел установить государственный контроль над всей культурной деятельностью — и для того, чтобы превратить Францию в центр литературной жизни, а со временем и образованности, но также и ради предоставляемой этим возможности манипулировать личными и общественными ценностями. Академия была не только первым шагом к обретению страной культурного своеобразия, но также средством, позволяющим выбирать, в чем будет заключаться это своеобразие. После того как Кольбер реформирует ее в 1673 г., Академия, вместе со своими спутницами — недавно образованными академиями нелитературного профиля — подойдет весьма близко к достижению этой цели.

По свидетельству его биографа де Пюра, Ришелье одно время делил кров в Париже с Коспо, который был одним из посредников между Ришелье и изысканным светским мирком мадам де Рамбуйе. Коспо был ее близким другом и в то же время объектом одного из ее самых изощренных и всем известных розыгрышей.[215] Завсегдатаи знаменитого салона мадам де Рамбуйе — «Голубой гостиной» — являли собой смесь высшей аристократии, знаменитостей и самых остроумных представителей парижского литературного мира. Они смотрели свысока на более серьезные интересы будущих членов задуманной Ришелье Академии (хотя некоторые из будущих «академиков» тоже часто бывали в салоне) и были в целом настроены враждебно по отношению к Людовику XIII и его министру. В частности, завсегдатаем (habitué) салона был Таллеман. Но в то же время к тесному кругу гостей салона относились и мадам де Комбале, племянница кардинала, и ее близкая подруга, мадам дю Вижан.

Как и Коспо, они связывали Ришелье — через мадам де Рамбуйе — с Конде, который пользовался в этом салоне большим влиянием. Такая неформальная сеть знакомств была бы очень ценна для Ришелье, особенно как средство отслеживания общественного мнения в моменты политической напряженности во Франции, но Ришелье вынашивал грандиозные планы учреждения того, что впоследствии стало той Французской академией, какой ее знаем мы. Он хотел официально взять под свой личный контроль культурные интересы представителей буржуазии, приобретавших все большее влияние в обществе, получивших определенное образование, но не отличавшихся культурной утонченностью. Попутно он хотел добиться введения норм литературного языка. Первыми членами будущей Академии стала группа богатых буржуа, вдохновленных лингвистическими и поэтическими реформами Малерба, самого знаменитого французского придворного панегириста. Должно быть, они объединились еще в начале 1629 г. Впоследствии Ришелье вознамерится превратить Академию в главное средство унификации всей культурной жизни Франции.[216]

Около 1630 г. существовало несколько групп образованных представителей буржуазии, собиравшихся регулярно, но неофициально для обсуждения культурных вопросов. Их диспуты были более серьезными, нежели беседы в фривольной «Голубой гостиной».[217] В частности, одна из таких групп, увлеченная «искусством хорошо писать» (art de bien écrire) на родном языке и горячо поддерживавшая поэтическую реформу Малерба, собиралась в доме Валантена Конрара. Конрар происходил из довольно богатой гугенотской семьи, знал испанский и итальянский языки, но не владел ни латынью, ни греческим. Он был поклонником писательницы Мадлен де Скюдери, брат которой, Жорж, был драматургом. Впоследствии темой ее знаменитых романов станет возможность существования любви без физического влечения.

Камю, епископ Белли, насмешливо называл эту группу «академией пуристов». Ее члены имели разные религиозные и политические воззрения, но разделяли общий энтузиазм по поводу народного языка и учености. Этот кружок был довольно замкнутым, и все его члены соглашались с тем, чтобы не обнародовать свои дискуссии. Они по преимуществу были людьми молодыми и достаточно обеспеченными, некоторые из них имели основания не любить Ришелье. Двое были гугенотами — сам Конрар и Гомбо, самый старший член группы и хороший знакомый Марии Медичи. Ришелье вдвое урезал ему пенсион. Заказчик Мальвиля, Бассомпьер, находился в Бастилии, а Серизе был управляющий имениями Ларошфуко. Четверо самых известных из них — Годо, Гомбо, Шаплен и Конрар — были вхожи к мадам де Рамбуйе, и несомненно поэтому Таллеман счел их достойными упоминания хотя бы в одной из своих злорадных historiettes.

Говорят, Мальвиль упоминал об этих встречах в разговорах с Фаре, наиболее известным как автор сочинения «Порядочный человек, или Искусство понравиться при дворе» (L ’Honnête homme, ои l’art de plair à la Cour), первое издание которого, вышедшее в 1630 г., было посвящено Гастону Орлеанскому, а второе, исправленное — Пьеру Сегье, занявшему пост канцлера в 1633 г.[218] Возможно, Фаре читал отдельные отрывки своей книги членам кружка и сообщил о его существовании Демаре, автору придворных балетов, и Буароберу, бывшему гугеноту и, по сути, литературному секретарю Ришелье, которому разрешено было заходить дальше, нежели другим приближенным, и который единственный умел вернуть кардиналу хорошее расположение духа. Демаре, заменившего Буаробера, после того как тот впал в немилость, приглашали на собрания кружка, чтобы он прочитал первую часть своего романа «Ариана» (Ariane, 1632), но именно через Буаробера, который поставил Ришелье в известность о существовании группы, кардинал установил контроль над ней.

В 1633 г. Буаробер опубликовал поэтический сборник пятерых членов кружка — «Новые Музы» (Les nouvelles Muses). Через Буаробера Ришелье предложил кружку официальный статус и патентные грамоты, превращавшие его в официальный совещательный орган. Но его члены, за исключением подхалима Шаплена, не спешили принимать эти предложения. Шапленова «Ода к Ришелье», с поправками самого Ришелье, была опубликована в 1633 г., и он получил в награду полугодовое жалованье, которое с 1636 г. превратилось в ежегодный пенсион. Его довод о том, что сопротивление замыслам кардинала приведет к запрещению деятельности кружка, оказался убедительным, и группа избрала в качестве своего секретаря Конрара, хотя он недавно женился и в его доме уже нельзя было встречаться. Приступив к составлению знаменитого словаря, Академия погрязла в пространных дискуссиях о грамматической родовой принадлежности буквы «а» при обсуждении самой первой словарной статьи.

Собрания проводились еженедельно, а позже даже чаще, как правило, на квартирах членов группы, а с 1643 г. — в резиденции попечителя Академии, канцлера Сегье, избранного на место Ришелье после его смерти. С марта 1634 г. началось регулярное ведение журнала заседаний, и в том же году Ришелье внес личную правку в проект основания Академии, переданный ему 22 марта, а затем корректировал исправленный вариант. Число членов было увеличено, сначала до тридцати, а затем до сорока, и о честолюбивых замыслах Ришелье по поводу Академии ясно свидетельствуют привилегии, гарантированные ее членам: до сих пор они полагались только принцам крови, герцогам, пэрам и обладателям высших государственных должностей. Сам Ришелье добивался того, чтобы стать первым попечителем Академии.

Чудовищное давление было оказано на парламент, для того чтобы 25 января 1635 г. он зарегистрировал патент. Писала Академия, писал Ришелье, 30 декабря 1635 г. был издан королевский указ, приказывающий осуществить регистрацию, но все было безрезультатно, даже когда Ришелье пригрозил забрать это дело из-под юрисдикции парламента и передать в руки Большого совета. Парламент, как и в свое время члены кружка, превратившегося в Академию, опасался создания органа, способного проводить политику культурного абсолютизма. Его противодействие было сравнимо с решимостью Ришелье. Чего боялся парламент, ясно из особого мнения, которое он добавил, наконец зарегистрировав патент. Академии следует ограничить сферу своих интересов «улучшением, украшением и развитием» французского языка, а также вынесением суждений о книгах только ее членов и всех, кто «желает и просит этого».

Сам устав ограничивал функции Академии нормированием языка, а в качестве задач ставили создание словаря, грамматики, риторики и поэтики, но он также наделял ее некоторым правом осуществлять нелингвистическую цензуру. В соответствии с одним из пунктов, оказавшимся впоследствии весьма важным, рассмотрению в Академии подлежат только произведения ее членов, хотя, «если [Академия] будет вынуждена по каким-то причинам рассмотреть другие работы, она лишь выскажет свое мнение, без всякого осуждения или одобрения». Ришелье все-таки не удалось наделить свою Академию той властью, которой он хотел.

Он взял под свое крыло не только Буаробера, но также и Ротру, юриста, который зарабатывал себе на жизнь в театре, до тех пор пока не купил себе — несомненно не без помощи Ришелье — административную должность. Покровительства Ришелье также усердно искал Жорж де Скюдери, которому не удалось стать ни одним из пяти авторов, ни членом Академии, но он оставался на службе у Ришелье до самой смерти кардинала, после чего, как и Демаре, перестал писать для театра. Мере тоже покончил с драматургией после смерти в 1637 г. своего патрона, Белена, но, как и Скюдери, играл активную роль в дебатах по поводу «Сида» Пьера Корнеля. Именно эта дискуссия позволила Ришелье добиться от парламента регистрации Академии.

Демаре быстро вытеснил Буаробера с места постановщика балетов для Ришелье еще до того, как Буаробер впал в немилость. Он был причастен к постановке балетов по случаю тройного бракосочетания 28 ноября 1634 г. и написал по меньшей мере еще три, исполненных на карнавале 1635 г., один, с 26 выходами, — на карнавале 1636 г., за которым спустя неделю последовала комедия в 12 действиях, являвшаяся частью развлекательного мероприятия, в состав которого входили также пиршество, музыка в антрактах, балет и концерт. Как и Ротру, Скюдери посвятил Ришелье пьесу — трагедию «Смерть Цезаря» (La Mort de César), опубликованную в 1636 г. вместе с двумя длинными поэмами, одной из которых была Discours de la France à Mgr le cardinal due de Richelieu. Теоретические работы Скюдери поверхностны, противоречивы и, конечно, не продиктованы никакими серьезными размышлениями о драматических принципах.

В конце 1636 г. отношения между Мере, Скюдери и Корнелем вовсе не казались напряженными. Каждый из них снабжал публикуемые произведения своих коллег стихотворными предисловиями. Д’Обиньяк постепенно превращался в театрального реформатора и законодателя.[219] Ришелье пытался обновить театр, сместив акценты со зрелища на текст и с придворного увеселения на драму, которая только начинала становиться полноправным литературным жанром. Людовик XIII начал в 1619–1620 гг. в индивидуальном порядке отменять запреты, не позволявшие актерам занимать государственные должности. 16 апреля 1641 г. король заявил о том, что актер серьезного жанра — это благородная профессия и что с актеров нужно снять ограничения в гражданских правах. Из этого становится ясно, что в те годы такая проблема была еще актуальна. Церковь по-прежнему отказывалась хоронить актеров по религиозному обряду, хотя церковь Сент-Эсташ, отказывавшаяся хоронить Мольера на освященной земле в 1673 г. до тех пор, пока Людовик XIV лично не распорядился о ночном погребении, сделала это с помощью какого-то ловкого казуистического трюка для итальянцев Фьорилли и Бьянколелли.

Премьера «Сида» Пьера Корнеля состоялась в пятницу 2 или 9 февраля 1637 г. До 1648 г. пьесу называли трагикомедией. Главный герой Родриго мстит за обиду, нанесенную его отцу, и убивает на дуэли отца Химены, главной героини. Знаком, свидетельствующим о снижении излишне оптимистических настроений в культурной атмосфере, можно считать тот факт, что строки о будущей женитьбе персонажей, которые производили фурор, были в 1660 г. вычеркнуты из пьесы.[220] Но в 1637 г. пьеса имела шумный успех. Она понравилась Ришелье, и ее три раза играли в Лувре и дважды в Пале-Кардинале, в течение первых месяцев — труппа Маре с Мондори в главной роли. Но в связи с этой постановкой у Ришелье появился шанс добиться задуманного. Немедленно и публично поставив под сомнение мораль этой пьесы, Ришелье мог вынудить Корнеля под страхом лишения будущих профессиональных или финансовых благ «попросить» Академию дать ей свое одобрение, тем самым возвысив эту организацию до роли морального арбитра в спорах по поводу печатной и сценической продукции и заставив парламент зарегистрировать ее патент.

Такой ход сопровождался рядом трудностей, но сам Корнель невольно подыграл Ришелье. Он уже единожды проявил свой раздражительный нрав, резко высказавшись о своих завистниках в авторском обращении, предпосланном его первой пьесе «Мелита» (Mélite). Хотя некоторые наши источники — памфлеты и пародии — имеют несколько скандальный характер, мы можем не сомневаться в том, что Корнель славился своей жадностью. В памфлетах Мере и некоторых других, возможно принадлежащих перу сатирика Скаррона, говорится о том, что Корнель, учитывая кассовый успех, потребовал около 20 января дополнительной платы. Он, разумеется нарушал обычай предоставлять труппе на четыре недели монопольные права на пьесу, ссылаясь на исключительную привилегию, позволяющую ему продать эти права издателю уже 21 января. Кроме того, Корнель опубликовал в феврале или начале марта Excuse à Ariste, основанное на некоем сочинении на латыни, написанном им три года назад; в нем он с непростительным высокомерием заявлял о своем превосходстве над другими драматургами.

Болезненное самолюбие Корнеля спровоцировало яростную отповедь Мере, коротавшего свои дни в одном из домов Белена в Мэне наедине со своей бедностью и тускнеющим авторитетом в театральном мире. Мере приписывал успех Корнеля тому, что он воспользовался испанским оригиналом. Эти сугубо личные нападки не имели никакого отношения к морали «Сида». Текст циркулировал в Париже на протяжении марта и апреля и подтолкнул Корнеля на прямой и нелицеприятный ответ — Rondeau, — в котором Мере, который был старше его, презрительно назван «юным новичком».

Эта склока, которой Ришелье не мог предвидеть и которая позорила обоих драматургов, тем не менее подогрела интерес публики к вопросам, поднимаемым в «Сиде». Было напечатано около тридцати шести листков — по одному в неделю, хотя многие ограничивались лишь полемикой между Корнелем и Мере, всерьез не затрагивая морали «Сида». Хотя Корнель и покинул группу «пяти авторов», Ришелье продолжал платить ему жалованье, но Мере заставил ждать до смерти Белена и стал выплачивать ему небольшую пенсию только после того, как Буаробер, Ротру и Шаплен попросили за него. Именно 23 марта — в день выхода в свет текста «Сида» — Ришелье пожаловал дворянскую грамоту отцу Корнеля. Она была подписана королем и зарегистрирована податным судом Нормандии и счетной палатой соответственно 24 и 27 марта. Из этого явствует, что Ришелье лично, по крайней мере поначалу, не считал, что Корнель нарушил нормы порядочности или вкуса.

Тем не менее Ришелье, несомненно, вдохновил Скюдери на написание «Замечаний о „Сиде“» (Observations sur Le Cid).[221] На Пелиссона в этом вопросе полностью полагаться нельзя, но можно поверить его гипотезе о том, что Скюдери писал по просьбе — если местами даже не под диктовку — кардинала, и что Ришелье был доволен возможностью вынести вопрос о соответствии пьесы нормам морали на суд Академии. Члены Академии были сдержанны и старались не брать на себя задачу, которая неизбежно повлечет за собой придание самой Академии официального статуса, но Ришелье отмел все их возражения, за исключением пункта, запрещавшего академикам рассматривать произведения тех авторов, которые не входят в ее состав. Этот запрет можно было обойти, получив согласие самого Корнеля, — эту задачу с большим трудом выполнил для Ришелье Буаробер.

Корнель возражал против этого рассмотрения, но Буаробер «дал ему достаточно, для того чтобы он пошел навстречу желаниям его господина», и Корнель согласился, проявив при этом минимальную учтивость. «Господа из Академии могут делать что им угодно. Поскольку вы пишете, что Монсеньору было бы приятно услышать их суждение и поскольку это развлечет Его Преосвященство, мне нечего сказать». Из письма Шаплена явственно следует, что это рассмотрение было целью согласованной кампании, дирижером которой был Ришелье. Пелиссон замечает, что письма Корнеля, датированного 13 июня, было достаточно, для того чтобы возложить на Академию соответствующие полномочия, «по крайней мере, с точки зрения кардинала». Впервые Академия обсуждала «Сида» 16 июня. 9 июля парламент зарегистрировал ее патент. Ришелье, наконец, добился создания собственного инструмента для контроля над культурой.

Изложенное письменно мнение Академии — Sentiments de l’Academie, документ, написанный в основном Шапленом, — просмотрел сам Ришелье, сделав на полях пометки. Он добавил «несколько пригоршней цветов» в этот черновик, а из последующей версии убрал их. Sentiments — тяжеловесный, высокомерный, резонерский и многословный документ, поддерживающий высказанное Скюдери мнение о безнравственности этого брака и его мысль о том, что вещам правдоподобным и приличным следует отдавать предпочтение перед исторически точными фактами. «Отцеубийство» Химены, которая вышла замуж за убийцу своего отца, следует замаскировать, либо скрыв исторический факт замужества, либо обнаружив, что убитый был не настоящим отцом Химены или что он не умер от нанесенных ему ран.

В следующем году Скюдери написал «Тираническую любовь» (L’Amour tyrannique), посвященную герцогине д’Эгийон, для того чтобы продемонстрировать, как следовало написать «Сида», с двумя героинями, представляющими полную противоположность Химене и чья страсть заключена в законные рамки брака. «Любви разумной» (L’Amour raisonnable) отдается предпочтение перед «любовью тиранической» (L’Amour tyrannique). В пьесе, как следовало ожидать, не было ни крупицы от свойственной Корнелю силы воображения, только навязчивое подражание его стилю и отголоски его слов, но с немотивированными поворотами судьбы, переодеваниями, кинжалами, заточениями, отравлениями, ошибками и небылицами. 3 апреля 1639 г. герцогиня д’Эгийон с помощью Мондори ставила для кардинала детский спектакль, в котором участвовала сестра Паскаля, Жаклин, игравшая роль Кассандры. После представления Ришелье усадил тринадцатилетнюю Жаклин к себе на колени и реабилитировал отца Паскаля, скомпрометировавшего себя участием в протесте руанских держателей акций 1638 г. Успешная работа над созданием основ того, что Кольбер превратит при Людовике XIV в культурный абсолютизм, не мешала неофициальным проявлениям душевной теплоты.

Врач Ришелье Ла Менардье в официальном обращении к Академии по случаю его принятия в ее члены в 1655 г. (текст опубликован в 1656 г.) сообщает, что Ришелье в последние недели своей жизни «семь или восемь раз» приглашал навестить его в Нарбонне, во время последнего из своих бесконечных путешествий. Несмотря на мучившую его боль, он хотел обсудить свои планы основания в Париже «большого коллежа» с ежегодной дотацией в 100 000 ливров для изучения «les belles sciences». Он хотел привлечь туда величайших людей столетия. Управлять коллежем, по замыслу Ришелье, должна была уже основанная Академия. Таллеман сообщает, что Ришелье даже купил здание для этого учреждения. Члены Академии должны были получать жалованье в соответствии со своими способностями и достоинствами и выбирать «заслуженных» профессоров, которые снискали бы славу новому коллежу. По-видимому, среди этих ученых должны были быть и видные деятели естественных наук.

Королевскому коллежу, в который в 1610 г. была преобразована группа lecteurs royaux («королевских лекторов»), созданная в 1530 г., всегда было трудно отстаивать свою независимость от университета. Незадолго до своей смерти Ришелье, очевидно, планировал (или по крайней мере мечтал об этом) наделить свою Академию гораздо более значительной ролью, нежели та, которую она уже играла при его жизни, — она должна была стать органом надзора над культурной и научной деятельностью во Франции, представляющим угрозу для автономии самих университетов.[222]

9

ТРИДЦАТИЛЕТНЯЯ ВОЙНА

Ришелье по-прежнему заботил вопрос об общественном статусе его семьи, и, подобно большинству людей его поколения, он считал, что личные достоинства должны находить выражение во внешних проявлениях. Поэтому он отнюдь не отказывал в них самому себе, собирая коллекции, строя, создавая сады и покровительствуя искусствам и литературе. Он был не чужд стремления приумножать свои богатства, но по характеру оставался аскетом. Веселого Буаробера до его падения держали в основном для того, чтобы он развлекал кардинала, но Ришелье, не отличавшегося ни легкомыслием, ни потаканием своим слабостям, нелегко было развеселить. Обладавший слабым здоровьем, пребывавший в постоянном нервном напряжении и вечном ожидании опасностей, грозящих людям его положения, он не знал иного отдыха, кроме коротких прогулок по своему саду, а удовольствие получал преимущественно от анализа ситуации и удачных политических ходов, будь то в масштабе страны или в более крупном, европейском контексте.

Появившаяся ближе к концу 1636 г. поэма «Milliade» — тысяча едких и злобных строк — взволновала Ришелье больше, чем все прежде написанные памфлеты. Франция к тому времени находилась в состоянии войны, а Ришелье обвиняли в том, что он ради своего удовольствия пишет пьесы для подмостков.[223] Обвинение было несправедливым. Занятие театром имело для Ришелье серьезную политическую цель, как и его подчеркнутая демонстрация могущества. И то и другое было вызвано его стремлением распространить ценности, которые лежали в основе сделанного им принципиального выбора (более понятного в его время, чем в наше), заключавшегося в том, чтобы подтолкнуть короля к движению вперед, к достижению славы для Франции, а не высокого жизненного уровня для ее граждан. Судя по народному недовольству, он зашел слишком далеко.

9 мая 1635 г. Франция официально объявила войну Испании. Ришелье, должно быть, считал эту войну неизбежной еще до «дня одураченных». Еще в 1629 г. он отправил Эркюля Жирара, барона де Шарнасе, послом к католику Сигизмунду Польскому и протестанту Густаву Адольфу Шведскому, и тот с успехом восстановил перемирие между ними. Сама личность Густава Адольфа — военного лидера протестантов — делала его естественным противником дома Габсбургов, между испанской и австрийской ветвями которого складывался тесный альянс благодаря умелым действиям Оливареса. В январе 1630 г. Ришелье, готовый начать итальянскую кампанию, хотел, чтобы шведы отвлекли имперские католические войска, напав на них с севера, но французские и шведские коммерческие интересы и политические цели были слишком различными, для того чтобы Шарнасе смог добиться заключения официального союза.[224]

Максимилиан, герцог Баварский, связал себя обещанием поддержать императора в предприятии, которое впоследствии выльется в Тридцатилетнюю войну, в обмен на контроль над Пфальцем, но под давлением со стороны папы заключил союз с Францией в Фонтенбло в мае 1631 г. Франция, таким образом, оказалась перед необходимостью выполнять несовместимые обязательства — защищать Максимилиана от Густава Адольфа и в то же время оказывать поддержку Густаву Адольфу, который согласился уважать целостность Баварии только в том случае, если она будет сохранять нейтралитет. Густав, неистовый и непредсказуемый, 17 сентября разгромил у Брейтенфельда армию Католической лиги под командованием Тилли, преемника Валленштейна.

В мае 1631 г. Тилли осадил, штурмовал и взял Магдебург, единственный город, который встал на сторону Густава Адольфа. Его армия действовала с неоправданной жестокостью, убив около 20 000 человек, в результате чего протестантская Европа сплотилась вокруг шведского короля. Шведы вполне обоснованно могли считать, что Бавария нарушила нейтралитет, тем самым освободив Густава Адольфа от обязательства сохранять уважительное отношение к территориям Баварии и Католической лиги. Зимой того же года Густав Адольф успешно занял Вюрцбург, Франкфурт и Майнц, в то время как войска противной стороны опустошали все земли, которые могли захватить, в попытках прокормить себя, убивая жителей, питаясь падалью, грабя деревни и села. Германские земли были приведены в крайне бедственное состояние, и вся континентальная Европа в тревоге ждала, что будет делать Густав Адольф в следующем, 1632 г.

Возможно, для Ришелье стало большой удачей то, что Густав Адольф, который оказался не поддающимся контролю, переоценил свои силы и был убит в битве при Лютцене 16 ноября 1632 г. Зная о том, что Франция не нанесет ему удара в спину, он предложил смести находившегося перед ним Максимилиана, захватить плодородные и пока еще мирные районы между Дунаем и Альпами, невзирая на швейцарский нейтралитет, и двинуться на Вену. Он уже занял Аугсбург и Мюнхен, когда Валленштейн, вновь назначенный командующим после смерти Тилли, захватил 15 мая Прагу. Любое перемирие между Валленштейном и саксонцами угрожало бы линиям коммуникаций шведов, и Густав был вынужден отступить на север. Ришелье больше заботила Лотарингия, герцог которой в течение трех месяцев своего подчинения Людовику XIII при полной поддержке испанцев снова плел вместе с Гастоном заговор с целью посадить последнего на французский трон. Ришелье, несмотря на это, предпринимал попытки усилить французское военное присутствие в Граубюндене, где Густав нацелился на господство над перевалами.

Ришелье, как обычно, сражался при помощи аргументов закона там, где это было возможно. Его разум, в этом, вероятно, следовавший за навыками церковной практики, оставался приверженным к скрупулезным формальным процедурам, даже когда на кону стояли жизни десятков тысяч людей. «Мемуары» свидетельствуют, что Ришелье придавал огромное значение удержанию Пиньероля, являвшегося залогом французского присутствия на Итальянском полуострове. Отчасти хитростью — благодаря двум сотням французских солдат, спрятанных в подвалах крепости в Пиньероле, — а отчасти благодаря посредничеству Мазарини, ему удалось в 1631 г. оставить Пиньероль за Францией, в ответ на возмущение Испании обвинив ее в том, что испанцы разорвали Монсонский договор, проведя свои войска через Вальтеллину. Он отправился защищать перевалы и вторгся в Лотарингию, чтобы вновь привести к покорности ее герцога.

Чтобы обезопасить французские границы, Ришелье получил согласие курфюрста Филиппа фон Зетерна, архиепископа Трирского, на размещение гарнизонов в крепостях Филиппсбурга и Эренбрейтштейна при слиянии Рейна, Заале и Мозеля, в то время находившихся в руках испанцев. Густав Адольф, радуясь возможности усугубить раздор между Францией и Испанией, послал войска, для того чтобы помочь прогнать испанцев, которые были выбиты из Трира в мае. Испанцы во второй раз взяли этот город, после чего французы осадили его 6 августа и получили обратно через две недели. Эренбрейтштейн пал 12 июня, хотя Филиппсбург держался еще два года. Таким образом, к середине 1632 г. военный конфликт между Францией и Испанией на Рейне уже разгорелся.

Ришелье пока еще удавалось избегать вступления в общеевропейскую войну, поскольку император и так уже разрывался на части, защищая свою территорию от Густава Адольфа, а Испания только что потеряла двадцать восемь кораблей из тридцати, готовых к отправке в Гавану, включая те, что были гружены слитками золота; это была уже третья такая потеря за десятилетие.[225] Испанцы не могли позволить себе вступить в открытую войну с Францией и ограничились организацией попытки убрать французов с берегов Рейна и поддержкой любых восстаний, которые вздумалось бы затеять Гастону Орлеанскому вместе с матерью, находившейся с ноября 1632 г. в Брюсселе. Они также пытались добиться отлучения Ришелье от церкви за то, что он стал инициатором союза с еретиками против католического князя. Вероятность того, что они могли бы преуспеть в этом, была бы ничтожной даже в том случае, если бы миротворец Урбан VIII не был в душе франкофилом.

Испанская инициатива была абсолютно лишена изящества, содержала грубую и невежественную критику самого папы и весьма охладила отношение Рима к Мадриду. Отец Жозеф все еще стремился смотреть на военную конфронтацию как на религиозное в основе своей дело, но Ришелье послал зятя отца Жозефа к Густаву Адольфу, для того чтобы оккупация Трира могла быть представлена как совместная победа, и к Максимилиану, чтобы представить это как защиту земель католических курфюрстов. Он также приостановил поток финансовых субсидий шведам и сделал Максимилиану небольшой денежный подарок, ступая по своему политическому канату с уверенностью опытного акробата.

Новость о гибели Густава Адольфа была встречена в Мадриде бурным ликованием, и Оливарес решил, что настало время начать сеять раздор внутри Франции: «Мы должны пожелать ей всех возможных зол».[226] После казни Монморанси Ришелье был болен, но все же вернулся из Бордо в Париж и написал 3 января 1633 г. длинный меморандум королю, доказывая необходимость продолжения своей политики. Если Габсбурги не нападут на Францию, необходимости в прямой французской интервенции нет, но продолжение войны в Германии необходимо.

Еще до смерти Густава Адольфа было известно, что Фериа, командующий испанскими войсками в Милане, собирает армию, чтобы пересечь Альпы и отправиться в поход против шведов в Баварии. В конечном итоге он получил приказ занять Рейнскую область. Только сомнения Изабеллы, правительницы Испанских Нидерландов, по поводу оказания финансовой помощи Гастону и Марии Медичи заставляли Оливареса медлить, но в апреле 1633 г. Оливарес велел Изабелле выплачивать Гастону 60 000 крон ежемесячно в течение шести месяцев на формирование войска, а в мае предоставить ему 6000 солдат в дополнение к 7000, которых обеспечит Валленштейн.[227] Естественно, Ришелье понимал, что угроза вторжения во Францию станет неизбежной, если, в придачу к этим 13 000 солдат и к тем, которых набрали Гастон и герцог Лотарингский, армия Фериа двинется на Рейн и окажется достаточно близко, для того чтобы соединиться с Гастоном.

В 1633 г. Ришелье удалось убедить шведов отвлечь войска герцога Лотарингского, напав на Эльзас. Они осадили Хагенау и нанесли поражение Карлу Лотарингскому у Пфаффенхофена, когда тот попытался помочь городу. Теперь Ришелье мог организовать новое вступление французских войск в Лотарингию. Нанси был осажден, и 20 сентября герцог Карл после долгих проволочек подписал в Шарме договор, составленный Ришелье. Его сестра Маргарита, которая теперь была женой Гастона, должна была быть отправлена к Людовику XIII в качестве заложницы, обеспечивающей хорошее политическое поведение своего сумасбродного брата Карла.

Однако Ришелье предпочел бы взять Нанси без осады, и Франсуа, брату Карла и Маргариты, кардиналу Лотарингскому и нерукоположенному епископу Туля, было позволено пройти через кольцо французских войск для переговоров с Ришелье от имени герцога. Переодетая в мужское платье, Маргарита прошла через французские позиции вместе с сопровождавшей ее брата свитой; в лесу между французской линией укреплений и ставкой Людовика XIII ее уже поджидали три всадника и свежая лошадь, тайно вывезшие ее в Тионвиль. Там она переоделась и под видом служанки юного аристократа добралась до Брюсселя. Вперед были посланы курьеры, чтобы попросить у Изабеллы убежища для Маргариты и предупредить о ее скором прибытии Пюилорена, близкого приятеля Гастона. Изабелла выехала из города, чтобы встретить ее, и, усадив в свою карету, повезла знакомиться с новой свекровью, Марией Медичи, после чего предоставила в распоряжение Маргариты апартаменты своего бывшего мужа.

Ришелье и в дальнейшем будут морочить голову с помощью фарса с переодеваниями и тщательным соблюдением всех юридических процедур. Карл отречется от герцогства Лотарингского в пользу своего брата Франсуа, которого Людовик XIII как феодальный сюзерен герцогства Бар, составляющего часть Лотарингии, откажется признать. Бар в свое время перешел по наследству к Николь, жене и кузине Карла, и ее незамужней сестре Клод, естественно приходящейся кузиной и Франсуа. Под предлогом защиты их интересов Ришелье решит не отдавать Нанси. Добавив его к знаменитым крепостям Вердена, Меца и Туля, он смог бы укрепить северо-восточные рубежи Франции. Франсуа, однако, тайно вывез Николь и Клод в Люкевиль, где Ришелье приказал французу де Ла Форсу захватить всех троих.

Де Ла Форс быстро приближался, и двадцатипятилетний Франсуа, который хотя и был епископом и кардиналом, но пока еще не имел священнического сана и не приносил обета целомудрия, задумал перехитрить Ришелье — жениться на Клод и на этом основании потребовать себе Бар. Чтобы исполнить этот план, ему нужны были два разрешения. Первое — не оглашать имена вступающих в брак — он, как епископ, мог себе гарантировать. Второе — жениться на кузине — обычно требовало папского рескрипта. Франсуа решил обеспечить его себе сам на основании епископальных полномочий, которые, по-видимому, предоставлялись в экстренных случаях, и получить санкцию позже. Брак был заключен немедленно, но возникла новая трудность. Он становился действительным с точки зрения церкви только после консуммации. Клод проявила несогласие и хотела дождаться разрешения папы, но генерал де Ла Форс, посланный Ришелье, был уже всего в часе или даже меньше езды.

Поэтому консуммация — каноническое требование, выполнение которого делало брак законным с церковной точки зрения, — была поспешно осуществлена. Де Ла Форс прибыл слишком поздно, но запер молодоженов в отдельные комнаты, а на следующий день доставил кардинала Лотарингии, епископа Туля и предполагаемого герцога Бара, а также его жену и ее сестру в Нанси. Франсуа написал Ришелье в Париж, сообщив ему о своей женитьбе и подписавшись как герцог Лотарингский. Ришелье приказал привезти новоиспеченных супругов по отдельности в Париж. Король не позволил бы Клод и Франсуа быть вместе до того, как прибудет ратифицированное папой освобождение от кровного родства.

Франсуа, однако, снова обвел Ришелье вокруг пальца. Ратификация была у него в руках, прежде чем Клод и ее сестру смогли перевезти в другое место. Священник с соответствующими полномочиями был разбужен и обряд бракосочетания повторен в 3 часа утра, после чего Франсуа и Клод скрылись по отдельности — Франсуа, переодевшись слугой, а Клод — пажом. Только в полдень французскому губернатору показалось подозрительным то, что они не явились в назначенный час, и, обыскав их жилища, он обнаружил, что они ускользнули. Несколько недель спустя Ришелье узнал, что они у Кристины Лотарингской — золовки Марии Медичи. Последним неприятным ударом судьбы стало то, что Ришелье не смог добиться для отца Жозефа кардинальского сана, который должен был после женитьбы сложить с себя Франсуа.

Перед Ришелье по-прежнему стояла проблема разлучения Гастона, все еще остававшегося наследником французского престола, с матерью и возвращения его во Францию. Ему помогли решить ее смерть инфанты Изабеллы, правительницы Нидерландов, случившаяся через два месяца после прибытия Маргариты в Брюссель, и назначение Оливаресом нового губернатора — одного из своих заместителей, маркиза де Айтона. С этого времени прямое управление Нидерландами из Мадрида значительно упростилось.

С Гастоном обращались все хуже. Ему дали понять, что он должен принимать приказы из Мадрида, а 3 мая 1634 г. была совершена попытка покушения на жизнь его друга, Пюилорена, к которой, как подозревали, приложил руку Оливарес. Людовик XIII готов был непременно восстановить положение своего брата во Франции, поскольку он был наследником престола, но соглашался сделать это только в случае, если брак с Маргаритой будет аннулирован. 12 мая Гастон подписал договор с Филиппом IV Испанским, обнаруженный на испанском корабле, который перехватили голландцы через несколько месяцев после этого. По этому договору Гастон обязывался не иметь дела со своим братом, Людовиком XIII, без разрешения испанцев и сражаться на стороне испанцев в любой войне, которая будет развязана между Францией и Испанией.[228] Испания должна была обеспечить Гастона двенадцатитысячным войском для вторжения во Францию, которое планировалось на 1634 г. Курьер, на котором был найден этот документ, вез и другой — уполномочивавший де Айтона, если это будет необходимо, объявить войну Франции.

Ришелье пообещал Пюилорену пэрство, если тот уговорит Гастона вернуться, а затем поощрил еще и обещанием женить его на своей кузине. В конечном итоге Гастона заставила вернуться сокрушительная победа испанцев при Нердлингене 6 сентября и возникшая вследствие этого возможность того, что испанцы потребуют от него снова присоединиться к ним для вторжения во Францию, чего сейчас ему делать не хотелось. 2 октября под видом выезда на охоту он совершил побег со своими друзьями и в девять часов вечера достиг границы у Ла-Капели. Когда после ареста двадцативосьмилетнего Пюилорена Гастон отправится на прогулку по Луаре, Ришелье не только будет его сопровождать, но и распорядится, чтобы реку охраняли шесть кораблей. Именно в связи с этой поездкой Гастон посетил большой замок, который кардинал строил в Ришелье. Ему презентовали одну из недавно ввезенных статуй, установленных там.

Юридические основания для расторжения брака Гастона и Маргариты давало приложение к Блуаскому ордонансу 1579 г., которое наделяло Людовика XIII статусом отца и опекуна своего наследника и брата, считавшегося младшим. Женитьба Гастона на Маргарите без согласия Людовика XIII могла, таким образом, рассматриваться как «похищение» Гастона герцогом Лотарингским, что делало герцога — вассала короны — виновным в «оскорблении величества». Из-за «похищения» этот брак следовало признать недействительным как по французским гражданским, так и по церковным законам.[229]

Людовику XIII удалось убедить парламент принять эту точку зрения 24 марта 1634 г., а 7 июля 1635 г., после отчета комиссии из пяти епископов, ассамблея высшего духовенства пришла к общему мнению о том, что отказ в королевском разрешении на брак принца крови лишает его законной силы в соответствии с «основным законом королевства», который, по праву многовековой давности, стал во Франции также церковным законом. И снова важно отметить, какое огромное значение следовало придавать юридическим тонкостям в эпоху, когда высокопоставленные церковные деятели могли быть одновременно главными министрами и генералами армий, и как легко закон или, что более точно, набор базовых юридических принципов можно было использовать для поддержки диаметрально противоположных политических позиций.

Еще в 1625 г. Ришелье, нуждаясь в надежной поддержке на самом высоком уровне, убедил короля написать генералу ордена картезианцев с целью отозвать его старшего брата Альфонса из монастыря, для того чтобы сделать его епископом Экса, где он так и не смог завоевать популярность. Ришелье поэтому перевел его в Лион, где он снискал и популярность, и успех. Людовик добился для него кардинальской шапки, которая была возложена 7 января 1629 г., а 1632 г. назначил также главным раздатчиком милостыни при дворе. Именно Альфонс навещал Людовика XIII в Лионе в конце 1629 г., когда казалось, что тот находится на смертном одре. И теперь, для того чтобы оспорить законность брака Гастона, Ришелье направил Альфонса в качестве посла в Рим, где тот почувствовал себя не в своей тарелке. Двадцать лет, проведенных им в картезианском монастыре, отнюдь не способствовали воспитанию навыков, необходимых для понимания тонкостей римской церковной жизни. Совсем неудивительно, что среди трудностей протокола, которыми его опутали, ему было трудно убедить Урбана VIII дать кардиналу де Ла Валетту разрешение собрать свою армию. Альфонс держал пышный стол и развлекался напропалую во дворце Фарнезе, но деньги из Франции иссякли, и он, по своей наивности, сделал ряд дипломатических промахов, в частности, непреднамеренно обидел римского префекта Филиппо Колонну и нанес оскорбление кардиналу Савойскому, не назвав должным образом его титул. В отсутствие Альфонса в его епархии возникли значительные затруднения, и по настоянию брата он был вынужден отказаться от епископской кафедры.

Рим продолжал настаивать на законности брака Гастона, поскольку законы какого бы то ни было государства не могли определять или изменять условия признания его церковью. Урбан VIII, который чувствовал, что Франция строит козни против Франсуа, определенного суждения не высказывал. Хотя Гастон фактически отрекся от этого брака, подписав соответствующий документ в собственном кабинете Ришелье в Рюэле в августе 1635 г., Маргарита апеллировала к папе, и Людовик XIII все-таки признал брак после смерти Ришелье.[230]

Между 1630 и 1635 гг. международная политика Ришелье была основана на принципах рациональной выгоды, хотя в немалой степени определялась и желанием сохранить Пиньероль в качестве французской крепости, гарантирующей проход на территорию Италии. Со свойственной ему щепетильностью Ришелье не забывал оправдывать политические и военные действия ссылками на системы прав и обязанностей, которые часто теперь бывали в конфликте одна с другой, хотя в конечном итоге источником всех их было римское право в его средневековой канонической трактовке. Ришелье дал санкцию на оккупацию городов Эльзаса, как к северу, так и к югу от Вогезов только потому, что в 1633–1634 гг. ввиду опасности, которой грозило столкновение между шведами и империей, они просили о поддержке со стороны Франции. Было совсем нетрудно манипулировать древними правами и обычаями, для того чтобы оправдать захватнические инстинкты. За год до своей смерти Ришелье даже намекал на то, что нужно навести справки о французских правах на Милан, Неаполь, Сицилию и Пьемонт.

В 1633 г. никто не знал, будет ли — а если да, то насколько решительно — шведский канцлер Аксель Оксеншерна, действующий в интересах королевы Кристины, которая тогда была еще ребенком, продолжать политику Густава Адольфа после его смерти. Только год спустя, в феврале 1634 г., Франции за очень большую плату удалось убедить голландцев продолжать войну против Габсбургов. Бавария была опустошена, а ее герцог Максимилиан вынужден присоединиться к лагерю Габсбургов, поэтому некая нейтральная третья сила, которую он, возможно, и возглавил бы, появиться не могла.

Оксеншерна оказался невосприимчив к любым попыткам давления со стороны Франции. Валленштейн, как казалось в какой-то момент, был склонен повернуть свою армию против императора в обмен на поддержку своих претензий на богемский трон, но его измена императору была раскрыта, и 25 февраля 1635 г. он был убит. Оливарес не смог убедить императора начать войну против Франции, и только смерть 11 января 1634 г. еще одного видного имперского генерала — Фериа — заставила испанский государственный совет объявить Франции войну в апреле 1634 г. Именно в этом месяце был заключен тайный франко-голландский союз, но Оливарес не знал о нем до июля, пока не был захвачен в плен курьер.

Политика Ришелье, заключавшаяся в контроле над военными действиями протестантских государств Северной Европы против Габсбургов без вступления в войну самой Франции, провалилась. Тем летом дела пошли хуже. Армия под командованием брата Филиппа IV Испанского прибыла из Италии к озеру Констанц, как в свое время планировал Фериа, намереваясь двинуться вниз по течению Дуная. Другая армия, под командованием сына императора, короля Венгрии, шла ей навстречу, вверх по течению. Эти клещи грозили отрезать коммуникации северогерманской антиимперской армии, которая находилась к югу от реки и немедленно отступила к северу, пытаясь предотвратить соединение двух армий противника. Результат — при Нердлингене — был катастрофическим. Антиимперские силы были разгромлены, оставив на поле боя 12 000 человек убитыми; еще 6000 человек были взяты в плен.

Ришелье немедленно обсудил положение с Людовиком XIII, а затем с отцом Жозефом. Альтернативы войне с Испанией не было, однако ее объявление могло быть отложено до весны. Бюльон, Сегье и Бутийе также согласились с этим, и Ришелье приступил к сложным организационным приготовлениям, которым поспособствовало прибытие посланников от Оксеншерны и антиимперской лиги, которых Ришелье в самой своей холодной и нелюбезной манере вынудил принять все его требования, не связывая себя обещанием вступления Франции в войну. Франция должна иметь равноправный голос в антиимперских советах, а шведы должны передать Франции территории, которые они удерживают в Эльзасе. Католическое вероисповедание должно быть восстановлено везде, где оно существовало до 1618 г.

В течение зимы 1634 г. складывалось положение, неблагоприятное для Ришелье. Французские силы успешно освободили Гейдельберг, но Карл Лотарингский вместе с имперской армией снова взял Северный Эльзас, а при Филиппсбурге немало удивил французов, неожиданно предприняв наступление на Шпейер. Испанские войска вошли в Трир и взяли в плен архиепископа и курфюрста Филипа фон Зетерна. Ришелье в свое время уже встречался с Гуго Гроцием, к которому сразу почувствовал антипатию. Гроций бежал из голландской тюрьмы и был автором знаменитого труда по философии права — «О праве войны и мира» (1625), посвященного Людовику XIII.[231] Пенсия, обещанная королем, так и не была выплачена, и король относился к Гроцию пренебрежительно. Тот ссорился с отцом Жозефом, в то время как Ришелье оставался высокомерно холоден. Гроций покинул Париж в 1631 г., но в конце 1634 вернулся туда уже в качестве послом Оксеншерны.

Он задержится во Франции на девять лет, но будет вынужден ждать месяц, прежде чем Людовик XIII примет его, а Ришелье будет неустанно, но безрезультатно требовать его отзыва в Швецию. Гроций прибыл в момент, когда Париж приветствовал голландских посланников, приехавших для обсуждения деталей нового союза. Людовик XIII написал в их честь «Балет черного дрозда», исполненный в Шантийи 15 марта 1635 г. В нем король появился в амплуа травести, что было намеком на его сексуальную ориентацию. Учитывая проблемы, связанные с отсутствием наследника престола, эта особенность королевского поведения была популярной темой для сплетен. И гомосексуальные, и лесбийские отношения были обычны при дворе, но это не означало, что они признавались открыто.[232]

Когда Оксеншерна прибыл в Компьень, его встретили с невиданными почестями. Ришелье, теперь зависевший от доброй воли шведов, был само очарование и остроумие, говорил по-латыни так изящно, как мог только он, но подстроил все так, чтобы проводить со шведами не больше времени, чем того требовали дела. Компьенский договор был заключен. Он обязывал обе стороны к войне, запрещая кому-либо из них заключать сепаратный мир. Католический культ должен быть восстановлен, но шведы могут сохранить епископальные доходы на захваченных ими территориях. Ришелье без энтузиазма относился как к своим союзникам, так и к необходимости осуществлять вместе с ними верховное командование.

19 мая 1635 г. французский посланник попытался официально уведомить губернатора Брюсселя об объявлении Францией войны Испании. Ему не удалось пробиться с этим поручением к губернатору, поэтому пришлось прикрепить декларацию к пограничному столбу. Испания сделала свое заявление в августе. Урбан VIII и его агент в Париже, Мазарини, настойчиво добивались мира и пытались созвать конференцию. Даже Ришелье и Оливарес вели личные переговоры с целью избежать войны. Впечатления от зрелища ужасных бедствий, причиненных Германии армией Густава Адольфа, ухудшили здоровье Ришелье, его болезни перешли в хроническую форму. Он сам говорил Мазарини, что готов отдать собственную руку или половину состояния, лишь бы избежать войны.

Однако 30 мая 1635 г. император был принужден своими духовными наставниками заключить в Праге мир с Саксонией, с целью высвободить силы для военных действий против Франции, и теперь альтернативы войне ради славы Франции и сохранения ее независимости уже не было. Ришелье не был готов к этому. Армия все еще состояла преимущественно из наемников. Организация интендантской службы оставалась крайне важной задачей, до тех пор пока не была передана в руки Сюбле де Нуайе, внимательного и старательного администратора, назначенного государственным секретарем по военным вопросам в 1636 г. и одновременно являвшегося интендантом финансов, а также суперинтендантом строительства и изящных искусств. Он стал одним из верных исполнителей замыслов Ришелье. На пике своего влияния он контролировал международную торговлю, покровительствовал Пуссену и спасал от разрушения Фонтенбло. По прошествии всего двух месяцев после смерти Ришелье его предусмотрительно лишили всех постов.

В распоряжении Ришелье было несколько армий; 25 000 солдат вокруг Седана под командованием Брезе, 9000 в Пикардии, 15 000 у семидесятисемилетнего де Ла Форса, 12 000 под началом герцога де Рогана, вновь призванного на службу после опалы, в которую он попал из-за своего сговора с Густавом Адольфом по поводу Вальтеллины, и свежие силы, которые собирал под Лангром кардинал де Ла Валетт. Был сформирован 21 новый полк и рекрутировано 12 000 швейцарцев, в то время как еще 15 000 оставалось в резерве. Задачей де Рогана было очистить Эльзас, затем отрезать швейцарские перевалы от Вальтеллины и, наконец, осадить Милан.

Тридцатилетняя война была отвратительной. Известны факты каннибализма, вызванного крайним голодом. Армия Брезе, соединившаяся с голландцами, была повинна в надругательствах и зверствах. В войсках царило разложение, а бельгийцы, присоединившиеся к войне против испанцев, посылали в отместку мешки с отрезанными человеческими ушами потрясенному маркизу де Айтона. Франция оказалась в критическом положении, когда Карлу Лотарингскому удалось с боями прорваться между армиями де Ла Форса и де Ла Валетта. Сам де Ла Валетт вынужден был отступить, оставив нижнерейнские города имперским силам, а его солдатам пришлось питаться виноградными листьями, капустой и всеми съедобными кореньями, какие только удавалось найти. Страсбург выгнал три тысячи голодающих солдат умирать в поля. Дезертиры из всех армий мародерствовали в деревнях, а Оксеншерна не видел выгоды в том, чтобы прийти французам на помощь.

Людовик XIII был крайне удручен и обвинял во всем Ришелье, который был вынужден удержать короля от принятия на себя командования армией в Лотарингии. То, что король мог увидеть, приехав к своим войскам, повергло бы его в еще более мрачное расположение духа, нежели это сделали настойчивые уверения Ришелье, что командовать армией на северо-востоке следует назначить графа Суассонского. Затем король лично возглавил поход на расположенный в пятидесяти километрах к западу от Нанси Сен-Мийель, который объявил о своей верности Карлу Лотарингскому и был осажден войсками графа. Ришелье был слишком болен, чтобы сопровождать короля, но послал вместе с ним Сегье и Леона Бутийе, сына Клода, вскоре после этого ставшего графом де Шавиньи, — двух министров, которым всецело мог доверять. Граф Суассонский был недоволен вмешательством короля, но Сен-Мийель пал как раз вовремя, чтобы предотвратить конфронтацию. Его тысячный гарнизон был приговорен к отправке на галеры, но семьсот человек сбежали и начали терроризировать окрестности. Самому королю пришлось отступить еще на семьдесят километров к западу, к Сен-Дизье.

На юге дела шли не лучше. В Средиземном море двадцать два испанских галеона бороздили прибрежные воды Франции, испанцы заняли и начали укреплять Леринские острова, расположенные в пределах видимости из Канна. План наступления на Милан провалился, когда французско-савойские войска, двигавшиеся от Пиньероля для соединения с де Роганом, который должен был прибыть из Вальтеллины, были остановлены. Тем временем Ришелье приходилось удерживать короля от потенциально саморазрушительной вспышки ярости, направленной против парламента, который препятствовал новым военным налогам всеми возможными законными способами.

Парламент чинил препятствия с 1630 г., в основном тем, что не регистрировал указы короля (в том числе и тот, который придавал поместью Ришелье статус герцогства-пэрства). Положение самого Ришелье оказалось бы под угрозой, если бы парламент взбунтовался всерьез, но, выступив 17 января 1634 г. с длинной речью по поводу отставки Шатонефа, он смог добиться от его членов определенной поддержки. Необходимость установления военного налога и неспособность населения нести эту ношу породили новую волну протеста в конце 1635 г. Король открыто проявлял свое негодование. Парламент отказался зарегистрировать сорок два новых эдикта, создающих должности, плата за которые помогла бы собрать необходимые деньги, но в декабре король разрешил эту задачу, прибегнув к процедуре lit de justice.[233] В январе 1636 г. было арестовано несколько членов парламента, и потребовалось все недюжинное мастерство Ришелье, для того чтобы избежать серьезной конфронтации, которая могла бы стоить Людовику XIII его трона.

С другой стороны, ему удалось добиться единства внутри малого совета, в состав которого входили Бюльон, с 4 августа 1632 г. являвшийся суперинтендантом финансов совместно с Клодом ле Бутийе, Сюбле де Нуайе и Сегье, хотя король вел себя с Ришелье капризно, вмешивался лично в совершенно формальные дела, а Бюльон иногда через голову Ришелье обращался непосредственно к Людовику XIII. Людовик, в свою очередь, рассматривал себя как хранителя благополучия своего народа, настаивал на том, чтобы ставить личную подпись на все важные документы и позволял себе сгоряча выказывать обиду, негодование и дурное расположение духа.

Военная ситуация осложнилась еще больше, когда испанская армия под командованием принца Томмазо Савойского напала в июле 1636 г. на Северо-Восточную Францию, 9 июля после семи дней осады взяла Ла-Капель, а 25 июля, всего лишь через два дня после начала штурма, — Ле-Катле. В начале августа они перешли Сомму. Мосты через Уазу были разрушены, и жители Парижа внезапно почувствовали опасность, достаточную для того, чтобы, тесно сплотившись, встать на оборону города и принять участие в этой войне. Парламент проголосовал за финансовые субсидии, гильдии ремесленников и университет предложили свои услуги и свое имущество, а районы мобилизовали всех способных держать оружие мужчин. Крестьяне Гиени, бунтовавшие против введения новых налогов, предложили сложить оружие, чтобы освободить солдат для защиты Парижа. Корби, расположенный в ста тридцати километрах от Парижа, пал на восьмой день, и Ришелье, чей сад в Пале-Кардинале потребовал в свое время разрушения части городских стен, пребывал в состоянии, близком к отчаянию, — его поддерживали только духовные увещевания отца Жозефа. Губернаторы сдавшихся крепостей были заочно осуждены и символически четвертованы.[234]

Томмазо Савойский продвигался медленно и осторожно, тем самым позволив де Ла Форсу собрать тридцатитысячное войско, по преимуществу необученное. Гастон, снова ставший популярным во Франции, собрал еще 4000 человек и был назначен главнокомандующим, а его заместителем стал граф Суассонский. Ему удалось с ходу овладеть городом Руа в Пикардии. Но вскоре затяжные дожди замедлили наступление, и он решил осадить Корби, превращенный испанцами в крепость. На этом этапе прибыл Людовик XIII, чтобы в третий раз взять на себя командование вместо брата, которому Ришелье написал из Амьена, советуя дожидаться распоряжений Людовика. Гастон в обиде удалился, но Ришелье помешал ему забрать с собой приведенных им восемьсот дворян. Ришелье сам принял капитуляцию Корби 14 ноября, распорядившись казнить на рыночной площади двух жителей города, сотрудничавших с испанцами. Гастон, чьей заслугой по сути являлась эта победа, был взбешен теми почестями, которые воздавали за взятие города Людовику и Ришелье.

Группа офицеров составила заговор с целью убить Ришелье в Амьене. Его инициаторы, судя по всему, тщетно пытались вовлечь в него и Гастона, и графа Суассонского, который был вызван королем в Париж. Гастон, приехавший в Париж, чтобы поздравить брата, встретился там с графом. Гастону был понятен зловещий смысл этого вызова, и они с графом решили спешно уехать. Позднее граф Суассонский попытался убедить Гастона приехать к нему в седанское имение герцога Буйонского, сына гугенотского вождя, но связь между Седаном и дворцом Гастона в Блуа была пресечена Ришелье, а несколько посланцев Гастона были схвачены.

Король хотел проявить суровость, но Ришелье посоветовал ему еще раз примириться с братом, чтобы предотвратить дальнейшее падение и Гастона, и графа Суассонского, и предоставил Гастону большую часть того, что содержалось в его новом списке требований, включая деньги на достройку Орлеанского крыла в Блуа. Король даже предложил пересмотреть свое отношение к браку Гастона и Маргариты, отчасти потому что действительно опасался признания его законным, поскольку в Риме в этом никто не сомневался, а отчасти в пику Ришелье, которому удалось оттянуть возвращение Маргариты из Брюсселя во Францию.

Граф Суассонский, вероломно поощряемый Гастоном, заключил соглашение с Марией Медичи и губернатором Нидерландов, в соответствии с которым Испания не будет заключать мир с Францией без удовлетворения требований королевы-матери и условий, выдвинутых собственно графом, а также без отстранения от власти Ришелье. Поскольку это соглашение на деле давало испанской армии доступ к до сих пор не тронутой сельскохозяйственной продукции Шампани и долины Меза, Ришелье понимал, что необходимо назначить большую цену за лояльность графа Суассонского, нежели та, которую предложили испанцы, но Людовика XIII пришлось долго убеждать, прежде чем он подписал соответствующее соглашение в июле 1637 г.

На юге де Витри — капитан, который убил Кончини, а теперь стал маршалом и губернатором Прованса, — ссорился с Сурди, архиепископом Бордо и адмиралом Леванта, скорее по поводу иерархии командования, чем из-за конкретных способов устранения испанцев с Леринских островов. Попытка примирения закончились тем, что де Витри, демонстрируя презрение к тому, что он считал клерикальным лицемерием, ударил архиепископа. Ришелье был в ярости от поступка де Витри, который был отправлен в Бастилию, но Сурди обвинили в том, что он не смог убедить генуэзцев предоставить ему проход для освобождения герцога Пармы, которого втянули в испанский альянс в начале 1637 г.

Различные стратегии восстановления мира одна за другой терпели крах. Папа созвал конференцию в Кельне, на которую Ришелье направил Альфонса, не достигшего серьезного прогресса в деле признания недействительным брака Гастона, но находившегося в хороших отношениях с папой, который отказывался принимать его преемника д’Эстре, некогда разгромившего папские войска в Вальтеллине. Кроме того, Д’Эстре вел себя агрессивно и всех раздражал. Альфонс успел доехать до Лиона, но тут выяснилось, что вместо него посланцем в Кельн назначили другого человека, и вернулся к своим обязанностям главного раздатчика милостыни. Начало Кельнской мирной конференции было отложено, когда император созвал имперский конгресс в Регенсбурге. Ришелье говорил Мазарини, находившемуся в Париже в качестве эмиссара папы, что этот конгресс, созванный для того, чтобы короля Венгрии сделали «королем римлян» и наследником имперского престола, не имеет законной силы сразу по четырем причинам.[235] Когда два месяца спустя умер император Фердинанд II, Людовик XIII отказался смотреть на Фердинанда III иначе, нежели на короля Венгрии, и, соответственно, не мог вести с ним переговоры как с новым фактическим императором.

Ришелье теперь сам начал искать подходы к Оливаресу намереваясь послать Мазарини, все еще для вида остававшегося на службе у папы, в Мадрид, поскольку тот хорошо знал Испанию и испанцев. Но сам Мазарини считал, что за таким решением стоит отец Жозеф, завидующий влиянию Мазарини на Ришелье и желающий убрать его с дороги, и нашел способ увернуться от этого поручения. Оливарес и Ришелье и в дальнейшем обменивались осторожными намеками на стремление к миру, нашедшими наиболее явное воплощение в черновике соглашения о перемирии, отправленном Оливаресу. В ответ Оливарес в обстановке глубокой секретности прислал своего эмиссара дона Мигеля де Саламанку, одетого как француз, чтобы тот провел переговоры в Париже по пути к месту своей службы в Брюсселе. Он потребовал личной аудиенции у Ришелье, и тот немного погодя согласился встретиться с ним в церкви в Компьене. Все, что нам известно о результате, — это рапорт испанского государственного совета от 18 июня 1638 г., в котором Оливарес резко осуждает Ришелье.

Тем временем объектом пристального внимания Ришелье стала королева и ее поведение. Произошло это по двум причинам. Первая, менее важная, касалась отношения самого Ришелье к ней и ее тайным контактам с Испанией. Второй предмет тревоги Ришелье имел несравненно большее значение. 5 сентября 1638 г. Анна родила сына «немного позже, чем предполагали доктора». На самом деле, по утверждению одного из современных биографов, беременность длилась десять месяцев и два дня, из чего следует, что зачатие могло произойти еще в начале ноября 1637 г.[236]

Анна Австрийская любила развлечения, отличалась безответственностью и была испанкой, хотя ее испанское окружение сначала сильно сократили, а затем, два десятка лет назад, удалили вовсе. Она была отвергнута мужем и лишена возможности заводить интрижки. Тем не менее у нее никогда не было недостатка в серьезных поклонниках. В ее тесный круг входили жена Люиня, которая потом стала герцогиней де Шеврез, незаконная дочь Генриха IV мадемуазель де Верней, Антуанетта де Люинь, сестра коннетабля, ставшая теперь мадам дю Верне, и четырнадцатилетняя принцесса де Конти. Их общая необузданность была постоянной темой для придворных сплетен. 23 февраля 1622 г. папский нунций упрекал Анну за то, что она проводит время в такой компании.

На страсть герцога Монморанси к королеве открыто намекал балет «Вакханалии» (Les Bacchanales), исполненный 26 февраля 1623 г. перед королем, с которым у Монморанси впоследствии вспыхнула ссора.[237] Казнь Монморанси в 1632 г. стала одним из двух событий, которые определили победу Ришелье в битве за обретение контроля над французской политикой.[238] Современники утверждали, что причиной, по которой король с несвойственной ему настойчивостью требовал казни Монморанси после его восстания и битвы при Кастельнодари в 1632 г. был браслет с миниатюрным портретом королевы, который был на руке раненого Монморанси. Он был отдан на хранение бывшему канцлеру Бельевру, который безуспешно пытался сохранить эту историю в тайне от Ришелье.

В дни визита в Париж красивого герцога Бекингема, прибывшего 24 мая 1625 г., двор увлеченно наблюдал за безрассудным восторгом, с которым королева принимала его. Мемуаристы изо всех сил старались представить дело так, что эти отношения прервали в двух шагах от романа. Впоследствии Анна с легкостью соблазнила ничуть не сопротивлявшегося этому Мазарини, и их отношения продлились долгое время. Малерб, некогда писавший любовные стихи для Генриха IV, теперь сочинял их к Анне от имени Бельгарда, пожилого придворного, который служил еще Генриху III и Генриху IV и чьи земли были возведены в статус герцогства-пэрства Людовиком XIII.

Анна Австрийская, несомненно, чувствовала себя несчастной не только из-за отсутствия каких-либо серьезных отношений с мужем, но и из-за политической вражды с Испанией. Ее крайне возмутило то, что Ришелье отказал Бекингему в возвращении во Францию после амьенского эпизода, но она позволила Ришелье, не без помощи его племянницы мадам де Комбале, устроить к ней на службу мадам дю Фаржи. Мадам дю Фаржи, которой она со временем стала доверять, принадлежала к католической партии. Она знала Берюля, пыталась примирить Марию Медичи с невесткой и, до тех пор пока не получила наследства и не вышла замуж, жила в монастыре кармелиток. Ее муж в течение четырех лет был послом в Испании и бежал вместе с ней в Брюссель в 1631 г., когда она оказалась вовлеченной в заговор с целью помочь королеве-матери бежать из Компьеня, ведущей фигурой в котором был доктор Марии Медичи Вотье.

Таллеман, ссылаясь на «Мемуары» Ларошфуко, пишет, что Ришелье пользовался посредничеством мадам дю Фаржи, для того чтобы предложить королеве помощь в решении проблемы наследования. Помощь должна была состоять в том, чтобы самому стать отцом дофина. Это, убеждал он, спасет ее от отправки обратно в Испанию, если — что казалось весьма вероятным — болезненный Людовик XIII умрет; вместо этого она будет править с Ришелье, находящимся при ней в качестве консорта. Мемуарист Монгла не сомневался в том, что между Ришелье и королевой была связь, хотя Таллеман утверждает, что королева отвергла его, ограничив их контакты «некоей маленькой любезностью», и говорит об обиде самого Ришелье в связи с этим отказом.

Мы можем с почти полной уверенностью утверждать, что никакого романа не было, и крайне невероятно, чтобы было сделано какое-либо предложение, пусть даже пробное. Скорее всего, это просто придворные слухи, порожденные злонамеренными шутками в адрес Ришелье, циркулировавшими внутри и вокруг «Голубой гостиной». Вполне возможно, что имел место некий флирт, едва ли выходящий за рамки желания испытать свои чары и не нарушавший требования хорошего тона. Однако Моншаль, архиепископ Тулузский, назвал пьесу «Мирам», главным, если не единственным, автором которой был Ришелье, «большой комедией об истории с Бекингемом». В этой пьесе, несомненно, содержались слова, в которых зрители видели намек на чувства королевы к англичанину.[239] Даже если именно эти строки, как предполагается, принадлежали перу Демаре, они вполне могли быть скромной местью со стороны Ришелье за отказ принять когда-то прозвучавшее фривольное предложение.

Серьезная ссора между Ришелье и королевой, несомненно, произошла в 1637 г., когда Анна была уличена в тайной переписке с бывшим испанским послом в Париже. Ее корреспонденцию, естественно, перехватывали, копировали и снова запечатывали, а в ее частых визитах в монастырь Валь-де-Грас внешне не было ничего из ряда вон выходящего, но эта обитель, аббатисой в которой была испанская подданная Луиза де Милле, родом из Франш-Конте, являлась центром информации, поступающей из Испании, и, естественно, находилась под наблюдением. Одна из горничных аббатисы, которая была информатором Ришелье, сообщила о регулярных визитах и о коробке, принесенной из сада в комнату королевы, когда та находилась наедине с аббатисой.

Что именно произошло, неясно. Один из офицеров Анны, Пьер де Ла Порт, оставил мемуары, о которых, похоже, было известно Таллеману. В них он утверждает, что был посредником в тайной переписке королевы с бывшим испанским послом во Франции Мирабелем. После того как полиция обнаружила письмо Анны к Мирабелю, де Ла Порт был отправлен 10 августа 1637 г. в Бастилию. Людовик XIII распорядился провести обыск в монастыре под наблюдением канцлера Сегье, но ничего обнаружено не было. Аббатиса, которая все отрицала, тем не менее была тем же вечером удалена из монастыря архиепископом Парижским, который сопровождал канцлера.[240]

Таллеман обвиняет Сегье в том, что он провел личный обыск королевы и при этом непристойно прикасался к ней, но на самом деле обыск королевской персоны имел место позже. Принимая во внимание попавшие в руки Ришелье политические письма, адресованные Мирабелю и мадам де Шеврез, следует предположить, что Анна также поддерживала связь с новым кардиналом-губернатором Испанских Нидерландов, который был ее братом, как и король Испании Филипп IV. Оставшись наедине с Анной, Ришелье убедил ее подробно рассказать о своих связях с испанскими властями и раскрыть запутанные каналы передачи писем (они попадали через де Ла Порта к секретарю английского посла, который пересылал их своему коллеге в Брюсселе, а тот, в свою очередь, передавал бумаги испанскому послу Мирабелю). Вся эта деятельность была направлена на предотвращение французско-английского союза, который был бы в высшей степени губительным для испанского дела. Анна пользовалась советами мадам де Шеврез, которой Филипп IV помог бежать из Кузье в Брюссель, откуда та направилась в Англию.

17 августа королева подписала покаяние и обязалась впредь сохранять лояльность по отношению к королю и Франции. По натуре своей не будучи склонным к выдвижению более суровых условий, чем это казалось ему необходимым, и очень чутко улавливая политические веяния, Ришелье ограничился тем, что потребовал от королевы прекращения переписки с мадам де Шеврез, которая так и не вернулась во Францию при его жизни, и ограничения круга ее общения только теми людьми, которых одобрит Людовик XIII.

Что касается рождения столь долго ожидаемого дофина 5 сентября 1638 г., то бурное всенародное ликование не было омрачено тогда каким-либо сомнениями. Отцовство Людовика XIII, каким бы оно ни было удивительным с нашей точки зрения, было вполне естественно засвидетельствовано. Оно не может быть опровергнуто с помощью каких-либо фактов, и историки обычно отказываются открыто подвергать его сомнению, а, напротив, с излишним рвением стараются защитить, демонстрируя при этом беспредельную доверчивость. Существует ли вероятность того, что стареющий Ришелье, осознавая нереальность появления прямого наследника и, следовательно, реальную возможность перехода трона к Гастону, мог подстроить это событие? Каким бы шаткими ни были подобные рассуждения, положительный ответ возможен.

В 1624 г. Людовик влюбился в Франсуа де Баррада.[241] Монгла, из мемуаров которого мы почерпнули сведения о нежелании короля проводить ночи с королевой, рассказывает, что именно Ришелье прогнал де Баррада. В конечном итоге тот вступил в брак за пределами Франции, а его преемником при дворе стал Сен-Симон, который оставался фаворитом до тех пор, пока его место в королевском сердце не заняла Луиза де Лафайет, родившаяся в 1618 г. Король впервые обратил на нее внимание в 1635 г., хотя более близкими их отношения стали только ближе к концу 1636 г.

Еще раньше внимание короля привлекла другая фрейлина, Мари де Отфор.[242] После первоначального периода фавора, который, как говорят, начался около 1630 г. в Лионе, когда Мари было четырнадцать, она была вытеснена Луизой де Лафайет и сама очень сдружилась с королевой. Король вернется к Мари в мае 1637 г., сразу после того как Луиза вступит в орден визитандинок, и к августу они снова станут очень близки, по-видимому, с одобрения Ришелье. Мари де Отфор останется близкой подругой короля до октября 1639 г.; Таллеман изо всех сил старается подчеркнуть целомудренность их отношений.

Луиза де Лафайет, которая сменила Мари в 1635 г., принадлежала к католической партии, питавшей антипатию к Ришелье, и была настроена против войны и союзов с протестантами. Она трогательно рассказывала королю о страданиях его народа и о его обязательствах по отношению к матери и жене. Людовик был всерьез влюблен в нее, хотя, по-видимому, не испытывал к ней физического влечения.

Сен-Симон, рискуя собственным положением, предлагал Людовику сделать Луизу своей любовницей, но та, напуганная такой перспективой, объявила о своем желании уйти в монастырь. Такое решение вполне устраивало Ришелье. Людовик как-то заявил, что проплакал всю ночь при мысли о том, что он, возможно, единственный мужчина, которого она любила, но который был абсолютно недоступен для нее. Друзья Луизы из политических соображений надеялись отговорить ее от ухода в монастырь, в надежде использовать ее для того, чтобы восстановить Людовика против Ришелье, который, учитывая все это, наоборот, поощрял ее к принятию пострига.

Вскоре после того как иезуит отец Коссен стал 24 марта духовником короля (по иронии судьбы, с подачи Ришелье), Луиза присоединилась к визитандинкам (19 мая 1637 г.), монастырь которых находился на улице Сен-Антуан. Король рыдал, когда она уходила. В монастыре Луиза действовала в согласии с отцом Коссеном, хлопоча о восстановлении согласия между королем и его матерью, а также о продвижении дела испанской партии во Франции. В своей «Истории Людовика XIII» (Histoire de Louis XIII) отец Гриффе рассказывает, что отец Коссен даже был причастен к проекту смещения Ришелье с поста первого министра и замены его герцогом Ангулемским.

Вопреки ожиданиям Ришелье, королю позволили навещать Луизу. И хотя он не воспользовался привилегией, позволяющей монарху (и только ему) входить в кельи монахинь, нам известно о нескольких четырех-пятичасовых встречах Людовика и Луизы, состоявшихся в приемной монастыря во второй половине 1637 г. По свидетельству Монгла, эти визиты случались еженедельно в течение четырех месяцев.

Ришелье, похоже, считал отца Коссена ответственным за эти визиты, а также за то воздействие, которое они оказывали на короля. В конечном итоге Коссен, в свое время вступившийся за королеву, которую Ришелье настойчиво пытался заставить открыть содержание ее секретной переписки с Испанией, был вызван Ришелье, справедливо обеспокоенным тем, что испанская партия влияет через Луизу на религиозные чувства короля, пытаясь изменить его отношение к прозябающей в бедности матери и привлечь внимание к несчастьям, в которые ввергла война народ Франции. Коссен также заставил короля провести три ночи без сна, внушив ему, что спасение может зависеть от выявления в себе действий божественной любви, абсолютно лишенных личного, даже духовного эгоизма, хотя подобные взгляды не свойственны иезуитам.[243] Эта доктрина также прослеживается в множестве поверхностных комментариев к опубликованному 15 марта 1638 г. переводу трактата Августина «О святом девстве» (De virginitate), приложенных ораторианцем Клодом Сегено для Сен-Сирана, который, похоже, так никогда и не держал его в руках.[244] В придачу ко всему Ришелье подозревал, что скрытая враждебность короля по отношению к нему — результат деятельности Коссена.

Кризис наступил, когда король пожелал исповедаться перед праздником Непорочного Зачатия, 8 декабря 1638 г., и был вынужден выслушать нотацию Коссена по поводу своего сыновнего долга перед матерью и ответственности за все страдания и смерти, причиненные войной. Стоя перед алтарной преградой во время причастия, он выслушал еще одну проповедь. На следующее утро король, явно взволнованный речами Коссена, сказал ему, что обедает с Ришелье в Рюэле и хочет, чтобы Коссен изложил свои позиции кардиналу. Коссен прибыл первым; его проводили в приемную и не позволили увидеться с королем до тех пор, пока Ришелье не ответил пункт за пунктом на все выдвинутые им тезисы, успешно восстановив моральный дух короля и его доверие к себе. 10 декабря Коссен был удален от двора; он вернулся в Париж только после смерти Ришелье.[245]

Идея отдать Францию под покровительство Пресвятой Девы, воспринятая королем, исходила от Ришелье, и важно понять, что безраздельно владевшее кардиналом стремление возвеличить Францию и нанести поражение Габсбургам, желавшим покорить всю Европу, было результатом по преимуществу духовных размышлений. Это был период написания его «Трактата о совершенствовании христианства» (Traitté de la perfection du chrestien), опубликованного только посмертно и весьма близкого по своим идеям к доктрине иезуитов.[246] В нем тоже подчеркивается значимость мирских дел, периодически в течение дня прерываемых сознательным помещением себя «в присутствие Бога», и поддерживается идея иезуитов о том, что любовь к Богу должна проявляться скорее в подчинении его воле, нежели во многочисленных размышлениях. Одна из глав трактата говорит о пользе частых причащений, а христианская жизнь описывается в классических терминах, характерных для религиозной мысли северного Ренессанса, — как «духовная брань». Эта работа выглядела несколько устаревшей в трактовке проблемы духовного роста, который связывался с неукоснительным следованием догме, и определении его стадий, но была прогрессивна в том, что касалось возможности воссоединения католического и протестантского вероисповеданий.

«Трактат» является свидетельством серьезного экзамена, устроенного Ришелье собственной совести, а также духовной оправданности, равно как и мирской правомерности своей политики. В нем уже просматривается мысль о посвящении Франции Деве Марии и о передаче страны под ее защиту. Король назначил акт посвящения на 11 декабря 1637 г., обещая отметить с особой пышностью основной праздник Богородицы — Успение, — приходящийся на 15 августа.

Письма короля к Ришелье, относящиеся к этому периоду, ясно свидетельствует о том, как неспокойна была его совесть и как одурманило его возвращение к Мари де Отфор. Они полны рассказов о размолвках любовников и о боли, которую причиняли Людовику смены настроения Мари. Письма показывают нам, с какой готовностью он (по крайней мере, время от времени) открывал своему министру самые сокровенные свои чувства. К концу 1637 г. у король уже страдал хронической формой туберкулеза, от которого ему и было суждено умереть шесть лет спустя.

За подробным рассказом о том, что произошло ночью 5 декабря, в которую, как традиционно считалось, был зачат ребенок королевы, историки неизменно обращаются к изданной в XVIII в. трехтомной «Истории правления Людовика XIII» (Histoire du régne de Louis XIII) иезуита Анри Гриффе.[247] Гриффе, опирающийся на свидетельства Монгла и мадам де Мотвиль, рассказывает, как король приезжал в Париж из Фонтенбло, чтобы навестить Луизу де Лафайет в ее монастыре. «В начале декабря» король покинул Версаль, чтобы встретиться с Луизой, намереваясь переночевать в Сен-Мор.[248] Во время его визита случилась такая сильная буря, что он не мог ни вернуться в Версаль, ни добраться до Сен-Мора, где его ожидали «свои покои, своя постель и служители его собственной кухни». Он ждал, но буря становилась только сильнее, а ночь приближалась. Над его апартаментами в Лувре меняли крышу, и он не знал, где провести ночь.

Гито, капитан его гвардии, «который привык говорить с королем свободно… сказал ему, что королева находится в Лувре и что он мог бы найти на ее половине готовый ужин и приют». Король отклонил это предложение и продолжал ждать, но буря становилась все сильнее. Гито повторил свое предложение, но король ответил, что королева ужинает и ложится спать слишком поздно для него. Гито пообещал ему, что королева изменит своим привычкам ради Людовика, который в итоге поддался на уговоры. Гито поскакал вперед, чтобы сообщить королеве, в какое время король хочет получить свой ужин. Королева распорядилась, чтобы все сделали так, как желает король, и они поели вместе. «Король провел с ней ночь», и «девять месяцев спустя Анна Австрийская произвела на свет сына, на чье рождение уже и не надеялись, и потому оно было встречено всеобщим ликованием в королевстве». В действительности королева дала жизнь сыну, который станет Людовиком XIV, «немного позже, чем предполагали доктора», 5 сентября 1638 г.

Вся история сексуальной жизни короля и его физических и эмоциональных отношений с Анной Австрийской вызывает сильные сомнения в исторической точности этого повествования, впрочем, как и его гладкость и «сказочный» стиль. Современные биографы соблюдают осторожность в суждениях.[249] Продолжительность этой беременности наводит на мысль о существовавшей возможности устроить дело так, чтобы Анна попыталась зачать в промежуток между бурей, если таковая действительно имела место, и более поздней датой, которая соответствовала бы беременности нормальной продолжительности. Почему Гито был настолько настойчив, что его совет королю цитирует Гриффе столетие спустя? Возможно ли, что Гито имел инструкцию изобрести какой-нибудь способ, чтобы заставить короля провести ночь в Лувре, то есть под одной крышей с королевой? Только один человек мог бы дать такие инструкции.

Ставки были очень высоки. Король был болен. Нет свидетельств тому, да и маловероятно в принципе, что случаи интимных отношений между королем и королевой случалось после 1624 г., а свидетельства о таких случаях, относящихся ко времени ранее этой даты, не способны выдержать серьезной критики. Они основываются по преимуществу на кратких записях Эруара, который, кроме всего прочего, был на жалованьи у короля. Альтернативные варианты отцовства в двух других доказанных беременностях Анны, а также объяснения их несчастливого исхода, возможно, нуждаются в пересмотре. В 1637 г. только ребенок мужского пола мог спасти Францию от того, что неизбежно последовало бы за восшествием на трон Гастона, — от гегемонии Габсбургов, забвения мечты о великой и единой Франции и ее превращения в ленника Испании. Можно назвать даже имя человека, который мог быть отцом Людовика, родившегося в 1638 г., и его брата Филиппа, рожденного 21 сентября 1640 г. К этому времени Джулио Мазарини, впоследствии ставший любовником Анны Австрийской, был уже, несомненно, влюблен в королеву.

Мазарен, как его позже станут называть во Франции, вошел в историю секретарем Панчироли, папского легата в Турине, столице Савойи. Это от Мазарини в январе 1630 г. Ришелье узнал, что мира в Италии не будет, пока Пиньероль не вернут Савойе. Получив поручение папы восстановить мир в Италии, Мазарини провел успешные переговоры с Людовиком XIII в Лионе и наконец достиг соглашения с герцогом Савойским и испанским командующим, условия которого были приемлемыми для Франции. 26 октября свитком с текстом именно этого соглашения он размахивал, крича: «Прекратите! Мир!», после бешеной скачки через французские линии укреплений к Шомберу, когда французы уже подступали к осажденному Казале, чтобы освободить его.

Мазарини, прибыв в качестве главы папской миротворческой миссии в Париж в 1634 г., защищал законность брака Гастона и Маргариты Лотарингской и горячо возражал против официального вступления Франции в Тридцатилетнюю войну, требуя ее участия в мирной конференции и выхода из союза со шведами. Несмотря на такие позиции, Ришелье, привлеченный его блестящим умом, почувствует к нему доверие и приблизит к себе.[250]

После того как Франция вступила в войну в 1635 г., Мазарини, к тому времени уже очень сблизившийся с Ришелье, стал помощником папского легата в Авиньоне, а затем — французским посланником в Риме, где собирал коллекцию статуй для замка Ришелье. Только покинув Париж, он получил тонзуру и почетный титул монсиньора, дающий право своему владельцу носить пурпурную сутану папского прелата и именоваться «преосвященством». Ришелье даже пытался направить его в Мадрид для переговоров и, ввиду нежелания Урбана VIII назначать отца Жозефа кардиналом, выдвинул вместо него кандидатуру Мазарини. Урбану VIII эта идея понравилась еще меньше и, не зная, что отец Жозеф вот уже неделю как серьезно болен, фактически назначил его кардиналом в субботу 18 декабря 1638 г., в день его смерти. После этого Ришелье начал готовить Мазарини к роли своего доверенного лица и преемника.

Ришелье убедил его в 1639 г. покинуть папскую службу, переехать в Париж и принять французское гражданство. Мазарини покинул Рим 13 декабря 1639 г. В 1640 г. он договорился о сдаче Турина французам, а в декабре 1641 Урбана наконец убедили пожаловать ему кардинальский сан. Мазарини никогда не давал иподьяконского обета целомудрия, не получал ни одной из степеней священства[251] и не обладал никакой церковной властью. Именно он после смерти Ришелье убедил умирающего Людовика XIII сделать Анну Австрийскую регентшей.

Обычно считают, что Мазарини, все еще находившийся на службе у папы, хотя и действовавший в интересах Франции, был в Риме, когда Анна Австрийская зачала наследника французского престола — возможно, в ноябре, но не позднее декабря 1637 г. Ришелье сам представил Мазарини королеве и, по свидетельству Таллемана, сказал: «Мадам, он вам понравится. Он похож на Бекингема». Как сообщает Таллеман, Ришелье заметил, что Анна Австрийская сразу почувствовала влечение к Мазарини.

Мазарини и Анна оба говорили по-кастильски. В 1625 г. Мазарини поступил на службу в папскую армию именно для того, чтобы сражаться за испанское дело в Вальтеллине. При дворе, разумеется, пошли сплетни, когда в 1631 г. пронесся слух о новой беременности королевы. Ришелье почти открыто намекал на страсть Анны в письме от 27 января 1632 г. Во время своего визита к Анне 5 декабря 1634 г. Мазарини сказал, что ей следует как можно скорее дать Франции дофина, на что она ответила: «Это все, чего я желаю». Как и в случае с рассказом мадам де Мотвиль о первом визите Бекингема, современный читатель не может сразу уловить тонкости такого рода цветистых бесед, особенно когда они осложнены требованиями придворного этикета.[252] Учитывая всеобщую осведомленность о состоянии ее брака, Анна вела себя крайне вызывающе.

Смысл их отношений даже на этом этапе, задолго до того как они стали любовниками, явствует и из подарков, которые Анна принимала от Мазарини. Это были, в частности, ароматизированные перчатки, масла и духи, которые он присылал ей из Италии. То, что они стали любовниками, не вызывает сомнений, хотя маскировка была настолько умелой, что в течение столетий позволяла сохранять этот факт в тайне. С другой стороны, они не вступали в тайный брак, как иногда предполагают. Сомнения Мазарини по поводу того, следует ли ему принимать священнический сан или нет, сопровождавшие его до конца жизни, кажутся в этом свете вполне искренними.

К середине 1630-х гг. отношения Мазарини с Анной превратились в серьезную любовную связь. Времени было достаточно даже для того, чтобы после ноябрьской бури Мазарини успел приехать из Рима, хотя этого могло и не потребоваться. Жорж Детан, считающий, что отцом обоих детей Анны был Людовик XIII, включил в свое исследование о Мазарини и его друзьях подборку переводов ранее неопубликованных писем Мазарини. Одно из них, адресованное Монтегю, английскому дипломату, когда-то работавшему в Париже, с пометкой «Париж, 16 сентября 1637», снабжено любопытным примечанием. В нем утверждается, что указание места в опубликованной копии, ныне хранящейся в архиве министерства иностранных дел Франции, — просто ошибка.[253] Так ли это?

Можно не сомневаться, что сам Мазарини указал верное место и верную дату. Если бы он был в Риме, у него не было бы причин скрывать это или создавать впечатление, что он в Париже. И насколько же невнимателен должен был быть переписчик, чтобы вместо «Рим» написать «Париж»? К тому же, учитывая важность последствий, в версию с ошибкой переписчика поверить еще труднее. Содержание письма не позволяет установить, где оно было написано, и, хотя здесь могла быть ошибка или намеренная попытка исказить факты, и то и другое крайне маловероятно. Найти достаточное доказательство того, что Мазарини действительно был в Париже осенью 1637 г., весьма проблематично. Но если дело обстояло именно так, то у него была реальная возможность стать отцом Людовика XIV, равно как и второго сына Анны Австрийской, родившегося в 1640 г.

Людовик XIII три раза возвращался с театра военных действий в Пикардии в течение беременности Анны, жалуясь на то, что затянувшееся ожидание рождения ребенка держит его при дворе. Он выбрал Мазарини в качестве крестного отца старшего сына Анны. На деле Мазарини заменил мальчику отца, в то время как сам Людовик XIII больше был занят унижением своей жены после рождения первого сына, чем воспитанием детей. Еще до рождения будущего Людовика XIV он навязал Анне гувернантку, которую она ненавидела. После смерти Людовика XIII пришлось даже нарушить его последнюю волю, чтобы освободить Анну от влияния совета, с помощью которого он хотел связать ей руки.

Не так просто поверить в то, что Людовик, который должен был смотреть сквозь пальцы на любое незаконное отцовство, позволил отвращению, испытываемому им при мысли о наследовании трона Гастоном, перевесить собственную гордость и ревность. Однако Людовика, терзавшегося сильным чувством вины, вполне могло подвигнуть на такой поступок желание скрыть свое гомосексуальное поведение, к которому он, по-видимому, относился как к смертному греху, а также стремление скрыть свою неспособность не только к зачатию наследника, но и к выполнению супружеского долга в принципе. Впрочем, документальных подтверждений тому нет. Все, что можно сказать, — это то, что в конце 1637 г. Людовик пребывал в смятении чувств и его мучили угрызения совести.

Вряд ли когда-нибудь удастся выяснить всю правду. Не только потому, что характер ситуации требовал, чтобы любое иное отцовство, кроме королевского, тщательно скрывалось, но также потому, что, если Людовик XIII не был отцом Людовика XIV, любой, кто знал об этом, должен был быть весьма заинтересован в том, чтобы сохранить это в тайне. От этого зависело ни много ни мало будущее Франции. Совпадение дат, событий, обстоятельств, мотивов и характеров главных персонажей, сами по себе скрываемые, наводят на мысль, что Людовик XIV вполне мог быть сыном не Людовика XIII, а кого-то другого, и этим другим вполне мог быть Мазарини.

10

ДЕЛА ВНУТРЕННИЕ — ГОСУДАРСТВЕННЫЕ И ЛИЧНЫЕ

Война продлится до 1648 г., когда — уже после смерти Ришелье — будет, наконец, заключен Вестфальский мир. А пока Ришелье, как бы ни склонен он был считать обеспечение финансами делом суперинтендантов, в конечном итоге сам должен был нести ответственность за перекладывание военных расходов на плечи народа Франции. Война неизбежно вызывала рост налогов. Она довела французский народ до обнищания, голода и стихийных восстаний.

Народные восстания следует рассматривать в широком контексте. Борьбой были захвачены не касты, сложившиеся по признаку происхождения, и не классы, обусловленные социальными функциями. Восстания не ограничивались пределами Франции, а повсюду вырастали из народного возмущения, вызванного отказом правителей и их дворов сбросить обветшавшие формы взаимоотношений, оставшиеся от эпохи обширных феодальных владений — предшественников больших национальных государств. Старые взаимоотношения были узаконены теологическими доктринами, гражданскими системами прав и обязанностей и основанными на традициях нормами поведения и морали, сложившимися еще в эпоху Средневековья. Централизация французского государственного управления во Франции при Ришелье сама по себе не вела к какому-либо размыванию феодальной иерархии. Она просто упрощала процесс принуждения, делала его более быстрым, более эффективным и более жестким.

Народные возмущения в таких отдаленных друг от друга странах, как Индия, Китай, Япония, Мексика и Россия, следует рассматривать как аналогичные по характеру и причине. Во Франции они в известной степени были реакцией на необходимые меры по укреплению административной системы, которые в понимании Ришелье заключались прежде всего в централизации для лучшего быстродействия и отчетности. Общественное согласие держалось на разделяемой всеми вере в то, что данная от Бога власть была возложена в десятом столетии на Гуго Капета и его преемников, при этом король считался стоящим на вершине иерархии, но делился своей властью с учреждениями, образованными представителями его касты. Богословская теория, созданная для подкрепления такого общественного порядка, также утверждала, что любой член королевского рода, как бы отдаленно он ни находился на линии наследования, а принцы крови — в особенности, имеет формальное право быть выслушанным и услышанным в делах, связанных с управлением королевством.

Необходимый для создания во Франции крупного национального государства процесс централизации, который Ришелье, преданный идее величия своей страны, проводил жестко и неуклонно, ухудшил положение не только крестьян, но и ремесленников, торговцев и мелкопоместных дворян. Бунтарский дух, который часто считают свойственным лишь сельскому населению, распространялся и в городах, где концентрация угнетенных и обездоленных была даже выше, чем в деревне. Гастон Орлеанский, на весомых основаниях исключенный из числа ближайших королевских советников, но наделенный, в соответствии со старой системой, одной из главных ролей в управлении страной, вполне естественно воспринимался теми, кто был обижен на Ришелье, в качестве возможного лидера.

Более того, освящая своей монаршей волей союзы с протестантскими странами и осуществляя враждебные действия по отношению к Испании, Людовик XIII сам делал себя мишенью для обвинений в непризнании папской власти, что могло повлечь за собой отлучение от церкви и потерю трона. Папа по-прежнему сохранял главенство над любым светским правителем и имел право не только освобождать подданных от клятвы верности своему королю, но и требовать от них содействия в выполнении любого эдикта папы о низложении монарха. Подобные притязания, высказываемые от имени папы и в его интересах, вызывали поток встречных заявлений о независимости светской власти. Когда около 1625 г. появились первые памфлеты, призывавшие к непозволительному с церковной точки зрения сотрудничеству с протестантами против католиков, епископ Шартрский ответил тем, что выступил в защиту королевской власти, озвучив скорее барочные, чем средневековые идеи. Он зашел настолько далеко, что заявил, что война против Испании праведна потому, что ее объявил король — помазанник Божий.

Это было несколько гиперболизированное переосмысление тезиса о потусторонности Бога, выдвинутого в эпоху позднего Средневековья противниками традиционной аристотелевской логики. Сам Бог, как утверждали они, не подвластен никаким предвечным законам. В теологии «нового пути» (via moderna) XIV в., родоначальником которой был Оккам, нравственный закон определяется исключительно Божественной волей, и поступки хороши или плохи просто потому, что таковыми определил их Бог.[254] Епископ Шартрский, наделяя короля псевдобожественным могуществом в мирской сфере и признавая законным то, что постановил король, только потому, что он это постановил, приспосабливает положения оккамистской богословской логики к светскому контексту, а также доводит до крайности мнение Ришелье о том, что папа не должен обладать полномочиями в делах земных. Взгляды епископа были осуждены ассамблеей духовенства в 1626 г., и его обязали отречься от них, хотя и духовенство, и Парижский парламент разделяли его подход к вопросу о независимости королевской власти.

Принимая во внимание действия и мнения, оправдываемые при помощи подобного рода богословских построений, а также чувство унижения, которое испытывали гранды, становится легко понять, насколько сильными и распространенными были бунтарские настроения в период правления Ришелье.[255] Не только лишенные имущества дворяне и судейские из парламентов вынашивали мысли о бунте; должностные лица на местах также не могли без отвращения смотреть на то, какое воздействие на простой народ оказывали те чрезмерные налоги, которые они вынуждены были взимать.

Приливы недовольства проявлялись в своего рода «итальянских забастовках», когда служащие делали только самое необходимое, откладывали исполнение обременительных предписаний, откуда бы они ни исходили, агитировали против них и вносили изменения в соответствии с местными условиями. Современному человеку не покажется удивительным, что и в семнадцатом столетии состоятельные люди активно применяли различные уловки с целью ухода от налогов, часто заключавшиеся в приобретении должностей, ценных не тем, что они давали дворянство, а тем, что освобождали от налогов.

За восстанием Монморанси 1632 г. стоит целая история скудных урожаев и растущего недовольства централизаторской деятельностью правительства. В 1629 г. Людовик XIII и Ришелье объявили о намерении заменить налоговую автономию Бургундии, которую она имела как pays d’etat, системой назначаемых из центра «выборных» (élus), наделенных властью собирать налоги непосредственно с частных лиц. Не прошло и года, как оказалось, что они намерены ввести налог на производство вина, в ответ на что 1 марта 1631 г. в Дижоне были сожжены чучела короля и Ришелье. Городские и военные чины сквозь пальцы смотрели на чинимые грабежи и поджоги. План назначения «выборных» был отвергнут, а отмененная полетта, разрешавшая продажу и наследственную передачу должностей, — восстановлена. Интересы городской олигархии совпадали с интересами крестьянства.

В 1630 г. попытка заменить региональную автономию системой «выборных» спровоцировала восстание в Эксе. Вооруженные горожане, поощряемые городскими властями, чиновниками и зажиточными торговцами, бушевали на улицах 19 сентября, а герцог де Гиз, которого Ришелье хотел лишить звания губернатора Прованса, ничего не предпринимал. Фракция парламента, известная под названием «Cascavéoux» — по изображенному на их знамени колокольчику на белой ленте, — подняла на восстание городских ремесленников и сельских рабочих и 3 и 4 ноября повела их на дома своих противников-парламентариев, на знамени которых красовалась синяя лента. Две фракции вступили в открытый бой, и «синяя лента» запросила помощи у королевы-матери. В конечном итоге мятеж угас. Прибыл Конде с войсками, приказал повесить нескольких человек и восстановил порядок. Король снова отменил проект введения института «выборных» (élus) — в обмен на немалую сумму денег, — и полетта снова была восстановлена.

В 1631 г. народные восстания вспыхивали в Париже, Бордо, Пуатье, Марселе, Орлеане и Эксе. Самым серьезным был мятеж в Лангедоке в 1632 г., когда Монморанси хотел объединиться с Гастоном Орлеанским и Марией Медичи. Города искали компромисса с Ришелье и были готовы платить за свою автономию. Однако сельская местность терпела огромный ущерб от армий, которые воровали, мародерствовали, уничтожали фермы и скот, насиловали женщин и убивали мужчин. Письменно зафиксированы десятки случаев беспорядков. Конечно, не все они были связаны со сбором огромных денежных сумм, требуемых для ведения враждебных действий против Испании, или непосредственно с теми бедствиями, которые терпела провинция. Но потребность в деньгах была весьма настоятельной и неотложной, а ситуация в сельских районах порой складывалась просто отчаянная. В результате одного или двух самых серьезных столкновений, произошедших в 1630–1635 гг., погибли тысячи человек.

Именно на этом фоне Ришелье, по натуре человек тонко чувствующий и сдержанный, в размышлениях и молитвах искал способ проведения своей политики, в соответствии с которой достижение величия Франции должно было стоять на первом месте, и преимущества этого были, с его точки зрения, достаточно очевидны, для того чтобы оправдать людские страдания и смерти как внутри страны, так и за ее пределами. Это было не только торжеством культа gloire Франции, но и результатом спокойного, обдуманного и внутренне оправданного перед Богом и совестью решения умного и благочестивого богослова, полностью отдающего себе отчет в своей приближающейся кончине и готового ответить перед высшим судом за все, что он сделал. Происхождение Ришелье, условия его воспитания в сочетании с этическими нормами эпохи культурного оптимизма породили его собственную систему духовных ценностей, которую он сам искренне считал христианской в основе своей. Что же касается тех, кто расходился с ним во взглядах, то они часто считали, что авторитет церкви должен гораздо шире распространяться на светскую сферу, нежели это позволяли умеренно галликанские воззрения Ришелье.

По сути, Ришелье действовал по возможности настолько мягко, насколько это было возможно сделать, не затягивая войну и не усугубляя связанных с ней экономических тягот. Он мог показательно казнить горстку бунтовщиков (преимущественно зачинщиков) и позволить соответствующим должностным лицам выжать из населения деньги, необходимые ему для завершения войны, но нет свидетельств того, что сам Ришелье когда-либо был повинен в проявлениях неоправданной жестокости. Он даже сдерживал Людовика XIII, реакция которого на оскорбление его достоинства бывала просто ужасной, и не давал ему совершать жестокие поступки, взывая к его совести. Ришелье сам бывал то хитрым и грозным, то неуверенным в себе, угнетенным и подверженным резким переменам настроения. Он умел идти напролом, угрожать и заставлять бояться себя, и в то же время его легко было довести до слез, однако после отъезда из Люсона он ни разу не потерял своей знаменитой хладнокровной выдержки на людях.

Правительство было убеждено, что богатейшие из горожан скрывают свои наличные деньги, а монастыри — запасы зерна, а это само по себе обесценивало должности, которые король, преимущественно с помощью процедуры lit de justice, создавал для продажи. В сложившихся обстоятельствах деньги обесценивались, районы, снабжавшие армию лошадьми и оружием, процветали благодаря спекуляции, а области, опустошенные неурожаями или мародерством, переживали кризис. Неизбежная в такой ситуации коррупция широко распространилась в среде сборщиков налогов, более озабоченных стоимостью монет, которые получат они, нежели тех, что они передадут властям.[256]

Вскоре после того как Людовик, с особой силой ощутивший необходимость помощи свыше, объявил о предстоящем торжественном обряде посвящения Франции Пресвятой Деве, он попросил епископов подготовить сорокачасовые богослужения во всех церквях страны. Это было действо, характерное по своей театральности для эпохи барокко: Святые Дары были выставлены для непрерывного поклонения на сорок часов — именно столько времени прошло между смертью Христа в три часа пополуночи Страстной пятницы и его воскресением, относимым к семи часам утра Пасхального воскресенья.[257]

Проповеди должны были напомнить верующим, что целью войны является мир, который приведет к восстановлению процветания страны. Пусть Франция и заключала союзы с протестантами, но религиозный характер ее борьбы за самоутверждение был тем самым, во что твердо верили ее лидеры, включая и Людовика XIII, и Ришелье. Пусть лежавшие в ее основе ценности были неотличимы от принципов свойственного эпохе барокко культа славы и самореализации личности, но в данном случае, как часто бывало в то время, им был придан религиозный лоск, который идеально гармонировал с принципами барочного благочестия, окрашенного теми же самыми идеалами.

Там, где волнения в обществе перерастали в восстания, социальный состав групп мятежников и объявляемые ими цели свидетельствовали не только о том, что беды крестьян и мелкопоместного дворянства имели много общего, но и о том, что никто из них не питал враждебных чувств ни к королю, ни к войне, ни к церкви. Ришелье воспринимали как враждебную фигуру потому, что не будучи помазанником Божьим, он на деле обладал почти королевской властью и получал соответствующий доход. Протесты были направлены против налогового гнета и, следовательно, против отмены региональной налоговой автономии.

Самыми серьезными из мятежей были восстания кроканов в Пуату (1636) и в Перигоре (1637), а также восстание «босоногих» в Нормандии (1639).[258] Первые кроканы были в целом дисциплинированны и организованны. Они выступали скорее против централизованного управления из Парижа, чем против основных налогов, которые они платили всегда, но особенно их возмущали пенсионы, выплачиваемые должностным лицам государства, в том числе Ришелье и членам совета. Желая вернуть налоговый режим 1610 г. — года смерти Генриха IV, — их собрание потребовало вернуть все выплаченные с тех пор деньги, превышавшие установленную на тот год сумму.

На этом собрании было представлено все третье сословие — юристы, землевладельцы и торговцы, которые понимали, что их процветание зависит от процветания королевства и его суверена. Неясным остается одно: понимали ли они, что уступка даже самым разумным из их требований, часть которых носила исключительно местный характер, будет означать окончание войны и, возможно, подчинение Франции Габсбургам.[259] Уступки были сделаны, и ценой компромисса были выиграны время и относительное спокойствие, но отказы платить основной налог — талью — время от времени повторялись, и мятежи местного масштаба приводили к убийствам, казням и вполне серьезным вооруженным стычкам, после которых порой оставалось до полусотни убитых.

В восстании 1637 г. в Перигоре, для которого народные волнения вообще были весьма характерны, похоже, были замешаны пришлые кроканы из Пуату, которые не вернулись домой, боясь наказания после своего поражения. Здесь мятежники в качестве лидера выбрали дворянина и собрали значительную армию, чтобы двинуть ее на Бержерак, укрепления которого были разрушены после поражения протестантов в 1630 г., а две трети населения вымерло в результате эпидемии и голода 1631 г. Восстание было вызвано преимущественно финансовыми проблемами, увеличением числа и сумм налогов, опустошением и зверствами, чинимыми правительственными войсками, и поведением налоговых чиновников, вставших между провинцией и монархом.

Повстанческие силы были дисциплинированны, организованны и благочестивы, требуя уважения к духовенству и ожидая от него в ответ сотрудничества, но были разгромлены при Ла-Совета опытными войсками под командованием губернатора Ла Валетта, сына д’Эпернона, который не стал ждать подхода своих пушек и сделал ставку на внезапность действий. Тысяча кроканов была убита, а Ла Валетт потерял двести человек. После поражения, несмотря на то что парламент Бордо проявил снисхождение, пять кроканов были обезглавлены, двое повешены, а один приговорен к колесованию.

Наконец, основной причиной восстания «босоногих» в Нормандии стали экономические последствия эпидемии, которая свирепствовала начиная с 1619 г.; производимые ею опустошения достигли кульминации в 1639 г., прервав нормальный процесс сельскохозяйственного производства и торговли. Нормандия должна была приносить около четверти всех налоговых доходов Франции, а с 1635 г. налогообложение осуществлялось непосредственно из Парижа, а не через штаты Нормандии в Руане, которые в 1635–1638 гг. не собирались. С 1636 г. Нормандия была приграничной провинцией, вынужденной терпеть разорение от огромных армий, равно как и кормить, одевать и вооружать свои собственные войска. В столь отчаянной ситуации приходилось прибегать к таким новым процедурам, как требование оплаты вперед перед продлением срока пребывания в какой-либо должности и задержка жалованья военным. Нередки были бунты, часто поддерживаемые правительственными должностными лицами, а 21 ноября население Вернея вышло с оружием в руках против личного отряда легкой кавалерии Ришелье. К 1639 г. в провинции была выплачена только половина налогов.

Движение «босоногих» получило свое название благодаря рабочим из соляных болот Авранша, которые работали босиком, а их небольшое по масштабам восстание примечательно тем, что было поддержано представителями других социальных групп, которые страдали от действий правительства, отчаянно нуждавшегося в деньгах. К мятежу примкнули судейские, торговцы, священники и небольшое, но показательное количество мелкопоместных дворян. Нормандия пострадала особенно сильно от всеобщего обнищания и от непостоянства и несправедливости налогообложения. Примечательно, что в восстании участвовало крайне мало сельских рабочих.

Это движение было окрашено стремлением к построению царства Божьего на земле. Шла речь и о создании христианских общин с совместной собственностью, но эта цель была второстепенной; главная задача заключалась в том, чтобы заставить правительство изменить финансовую систему. Страсти разгорались, питаемые слухами и недомолвками. Жертвами мятежа стали двадцать восемь человек, прежде чем королевская армия, опасавшаяся английской интервенции, в последние недели 1639 г. подавила его, повесив дюжину мятежников и отправив остальных на галеры. Руанский парламент на некоторое время был распущен, и в 1640 г. по провинции прокатилась волна жестоких репрессий.

Ришелье был поглощен международными делами. Его роль в проведении жестких финансовых мер, подрывающих полномочия штатов и парламентов, была, как правило, пассивной, и не он, а Сегье был направлен для того, чтобы по указу короля от 15 декабря 1639 г. наставить на путь истинный руанские учреждения, в том числе парламент. Репрессии и казни продолжались в течение трех месяцев. Пользуясь своими высшими полномочиями, Сегье вершил правосудие в Кане и Байе, затем в Сен-Лэ и Кутансе, приказывая сжигать дома и даже разрушить целую деревню — Серанс.

Серанс не сровняли с землей, — хотя дома семи или восьми зачинщиков были сожжены, — некоторая снисходительность была проявлена и при исполнении приговоров, особенно тех, которые затрагивали имущественные права дворян. Сегье вернулся в Париж 27 марта 1640 г., оставив назначенного из центра интенданта Ла Потери для осуществления дальнейших мер, необходимых для обеспечения стабильности. Сельская Нормандия упорствовала в своем нежелании платить налоги, подстрекаемая и дворянами, и парламентом, и это свидетельствует о том, что жестокие репрессии, сколь бы отвратительными они ни выглядели, не были в тот период неоправданной крайностью. Эти меры были направлены на то, чтобы исправить ситуацию, которая на какой-то момент была выпущена из-под контроля, поскольку основное внимание, время и средства требовались для решения внешнеполитических задач.

Совершенно отдельно от внутриполитических последствий деятельности Ришелье, направленной на достижение единства и величия Франции, следует рассматривать иногда приписываемые ему провалы попыток должным образом перестроить административные механизмы страны. Со времени отставки Шатонефа с должности хранителя печатей в 1633 г. и замены его на Сегье Королевский совет состоял в основном из тех, на кого Ришелье мог положиться. Его административные способности действительно уступали дипломатическим талантам, но он отлично осознавал этот свой недостаток и пытался компенсировать его, предоставив внутреннее управление Францией другим членам Королевского совета, которым это удавалось лучше.

Ришелье не хотел править Францией открыто. Его подчеркнутое стремление во всем демонстрировать покорность воле покладистого по натуре монарха было в известной степени позой. Фактически он контролировал и координировал политику, но его устраивала возможность в любой момент защититься освященным свыше королевским авторитетом и предоставить своим ставленникам (creatures) определять и реализовывать основные направления его генеральной стратегии.[260] Сложившееся административное устройство имело свои недостатки, наиболее серьезным из которых были нестыковки между местными властями и центром. За королевскую армию отвечал военный министр, но ответственность за войска в каждой отдельно взятой провинции лежала на администрации этого региона, к тому же управленческие структуры разных областей были различными и зависели от того, есть ли в них парламент и созываются ли региональные штаты.[261]

Ришелье весьма преуспел в деле удаления грандов с постов провинциальных губернаторов, хотя он не так эффективно использовал интендантов, как это будет делать Кольбер в правление Людовика XIV. При Ришелье они оставались уполномоченными (commissaries) с особыми временными правами и предписаниями, впрочем, вполне достаточными для того, чтобы вызывать ненависть у провинциальных парламентов, поскольку прибытие интендантов часто возвещало об увеличении налогов или об их принудительном сборе. К тому же они часто обладали властью регистрировать королевские указы, особенно финансовые, что на деле вело к временному лишению парламентов и судов их юридических полномочий.[262]

Хотя на Собрании нотаблей 1626–1627 гг. Ришелье утверждал, что новые налоги вводить нельзя, поскольку народ просто не в состоянии их платить, к 1637 г. он был вынужден предложить большие субсидии как шведам, так и голландцам, даже не представляя себе, откуда взять на это средства.[263] Франция нуждалась в помощи шведов, для того чтобы отвлечь имперские армии от ее восточных границ, а в голландцах — для того чтобы те атаковали либо Дюнкерк, либо Антверпен. Бюльон был не в состоянии собрать деньги, и выплата обещанных сумм постоянно откладывалась. В «Политическом завещании» ясно говорится о необходимости соблюдать нужную пропорцию между экономическими требованиями, необходимыми, с точки зрения Ришелье, для того, чтобы напомнить подданным об их подчиненном положении и принудить «оставаться в границах их обязательств», и реальной способностью людей нести эту ношу. Когда нужды государства становятся неотложными, суверену следует обратиться к богатым, прежде чем снова «пускать кровь бедным».[264]

Задаваясь вопросом о том, как в свете тех лишений, которые терпело государство, рассматривать свойственную Ришелье показную роскошь, следует помнить, что gloire, хотя и основанная на личных достоинствах, тем не менее требовала своего воплощения в общественном статусе и его внешнем проявлении — богатстве, — которое само по себе считалось стимулом к стяжанию добродетели. За полстолетия до описываемых событий идея gloire была с нарочитым презрением раскритикована в одной из глав «Опытов» Монтеня, названной «О славе», но уже дю Вэр рассматривал ее как побуждение к добродетели, а не как награду за нее. Если обратиться к семнадцатому столетию, то Шаррон, чье сочинение «О мудрости» (De la Sagesse, 1601) тесно связано с идеями Монтеня, считал gloire синонимом чести. В пьесах Корнеля есть места, где сила духа мудреца-стоика, которую восхваляли Монтень и дю Вэр, трансформируется на сцене в поистине героическое нравственное величие.[265]

Богатство Ришелье, несомненно, не уступало его могуществу, хотя практически невозможно описать в реальных цифрах стоимость его имущества, хотя бы только потому, что комплекс Папе-Кардиналя был спроектирован как огромный королевский дворец (каковым он собственно и стал впоследствии), а установить более-менее определенно денежную стоимость столь дорогой недвижимости просто нельзя.[266] В 1631 г. Гастон обвинял Ришелье в том, что тот втянул Францию в Мантуанскую войну из соображений личной выгоды, хотя Ришелье сам ссужал деньги казне. Впрочем, он извлек личную выгоду из побега Гастона в Нанси в 1631 г., прибрав к рукам губернаторство в Бретани, которое он добавил к гаврскому, приобретенному в 1626 г. за 345 000 ливров — сумму, возможно впоследствии возмещенную королем. То, что он предоставлял в распоряжение короны часть своих личных средств, было не более чем поведением, которого ожидали от людей, весьма обогатившихся благодаря государственным должностям, и он всегда делал это в разумных пропорциях, несомненно помня о малой вероятности возвращения долга, по крайней мере после 1635 г. В 1640 г. он писал Бюльону, суперинтенданту финансов, что его парижские коллекции серебра и драгоценностей стоят по 150 000 ливров каждая, и что в случае необходимости они доступны в качестве залогового обеспечения государственных займов.[267]

Ришелье жил под постоянной угрозой смерти от руки наемного убийцы и был серьезно болен, поэтому не мог выполнять возложенные на него обязанности без вооруженной охраны и медицинского штата — в дополнение к многочисленной домашней челяди. В Париже вряд ли можно было чувствовать себя в безопасности без внушительной личной гвардии, которую нужно было обеспечивать жильем и питанием.[268] Сами по себе соображения безопасности уже требовали большого и изолированного дома с усадьбой вблизи Лувра. Ришелье также представлял Францию в иностранных дипломатических миссиях и должен был являть собой воплощение могущества своей страны не только перед дипломатами, но и перед теми, кто мог почувствовать искушение подвергнуть сомнению авторитет короля.

Как и большое поместье в Ришелье, навестить которое кардинал так и не нашел времени, Пале-Кардиналь и внешние атрибуты образа жизни Ришелье служили общественным и политическим целям. В представлении его современников они не противоречили христианским принципам праведной жизни и даже идее смирения, которое позже в том же столетии Ларошфуко называл краеугольным камнем подлинной добродетели. Возможно даже, что необходимость такой демонстрации своего богатства порождала в душе Ришелье, часто скрывавшейся под массой высокомерия, еще более глубокое чувство смирения. Он никогда не проявлял никаких признаков того, что считает свои личные достоинства основанием для выставления напоказ своего образа жизни. Он мог недопонимать как суть, так и степень общественной реакции на эту показную роскошь, но обвинения в личной жадности и в потворстве своим слабостям, столь часто звучавшие в его адрес, все же кажутся несправедливыми.

Ришелье был склонен преувеличивать как свою бедность в ранние годы, так и последующие расходы, необходимые для человека, занимающего его положение. Так, например, в 1629 г. он заявил, что, в то время как его траты возросли вчетверо, ему не удалось за предшествующие десять лет заметно увеличить свои доходы, которые оставались на уровне 50 000 ливров в год. Теперь известно, что в течение того периода его доходы возросли впятеро. Можно найти подтверждения тому, что в последние шесть лет своей жизни Ришелье получал из известных источников от 900 000 до 1 100 000 ливров ежегодного дохода, в то время как расходы на содержание его двора составляли около 500 000 ливров в год.[269]

Счетная палата (Chambre des comptes) — независимый суд, который проводил проверку отчетности королевских должностных лиц, отвечавших за финансы, — позже сочла 1630 г. поворотным моментом в состоянии экономики страны: по ее мнению после этой даты оно стало просто бедственным. По свидетельству Монгла, Бюльон, отчитываясь перед королем за управление финансами в течение 1630 г., заявил, что во французской финансовой системе есть три бездонные пропасти — морской флот, артиллерия и «двор кардинала». Все три этих статьи находились в непосредственном ведении Ришелье, но обвинение Бюльона несправедливо.[270] В нашем распоряжении имеется большинство счетов Ришелье за 1639 г. Некоторые из листов утрачены, но остальные бумаги свидетельствуют, что его общие траты не превышали расходов других видных персон того времени.

Издатель этих документов Максимин Делош, возможно, прав в своей трактовке их как ответа Ришелье на заявление Бюльона и широко распространенные слухи, преувеличивающие великолепие образа жизни кардинала и противопоставляющие эту роскошь реальным бедствиям французского народа. Ришелье вполне мог составить точный до мелочей, удостоверенный подписью, полуофициальный отчет о своих расходах, предназначенный преимущественно для глаз короля и призванный опровергнуть голословные обвинения. Нет никаких указаний на то, что документ 1639 г. — единственный случайно сохранившийся до наших дней экземпляр из множества ежегодных отчетов, хотя подобные отчеты, по-видимому, составлялись, пусть и в менее официальной манере и не с таким стремлением дотошно подтвердить каждый пункт.

Ришелье, однако, оставался верен своей мысли о том, что секретность — самое важное условие успеха, и в отчете 1639 г. можно увидеть только обычные для того времени расходы. В них не учтены выплаты информаторам, шпионам или кому-либо из тех, кто выполнял секретные поручения Ришелье во Франции или за ее границами.[271] То, что в них прослеживается особенно хорошо, — так это пристальное внимание к ценам, которое присутствовало уже в его ранних письмах к мадам де Бурже, в условиях контрактов на поставки для армии под Ла-Рошелью и даже в данном в 1631 г. обещании заказать ежевоскресную мессу, если Господь освободит его от головной боли «в течение восьми дней».

Матье де Морг,[272] живший в окружении Марии Медичи со времени ее побега в Блуа в 1617 г. и сменивший с тех пор свое отношение к Ришелье на враждебное, когда-то был настолько близок к нему, что в деталях мог поведать о его частной жизни и привычках. Хорошо информированный, он был не так уж неправ, отмечая, что Ришелье «хотел знать все, ничего ни от кого не узнавая». Ришелье всегда бдительно и с подозрением отслеживал мотивы и цели тех, с кем имел дело, а также цены на услуги и поставки и для себя, и для государства, поэтому осторожность и даже притворство, пришедшие на смену обаянию, начинали доминировать в его поведении. Нужда, которую он испытал в молодости, привела его впоследствии к тому, что он считал важными для себя такие излишества, как увеличение размеров и повышение статуса своих владений или отправка писем с личным курьером, поэтому он сам делал себя мишенью для упреков одновременно как в театральной пышности, так и в мелочной скаредности, подмеченной Таллеманом.

На самом деле редкость щедрых жестов Ришелье была результатом скорее его постоянного внимания к деталям, нежели скупости. Не выходя из выбранной им для себя роли покорного слуги монарха, он тем не менее следил за тем, чтобы король был должным образом проинструктирован о том, кого из дипломатических гостей ему нужно принимать и на каком уровне, заботился о том, чтобы детали этих приготовлений — вплоть до мебели и украшения комнат — соответствовали статусу мероприятия. Он не очень доверял королю в том, что касалось соблюдения официальных приличий. Шавиньи и де Нуайе, например, было велено позаботиться о том, чтобы король понял, насколько важно, чтобы маршала Хорна, командующего шведской армией в Германии, хорошо приняли.

Жадность самого Людовика вошла в поговорку. Он, например, не спешил дать согласие на то, чтобы Корнель посвятил его особе своего «Полиевкта», — всего лишь из-за подарка, который драматург мог ожидать от него в ответ. Именно Ришелье, озабоченный весьма свободным образом жизни короля в условиях военных походов, выразил горькие опасения в «Политическом завещании» относительно сохранения достоинства членами королевского окружения. Когда умерла Мария Медичи, именно Ришелье позаботился о том, чтобы честь Франции была соблюдена, лично послав 100 000 ливров на оплату ее долгов и жалованье прислуге и подготовив все для возвращения ее тела во Францию и встречи его королем.[273] Ришелье находил способы, с помощью которых, не нарушая внешней почтительности, он мог объяснять королю, какого образа жизни тот должен придерживаться.

Популистские серии памфлетов де Морга, с 1631 г. направленных против Ришелье, создали благоприятный климат для расцвета самой разнообразной критики. Наряду с измышлениями о связях Ришелье с женщинами и завуалированными циничными намеками, затрагивающими его религиозные воззрения и рассчитанными на то, чтобы посеять недоверие в религиозно щепетильном Людовике к своему министру, де Морг пытался спровоцировать разрыв между Ришелье и королем и другими способами. Поздравляя короля с тем, как «рачительно ведется его домашнее хозяйство», де Морг играл на подавленной неприязни короля к его моральному наставнику. Во многом именно из-за тонко продуманных, похожих на правду нападок де Морга, ставших возможными благодаря его информированности, оставшийся в истории образ Ришелье так долго демонизировали. Свою роль сыграло и то, что ни в одну из последующих эпох так и не удалось понять систему ценностей, увлекших французское общество в первой трети семнадцатого столетия.

Представить себе обычный штат придворных и домашней прислуги важного государственного лица мы можем по документам 1636 г., связанным с хорошо известными попытками Ришелье обуздать мотовство его племянника Франсуа де Виньеро, маркиза де Пон-Курле, младшего брата маркизы д’Эгийон и сына сестры Ришелье, Франсуазы. Пон-Курле был назначен исполняющим обязанности губернатора Гавра в 1631 г. и командующим галерным флотом в 1635 г. и должен был, как считал Ришелье, иметь солидный доход. Однако к 1634 г. Ришелье вынужден был оплачивать долги, в которые тот влез, на общую сумму в 200 000 ливров.

В 1639 г. Ришелье лишил своего племянника командования галерами, выплатив еще 274 000 ливров долга; при этом он проявил свою легендарную хитрость, сделав эту сумму беспроцентной ссудой и только в завещании превратив в дар. Пытаясь положить конец расточительству родственника, Ришелье, как обычно, вник во все заслуживающие внимания детали. Его письмо от 10 июля 1636 г., выдержанное в суровом, увещевательном и саркастичном тоне, определяет количество его прислуги — 28 человек — и функции каждого из слуг, предварительно упомянув интенданта, дворецкого и нескольких конюших.[274] Он даже устанавливает штат прислуги в количестве 16 человек, полагающийся жене его племянника и двум малолетним дочерям в отсутствие Пон-Курле. Она может себе позволить одну лошадь для верховой езды и четыре лошади для экипажа. Внимание к подобным деталям поразительно, а неприязнь к мотовству выражена с предельной очевидностью. «Если тебе нужны шесть секретарей, — пишет Ришелье, — ты, должно быть, занят больше, чем я, поскольку у меня их только двое. У тебя шесть камердинеров, а у меня никогда не было больше трех».

Его собственный домашний уклад, если оставить в стороне численность и сложный состав прислуги, был в ряде аспектов весьма примечательным и точно отражал характер хозяина. Прежде всего Ришелье требовал, чтобы весь его двор соблюдал определенные нормы, связанные с его принадлежностью к духовному сословию. Они исключали вульгарную грубость, которая была свойственна двору Генриха IV и которая, естественно, была воспринята Марией Медичи. Ришелье удалось создать семейную атмосферу в своем доме, держа многих слуг на протяжении долгого времени, некоторых — с юных лет и до самой смерти, и набирая людей в основном из своих земляков. При возможности он брал к себе в услужение сразу целые семейства, создавая отношения тесной связи и зависимости. С другой стороны, такая практика была сопряжена для прислуги с некоторым риском. Когда Фанкан был уволен в 1628 г., двум его братьям также пришлось уйти — одному в Бастилию, а другому — в изгнание, просто потому, что они стали потенциально враждебны.

Таллеман рассказывает, что Ришелье был капризным хозяином, а де Морг сообщает о его внезапных перепадах настроения — от мрачности до веселья. Его отношение к тем, кто был ближе всех к нему, менялось резко и непредсказуемо. Он мог быть шутливым и задорным, язвительным или даже жестоким, а его гнев — пугающим. Но настаивая, чтобы его приказания выполнялись с точностью, он в то же время пользовался беззаветной преданностью своих подчиненных и сам нуждался в их привязанности. Ему действительно необходима была возможность отдохнуть в кругу тех, в искренней любви и восхищении которых он был уверен. Это одновременно было и самой большой его человеческой слабостью, и наиболее привлекательной чертой, идеально вписывавшейся в стиль большого домовладения, где предполагалось, что и хозяева, и слуги, редко забываемые в завещаниях, будут поддерживать отношения взаимной привязанности.[275] Ришелье в особенности старался, чтобы его старшие по положению подчиненные были обеспечены приличными бенефициями и другими должностями.

Он всегда бывал лояльным и мог проявлять настоящую человеческую теплоту, как в случае с юной Жаклин Паскаль, которую он посадил к себе на колени, после того как она сыграла в пьесе Скюдери «Тираническая любовь», чтобы выхлопотать реабилитацию для своего отца. Нас не должно вводить в заблуждение холодное высокомерие портретов Ришелье, принадлежащих кисти Филиппа де Шампеня. В обществе близких, например своих пажей или любимой племянницы мадам де Комбале, которую он называл «Ла-Комбалетта», Ришелье любил устраивать розыгрыши. Он обращался к Буароберу «Ле-Буа», подразумевая его права на какие-то леса в Нормандии, которые он получил от Шатонефа за то, что тот помог ему снискать расположение «неких знакомых ему женщин».

Таллеман, чей рассказ о Буаробере особенно примечателен, рассказывает, как далеко было позволено заходить Буароберу, говорившему Ришелье то, чего тот не желал слышать, просто потому что он мог с легкостью рассмешить кардинала. Буаробер, пишет Таллеман, «знал слабости Ришелье» и верно угадывал, когда «его Преосвященство желал посмеяться». У Ришелье не вызывали смеха государственные дела, и он всерьез воспринимал свой духовный статус, но у него, несомненно, вызывала смех пародия Буаробера на «Сида». В некоторых источниках содержится анекдот о Ситуа — личном враче Ришелье. Когда во время своей последней болезни Ришелье попросил чего-нибудь, что могло бы облегчить ему сильную боль, Ситуа, как рассказывают, ответил, что единственным действенным лекарством были бы три ложки Буаробера после еды.

Ришелье даже позволял Буароберу поддразнивать его по поводу заключения в тюрьму де Витри, ударившего архиепископа Бордо, в то время бывшего близким другом Ришелье. Де Витри пригласил Буаробера пообедать в его комнатах в Бастилии, которая чаще всего служила местом изоляции, а не настоящего заточения,[276] доказал ему, опираясь на отцов церкви, что ударить епископа — это не преступление, и попросил представить эти богословские доводы на суд Ришелье.

Главный камерарий (maître de chambre) Ришелье, аббат де Марсийак, обычно отвечал за ведение хозяйства, за раздачу милостыни от имени кардинала и за второстепенные расходы, о которых он должен был подавать ежемесячный доскональный и документированный отчет. В 1626 г. он подписывал счета на милостыню, а в 1627 г. был выбран Ришелье для того, чтобы «любой ценой» обеспечить провизией гарнизон острова Ре. Ришелье набросал для себя напоминание послать Марсийаку записку с выражением своего удовлетворения, и тот был направлен реквизировать суда, необходимые для осады Ла-Рошели. В награду он получил епископство в Менде, куда был назначен в марте 1628 г. Ришелье снова воспользовался его услугами в 1635–1638 гг., для того чтобы найти продовольствие для армий в Лотарингии и Эльзасе, но, поскольку делался все более подозрительным, сказал суперинтенданту в августе 1638 г., чтобы ничего не платили, не убедившись в подлинности счетов.

Преемник Марсийака на месте maître de chambre Ришелье также был лицом духовного звания; это аббат Бово, который впервые упоминается в связи с обеспечением острова Ре и армии под Ла-Рошелью продовольствием и амуницией. По-видимому, он стал maître de chambre в 1631 г., когда был пожалован приорией. В 1635 г. он получил место епископа Нанта. В «Политическом завещании» Ришелье недвусмысленно говорится, что он намеренно использовал священников в качестве военных интендантов: такие обязанности следовало возлагать на тех, кто показал себя дисциплинированным и достойным доверия, а не оставлять их, как было ранее, на произвол недостойных и коррумпированных лиц. Одним из достижений Ришелье впоследствии станет радикальная реорганизация интендантской службы в армии.

После Бово должность maître de chambre займет аббат де Сен-Мар, чей отец Шарль II де Брок продал поместье Сен-Мар маркизу д’Эффиа, суперинтенданту финансов с 1626 по 1632 г. и близкому другу Ришелье. Кардинал был связан с несколькими представителями семейства де Броков, а маркиз де Сен-Мар, который позже станет последним юным фаворитом короля, был сыном суперинтенданта д’Эффиа. Делош приводит несколько примеров, когда маркиза и аббата путали, и справедливо обращает внимание на успешные попытки Ришелье устроить на службу к королю людей, на которых, как он чувствовал, он мог положиться.

Этот аббат, которому Ришелье давал дипломатические и военные поручения, уже был благодаря благосклонности короля настоятелем монастыря Фонтенель в Люсонской епархии, а в 1637 г. его попечению была вверена доходная епархия Оксер. С этого момента он стал вести себя как монсеньор д’Оксер, хотя получил свои буллы только в январе 1639 г., а рукоположен был только 4 марта 1640 г. Хотя новоиспеченный епископ продолжал следить за придворными расходами в течение 1639 г., Ришелье относился к нему как персоне более высокого ранга, нежели любой из его предшественников, и доверял ему функции генерального инспектора армии и в 1638 г., когда король и Ришелье приезжали к Амьену и Аббевилю, для того чтобы наблюдать за военными операциями, и в 1640 г. в Аррасе.

Придворным священником и личным духовником кардинала был Жак Леско, известный богослов, получивший это место в 1639 г. после смерти своего предшественника. И в этом случае задача была шире, чем казалось на первый взгляд. Духовник Ришелье должен был также быть богословом, чей авторитет был бы достаточен для того, чтобы подавлять приступы духовных сомнений короля и разрешать спорные нравственные вопросы.[277] Леско, который впоследствии станет епископом Шартра, будет исполнять обязанности духовника у смертного одра Ришелье, выслушает его исповедь, даст ему последнее причастие, засвидетельствует его последнюю волю, прочтет над ним мессу, поддержит его в последней агонии и даже, по настоятельной просьбе Ришелье, заверит его в грядущем спасении — единственно важной вещи для человека перед лицом смерти.

Вслед за двумя старшими духовными лицами шли «секретари» Ришелье, главным из которых был Мишель ле Маль. Он был моложе Ришелье всего на три года. На него была возложена роль скорее интенданта, управляющего делами и распорядителя, хотя Ришелье в документах всегда называл его «секретарем». Известно, что в 1626 г. он составлял хозяйственные отчеты. В 1622 г. он был послан инспектировать аббатства Редон и Понлево и разбирать там духовные и светские дела, в 1630 г. занимался делами приории Марсиньи, а в 1632 г. помогал надзирать за сооружением самого города Ришелье. Ему была пожалована приория Роше, а затем должность каноника в Нотр-Дам, но он продолжал следить за расходами из личного фонда Ришелье, в том числе и огромными ссудами правительству, и это в его обязанности входило, если потребуется, передать Бюльону столовое серебро в качестве обеспечения займа в 200 000 ливров.[278] В 1642 г. перед тем как отправиться к армии под Руссийон, Ришелье сделал ле Маля поверенным в своих делах. К сожалению, многие из документов, касающихся частной жизни Ришелье, которые оставил ле Маль, сгорели в пожаре, уничтожившем парижский Отель-Дье в 1871 г.

Ришелье никогда не спал в одиночестве. В его комнате должен был оставаться хотя бы слуга, и, судя по сплетням, «секретарь» тоже всегда был под рукой. Не совсем ясно, могли секретарь заменять «слугу», но, скорее всего, человек, который спал в комнате Ришелье, принадлежал к медицинскому персоналу, возглавляемому доктором и включавшему аптекаря и хирурга, имевшего в то время статус чуть повыше цирюльника.[279] Возможно, этот человек требовался еще и для того, чтобы читать кардиналу вслух во время приступов бессонницы. Обычно считается, что Ришелье спал с одиннадцати часов вечера до двух-трех часов утра, а затем диктовал секретарю различные документы. Также в это время он составлял или корректировал уже готовые тексты, либо собственноручно делал пометки на документах, на которые собирался ответить утром. Авенель публикует одно письмо Сервьену, написанное под диктовку в Рюэле в середине ночи 4 января 1636 г. «рукой ночного секретаря», в котором даются детальные инструкции по нескольким вопросам, связанным с армией. После таких занятий Ришелье спал еще час или около того, с пяти до шести утра, после пробуждения молился, а затем вызывал своих секретарей.[280] Такая картина нарисована самим Ришелье, и нет причин сомневаться в ее правдивости.

Однако мы знаем, что Ришелье заботился о том, чтобы по возможности сохранить любые проявления своей немощи в тайне, и распорядок его отхода ко сну предполагает, что середина ночи — наиболее удобное время для проведения медицинских процедур и для смены повязок. Из его писем нам известно, что иногда он сам пускал себе кровь ночью, и в них есть несколько упоминаний о медицинской помощи в течение дня. Процедура кровопускания требует участия по меньшей мере троих человек. Де Морг не раз отпускал остроты по поводу слабого здоровья кардинала, но поскольку он был едва ли не единственным из врагов Ришелье, который мог знать распорядок медицинских процедур, его замечания просто подтверждают то, что Ришелье обычно стремился сохранить подробности своего лечения в тайне от посторонних.

Ночной «секретарь» Ришелье почти наверняка был его домашним аптекарем, которому, разумеется, мог потребоваться ассистент. Это мог быть секретарь, не имевший медицинских навыков, который писал под диктовку кардинала или читал ему. Грамотность, требовавшаяся от секретарей, писавших под диктовку, ценилась в те времена меньше, чем может показаться в наши дни, и обычные секретари лишь немного отличались по статусу от других слуг — ситуация, которую сам Ришелье хотел исправить. В мемуарах де Ла Порта есть рассказ о визите, который он нанес Ришелье ночью. Во время проведения медицинских процедур перед кардиналом держали свечу, чтобы он мог читать письма от королевы и мадам де Шеврез, принесенные де Ла Портом.[281]

Нельзя сказать, чтобы общее состояние Ришелье неуклонно ухудшалось в течение 1630-х гг., однако геморрой доставлял ему хлопоты все чаще.[282] Во время обострений болезни Ришелье мог передвигаться с места на место только лежа на носилках, а в июне 1635 г. после курса лечения потребовался длительный восстановительный период, во время которого он был в состоянии совершать лишь совсем короткие прогулки по саду в Рюэле, а в основном дышал свежим воздухом только сидя у окна. Он дважды заболевал, сидя в саду, и жаловался в том же году на ревматизм, поражавший разные части его тела, а также на мигрени. Должно быть, отсутствие в опубликованной Авенелем переписке каких-либо упоминаний о здоровье кардинала, начиная с 1636 г. и до самой смерти Ришелье в 1642 г., — результат сознательно принятого решения скрывать подробности такого сорта.

В 1639 г. Ришелье заплатил личным аптекарю и хирургу 150 ливров. Пять его камердинеров (valets de chambre) получили в этом году 100 ливров, хотя они могли также зарабатывать какой-либо деятельностью на стороне. Камердинеры были преемниками средневековых дворян на службе у сеньора (écuуers), имевших право на обращение «господин» (sieur). По общественному положению они не уступали многим посетителям кардинала, элегантно выглядели, могли заниматься своими делами или выполняли какие-то поручения, иногда сопряженные со значительной ответственностью. Камердинеры следили за одеждой Ришелье и его внешним видом, он мог обращаться с ними как с близкими людьми. К ним относились как к пажам благородного происхождения. Таллеман даже сообщает о шутке, которую кардинал сыграл со своими камердинерами: он изобразил страшный гнев из-за исчезновения двух предметов одежды, подаренных ему Мазарини, которые на самом деле по уговору забрал себе епископ Шартрский. Пажи, как и предполагал Ришелье, были в ярости, когда два дня спустя прибыл епископ, на котором были надеты якобы утерянные вещи.

Как бы то ни было, камердинер Дебурне, который оставался при Ришелье с юности и до своей смерти, был в состоянии дать взаймы Мазарини 10 000 ливров, а другие, похоже, одалживали кардиналу свое имя для проведения операций, которые Ришелье финансировал, желая при этом оставаться в тени. Один из камердинеров, особо талантливый, вел несколько самостоятельных дел, в том числе пекарское, и получил концессию на снабжение провизией дома Ришелье, а также снабжал лошадьми конюшни кардинала и заключал договоры на поставки фуража. Его имя значилось в платежной ведомости адмиралтейства, но отсутствовало в завещании Ришелье предположительно потому, что он получил хорошую награду каким-то иным способом. Де Морг утверждает, что он получал 10 000 ливров ежегодного дохода. Другим своим камердинерам Ришелье завещал суммы в 6000 и 3000 ливров — в зависимости от продолжительности их службы.

Организация домашнего хозяйства Ришелье представляет интерес для биографа, поскольку позволяет понять многие особенности его личности и дает важный материал для исследователя социальной истории. Сложность этой организации отражена в необходимом разделении функций. Так, Ришелье ввел помимо должности дворецкого (maître d’hotel), отвечавшего преимущественно за штат прислуги и равного по положению управляющему конюшней и священнику домовой церкви, еще и должности эконома и финансового управляющего.

Дворецкий, ответственный за заказ продовольствия, и эконом, отвечающий за цены, по которым оно приобреталось, проверяли поступавшие ежедневно продукты и представляли финансовому управляющему отчеты, снабженные квитанциями, по меньшей мере раз в неделю. Поставщики были связаны официальными контрактами, и, хотя Ришелье за пятнадцать видов дорогих товаров платил больше, чем герцог Немурский, чьи счета за 1639 г. также имеются в нашем распоряжении, на двадцать девять продуктов повседневной необходимости в контракте, заключенном Ришелье, значатся меньшие цены. Не было ничего необычного в том, что в такие контракты включались, например, 33 вида дичи, 22 вида речной рыбы и 36 — морской (а в контрактах Конде значатся еще и моллюски), или в том, что контракты ежегодно или раз в два года возобновлялись на протяжении двенадцати лет. Кажется несколько странным, что такие хлопоты предпринимались для того, чтобы в конечном итоге вкус продуктов был абсолютно заглушен щедро добавляемыми в блюда специями.

Примечательна забота Ришелье о том, чтобы помешать расточительности своих слуг и свести коррупцию в хозяйстве практически на нет. Делош на основании количества и стоимости хлеба и доли его, полагающейся придворным и слугам, подсчитал, что кардинал ежедневно кормил приблизительно от 171 до 177 человек; эта цифра подтверждается имеющимися у нас сведениями о количестве людей при дворе — 163 человека. Конные гвардейцы, охранявшие кардинала, питались отдельно и не фигурировали в домашних отчетах. Существовали также два стола для почетных гостей (tables d’honneur) в разных комнатах, за которыми, по свидетельству Обри, могли разместиться соответственно 30 и 14 человек.

Ришелье не ел по вечерам, но когда чувствовал себя достаточно хорошо, во время обеда председательствовал за меньшим из двух «почетных» столов, к которому приглашались только самые избранные — архиепископ Бордо, кардинал де Ла Валетт, государственный секретарь Сегье и несколько именитых военачальников и герцогов. Подавали четыре перемены блюд и вино многолетней выдержки. Ришелье съедал не больше двух блюд и салат, но требовал, чтобы все сверкало чистотой, стол был накрыт с вниманием к каждой детали и точным соблюдением этикета, скатерти, траты на которые были особенно высоки, были расстелены идеально и доходили до пола, а салфетки сложены по определенному образцу. Он не любил обедать у короля, где на полу зачастую оставались следы предыдущих пиршеств. Когда кардинал обедал с Нуайе, тот потом обедал повторно.

Судя по всему, он не нанимал на долгое время домашних музыкантов, хотя некоторые из бродячих групп, состоявших из трех-четырех человек, задерживались у него на недели или даже месяцы. В феврале 1639 г., несколько месяцев спустя после рождения наследника престола и несмотря на недавнюю смерть отца Жозефа, ему пришлось нанять музыкантов для своего праздничного балета «Счастье» (ballet de la Félicité), исполненного перед королем в Рюэле 17-го числа. Название балета напоминало не только о недавнем рождении, но и о «Дворце счастья», воздвигнутом на Королевской площади для трехдневных празднеств по случаю свадьбы короля в 1612 г. «Gazette» от 29 февраля оставила нам описание этого представления.

Балет был исполнен также 6 марта в Сен-Жермене и 8 марта в малом, только что достроенном театре Пале-Кардиналя (поскольку он вмещал всего 600 зрителей, в дальнейшем он использовался для репетиций). Танцевал сам король, а для зрителей устраивали великолепное угощение. Нам известно из отчетов, что три пиршества обошлись вместе в 2104 ливра, а другие расходы составили 908 ливров. В них, должно быть, входила оплата дополнительных скрипок и четырех лютен, требовавшихся в восьми из 27 выходов, и двенадцати профессиональных танцоров, а также аренда 19 хрустальных канделябров по 4 ливра за каждый. Ришелье стремился соответствовать принятым в обществе стандартам, но не был расточительным. Выдвигаемые против него обвинения в разбазаривании денег — просто злословие.

Следует сказать пару слов касательно интереса Ришелье к серебряным изделиям, о котором сообщают почти все авторы, пишущие о кардинале. Мода на них пришла из Испании, главного импортера серебра в Европу из Нового Света, и особенно широко распространилась после женитьбы Людовика XIII на Анне Австрийской. В 1632 г. в Париже было 425 золотых и серебряных дел мастеров — парламент счел такое число излишним и издал постановление о том, что в подмастерья должны приниматься только сыновья мастеров, до тех пор пока их количество не снизится до уровня, определенного постановлением 1612 г. — 300 человек. Еще в 1585 г. причину инфляции во Франции видели в наплыве драгоценных металлов из Америки.[283] 6 июня 1636 г. Ришелье подписал документ о передаче в дар короне Пале-Кардиналя, великолепного потира, дискоса, большого бриллианта и столового серебра, равно как и Отеля Сийери, полутора миллионов ливров наличными и некоторых предметов обстановки, хотя эта дарственная вступала в силу только после его смерти и составляла существенную часть его завещании. То, что он строил, коллекционировал и копил, шло, по крайней мере частично, на благо Франции.

В счетах 1639 г. есть только одно упоминание племянницы Ришелье мадам де Комбале, с 1638 г. ставшей герцогиней д’Эгийон, но из него явственно следует, что к этому году она занималась ведением повседневных дел Ришелье. Мы знаем, что он давал ей советы, как украсить дом со вкусом, а также что это она выбрала алый атлас, из которого были сделаны большие занавесы для портретов в полный рост, принадлежащих кисти Шампеня.

Ришелье любил лошадей и хорошо разбирался в них. У него были две конюшни: в большей содержалось от 30 до 40 животных, в меньшей — 70 верховых лошадей, 16 упряжных лошадей и 16 мулов. Траты на обе конюшни составляли немногим более двадцати процентов от всех домашних расходов. В 1639 г. ежемесячно на содержание конюшен, не считая приобретения лошадей, тратилось 6500 ливров из общей суммы в 30 800 ливров. И в этом случае приобретения Ришелье можно назвать сравнительно скромными. Он платил от 500 до 600 ливров за лошадей для экипажа и от 320 до 450 — за верховых лошадей, чья обычная рыночная стоимость колебалась в пределах от тридцати до нескольких тысяч ливров.

Пажи, юноши из благородных семей, отдаваемые в услужение в другие дворянские дома для обучения, также находились под опекой управляющего конюшней, хотя у старших пажей, приписанных к большой конюшне, был свой начальник, и они образовывали «академию», в то время как их младшие ровесники, прикрепленные к малой конюшне с возраста 12–13 лет на 2–3 года, образовывали «коллеж». Работа, выполняемая пажами, сильно различалась, но они всегда участвовали в домашних представлениях и выполняли такие церемониальные обязанности, как прислуживание за столом во время праздничных обедов. Пажи Ришелье стояли за его стулом во время еды и подавали напитки, ставили перед ним свечи, стояли караулом у его постели, носили записки, составляли эскорт, а когда Ришелье находился при армии, несли его шлем и латные рукавицы. Их также могли посылать с военными поручениями, которые порой бывали даже опасными.

Ришелье был автором образовательных проектов для трех учебных заведений: училища, рассчитанного на 20 мальчиков из благородных семейств, поступавших туда в 14 лет и проходивших двухгодичный курс обучения, возможно разработанный самим Плювинелем; академии, в которой обучалась 1000 дворянских детей, из которых 600 предназначались для военной карьеры, а 400 — для церковной, и школы в самом Ришелье. Процесс обучения состоял почти исключительно из физических упражнений, верховой езды и фехтования, с добавлением математики и танцев, необходимых соответственно для военной и светской жизни. Мы знаем, что Ришелье, как и Декарт, благосклонно смотрел на преподавание начал философии на национальном языке и считал важным изучение истории и географии, но почти нет свидетельств того, что его пажей знакомили с этими предметами, равно как и с прочими гуманитарными науками.

К 1639 г. у Ришелье было два отряда охранников — 100 кавалеристов и 100 мушкетеров, не считая 50 новобранцев, назначенных к нему на службу. Когда он покидал пределы Пале-Кардиналя, если только не должен был нанести визит королю, его обычно сопровождала сотня конных гвардейцев. Такую свиту имели также некоторые другие вельможи, но для кардинала их присутствие не было пустой декорацией. В 1639 г. покушения на Ришелье еще не прекратились, и его преследовал образ толпы, растерзавшей труп Кончини и вырвавшей его глаза 23 апреля 1617 г. Если бы тогда в нем узнали одного из сторонников Кончини, с ним могли бы поступить так же. Иногда он отправлял своих гвардейцев выполнять другие военные обязанности, а однажды, для того чтобы умиротворить разгневанных парижан после потери Корби, отправился в самую их гущу в сопровождении лишь двух дворян, пажей и слуг.

В 1633 г. Ришелье переехал в Арсенал, для того чтобы дать возможность построить свой новый дворец в Париже. Он еще не был закончен, когда Ришелье въехал туда в 1639 г.[284] Его особенно заботило спасение деревьев на том участке земли, который он называл своим парком, и можно с уверенностью сказать, что единственной настоящей слабостью кардинала были его сады, особенно рюэльский. По свидетельству герцогини д’Эгийон, сады в Рюэле стоили более 336 000 ливров, в то время как сами постройки — не более 410 000. Именно в сады Рюэля Людовик XIV послал Ленотра, чтобы тот понял, каким король хотел видеть Версаль.

Ришелье продал Гастону Орлеанскому замок в Лимуре, к югу от Рюэля, только потому, что в его саду не было воды, и он не жалел средств, чтобы снабдить сад в Ришелье ручьями, озерами и фонтанами. Жизненные приоритеты Ришелье характеризует то, что в Рюэле, на сады которого было потрачено так много денег и который был его любимой резиденцией, совсем не было ценной мебели и что столовое серебро хранилось в Ришелье, куда он никогда не приезжал, и в Пале-Кардинале, где использовалось для торжественных празднеств. Для Ришелье купленное серебро было капиталовложением, страховкой, а также способом обеспечения нужд казны, если таковые возникнут.

В обычаях знати того времени было не обставлять дома мебелью, пока в них никто не жил. Свои путешествия Ришелье организовывал столь же тщательно, как и все, что делал. Его походная свита, за исключением охраны, состояла из 180 человек, часть которых отправлялась вперед, чтобы подготовить все к его прибытию, установить не только кровати (купленные у дяди Мольера), но и прочие предметы обстановки спальни и кухни, вплоть до настенных ковров. Когда болезнь не вынуждала кардинала прибегать к помощи носилок, он путешествовал в экипаже, запряженном шестью лошадьми, а еще три запасные лошади находились в кортеже. Он любил путешествовать, несмотря на неудобства, и в 1639 г. совершил длинную поездку с королем, выехав из Рюэля 25 мая и направившись сначала в Эден, а затем на юг, в Лион и Гренобль. В Рюэль Ришелье вернулся 8 ноября. Упоминание об этом путешествии вновь подводит нас к теме войны и рассказу о последних днях Ришелье.

11

ПОСЛЕДНЯЯ ОПАСНОСТЬ

Сначала 1638 г. интенсивность борьбы Габсбургов за господство в Европе начала ослабевать. Голландцы отобрали у испанцев Северную Бразилию, значительно сократив количество драгоценных металлов, вывозимых Испанией из Южной Америки, и теперь контролировали главный источник поставок в Европу сахара. С 1631 по 1640 г. испанский импорт драгоценных металлов сократился по сравнению с предыдущим десятилетием на шестьдесят процентов в весовом выражении, при том что доля серебра по отношению к золоту удвоилась. Тяжелое экономическое положение во всей остальной Европе также вызывало тревогу. Коммерческая деятельность, на которой зиждилось процветание Империи, была какой угодно, только не оживленной. Сокращался тоннаж торговых кораблей на Балтике, цена на рожь и пшеницу только-только начинала подниматься с низкого уровня 1630 г., а цены на ткани на миланском рынке оставались на нижней отметке с 1636 г.

Ришелье был вынужден собирать деньги в Амстердаме при помощи испанца еврейского происхождения по фамилии Лопес, но даже тот был так стеснен в средствах, что не мог позволить себе купить гобелены Рубенса, которые, как предполагалось, должны были продать в 1640 г. с аукциона в Гаарлеме по заранее обговоренным ценам.[285] С самого начала 1638 г. Ришелье, хотя и уверенный во французской военной мощи, особенно в военно-морских силах, неустанно искал возможности заключения союзов, которые приведут к миру без ущерба для целостности Франции. Пробные попытки вести переговоры с Испанией провалились, поскольку Ришелье настаивал на сохранении Лотарингии и Пиньероля за Францией, а Оливарес требовал возвращения голландцами Бразилии.

Франция имела 41 военный корабль и шесть армий.[286] К несчастью, один из командующих — Шатийон во Фландрии — глупо упустил из поля зрения канал, которым, как оказалось, пользовались испанцы, и был вынужден отступить, сняв осаду с Сент-Омера, а другой — Креки — был убит в Италии. Посланный ему на смену кардинал Ла Валетт, третий сын герцога д’Эпернона, был разбит при Верчелли.[287] Ришелье нужно было принимать во внимание позицию Карла I Английского, союз с которым мог бы обезопасить Ла-Манш. Союз с Англией и Богемией казался особенно привлекательным, поскольку Карл, женатый на сестре Людовика XIII, был братом Елизаветы, недавно овдовевшей королевы Богемии, чей старший сын должен был бы унаследовать палатинский электорат, если бы не имперский запрет, лишивший его отца этого права. Англия, однако, предпочитала оставлять вопрос о выборе союзников на континенте открытым.

Помимо смерти отца Жозефа случились и другие печальные и значимые события. 21 сентября умер Карл Гонзага — французский герцог Мантуи, бывший герцог Неверский, а 7 октября — Виктор Амадей Савойский. Регентша Мантуи Мария, невестка умершего герцога, испанка по происхождению и предпочтениям, сразу же начала переговоры о мире с Испанией и 25 марта 1638 г. подписала сдачу Монферрата, включая Казале, испанскому губернатору Миланских территорий. Ришелье обезглавил губернатора Казале, Монтильо, хотя ему была обещана неприкосновенность за содействие в сдаче ее французам. Граубюнден также вышел из союза с Францией главным образом потому, что поток французского финансирования иссяк.

Карл Лотарингский бросил свою супругу Николь в Париже и стал двоеженцем, вступив в брак со своей любовницей Беатрис Косенца, княгиней Кантекруа. После провала попытки снять французскую осаду Арраса в 1640 г. он порвал с испанцами и предложил Ришелье обсудить условия мира. Кардинал не доверял ему, но согласился его принять в феврале 1641 г. В итоге Карлу вернули герцогства Лотарингское и Барское. За Бар он должен был признать свою вассальную зависимость от Людовика. Франция будет удерживать Нанси и Клермон до конца войны. Прежде чем покинуть Париж, Карл нанес визит своей жене, холодно обращаясь к ней как к «кузине». Почти сразу же после возвращения в Лотарингию он начал организовывать с Гизом новый заговор против Франции.

В Савойе, которая теперь была зависимой от Испании, регентшей малолетнего правителя была Кристина, сестра Людовика ХШ и, следовательно, свояченица Филиппа IV Испанского, но ей приходилось выдерживать натиск сильной происпанской партии, возглавляемой двумя братьями Виктора Амадея — Морицем, нерукоположенным кардиналом, и принцем Томмазо Савойским. Опустошения, произведенные испанцами в Монферрате, убедили Кристину подписать антииспанский договор с Францией 3 июня 1638 г., отдав савойские войска под командование французов, однако юный герцог умер, и регентству его матери пришел конец. Ришелье заручился поддержкой Мазарини в Риме, но ему не удалось склонить кардинала Савойского к женитьбе на дочери Конде. Впоследствии, в сентябре 1640 г., Франция одержала военную победу над принцем Томмазо в Турине.

Между тем в 1639 г. Мазарини прибыл в Париж по приглашению Ришелье, стал французским подданным и договорился о подписании в 1640 г. в Турине соглашения между Кристиной, Францией и двумя братьями Виктора Амадея. Жена принца Томмазо была сестрой графа Суассонского, но она вместе со своими детьми находилась на положении заложницы в Мадриде, а стратегическое значение Савойи для Франции заметно уменьшилось с 1630 г.

На юго-западе попытки испанцев вторгнуться на территорию Франции по обе стороны от Пиренеев были отражены, но усилия французов перенести войну на территорию Испании потерпели провал из-за отказа герцога де Ла Валетта, сына и наследника д’Эпернона, старшего брата кардинала Ла Валетта и мужа племянницы Ришелье, взаимодействовать в мае с Сурди, адмиралом и архиепископом Бордо, у которого старший д’Эпернон когда-то выбил из рук бревиарий.[288] В мае 1638 г. Сурди одержал морскую победу в Атлантике над возвращающимся домой испанским флотом, а 22 августа высадил войска, для того чтобы объединиться с силами Конде и Ла Валетта. Страх перед гневом Ришелье по поводу того, как эта победа в итоге обернулась поражением при Фонтарабии, заставила Ла Валетта, на чьей совести оно лежало, дезертировать и искать убежища в Англии. Даже после того как в стенах этого города 7 сентября был сделан пролом, Ла Валетт не ввел в него войска, хотя их численность составляла 12 000 человек против семи или восьми тысяч испанцев. Вместо этого французы обратились в беспорядочное бегство, оставив на поле боя несколько сотен убитыми. Конде, которого Ришелье призвал к себе для отчета, обвинил Ла Валетта в дезертирстве. Людовик выступил перед парламентом и приговорил Ла Валетта к заочной казни.

За два дня до катастрофы под Фонтарабией родился дофин. Ришелье руководил войсками, собиравшимися штурмовать Ле-Катле, и вынужден был отложить свое возвращение ко двору. Свою искреннюю радость по поводу случившегося события он выразил на страницах «Gazette». Теперь у короны был наследник по прямой линии и, хотя дофину еще нужно было повзрослеть, шансов на то, что Гастон станет королем, заметно поубавилось. Вполне вероятно, что Ришелье действительно видел в рождении ребенка у Анны знак Божьей милости. Не менее судьбоносным было и рождение несколькими днями позже инфанты — Марии Терезии — в Мадриде. Вряд ли Ришелье и Оливаресу потребовалось больше одного мгновения, чтобы понять, что в возможном будущем браке инфантов заключается решение главной европейской проблемы. Немедленно возобновилось осторожное прощупывание возможностей заключения мира, хотя Ришелье по-прежнему был готов настаивать на условиях, выгодных для Франции.

Ришелье поймет, насколько ненадежны его генералы, когда его зять Брезе будет то и дело искать возможности оставить свои войска, как говорили, лишь ради того, чтобы насладиться дынями, поспевшими в его имении, и подготовиться к осенней охоте.[289] Штурмы Фонтарабии и Коруины ни к чему не привели, но борьба на юго-западе, по крайней мере, удерживала испанские войска от активных действий в Италии, и эта война спровоцировала Каталонию на восстание против Мадрида, после того как четверть ее дворян и 10 000 солдат, главным образом каталонских, умерли от болезней или пали в бою при защите Сальсы от Конде.

Репрессии мадридских властей в Каталонии были кровавыми. Имело место неслыханное осквернение освященных гостий, что привело к отлучению святотатцев от церкви и превратило народное возмущение в священную войну. На улицах Барселоны толпы сжигали дома правительственных чиновников и убивали их хозяев. Пон-Курле с двадцатью одним кораблем встретил испанский флот в Средиземном море 7 сентября и потопил два галеона, один из которых был флагманским. Предвидя все возможные дипломатические осложнения, Ришелье тем не менее понял, что обстоятельства вынуждают к тому, чтобы распространить на Каталонию французский суверенитет, и, нуждаясь в мире больше, чем когда-либо, видел, что голландцы процветают благодаря войне. Ришелье был связан обязательством не заключать мира без их согласия, хотя как через французского посла в Риме д’Эстре, так и через Пужоля, неофициального переговорщика Ришелье в Мадриде, он исподволь выяснял перспективы мирных соглашений с императором и с Испанией.

Ришелье также не доверял шведам, союз с которыми возобновил в марте 1638 г. еще на три года на условиях ежегодной субсидии в миллион ливров. Он считал, что император был бы в состоянии купить мир со шведами, уступив Померанию, которую шведы оккупировали. Ее последний герцог только что умер, и, если бы шведы заключили мир, то же мог бы сделать и Бернгард Саксен-Веймарский.

Ежегодную субсидию Бернгарду Саксен-Веймарскому, стремившемуся завоевать независимость для Эльзаса, нужно было выплачивать в феврале 1638 г., но Бюльон к апрелю собрал только четверть полагавшейся суммы. Ришелье снова и снова давал обещания предоставить помощь, которые оставались невыполненными, но Бернгард тем не менее начал кампанию в январе 1638 г., успешно атаковав имперский гарнизон в Эльзасе и расчистив путь для осады города Брейзаха на Рейне, расположенного в пятидесяти километрах к северу от Базеля, на полпути между Кольмаром на западе и Фрейбургом на востоке. Его взятие означало бы разрыв имперских путей сообщения между Нидерландами и Альпами. В декабре Ришелье услышал, что Брейзах пал. Казалось, в делах военных фортуна повернулась лицом к Франции.[290]

В 1638 г. инфляция в Испании составила восемьдесят процентов. Ришелье знал от своих информаторов, что Мадрид начинает задумываться о мире с голландцами. Оливарес не мог найти средств, необходимых ему для финансирования войны, к тому же в Португалии началось восстание против испанского господства, возможно спровоцированное агентами Ришелье. Испанию сотрясало от востока до запада, и в 1642 г. Оливарес, наконец, лишился своего поста.

В 1639 г. французы под командованием де Ла Мейере — кузена Ришелье — взяли Эден на северо-востоке. Армию торопили сам король и Ришелье, который доехал до самого Аббевиля в начале своего путешествия, упомянутого в предыдущей главе.[291] Пять дней ушло у Ришелье на путешествие из Рюэля до Аббевиля, где он оставался с 30 мая до 7 июля, и каждая остановка на ночлег была заполнена написанием точнейших распоряжений дюжинам людей на десятки тем; помимо этого он успевал вносить последние штрихи в свой «Трактат о совершенствовании христианства» (Traitté de la perfection du chrestien). Восточная армия возьмет Аррас в 1640 г., и Артуа вернется в состав Франции, а Ришелье будет настоятельно требовать, чтобы гражданское население приводили к покорности мягкостью, а не репрессиями. В 1639 г. Ришелье продолжил свое путешествие с королем; они направлялись на юг, к Савойе, с двух- и трехдневными остановками, проехав через Лион как по пути к Греноблю, так и на обратной дороге и окончательно оставив Лион 24 октября.

То, что финансовое положение Франции было невероятно напряженным, очевидно. Дальнейшее налогообложение могло бы только подлить масла в огонь сопротивления, и Ришелье прекрасно это понимал, несмотря на то что всячески подчеркивал свое экономическое невежество (а на самом деле прятался за этой маской). Как бы резко ни различались оценки доходов и расходов центрального французского правительства с 1636 г., и Франция, и Испания не могли позволить себе такую роскошь, как война. Стремление каждой страны к своему героическому идеалу довело население обеих — а заодно и большей части остальной западной Европы — до нищеты. Бюльон пытался обложить налогом церковь, которая, как указывал Ришелье, в трудные времена по традиции и так платила добровольные взносы в казну. Кардинал поощрял братьев Пьера и Жака Дюпуи, вращавшихся в центре интеллектуальной жизни столицы, защищать свободу церкви от вмешательства гражданских властей и новых налогов.

В 1640 г. 18 епископов в частном порядке осудили их книгу, и не потому, что они хотели платить налоги, а из-за непримиримой галликанской позиции авторов. Ришелье, по-прежнему остававшемуся твердым сторонником разделения церковной и светской власти и юрисдикции, приходилось сидеть на двух стульях, защищая в одно и тоже время права папы и галликанские свободы — в соответствующих областях. В данном случае он поддержал тезис, прозвучавший со стороны Пьера де Марка. Позиция де Марка, доказывавшего верховенство папы над Вселенским собором, была все же не лишена галликанских идей: он утверждал, что, в то время как папа может вводить общие законы и безапелляционно вершить суд, светские правители не подчинены какому-либо духовному авторитету в делах земных. Рим выразил протест, и книга была внесена в список запрещенных. В 1646 г., после смерти Ришелье, де Марка отречется от своих взглядов, но пока еще считалось, что Ришелье разделяет его взгляды, и звучали обвинения в том, что он готовит галликанский раскол, причем по старому — допротестантскому — образцу, явленному в XVI в. англиканской церковью. Ришелье приказал сжечь книгу де Марка, но был скомпрометирован своими же единомышленниками, в особенности одним из иезуитов, который разделял галликанские принципы, оправдывал расторжение брака Гастона на основании «фундаментального закона» Франции,[292] навязанного королю народом в конце XIV в., допускал обложение налогом духовенства и утверждал, что Франция не нуждается в согласии папы, для того чтобы ввести у себя патриаршество.

Ришелье сопротивлялся попыткам причислить его к любому движению, которое выступало от лица французского духовенства против Рима.[293] Этому совсем не способствовало то, что Урбан VIII отказался отслужить заупокойную мессу в Риме по кардиналу де Ла Валетту, сорокасемилетнему генералу французской армии. Он умер от пневмонии во время перемирия, которое закончилось провалом попытки отстоять Турин для Кристины Савойской.

Склоки в Риме между французскими и испанскими представителями усиливались, выливаясь в весьма живописные инциденты: французская церковь предоставила убежище для турецких невольников из испанского посольства, а конюший французского посла, чей слуга-римлянин был приговорен к отправке на галеры за открытие игорного притона, был застрелен из ружья. Голова убитого конюшего была снабжена запиской с именем ее хозяина и выставлена на всеобщее обозрение, а затем сброшена в яму с останками других преступников.

Французский посол д’Эстре, сообщил Ришелье о всеобщей убежденности в том, что это убийство оплатил Барберини, и получил распоряжение не посещать аудиенций папы и приемов Барберини. Урбан VIII отправил в Париж своего нового нунция Рануччо Скотти, который симпатизировал испанцам и бестактным образом пытался достичь мира, к которому стремился папа. Скотти в должное время ввязался в продолжительный и смехотворный с нашей точки зрения спор по поводу предписанной протоколом необходимости пожать руку Шавиньи, который был не принцем, а всего лишь государственным секретарем. Когда их встречи избежать было уже нельзя, она была устроена на нейтральной территории и Шавиньи опоздал. Они обменялись мнениями по поводу турецких невольников, отказа отслужить заупокойную службу по Ла Валетту и убийства конюшего.

Знатоки эпохи барокко оценят события, последовавшие за отказом нунция принять документ, адресованный королем папе и требующий удовлетворения за причиненные оскорбления. Шавиньи безуспешно пытался прочесть этот документ нунцию, а затем приказал доставить его тому в резиденцию. Когда оказалось, что нунций отсутствует, чиновники сказали, что они подождут. Когда нунций вернулся, то отказался брать его. Они попытались прочесть ему документ, но он ушел в соседнюю комнату и захлопнул дверь перед лицом французского чиновника, которому поручили передать его, поэтому тот оставили документ на столе. Кто-то бросил чиновнику пакет, но он не поднял его. Только он успел сесть в свой экипаж, как один из слуг нунция побежал за ним и бросил пакет ему на сиденье. Даже сегодня, по прошествии трех с половиной столетий и несмотря на наши знания о системе ценностей, в свете которых все эти жесты казались значимыми, шокирует сам факт того, что представители Франции и Рима решали вопросы национальной автономии, ведя себя словно капризные дети, играющие в глупые протокольные игры в обстановке конфликта, несущего страдания и бесчисленные смерти.

Епископы тогда получили распоряжение не иметь никаких дел с папским нунцием; чтобы помешать входу и выходу из нунциатуры в период между сумерками и рассветом, была поставлена специальная охрана. Ришелье оставался в стороне и написал исполненное чувства собственного достоинства, но примирительное по тону письмо кардиналу, исполнявшему обязанности государственного секретаря в Риме, несмотря на то что Скотти оскорбил его, заявив, что французские епископы «за папу и против короля». В феврале 1641 г. Ришелье, наконец, вынужден был разрешить проведение чрезвычайной ассамблеи духовенства. После повторного заседания в Манте она проголосовала за то, чтобы дать Ришелье две трети из семи миллионов ливров, которые тот просил. Папа выпустил осуждающую буллу, потому что Ришелье, запретивший участвовать в этих дебатах шести епископам, затронул права церкви. Ришелье направил эту буллу в парламент, который, как и предполагал Ришелье, послушно запретил ее публикацию.

Привязанность, которую Людовик XIII испытывал к Клоду, герцогу де Сен-Симону, прошла в 1635 г., когда Людовик влюбился в Луизу де Лафайет. Земли Сен-Симона в этом году были возведены в достоинство герцогства-пэрства, но он оказал себе плохую услугу, предложив королю сделать Луизу своей любовницей, поскольку именно ее благочестивая невинность и привлекала короля. Наконец, Сен-Симон впал в немилость у Ришелье, предупредив своего дядю Сен-Леже, который сдал Ле-Катле 25 июля 1636 г. после всего двух дней обороны, о том, что его намерен судить Королевский совет, а это означало почти неминуемую казнь. Сен-Симон был членом совета, и благодаря его предупреждению Сен-Леже был казнен только заочно, сбежав всего за два часа до ареста. В итоге Сен-Симон получил разрешение удалиться в свои владения.

Ришелье понимал, что королю нужен новый наперсник, после того как в мае 1637 г. Луиза удалилась в монастырь, а Людовик никак не мог найти удовлетворения в отношениях с Мари де Отфор, с которой он беспрерывно ссорился. Он не позволял ей выходить замуж, но в то же время отказывал ей в статусе любовницы. Затем, во время осады Эдена в 1639 г., он безумно влюбился в сына Антуана Куафье де Рюзе, маркиза д’Эффиа, бывшего суперинтенданта финансов и друга Ришелье. Анри, сын Д’Эффиа и наследник семейной сеньории Сен-Мар, в 1635 г. — в пятнадцатилетием возрасте — был произведен Ришелье в капитаны одного из десяти гвардейских полков и затем дослужился до должности королевского гардеробмейстера, которым был назначен 28 марта 1638 г.[294]

Следует предположить, что Ришелье отлично знал, что делает, не только когда способствовал карьере сына своего умершего друга и единомышленника, семью которого даже время от времени навещал, но и когда привлек внимание короля к этому красивому юноше. Шавиньи не сомневался, что новый фаворит был креатурой Ришелье, от которого Сен-Мар все еще полностью зависел, а отец Гриффе подозревал, что стоит за этим назначением. Ришелье понимал, что королю «нужен любимец, с которым он мог бы говорить откровенно» и находиться «в таких близких отношениях, которые придают жизни ее очарование».[295]

Когда Сен-Мар был назначен главным конюшим (grand écuyer) Франции и принес присягу 15 ноября 1639 г., король практически сразу сообщил мадемуазель де Отфор, что она больше не пользуется его привязанностью. Людовик сказал, что он всецело поглощен этим молодым человеком. К тому моменту прошло почти два года с его последнего визита к Луизе де Лафайет. Даже в те годы казалось абсурдным то, что пост главного конюшего доверили девятнадцатилетнему юноше. Сен-Мар фактически вытребовал его, несмотря на то что эту должность уже занимал герцог де Бельгард.[296] Она давала Сен-Мару право официально называться «Господином Главным [Конюшим]». Король, как говорят, «никогда никого не любил так горячо». Ришелье, безусловно, надеялся использовать Сен-Мара для укрепления уверенности короля в необходимости ведения войны, пошатнувшейся под влиянием бесед с Коссеном.

Влияние Сен-Мара на короля достигло своего апогея к концу 1638 г. и к этому моменту уже неоднократно приводило к беспрецедентным нарушениям протокола, например, когда король поддержал своего любимца, наговорившего дерзостей герцогу Немурскому. Все современники и все историки последующего времени согласны в том, что Сен-Мар был грубым, неотесанным задирой, высокомерным, хвастливым и невероятно самолюбивым. Его привычка к мотовству была не столь серьезным недостатком, однако злила Людовика даже больше, чем драчливость и наглая презрительная распущенность. Сен-Мар пытался одевать короля роскошно, но Людовик, которого никогда не заботил его внешний вид, отнесся к такому предложению как к простому расточительству. Пятьдесят два дорогих костюма, принадлежавших Сен-Мару, вошли в легенду, а на крайне экстравагантную карету, которую он купил, король даже отказался смотреть.

Король ложился и вставал рано и искал общества своего фаворита во время дневной охоты, но Сен-Мар был слишком измучен буйными развлечениями предыдущей ночи в компании молодых друзей и известной красавицы Марион Делорм, для того чтобы созерцать рассвет. Его мать была шокирована не менее короля и дошла до того, что начала процесс против Марион, обвиняя ее в соблазнении. Ришелье попытался сделать ему внушение, но ничего не вышло, после чего между Сен-Маром и Ришелье начался открытый разлад. К 1640 г. ссора между кардиналом и Господином Главным стала предметом всеобщих обсуждений.

Когда в том же году французы осаждали Аррас, Ришелье узнал из перехваченных испанских донесений, что французский военный обоз с грузом, предназначенным для проведения осады, должен быть перехвачен испанской кавалерией. Сен-Мар услышал о планах по его защите и, желая отличиться, попросил короля, чтобы тот назначил его командовать обозом. Людовик, не поставив в известность Ришелье, согласился. Ришелье был в ярости, не только из-за того, что это командование уплыло из его собственных рук, но и потому, что попало в другие, столь ненадежные по его мнению. Он высказал королю свой протест, но тот недвусмысленно дал ему понять, что считает это своим личным делом, в которое Ришелье не имеет права вмешиваться.

Ришелье не сдался и договорился с Сен-Маром, что тот будет командовать не обозом, а 1400 дворянами, добровольно взявшимися сопровождать его. В этот отряд входили принцы крови — герцог Энгиенский, сын Конде, и сыновья Сезара Вандомского, герцоги де Меркер и де Бофор, — из которых ни один не собирался исполнять приказов Сен-Мара. Король тоже ссорился с ним, и Сен-Мар составил список условий, как порой могут повздорившие любовники, представив их разногласия на суд Ришелье. Сен-Мар безжалостно эксплуатировал увлеченность короля своей персоной, и их отношения быстро превратились в череду крайне эмоциональных ссор и примирений. Фаворит явно получал удовольствие, унижая короля, который продолжал оставаться рабски привязанным к нему, и бросая публичный вызов нормам придворного этикета. Людовика угнетало нахальство фаворита, его обиды, его отсутствие по нескольку дней подряд, но он терпел все это и лишь, унижая себя, постоянно жаловался Ришелье.

Когда под Аррасом убили лошадь Сен-Мара, его спутники высмеяли его, заявив, что, по их мнению, ему лучше удаются танцы, чем битвы. Фаворит попытался присоединиться на ходу к другому отряду, но был отправлен обратно на линию огня командующим Шатийоном. Сен-Мару сказали, что Ришелье подправил отчет об этой схватке, появившийся в «Gazette», с тем чтобы защитить фаворита от конфуза, в то время как «Mercure» приписала командование этой группой герцогу Энгиенскому. Теперь вражда Сен-Мара и кардинала превратилась в дело чести. Людовик продолжал сообщать о своих любовных ссорах с фаворитом Ришелье, который мог только надеяться, что столь бурные, разрушительные и неровные отношения изживут сами себя прежде, чем причинят слишком много вреда.

Это и произошло, но не так, как предпочел бы Ришелье. Во-первых, Сен-Мар выдвинул новые требования, пожелав для себя невесты королевской крови, а затем, когда Ришелье отказал ему в женитьбе на Марии Гонзага, дочери герцога Неверского и невестке Марии Гонзага, герцогини де Ретель, которая впоследствии случайно приведет к крушению его итальянскую политику, Сен-Мар присоединился к заговору, предполагавшему убийство кардинала.

Тем временем Ришелье в первые месяцы 1641 г. устраивал свадьбу своей не блиставшей красотой племянницы, двенадцатилетней Клер Клеманс де Брезе, с семнадцатилетним герцогом Энгиенским, впоследствии ставшим «Великим Конде», но пока еще наследником первого принца крови и, разумеется, самым выгодным женихом Франции. Его отец, нынешний принц, выступил инициатором этого проекта, желая прибрать к рукам огромное наследство Ришелье. Однако Ришелье просто выплатил долг Конде, дав за Клер Клеманс 300 000 ливров приданого, но при этом объявил, что решил исключить ее из своего завещания. Конде надеялся опровергнуть завещание, к тому времени еще не составленное, и продолжал с энтузиазмом относиться к этой партии, которая его сына совсем не привлекала, хотя его и заставили сказать обратное.[297]

Как и все остальные гранды, настроенные враждебно по отношению к Ришелье и стремившиеся устранить его, если потребуется, даже путем убийства, Сен-Мар обратился сначала к группировке, окружавшей королеву-мать и Гастона Орлеанского, к которому после 1638 г. трон уже не мог перейти автоматически в случае смерти короля. Рождение дофина означало, что наилучшей возможностью для Гастона стать королем теперь стало свержение брата.

Неприязнь к Ришелье была сильна и в окружении Жана Франсуа Поля де Гонди, с 1652 г. — кардинала де Реца.[298] В своих записях, изданных под названием «Мемуары», Рец утверждает, что в 1638 г. он добровольно предложил уступить первое место на заключительном экзамене на соискание степени доктора теологии Анри де Ла Мот-Уданкуру, кузену и протеже Ришелье, который впоследствии станет епископом Реннским и архиепископом Ошским.[299] Когда Ришелье высокомерно отверг это предложение, подавляющим большинством голосов награду присудили Рецу. В «Мемуарах» утверждается, что Ришелье из-за этого угрожал снести новую капеллу, которую он начал строить для Сорбонны.

Тетка Гонди — мадам дю Фаржи — была приговорена к смерти в 1631 г., нашла убежище в Лотарингии и умерла в Брюсселе в 1639 г., но она, безусловно, была причастна к заговорам и к планам убийства Людовика XIII и Ришелье, да и сам Гонди, по-видимому, имел к ним отношение. Возможно, он принимал более активное участие в заговоре, возглавленном графом Суассонским в 1641 г. В любом случае вражда между семейством Гонди и Ришелье имела долгую историю, длившуюся еще с тех пор, когда брату Гонди пришлось оставить пост командующего галерами и уступить его Пон-Курле.

В 1641 г. все оппозиционеры объединились впервые после «дня одураченных». Ришелье, выжав деньги из духовенства, унизил парламенты. Король, приняв участие в заседании Парижского парламента, недвусмысленно запретил независимым судам принимать решения, касающиеся государственных дел, административных или финансовых вопросов, и вообще всего, что имеет отношение к управлению, тем самым лишив их какой-либо политической роли. Их деятельность, таким образом, была ограничена отправлением правосудия, а советники, не желавшие соглашаться с такими ограничениями, обнаружили, что их должности упразднены. Негодование, которое вызвала эта абсолютистская мера, уничтожившая последние остатки представительной системы в управлении страной, было, естественно, замечено в Испании, где брат Филиппа IV, кардинал-инфант Фердинанд, увидел в этом последний шанс для Испании и имперских сил, чтобы раздуть пламя волнений, вызванных политикой Ришелье в самой Франции.

В 1640 г. появились известия о герцоге Вандомском, старшем незаконном сыне Генриха IV от Габриэль д’Эстре, который почти не подавал признаков жизни, с тех пор как провалился инициированный им заговор Шале. Сообщали, что он подговорил двух старых отшельников убить Ришелье. Герцог Вандомский, приглашенный в Париж для объяснений, доехал до самых ворот города, но внезапно передумал и бежал в Англию. Людовик XIII учинил судебное разбирательство, и суду было представлено перехваченное письмо герцога к Анне Австрийской. Тот писал, что в своих фантазиях может убить кардинала, но никогда бы не принял участия в заговоре, направленном на реальное осуществление подобных замыслов.

С точки зрения короля, это доказывало вину герцога Вандомского, но Ришелье через Сегье убедил короля прекратить разбирательство. Затем, весной 1641 г., благодаря еще одному перехваченному письму — от находившегося в Англии герцога де Ла Валетта к его отцу д’Эпернону — стало известно, что граф Суассонский, принц крови и кузен Конде, совместно с герцогами Буйонским и де Гизом[300] и при поддержке испанцев, планируют наступление на Францию. Граф Суассонский должен был войти через Шампань, в то время как гугеноты должны были восстать на юге, а де Субиз атаковать побережье.

Граф Суассонский играл главную роль в заговоре против Ришелье 1626 г., который оформился в связи с женитьбой Гастона на Марии де Бурбон-Монпансье. Его сторонники Монтрезор и Сент-Ибар планировали вместе с сыном мадам дю Фаржи, де Ла Рошпо, убить Ришелье во время крещения в Тюильри дочери Гастона, но кардинал заболел и не пришел. Они же в 1636 г. в Амьене пытались заручиться поддержкой Гастона и графа Суассонского и убить Ришелье, пока тот строил планы, результатом которых стала успешная кампания против Корби в ноябре того же года. Граф Суассонский, вызванный к королю, бежал в наследственное имение герцогов Буйонских в Седане. В конечном итоге в июле 1637 г. ему пообещали приличное вознаграждение, если он вернется во Францию и будет сохранять лояльность по отношению к королю. К апрелю 1641 г. Ришелье решил, что собрал достаточно улик, для того чтобы лишить графа Суассонского губернаторства в Шампани, герцога Буйонского — его французских владений и запретить всю торговлю с Испанией. Д’Эпернону было сказано, чтобы он прекратил контакты с сыном — герцогом де Ла Валеттом.

Герцог Буйонский и граф Суассонский понимали, что должны либо заявить о своей покорности, либо перейти к открытому восстанию. Они хотели свергнуть Ришелье, но в то же время стремились к миру и не разделяли желания Испании превратить Францию в зависимое государство. Именно граф взял на себя инициативу связаться с Сен-Маром через Луи д’Астарака, маркиза де Фонтрая, глубоко обиженного легкомысленным, но жестоким замечанием Ришелье: кардинал назвал его «уродом» из-за внешней непривлекательности. Граф Суассонский хотел, чтобы Сен-Мар уговорил короля устранить Ришелье; он также вступил в контакт с кардиналом-инфантом Фердинандом, с де Гизом, с бароном дю Беком и, естественно, с Гастоном Орлеанским. Посланник, отправленный к Гастону, был агентом Ришелье и все рассказал кардиналу. Гастон, должно быть почуяв опасность, проинформировал короля. Граф Суассонский, используя Гонди, начал сплачивать политических узников Бастилии, в число которых входили Бассомпьер, де Витри (убийца Кончини), дю Фаржи и де Крамай, любовник мадам дю Фаржи.

В конце концов граф повел во Францию вдоль реки Мез армию, базировавшуюся в Седане и содержавшуюся за испанский счет. В ее состав входило также подразделение из 7000 имперских солдат. 7 мая из Парижа против графа Суассонского выступил маршал Шатийон с армией из 8000 солдат, ожидавший поддержки от Карла, герцога Лотарингского, который, однако, снова переметнулся на сторону испанцев и 28 июля бежал во Фландрию. 6 июля 1641 г. под Ла-Марфе войска Шатийона были обращены в беспорядочное бегство мятежниками.

Граф Суассонский, однако, погиб в час своей победы: то ли из-за привычки поднимать забрало с помощью одного из своих пистолетов, который в конце концов выстрелил (так описывают его смерть герцог Буйонский и Таллеман), то ли потому, что его узнал или специально выследил и застрелил солдат, нанятый Ришелье (такова официальная версия). Шатийон утверждает, что это случилось в начале сражения. Граф де Руссийон говорит, что один из солдат Шатийона, не узнав графа Суассонского, выстрелил в незнакомого ему военачальника, несмотря на обещание выкупа в размере 60 000 ливров за его пощаду. Аббат Арно подозревает, что это было убийство.

Основные французские силы под командованием Ла Мейере осаждали Эр-сюр-ла-Ли, в то время как Людовик XIII продвигался к Мезьеру и угрожал Седану. Герцог Буйонский немедленно добился соглашения с королем, умоляя его на коленях о прощении, и уже вечером обедал вместе с ним и Ришелье. Позже он навестил Сен-Мара и был потрясен его ненавистью к Ришелье, а также прозвучавшим из уст Сен-Мара предложением организовать заговор с целью заменить Ришелье самим герцогом. Сен-Мар пробовал вовлечь Гастона, приехавшего в Амьен, где стоял лагерем король, в новый заговор против кардинала, но Гастон не хотел ввязываться в интриги молодого человека, каким бы обманутым он ни чувствовал себя после отстранения от участия в королевском совете и командовании боевыми действиями.

Король хотел устроить посмертную расправу над телом графа Суассонского. Однако те, кто понимал, что такие действия против принца крови могут привести лишь к новым волнениям в стране, и так уже возмущенной самодержавными мерами, убедили Людовика, что великодушный жест был бы более уместен для короля-рыцаря. Тело было передано семье для достойного погребения. Французы вновь заняли Лотарингию, и герцог Карл вернулся к своей карьере имперского полководца. Все сторонники герцога Буйонского были прощены, за исключением Гиза и дю Бека. Их не было в стране, а символическое обезглавливание не причинило им никакого физического вреда. Меньше повезло Сен-Прею, губернатору Арраса. Французы заняли несколько северных городов — Ланс, Ла-Бассе и Бапом, испанским гарнизонам которых был обещан свободный проход. Сен-Прей, не зная об этом, атаковал испанцев. Он был обезглавлен в Амьене из-за того, что стал причиной нарушения королевского слова.[301]

Поражение мятежа графа Суассонского в 1641 г. нисколько не изменило общую ситуацию в стране: Франция страдала под гнетом тяжелых налогов, введения которых требовало финансирование войны. Политика Ришелье, его личность и власть становились все более непопулярными. Король в свои сорок лет преждевременно состарился из-за бурного романа с повесой, который, если и имел приличное происхождение, тем не менее был хвастуном и грубияном. Какими бы жестокими ни были репрессии, новый мятеж был почти неизбежен.

Безудержный культурный оптимизм, героические ценности которого в течение первых сорока лет семнадцатого столетия все активнее насаждались литературой, уже достиг своего апогея и в начале 1640-х гг. явно пошел на убыль. Несомненно причиной этого стали страдания, причиненные войной.[302] Эпоха Франциска Сальского, д’Юрфе, Берюля и раннего Декарта уступала место периоду расцвета мрачной религии янсенизма, подъема «французской школы» теологии, лишенной какого бы то ни было доверия к человеческой природе, и социально-политических потрясений, высшей точкой которых станет Фронда. На смену героическим драмам Пьера Корнеля уже готовы были прийти его более поздние политические трагедии, а Паскаль вскоре обрушит свои сатирические стрелы на «экстравагантность» иезуитского барокко.

Сен-Мар, теперь стремившийся жениться на Марии Гонзага, дочери герцога Неверского, в конечном итоге ставшего герцогом Мантуи, не был наказан за ту роль, которую он сыграл в восстании 1641 г. Отец Марии умер в 1637 г., и Мария унаследовала независимую территорию Невера. Родившаяся в 1612 г., она еще ни разу не была замужем и не хотела изменять своей целомудренности с Сен-Маром. Но она ничего не предприняла, для того чтобы остудить его ненависть к Ришелье. Когда в 1629 г. Мария Медичи приказала схватить Марию Гонзага и фактически заточить ее в Венсенне, для того чтобы не дать Гастону жениться на ней, это был очередной эпизод нескончаемой борьбы семейств Медичи и Гонзага, но сама Мария Гонзага обвинила в этом Ришелье, к которому питала глубокое отвращение. Одним из способов, к которым прибегал Сен-Мар, для того чтобы посеять раздор между королем и Ришелье, были постоянные напоминания королю о его эмоциональной зависимости от кардинала. Теперь Сен-Мар решил попросить короля, чтобы тот сделал его герцогом и пэром, дабы уменьшить социальное несоответствие между ним и принцессой, на которой он собирался жениться. Ришелье напрямик и, принимая в учет обстоятельства, с полным основанием напомнил Сен-Мару о его сравнительно низком происхождении.

В начале 1642 г. Сен-Мар начал открыто высказывать получившее широкую поддержку мнение о том, что Ришелье подвергает французский народ тяготам войны просто потому, что ее продолжение — необходимое условие для удержания им власти. Сен-Мар поделился с королем, которого все еще мучили пробужденные Коссеном угрызения совести, предположением, что Людовик может начать личные переговоры с Римом и Мадридом, возможно использовав одного из друзей Сен-Мара — Франсуа Огюста де Ту, сына известного историка религиозных войн, — в качестве посредника.

Пикантный, но ненадежный Монгла сообщает, что Сен-Мар предложил Людовику убить Ришелье. Короля, утверждает он, ужаснула скорее перспектива последующего отлучения от церкви за попустительство убийству священника и кардинала, чем сама возможность такого убийства. Как рассказывает Монгла, капитан конных мушкетеров короля, которого обычно называют Тревилем, заметил, что Людовику XIII без труда удастся получить от Рима отпущение грехов.[303] Во всю эту историю трудно поверить, несмотря на то что в этот период король испытывал редкие, но сильные приступы раздражения по отношению к кардиналу. Впрочем, вполне может быть правдой то, что король мог в момент раздражения недостаточно решительно отвергнуть эту часть плана Сен-Мара. Он, разумеется, не был причастен ни к какому-либо заговору, имевшему целью убийство кардинала, ни, насколько нам известно, к каким-либо дипломатическим переговорам, проводившимся за спиной Ришелье.

Ришелье предложил сделать Сен-Мара губернатором Турени, чтобы убрать его с дороги. Сен-Мар безуспешно просил позволения присутствовать на заседаниях королевского совета. Он поддерживал связь с герцогом Буйонским, который теперь был командующим французской армией в Италии, противостоящей Томмазо Савойскому, а в конце 1641 г. сообщил Гастону, что Людовик планирует сместить Ришелье. Мог ли Сен-Мар, поддерживавший короля, рассчитывать еще и на поддержку Гастона? Людовик, что было для него несвойственно, излил душу Гастону, который верил словам Сен-Мара о том, что король хочет избавиться от Ришелье. Более характерным было то, что Гастон снова оказался замешанным в заговоре против кардинала.

Связь между Гастоном и Сен-Маром осуществлял озлобленный Фонтрай. Герцог Буйонский готов был поддержать любое восстание, но для защиты Седана ему нужна была помощь испанцев. Был составлен договор для подписания Гастоном и Филиппом IV Испанским, гарантировавший, что французские мятежники поддержат вторжение испанской армии. В этом документе говорилось об отстранении от власти, а не о физическом уничтожении кардинала, хотя трудно усомниться в том, что убийство все же планировалось Сен-Маром или, по крайней мере, Фонтраем. На суде Фонтрай сказал, что убийство входило в их намерения, в то время как Сен-Мар отрицал это. План, безусловно, был изменническим, хотя Гастон оставил для себя в договоре лазейку, вставив фразу о том, что он не хочет ничего, что противоречило бы воле короля. Предположительно это было сделано для того, чтобы обезопасить себя на случай, если король не пойдет против Ришелье. Было также оговорено, что если Гастон станет наместником, то права короля, королевы и дофина будут уважаться.

Похоже, что этот документ показали королеве, прежде чем отправить его Оливаресу с Фонтраем, вплотную за которым через Пиренеи следовал один из агентов Ришелье. Благодаря письму от Гастона Оливарес немедленно принял Фонтрая. Оливарес скептически относился к любому плану, в центре которого стоял Гастон, особенно когда главными его сообщниками были герцог Буйонский и Сен-Мар, но считал, что это может оказаться последним шансом выиграть войну, и уж в любом случае эта ситуация не принесет ему вреда. 13 марта Филипп IV поставил свою подпись под договором.

Пока зрел этот заговор, Людовик объявил о своем намерении быть при армии, осаждающей Перпиньян, столицу Руссийона. И Людовик, и Ришелье понимали, что они неизлечимо больны. Ришелье тяжело страдал от язв, а его правая рука была фактически парализована из-за множественных абсцессов. Он бы предпочел не сопровождать короля, если бы у него был выбор, и, должно быть, знал, что король уже не так предан ему, как прежде. Он также знал, что обо всем этом папский нунций сообщает в Рим.

Сен-Мар пытался отвлечь короля от его намерения, потому что плести интриги было бы проще, если бы Ришелье оставался в Париже. Людовик, однако, оставался непреклонным и выехал из Парижа в феврале; Ришелье спустя пару дня последовал за ним. В Лионе Людовик присоединился к армии под командованием Ла Мейере, состоявшей из 15 000 пехотинцев и 14 000 конных. Сен-Мар сначала хотел, чтобы намерение заговорщиков осуществилось в Лионе, но не стал бы этого делать в отсутствие герцога Буйонского, находившегося в Оверни по пути к итальянской армии. Герцог написал Гастону о своих подозрениях, что после победы Гебриана со шведскими войсками при Кемпене 17 января, открывшей путь к завоеванию герцогства Юлих, испанцы вряд ли смогут поддержать намеченное восстание. Брат Ришелье прочел в Лионе в присутствии самого Ришелье и короля торжественную благодарственную молитву по поводу событий при Кемпене.

Армия двинулась на Перпиньян, а в Валансе, на пути вниз по Роне, король пожаловал Мазарини кардинальскую шапку. Ришелье, заботясь о своей безопасности, следовал за двором с отставанием в два дня, но был слишком болен, чтобы двигаться дальше Нарбонна. Он продиктовал Шавиньи прощальную записку, попросив его сказать королю, что если он умрет по вине короля, тот и сам пропадет. Затем он продиктовал семнадцатистраничное завещание, не сумев даже подписать его. В нем он, в частности, утверждал, что всегда испытывал уважение к королеве-матери, которой всем обязан, и был покорным ее воле.

Де Нуайе и Шавиньи держали его в курсе всего происходящего в королевском окружении под Перпиньяном, где Сен-Мар, казалось, вернул утраченное влияние на короля, хотя его наглость была еще более возмутительной, чем прежде. Таллеман сообщает, что король жаловался на то, что ему часами приходилось ждать в карете, пока Сен-Мар распутничал, что Сен-Мар погряз в пороках и проявляет вопиющую неблагодарность, что на его расходы не хватило бы целого королевства, и что у него триста пар сапог.

Ришелье подозревал, что против него готовится заговор и что герцог Буйонский к нему причастен. Он написал д’Эстраде, французскому послу в Гааге, чтобы тот заручился гарантией поддержки со стороны принца Оранского, поскольку Сен-Мар строит козни с целью занять место кардинала рядом с королем. Принц сказал, что он потрясен неблагодарностью Сен-Мара и что только авторитет Ришелье во Франции удерживает его самого от заключения соглашения с Испанией. Ришелье удалось перебраться в Арль, где римские бани могли облегчить его боль, и по пути получил письмо от короля, гласившее: «Я люблю вас больше, чем когда-либо. Мы слишком долго были вместе, чтобы нас можно было разлучить». Конечно, это могло быть лицемерием, но более вероятно то, что король осознавал, что вышедшая из под контроля напряженность в отношениях с Ришелье пагубна для них обоих, и эти заверения были вполне искренними. Но это отнюдь не означало и даже не подразумевало разрыва с Сен-Маром.

В Арле Ришелье получил копию договора, заключенного между Гастоном и королем Испании приблизительно 11 июня. Людовик, все еще стремившийся заставить королеву прочувствовать всю его неприязнь и обеспокоенный любовью, которую проявляют к матери дофин и его младший брат, грозил разлучить ее с детьми. Существует гипотеза, согласно которой именно она, в отчаянной попытке изменить отношение короля, позволила договору попасть в руки кардинала. С конца апреля она засыпала Ришелье письмами, ища его помощи. Вполне возможно также, что это сделал желавший обезопасить себя Шомбер, поддержкой которого хотел заручиться Сен-Мар.[304] Это мог быть и Пужоль, личный агент Ришелье в Мадриде. Хотя это предположение подвергалось серьезной критике, оно тем не менее кажется вероятным.

Фонтрай привез подписанную копию Сен-Мару, а тем временем папский нунций в Мадриде сообщил Ришелье о визите туда Фонтрая. Фонтрай скакал до Тулузы, чтобы встретиться там с де Ту, который раздобыл стопку подписанных Анной Австрийской пустых бланков, предназначенных для распоряжений, которые предполагалось издавать после победы мятежников. 20 мая Фонтрай сообщил Гастону, что по его мнению, падение Сен-Мара неизбежно. Мария Гонзага написала Сен-Мару, что заговор раскрыт, а Фонтрай уже посоветовал ему бежать в Седан. Фонтрай успел спасти собственную жизнь, направившись в Англию прежде, чем разразилась буря.

В день, когда Ришелье получил твердые доказательства заговора, он отправил Шавиньи в Нарбонн, где находился король, чтобы предъявить их Людовику. Король еще спал и поначалу не мог поверить собственным глазам. Немедленно последовали распоряжения об аресте герцога Буйонского, который вел переговоры с Томмазо Савойским в Казале, и в тот же вечер Людовик подписал распоряжение об аресте Сен-Мара, который был предупрежден, пытался бежать, но, выяснив, что все городские ворота закрыты, попытался спрятаться в укромном месте. Его обнаружили на следующий день. Герцог Буйонский попытался бежать из Казале, но был пойман и доставлен в Лион. Гастон не знал, что его договор с Филиппом IV перестал быть тайной, и направлялся в Нидерланды, когда в Мулене его настигла новость об аресте Сен-Мара.

Гастон отреагировал точно так, как и предполагал Ришелье. 7 июля он написал королю письмо, в котором сообщил все, что знал. Он отрицал, что обсуждал с Сен-Маром планы убийства Ришелье, и называл имена своих сообщников. Мария Гонзага сожгла все документы и смогла уговорить герцогиню д’Эгийон уничтожить все бумаги с упоминанием ее имени, которые хранились у кардинала. Сен-Мар был заключен в тюрьму в Монпелье, а де Ту — в Тарасконе. Ришелье, хотя и был болен, продолжал держать под контролем ход дел во Франции. Тем не менее ему не удалось устроить очную ставку Гастона с Сен-Маром и де Ту, поскольку Гастон бежал, на этот раз к своей сестре Кристине Савойской в Аннеси, где и узнал о смерти своей матери, случившейся 3 июля в Кельне. В августе Ришелье убедил его вернуться во Францию, и 29-го числа этого месяца в Вильфранше Гастон подтвердил, что двумя безымянными заговорщиками, упомянутыми в договоре, были Сен-Мар и герцог Буйонский.

После смерти Марии Медичи Ришелье оставил запись о той радости, которую он испытал, узнав о ее «глубоком сожалении» по поводу своих ошибок и о предсмертной просьбе ко всем тем, кого она считала своими врагами, великодушно простить ее. Письмо от Анри Арно, написанное 10 августа 1642 г., свидетельствует о том, что, несмотря на мучительные язвы, Ришелье продолжал работать в постели, но подняться с нее он уже не мог. С 7.00 до 8.00 утра он работал и диктовал документы, с 8.00 до 9.00 подвергался врачебному осмотру и различным процедурам, с 9.00 до 10.00 встречался с теми, кому необходимо было его увидеть, работал с 10.00 до 11.00, затем слушал мессу, обедал и беседовал с Мазарини «et autres» («и другими») до 2.00 дня, затем опять работал до 4.00, после чего снова давал аудиенции. Сохранившиеся письма демонстрируют его удивительную энергичность и внимание к деталям. Даже в этот период он мог давать подробные указания, касающиеся военных действий как внутри, так и вокруг Перпиньяна, а также на севере, договариваться о возвращении тела Марии Медичи в Париж, урегулировании вопроса о ее долгах, размещении движимого имущества, разбираться с деталями строительных работ, которые должны были проводиться в Сорбонне, и определять, какие именно меры нужно предпринять против тех, кто участвовал в последнем заговоре.

Перпиньян пал после того, как Брезе разбил испанский флот, который был последней надеждой города на помощь, и король вернулся на север. В середине августа Ришелье решил отправиться вверх по Роне до Валанса и взял с собой де Ту, оставив Сен-Мара, чтобы его везли отдельно. Сен-Мар достиг Лиона 3 марта, де Ту, который был отправлен каретой из Валанса, — 4-го, а Ришелье — 5-го. Гастон, как обычно, был прощен, но с этого времени он должен был жить как частное лицо.

Сен-Мара и де Ту судили в первую неделю сентября, и каждого из них хитростью заставили косвенно подтвердить виновность другого. Председательствовал в суде Сегье. Людовик сам написал, что Сен-Мар был самозванцем и клеветником, но де Ту, обвиненный только в соучастии, чуть было не избежал смертного приговора, поскольку свидетельства Сен-Мара против него не были ничем подкреплены и двое судей проголосовали за его оправдание. Ришелье покинул Лион до оглашения приговора. Мать Сен-Мара была заключена в тюрьму в Турени, а замок Сен-Мар разрушили. У профессионального палача на тот момент была сломана рука, а заменивший его человек отрубил осужденным головы так неумело, что толпа пришла в ярость. Де Ту был подавлен, нервничал и молился, но Сен-Мар вел себя с показной бравадой, требовал (и получил отказ), чтобы ему предоставили плаху повыше, чем у де Ту, поскольку он выше рангом, и отказывался снимать шляпу, швырнув ее в конце концов в толпу, которая, похоже, симпатизировала ему.[305] Мазарини договорился о подчинении Седана в обмен на жизнь герцога Буйонского, и Седан полностью вошел в состав Франции.[306] Герцогу позволили удалиться в Рим, где он впоследствии принял католичество и был поставлен командовать папской армией.

Кардинал путешествовал вверх по Роне с большой пышностью, но лежа, и каждый вечер его переносили на специальных носилках в приготовленное жилье. Один раз пришлось разрушить часть стены, чтобы внести его в дом. В Немуре его кровать была поставлена в карету, и он двинулся по дороге к Фонтенбло. Король навестил его, и де Нуайе и Шавиньи помогли ему подняться. Затем Ришелье и Людовик провели три часа, беседуя наедине. В октябре Ришелье почувствовал себя достаточно хорошо, для того чтобы вернуться в Пале-Кардиналь, где он набросал черновик длинного меморандума королю по поводу дела Сен-Мара и заявил, что снова официально попросит об отставке, если король не примет пять обязательств: не позволять своим фаворитам вмешиваться в политику, не слушать обвинений против своих министров, выяснять степень правдивости обвинений против них, прежде чем действовать, наказывать тех, кто окажется виновным в клевете, и не рассказывать посторонним о ходе заседаний совета. Должно быть, он перечислял жалобы, накопившиеся в результате обид, которые ему пришлось снести во время путешествия на юг, а также в Нарбонне, Арле и Тарасконе.

Он напомнил Людовику, как с ним обошлись после смерти Кончини, отправив в ссылку по необоснованному подозрению. Король никак не отреагировал на этот документ, поэтому Ришелье снова попросил об отставке 5 ноября. Шавиньи был с королем, который отправился на охоту. 13 ноября Ришелье снова написал королю, прося о четком ответе и о том, чтобы Людовик сформулировал, на каких условиях он согласится заключить мир с Испанией. Наконец король принял решение. Он ответил 20 ноября, что не поверил обвинениям, выдвинутым против Ришелье Сен-Маром, и хочет, чтобы Ришелье продолжил действовать, имея большую власть и свободу, чем ранее. Он не пойдет на компромиссы по поводу Лотарингии, Арраса, Эдена, Бапома, Перпиньяна, Брейзаха или Пиньероля. Неделю спустя он запретил всем друзьям Сен-Мара появляться при дворе.

В душе король явно сомневался по поводу того, стоит ли продолжать политику Ришелье. Неуверенность была порождена чувством вины, которое пробуждалось еще во время бесед с Коссеном и было несомненно усилено Сен-Маром. Пространный меморандум Ришелье, по-видимому, продолжал темы, затронутые в личной беседе, имевшей место в Фонтенбло. Ришелье по-прежнему отчитывал короля в твердой, даже авторитарной манере, которую мог бы позволить себе, если бы был его духовным наставником, и которая проявится еще раз в «Политическом завещании», странно контрастируя с почти раболепными формулировками, к которым Ришелье прибегал в письмах и меморандумах, адресованных королю. А угроза уйти в отставку звучит так, словно Ришелье — доктор, предлагающий королю выбор: или последовать его совету, или найти себе кого-нибудь другого.[307]

28 ноября начался плеврит, а усиливающийся жар стал свидетельством начала предсмертной агонии кардинала. 2 декабря врач понял, что наступает конец, хотя до самого этого дня Ришелье продолжал давать инструкции государственным секретарям, которые приходили к нему. Он предложил на должность командующих войсками виконта де Тюренна (брата герцога Буйонского) и герцога Энгиенского, который вскоре проявил себя под Рокруа. Герцогиня д’Эгийон постоянно находилась у постели кардинала, король навещал его, принимая последние советы и лично подавая кардиналу яичные желтки. Король пообещал сохранить после смерти Ришелье государственных секретарей, хотя ему все меньше нравился Шавиньи, а также сделать Мазарини преемником Ришелье. Король не вернулся в Сен-Жермен, а остался дожидаться смерти кардинала в Лувре.

Ришелье спросил у докторов о своем состоянии, исповедался перед епископом Шартрским, послушал мессу и получил последнее причастие от священника церкви Сент-Эсташ — прихода, в котором он родился и был крещен. Он умер 4 декабря днем, спокойно, с достоинством и с чувством удовлетворения оттого, что на протяжении всей своей жизни преданно служил церкви и государству. «Я от всего своего сердца молю Господа, — сказал он, — моего Судию, перед которым скоро предстану, осудить меня, если я имел иные намерения, кроме блага церкви и государства». Перед самым концом снова пришли король и его брат Гастон. Ришелье попросил свою племянницу оставить его, желая избавить ее от муки наблюдать его смерть. В его последних словах, сохраненных историей, было выражено желание иметь тысячу жизней, чтобы их все посвятить церкви.

Гриффе отмечает, что народ не любил кардинала. Когда распространилась весть о его смерти, повсюду были зажжены костры. Король, несомненно, должен был почувствовать облегчение, когда с него спали оковы постоянного давления Ришелье на его чувства и суждения. Он чувствовал это давление особенно остро с тех пор, как Коссен внушил ему искреннее чувство личной ответственности, вырождению которого в духовно губительные терзания столь безжалостно способствовал Сен-Мар. В январе пришло известие, что Оливарес отправлен в отставку, а в марте 1643 г. Людовик и сам заболел. Он умер во вторник 14 мая, на Вознесение.

Людовик сделал Мазарини главным министром, и именно Мазарини убедил его назначить королеву регентшей. Однако действия Анны ограничивал и совет, в который входил Конде, и Гастон Орлеанский. После смерти короля Анна (а вернее, стоявший за ней Мазарини) добилась от парламента отмены распоряжений своего мужа, получив полные властные полномочия, которыми активно пользовалась под руководством Мазарини до тех пор, пока дофин, крестный сын Мазарини, не достиг положенного возраста. Конституционные нормы были соблюдены, законность передачи власти была обеспечена. Но гораздо важнее для Франции была подлинная преемственность, которая существовала между Ришелье и выбранным им самим продолжателем его дела — Мазарини.

12

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Ришелье пережил свой век. Людям обычно свойственно придерживаться тех личных и социальных позиций, которые были привиты им воспитанием, даже если общество, в котором они живут, отказывается от принципов, лежащих в их основе. Ришелье, однако, необычен тем, что своей деятельностью немало поспособствовал обветшанию той системы ценностей, которую он сам помогал создавать, в которой продолжал существовать и с помощью которой, несмотря на ее упадок, вплотную подошел к созданию национальной самобытности Франции.

Задача, которую он на себя возложил, истощила его физически. Замечательный тройной портрет, написанный Филиппом де Шампенем и хранящийся теперь в лондонской Национальной галерее, изображает Ришелье, измученного болью, которую можно было ослабить только невероятным сосредоточением нервной энергии. Эта работа датируется 1642 г. — годом смерти Ришелье и была написана как эскиз для мраморного бюста работы римского скульптора Бернини. Художник великолепно передал нервный, почти испуганный взгляд, черты обвисшего, морщинистого лица и выражение бесстрастного достоинства, за которым кардинал пытался скрыть страдание и боль.[308]

Он управлял Францией в удивительную эпоху. Образованная и мыслящая элита страны, ее писатели и художники, в своих работах отражали стремление общества утвердиться в вере в человеческие возможности, порожденной Ренессансом. В остальной Западной Европе эта фундаментальная особенность ренессансной культуры продолжала развиваться, несмотря на случавшиеся порой возвраты к прошлому, довольно плавно, особенно распространившись и углубившись в эпохи барокко и рококо и обернувшись в эпоху Просвещения верой в способность человека к самоусовершенствованию. Человеческую природу исследовали на предмет внутренне присущего ей благородства. С конца XVI в. (для всей остальной Западной Европы, а для Франции — с конца XVII в.) и до появления поколения романтиков во второй четверти XIX в. мы не найдем среди доминирующих тем художественного творчества никаких сомнений в оправданности оптимистического взгляда на человеческую личность и ее способность к совершенствованию.

Во Франции все было несколько иначе. Кровопролитные религиозные войны, традиционно датируемые 1562–1594 гг., раскололи страну политически и вызвали в обществе культурный шок, который вдруг сделал все дискуссии о способности человека к совершенствованию неуместными, неинтересными и весьма далекими от реальности.[309] Следствием этого культурного потрясения было возникновение философского релятивизма, ассоциируемого всеми с Монтенем и Боденом, и нравственного стоицизма, связываемого с Юстусом Липсиусом в Нидерландах и Гийомом дю Вэром во Франции. В новом, семнадцатом, столетии французская культура словно пустилась вдогонку за Италией, Испанией, Англией и основными культурными центрами немецкоговорящей Европы. Скорость этих перемен во Франции и их преувеличенный размах ясно показывали, что должно было происходить тем временем в более спокойно развивающихся системах культурных ценностей остальной Западной Европы.

Совершенно неожиданно во Франции Франциск Сальский смог основать целую теологическую школу на «естественном стремлении» любить Бога — концепция, кстати, с осторожностью принятая в богословских работах Ришелье, но в начале XVII в. приведшая к выводам, не совсем совместимым с ортодоксальным католическим богословием.[310] Подобный оптимизм питал и раннюю духовность Берюля, и идеологию Католического возрождения во Франции. Он последовательно возрастал в трех вышедших с большим хронологическим разрывом книгах «Нравственных посланий» (Epîtres morales) (1598, 1603, 1608) и пятичастном романе «Астрея» (Astrée) (1607, 1610, 1619, 1627 и последняя часть, написанная Баро, — 1628) Оноре д’Юрфе. Этот оптимизм является базовым для богословия иезуитов, стремившегося дать людям шанс по крайней мере почувствовать постоянно присутствующую божественную благодать, что оправдывает их перед Богом, и создать благоприятные условия для той доверительной духовности, которую порождает это присутствие.

Художественные искания углубились с драматическими исследованиями Корнеля 1630-х — начала 1640-х гг. в сфере героического и патриотического. Реабилитация «страстей» ощутима в трактате «О мудрости» (1601) Шаррона и у раннего д’Юрфе. Она доведена до своего апогея Декартом, суть философских достижений которого до сих пор, как это ни удивительно, недопонимается. Этот мыслитель всю свою жизнь пытался обосновать, как философские принципы, сами по себе абсолютно очевидные, могут привести всех нас вместе к высочайшим вершинам счастья и добродетели, которых мы способны достичь.[311]

Нам до сих пор мало понятен механизм процесса, в результате которого постоянно изменяется иерархия этических и других культурных ценностей какой-либо человеческой общности. Очевидно, однако, что западноевропейские общества со времени Ренессанса постоянно вырабатывали общепринятые системы норм. Они могли в течение каких-то периодов оставаться в тени или подавляться, но со временем вели к изменению форм государственного управления. Историки, как правило, все списывают на теорию прерывности (дискретности), которая порождает такие школьные категории, как «ренессанс», «реформация» или «просвещение». Тем не менее согласия по поводу природы культурных изменений, обозначаемых такими терминами, достичь практически невозможно. Мы еще далеки от понимания многих причин, по которым развитые общества меняют свои системы ценностей и вытекающие из них стереотипы личного и социального поведения, а также путей, по которым идут эти изменения.

То общество, в котором жил Ришелье, какими бы яростными ни были в нем споры и вражда, какими бы жестокими ни оказывались выражения протеста и способы его подавления, какой бы захватывающей ни казалась зревшая в умах людей мечта о переменах, все же характеризуется набором общепринятых норм социальной организации и поведения. Поначалу Ришелье, благочестивый, мыслящий епископ маленькой епархии, происходивший из рода, не так давно ставшего дворянским, был движим желанием укрепить статус и состояние своей семьи. Затем, будучи достаточно способным и честолюбивым для этого, завоевал благосклонность Марии Медичи, а потом стал просто незаменимым для нее в ссылке в Блуа. Он прокладывал себе дорогу, глубоко веря в то, что король — это Божий помазанник на земле и что он, соответственно, обладает абсолютной верховной властью в дольнем мире. С 1624 г. Ришелье обдумывал, планировал и строил политическую систему, результатом внедрения которой должна была стать политически и административно единая Франция.

Анри Бремон, до сих пор остающийся непревзойденным знатоком Католического возрождения во Франции XVII в., все же не вполне справедливо замечает, что, каким бы благочестивым католиком ни был Ришелье, его царство — «от мира сего». Ришелье трудился в светской сфере во имя того, что он искренне считал величием Франции, при этом никогда не преступая Божественных законов. Он, несомненно, считал свою деятельность согласующейся с волей Всевышнего и — если верить двенадцати главам второй части его «Политического завещания» — диктуемой ею. Антипапская позиция и союзы с протестантами ничуть не умаляли его религиозности. Если его дела и касались непосредственно величия Франции в этом мире, то его собственный духовный кругозор не ограничивался богатством, властью и политическими стратегиями.

Формы политического единовластия, предполагавшие сосредоточение власти и полномочий в руках одного государя, становились необходимыми в процессе дальнейшего развития крупных территориальных образований, возникших в Европе в XV в. Поначалу во всех этих странах не было культурного единства, но во Франции приверженность к обычному праву и множеству неоднородных законодательных систем вкупе с религиозными войнами XVI в. позволила региональной финансовой и административной автономии укорениться более глубоко и просуществовать дольше, чем, например, в Испании после слияния Арагона и Кастилии или в Англии после победы Тюдоров при Босуорт-Филд. Соответственно, реформы во Франции в итоге проводились более жесткими, насильственными способами.

На Итальянском полуострове пять больших городов-государств — Милан, Венеция, Флоренция, Рим и Неаполь — сохраняли свое своеобразие и государственность. Рим во многом полагался на свою духовную власть. Агрессивно независимая политическая позиция Венеции определялась сочетанием греческих и мавританских черт, приобретенных в процессе торговых контактов с востоком, и пришедшей с севера, из верхней Баварии, расчетливой меркантильной культуры. В немецкоговорящей Европе существовала некая видимость подчинения имперским властям, но большое количество свободных городов и крошечных государств делало невозможным создание на их основе большой единой федерации, особенно после того, как к политическим препятствиям добавился конфликт вероисповеданий.[312] Несмотря на старательно сохраняемую видимость корпоративного управления и некоторое уважение к народным чувствам, ни в Нидерландах, ни в Италии, ни в немецких землях не было ничего иного, кроме административного абсолютизма, даже если эти образования были меньше и центробежные силы в них были слабее, чем во Франции.

Утверждение Ришелье абсолютной монархии во Франции следует рассматривать на широком фоне политического развития Европы, которому в разное время способствовали или которое, наоборот, сдерживали нечеткие границы между церковной и светской властями как на католических, так и на протестантских территориях. Ришелье оправдывал для себя свою антигугенотскую кампанию не только и не столько религиозными соображениями, сколько той угрозой, которую представляли гугеноты для политической целостности Франции. Неотъемлемый суверенитет народа был политической доктриной, выработанной в кальвинистской среде и отчетливо сформулированной Альтузием в его «Политике» (Politica methodice digesta, 1603). Как принцип она сохранилась в Женеве до Руссо и его «Общественного договора» (Contrat social). Как оказалось, такая схема была не демократической, а тоталитаристской, отличной лишь по своим принципам, но никак не по следствиям от теории Божественного права королей, воспринятой правителями династии Стюартов и защищаемой Боссюэ и Гоббсом.

Возникает искушение сочувственно отнестись к противникам внутренней политики Ришелье, забыв о понимании природы исторических процессов. Какое-то время казалось, что всю Европу в целом можно было объединить под властью Габсбургов, какие бы экономические силы ни приводили в движение этот процесс. Вполне можно понять негодование грандов, бывших территориальных властителей, все еще мысливших феодальными категориями и вдохновляемых рыцарскими идеалами, однако процесс, в результате которого мелкие территориальные образования Западной Европы слились в более крупные, в ретроспективе представляется неизбежным. Эта неизбежность — факт, требующий осмысления и все еще ожидающий объяснения. Ликовать либо сожалеть по этому поводу — значит просто отрезать путь к постижению причин, по которым это произошло.

В ходе французских религиозных войн быстро вышли на первый план политические соображения, особенно важнейший вопрос: следует ли позволять крупным феодальным семействам, возглавляемым грандами, сохранять их территориальный суверенитет и право участвовать в заседаниях королевских советов, если потребуется — то под защитой испанского правительства, или же их права должны быть принесены в жертву интересам французской культурной целостности и юридической унификации. Когда Ришелье решил создать единую Францию, он преследовал цель, к которой Генрих IV время от времени обращался в процессе своей борьбы за трон и о которой не забывала его вдова Мария Медичи в годы своего регентства, последовавшие за убийством Генриха. В том, что касалось преследования этой цели, Ришелье действительно всегда был верным королеве-матери.

Политическое направление в католицизме той эпохи с меньшей вероятностью может вызвать симпатии наших современников, хотя бы только потому, что взгляды его сторонников основывались на принципиально неправильном понимании отношений между церковной и светской властью, потенциально возможных в Европе рубежа XVI–XV11 вв. Неприятие союзов Ришелье с протестантами имело в своей основе представление, что духовный суверенитет папы, происходящий от Бога и осуществляемый Римом через епископа, выше власти любого светского правителя. Папство к тому моменту было уверено в своем доктринальном авторитете среди католиков, но все еще отстаивало верховенство своих юридических полномочий, относительно недавно подвергнутое сомнению движением концилиаризма, которое выдвинуло серьезные богословские доводы в пользу верховенства вселенского собора над папой в вопросах вероучения и права.

Как отмечал Ришелье в своем «Политическом завещании», авторитет церкви часто использовался для прикрытия сугубо земных устремлений. Применительно к этому следует помнить о зачастую игнорируемом, но крайне важном различии между духовностью и богословием. Связь между формулированием основ вероисповедания и духовностью религиозного благочестия может быть весьма хрупкой, а различие между религиозной доктриной и осуществлением духовной практики — жизненно важным. Религиозные обряды и практики, предназначенные для духовного роста и нравственного утешения, имеют лишь косвенное отношение к догматическим утверждениям.

По ряду причин богословское осмысление понятия «благодать» в начале XVII в. превратилось в довольно трудную задачу. Стало невозможным в рамках концепции «естественности» XVII в. примирить даруемую Господом благодать с независимой способностью человека к духовному самоопределению, хотя было бы ересью отрицать и ту, и другую.[313] Но отказать человеку в какой-либо возможности повлиять на свою окончательную судьбу, на то, пребывать ли ему в раю или аду, — значило устранить то главное, что привлекало европейскую культуру в христианской религии. В эпоху позднего Средневековья суеверия уже отвечали тем духовным потребностям, которые учения, основанные на ортодоксальном богословии, удовлетворить были не в состоянии. Учение о предопределении, в соответствии с которым судьба человека может быть произвольно определена свыше, неизбежно становилось угрозой традиционной христианской духовности, обрядам и благочестию. Бог, который мог создать души, заранее обреченные на вечные муки, мог прийти только из греческого пантеона.[314]

Но в каком направлении ни разворачивались бы богословские дебаты, религиозное поведение людей в начале XVII в. определял ряд христианских духовных учений, находившихся в согласии или расходившихся — в той или иной степени — с общепринятой догматикой. Все они предполагали, что то, как проводит человек свою жизнь на земле, может изменить существование его души после смерти.[315] И Франциск Сальский, и Фенелон пережили серьезные духовные кризисы (в обоих случаях душевные страдания длились примерно шесть недель), примерив на себя идею о предопределенности вечных мук. Оба они пришли к принятию иезуитской доктрины благодати.

Янсенизм, до того как стать теологической системой, был религиозным движением, выросшим на увлечении ораторианцев Берюля неоплатонической духовностью Дионисия Ареопагита. Именно как религиозно-этическое учение он был принят в 1630-е гг. Сен-Сираном. Эта доктрина отказывает отдельной личности (даже христианской) в какой-либо способности к самоопределению, но Сен-Сиран так никогда до конца и не осознал духовных последствий такой позиции для христиан. После смерти Ришелье шли долгие дебаты о том, как нравственные принципы христианской религии можно согласовать с янсенистской доктриной благодати. «Мысли» Паскаля свидетельствуют о том, что он ухватил суть проблемы, но так и не смог решить ее. Неприятие, которое Ришелье выказывал по отношению к янсенизму, было результатом не только проницательного богословского понимания духовных последствий янсенистской доктрины, но также реакцией глубоко сознательного христианина на пока только зарождающуюся, но опасную и навязчивую идею, заставлявшую утверждать, что природа грешка и все тварные человеческие создания достойны вечных мук. Ришелье чувствовал, что это отвержение всех ценностей, на которых он был воспитан, грозит овладеть всем обществом, внезапно потерявшим ту безмерную уверенность, которая поддерживала его раньше.

То предпочтение, которое отдавал Ришелье территориальному единству и культурной интеграции Франции перед физическими нуждами ее населения, понять труднее. Должно быть, такая позиция кардинала внесла свою лепту не только в появление колебаний и сомнений в душе Людовика, но и в процесс упадка культурного оптимизма, наблюдавшийся почти с первых дней официального вступления Франции в Тридцатилетнюю войну и ставший явным с 1640 г. С современной точки зрения соображения человеколюбия должны были бы перевесить политические и культурные преимущества, которые, как казалось, принесет вступление в войну, компромисс в которой будет найден только в 1648 г. в Вестфалии. Цена этих преимуществ, выразившаяся в финансовых затратах и человеческих страданиях, была просто слишком велика для Фракции, и в результате к моменту своей смерти Ришелье стал, пожалуй, самым ненавистным для народа из всех видных французских государственных деятелей.

Но неправильно было бы судить Ришелье ни с современной либеральной, ни с какой-либо другой точки зрения. Задача историка — просто наблюдать и понимать. С самого начала и до конца карьеры Ришелье его набожность была искренней, а его ценности — свойственными для эпохи барокко. Предпринятая в 1630 г. попытка отстранить его от дел была всего лишь кульминацией внутренней борьбы за власть во Франции. В ходе этой борьбы Ришелье убеждал короля, что использовав единоличный авторитет против тех, кто претендовал на свою долю в высшей власти, оп обретет величие. Обстоятельства сложились так, что Ришелье хоть и с трудом, но одержал победу, а укрепили ее, что примечательно, казни Марийака и Монморанси.

Ришелье не мог предвидеть размеров неурожая, и он не стремился обременять народ большими тяготами, чем, по его представлениям, этого требовало дело возвышения Франции. Но к 1635 г. его собственные ценности оказались под угрозой, поскольку культурный оптимизм начал угасать. Для культурных движений вполне обычно, судя по их отражению в художественных произведениях, достигать своей наивысшей точки после того, как их фундамент уже подорван. Общественное согласие, от которого в конечном итоге зависело продолжение войны, быстро сходило на нет.

Героической добродетели Родриго в «Сиде» Корнеля еще было суждено в январе 1637 г. вызвать прилив общественного энтузиазма, а Декарту предстояло в «Рассуждении о методе» (Discours de la méthode, 1637) заявить о том, что человек в силах достичь всего достоверного неэмпирического знания, равно как добродетели и счастья. Но в 1635 г. уже была написана работа, увязывающая ораторианское богословие с янсенизмом, — «О свободе Бога и творения» (De libertate dei et creature) Жибефа, — и она была основана на концепции свободы, которая отказывала человеку в какой-либо самостоятельной роли в достижении своего спасения. В том же году Сен-Сиран стал руководителем нового Общества Святых Даров, основанного Заме, и начал с того, что изменил евхаристическую духовную практику самого Заме на ее полную противоположность. Он заставлял монахинь воздерживаться от причастия по месяцу.

Ришелье преуспел в реализации своего замысла — создании единой Франции с собственной неповторимой культурной индивидуальностью, что бы мы ни чувствовали по поводу той огромной цены, которую пришлось заплатить за это. Он достиг своей цели, всегда сохраняя непоколебимую убежденность в принципах, к которым он пришел путем размышлений и молитв. Он был аскетом, беззаветно преданным своему делу, дипломатом, способным проявлять как безграничное обаяние, так и расчетливую жестокость, и он настолько же дотошно выполнял каждую поставленную перед собой задачу, на сколько щепетильным был в частной жизни. Его энергия, усердие и способность уловить мельчайшие и сложные детали любого дела были поразительными, а умение добывать нужную ему информацию — временами даже пугающей.

Он не только сохранял отвагу на поле боя, но и смело смотрел в лицо политическим опасностям — возможности восшествия на трон Гастона Орлеанского, которая могла разрушить дело всей его жизни, или проискам врагов, стремившихся убедить короля снять Ришелье с его поста. Он проявлял недюжинную ловкость, касалось ли дело его личного финансового обогащения или поиска средств и продовольствия для армии, ведущей боевые действия. Наконец, он всецело был предан королю — не как человеку, выходки которого он порой едва мог переносить, но как помазаннику Божьему, на которого возложена верховная власть в земных делах.

Чего мы никогда не узнаем, так это осознавал ли он собственную трагедию, заключавшуюся в том, что всю свою жизнь он строил в соответствии с теми ценностями, которые устарели прежде, чем умер он сам. Он был слишком умен, слишком чувствителен и слишком религиозен, чтобы не испытывать сомнений, но, судя по всему, понимал, что должен действовать так, словно у него их нет.

Примечания

1

Официально французское общество делилось на три «слоя», или «сословия», — духовенство, дворянство и «третье сословие», — хотя реальная ситуация, разумеется, была намного сложнее, чем предполагает это деление. Из созывавшихся от случая к случаю провинциальных позднесредневековых ассамблей, на которых было представлено каждое из трех «сословий», выросли Генеральные штаты — общенациональное собрание представителей от каждого из трех сословий всех провинций. В следующий раз после заседания Генеральных штатов в 1614–1615 гг. они были созваны только в 1789 г., накануне революции.

2

В марте 1309 г. Климент V перенес свою резиденцию в Авиньон, поскольку он принадлежал его вассалам — неаполитанским королям из Анжуйской династии, а в 1348 г. Климент VI полностью выкупил город и земли вокруг него. Сюда впоследствии будет сослан Ришелье.

3

Налог на продажу или наследование должностей — paulette (полетта) — получил название по имени своего автора, Шарля Поле, секретаря счетной палаты (chambre de compte), дочь которого славилась при дворе своей красотой. Сюлли (1560–1641), финансовый советник Генриха IV, с помощью полетты намеревался подорвать могущество партии Гизов — амбициозных соперников короля, одаривавших своих сторонников доходными юридическими должностями, которые не могли автоматически перейти к их наследникам. Полетта была ежегодной платой, составлявшей одну шестнадцатую от стоимости должности, но этот налог давал обладателю право полной собственности на нее, и он, как правило, мог передать ее в наследство или продать. Обладатели должностей обычно получали юридическое образование, что давало им возможность занимать государственные посты. «Гуманитарные науки» были базовым университетским курсом, который можно было закончить приблизительно к 16 годам. Существовали только четыре ученые степени — докторов права, канонического права, теологии и медицины; гражданскому же праву в Париже не обучали. Существует обширная литература, описывающая правовую и административную ситуацию во Франции эпохи Ришелье. Ряд работ будет упомянут в дальнейших примечаниях. Общий очерк ситуации см. в: Roland Е. Mousnier. The Institutions of France under the Absolute Monarchy 1598–1789. Chicago — London, 1979; Richard Bonney. Political Change in France under Richelieu and Mazarin 1624–1661. Oxford, 1978.

4

Несмотря на большое количество превосходных книг и статей, посвященных различным аспектам или периодам карьеры Ришелье, мы не очень избалованы заслуживающими доверия биографиями. Хрестоматийная шеститомная биография Габриеля Аното (G. Hanotaux) и герцога де Ла Форса (A.-A. de la Force) Histoire du Cardinal de Richelieu (Paris, 1893–1947) по ряду вопросов уже не может считаться надежным источником информации. Существуют две современные подробные биографии, написанные на английском языке: D.P. O’Connell. Richelieu. London, 1968; G.R.R. Treasure. Cardinal Richelieu and the Development of Absolutism. London, 1972. К ним следует добавить написанные на более высоком профессиональном уровне работы Жозефа Бержена (J. Bergin), в особенности Cardinal Richelieu. Power and the Pursuit of Wealth (New Haven, London, 1985) и The Rise of Richelieu (Manchester, 1991). Для общего знакомства с политической ситуацией в годы жизни Ришелье см.: Victor-L. Tapié. France in the Age of Louis XIII and Richelieu. London, 1974.

5

По поводу возродившегося в недавнее время интереса к «французской школе» см.: Yves Krumenacker. L’Ecole française de spiritualité. Paris, 1998.

6

О героических добродетелях и идеалах, воплощенных в творчестве таких авторов, как Франсуа ле Метель де Буаробер, Жан — Пьер Камю, Жан Демаре де Сен-Сорлен, Мартин ле Руаде Гомбервиль, Ла Кальпренед и Оноре д’Юрфе, см.: Gustave Reynier. Le Roman sentimental avant «L’Astrée». Paris, 1908; Héroïsme et creation littéraire sous les régnes d’Henri IV et de Louis XIII, ed. Noémi Hepp and Georges Livet. Paris, 1974; John Costa. Le Conflit moral dans soeuvre romanesque de Jean-Pierre Camus (1584–1652). New York, 1974; Mark Bannister. Privileged Mortals: The French Heroic Novel. 1630–1660. Oxford, 1983; Eric Caldicott. Richelieu and the Arts // Richelieu and his Age, ed. Joseph Bergin and Laurence Brockliss. Oxford, 1992. P. 203–235; а также соответствующие разделы в работе: Anthony Levi. Guide to French Literature: Beginnings to 1789. Detroit, London, 1994. Среди мастеров изобразительного искусства, воспевавших героические ценности или природные добродетели, следует упомянуть раннего Филиппа Шампеня, Гаспара Дюгэ, Клода Желле (Ле Лоррена), Лорана де Ла Гира, Шарля Лебрюна, Никола Пуссена и Симона Вуэ, о которых см., например, соответствующий том в «The Pelican History of Art» (Anthony Blunt. Art and Architecture in France: 1500–1700. Harmondsworth, 1953), а также историческое и критическое эссе Пьера Розенберга в каталоге выставки 1982 г., прошедшей в Париже, Нью-Йорке и Чикаго: La peinture française du XVIIe siècle dans les collections américaines. Paris, 1982. Важную роль в этом культурном движении играли дискуссии об освобождении женщин от мужской тирании и о социальной роли женщины в целом, которые начали приобретать новую, особую актуальность к концу семнадцатого столетия.

7

Картина ныне хранится в Лувре.

8

Франциск Сальский, чья доктрина подкреплена его статусом «Учителя церкви», в своем «Введении в благочестивую жизнь» (Inroduction à la vie dévote, 1609 г.) считает дозволительными как танцы, так и употребление косметики. Он также включил в свою книгу главу «О непорочности брачной постели» (De shonnêteté du lit nuptial), исключенную редакторами из большинства изданий XIX в. В более позднем «Трактате о любви к Богу» (Traité de I’amour de Dieu), на написание которого его вдохновила Жанна Франсуаза де Шанталь, основавшая вместе с ним женский монашеский орден визитандинок, он радикально расходится с установившейся богословской традицией, относя всю духовность на счет живущего в человеческом сердце «естественного» стремления любить Бога; в подтверждение этого довода в первых четырех своих книгах он приводит семьдесят цитат из произведений Августина. В те времена религиозные писатели, в частности поздние янсенисты, стремившиеся подчеркнуть греховность человеческой природы, апеллировали преимущественно к Августину (см.: Anthony Levi. French moralists. Oxford, 1964. P. 113–126).

9

Отцом Людовика XIII был Генрих IV, чей дядя был первым принцем Конде и родоначальником боковой ветви семейства Бурбонов, к которой должно было перейти право на наследование престола, в случае если ни у Людовика, ни у его ближайших родственников не будет потомков мужского пола. К 1626 г. ни одного наследника по прямой линии не было.

10

Ришелье очень заботился о том, каким останется в памяти потомков, и методично уничтожат личные документы в огромных количествах. Восемь толстых, изданных в восьмую долю листа томов «Писем, дипломатических инструкций и государственных документов кардинала де Ришелье» (Lettres, instructions diplomatiques et papiers d’Etat du cardinal de Richelieu. Ed. D.I.M. Avenel. Paris, 1853–1877), содержащие лишь избранные места из оных, связаны в основном с официальными делами и часто нуждаются в расшифровке. В некоторых письмах к королю чувствуется настоящая человеческая теплота, но в других выражение эмоций является лишь общепринятой условностью либо призвано достичь совершенно иного эффекта. «Мемуары» — надежный источник во всем, кроме деталей, а «Политическое завещание», будучи личным документом, предназначенным для внимания короля после смерти Ришелье, дает отличное представление о советах, которые он хотел оставить Людовику ХШ, но ни о чем больше. Скидка, которую необходимо делать на предубеждения авторов мемуаров, памфлетов и хроник, варьирует в зависимости от каждого конкретного текста. По-настоящему доверять мы можем только официальным и юридическим документам, но они, как и последняя воля самого Ришелье, часто скрывают неоднозначность его намерений.

11

См.: Honor Levi. Richelieu collectionneur // Richelieu et la culture. Ed. Roland Mousnier. Paris, 1987. P. 175–184.

12

Французское пэрство жаловалось путем придания поместью пэра статуса герцогства, что удлиняло титул до duché-pairie (герцогство-пэрство).

13

Общеизвестно, насколько болезненными темами были для кардинала генеалогия рода Ришелье и социальный статус его семьи. Еще в 1631 г. Андре Дюшен включил одобренный самим Ришелье отчет о его происхождении в свою Histoire de la maison royale de Dreux et de quelques autres families. Современные версии основываются на: L.A. Bossboeuf. Histoire de Richelieu et des environs au point de vue civil, religieux et artistique. Tours, 1880. См. также: Auguste Bailly. Richelieu. Paris, 1934; Jean-Claude Aubineau. Richelieu «Par ordre du Cardinal…». Paris, 1980; J. Bergin. Cardinal Richelieu. Power and the Pursuit of Wealth. New Haven; London, 1985; Idem. The Rise of Richelieu. Manchester, 1991(c генеалогическими таблицами).

Роковая драка упомянута Пьером де Л’Эстуалем в его известном Journal pour la régne de Henri III (1574–1589) (ed. L.-R. Lefévre. Paris, 1943. P. 105). Л’Эстуаль описывает Антуана как человека, имеющего «дурную славу и репутацию из-за его грабежей, краж и богохульства, а кроме того, большого негодяя и толстяка, доверху налитого бордо…».

14

Религиозные войны продолжались с 1562 по 1594 г. Несмотря на то что противостояние было более или менее непрерывным, со вспышками и затуханиями, их принято делить на восемь разных войн, первая из которых закончилась Амбуазским миром в марте 1563 г.

15

См.: Natalie Zemon Davis. Fiction in the Archives. Oxford, 1988.

16

С другой стороны, Монгла в своих «Мемуарах» (Mémoires. Amsterdam, 1727. Vol. I. P. 22) вспоминает, что Франсуа де Ла Порт, отец Сюзанны, в число клиентов которого входил Мальтийский орден, был также адвокатом отца Ришелье («одного дворянина из Пуату, по имени Ришелье»), чей отец, по его словам, «проел все свое добро и сильно запустил свой дом». Монгла спутал поколения, поскольку это отец Ришелье, а не его дед довел свою семью до относительной бедности, но, говоря о заключенном браке, он представляет его как мезальянс для семейства де Ла Порт, а не для Рошешуаров. Эта точка зрения, по-видимому, ошибочна. В своем издании «Занимательных историй» Таллемана Антуан Адам цитирует несколько острот середины XVII в., касающихся плебейского происхождения семейства Сюзанны, в том числе одну за авторством кардинала де Реца, непристойное стихотворение и памфлет, в котором о Франсуа де Ла Порте говорится как о «жалком сельском нотариусе» (G. Tallemant des Reaux. Historiettes. Vol. 1. Paris, 1967. P. 1003).

17

См.: J. Bergin. The Rise of Richelieu. Manchester, 1977. P. 21.

18

Государственный совет (conseil d’état) являлся королевским верховным апелляционным судом, который при Людовике XIV взял на себя апелляционную функцию парламентов. В 1578 г. этим термином обозначался королевский grand conseil, или Большой совет, который составляли около полудюжины членов королевского консультативного органа, в том числе, ех officio, принцы крови и королева, а также министры, назначенные королем. Король и его совет были верховной властью во Франции. Главный прево Франции был судьей, в ведении которого находились все дела, касавшиеся королевской семьи, а также, как это было в случае с Франсуа де Ришелье, двора и его челяди.

19

Antoine Aubery. Histoire du cardinal-duc de Richelieu. Paris, 1660.

20

Сведения об истории семейства Ришелье в XVI в. Почерпнуты из: Hanotaux, la Force. Histoire du Cardinal de Richelieu; Maximine Deloche. Les Richelieu. La Père du Cardinal. Paris, 1923. Исследования профессора Бержена заставили его изменить свой первоначальный взгляд на историю семьи Ришелье, и я следую его последней точке зрения, отраженной в работе: The Rise of Richelieu. Manchester, 1991 (второе издание — 1997 г.).

21

См.: David Potter, P.R. Roberts. An Englishman’s view of the court of Henri III, 1584–1585: Richard Cooke’s «Description of the Court of France» / / French History. II. 1988. P. 343–344.

22

О катастрофическом состоянии королевских финансов в последние годы правления Генриха III и в начале правления Генриха IV см.: Richard Bonney. The King’s Debts. Oxford, 1981. P. 25–53.

23

О займах главного прево см.: Mile Н. Michaud. L’Ordonnancement des dépenses et le budget de la monarchie, 1587–1589 / / Annuaire-Bulletin de la Société de l’Histoire de France (1970–1971). Paris, 1972. P. 87–150. Когда речь идет о коррупции, следует принимать во внимание общепринятые в тот период нормы. Когда в 1632 г. Луи де Марийак, маршал Франции, был осужден и казнен за совершенную им значительно ранее растрату фондов, предназначенных для строительства в Вердене, вся официальная Франция понимала, что это обвинение — всего лишь предлог, позволяющий королю расправиться с человеком, который может быть опасен для государства, в назидание остальным подданным, в чьей преданности можно усомниться. Даже особый суд смог обеспечить большинство только в тринадцать голосов при десяти судьях, высказавшихся против казни.

24

Этими тремя братьями были Генрих — третий герцог, который инспирировал убийство лидера гугенотов Колиньи на празднике Святого Варфоломея в 1572 г., Луи Лотарингский — второй кардинал де Гиз и Карл, герцог Майенский с 1573 г., который состоял на службе у Генриха III, прежде чем возглавить оппозицию Генриху Наваррскому.

25

Генрих Наваррский стал претендентом на трон 10 июня 1584 г., после смерти Франсуа Анжуйского, четвертого сына Екатерины Медичи и брата Франциска II, Карла IX и Генриха III. Франсуа, герцог Алансонский, получил более высокий титул герцога Анжуйского, когда сам стал кандидатом на престол после смерти Карла IX в 1574 г., а его брат, герцог Анжуйский и король Польши, стал королем Франции. О том, что Наварра и Конде не имеют права наследовать французский трон, заявил папа Сикст V, который освободил всех их подданных от вассальной зависимости. Хотя многие историки все еще представляют дело так, будто притязание Генриха Наваррского на трон по праву рождения в 1589 п было законным, оно было в лучшем случае чуть более правомерным, нежели у испанской инфанты, внучки Генриха II и племянницы Генриха III, и то лишь при условии применения ad hoc расширенной версии Салической правды — сборника средневековых франкских законов. Салический закон, не допускавший наследования земли (но не трона) по женской линии, был возрожден в XV в. во Франции, но не применялся ни в Испании, ни в Наварре.

26

Об Изабелле см.: Maximin Deloche, Pidoux de la Maduère. Une sceur ignorée de Richelieu / / Revue de Deux Mondes. 8th series. 36. Paris, 1936. P. 162–179. Жозеф Бержен осторожно признавал существование этой третьей дочери в Cardinal Richelieu. Power and the pursuit of wealth (New Haven; London, 1985). Однако в The Rise of Richelieu (Manchester, 1997) профессор Бержен предпочел оставить вопрос об Изабелле открытым.

27

Таллеман де Рео, историк, моралист и сплетник, полный текст «Занимательных историй» которого опубликовали только в 1961 г., был на удивление хорошо информирован, хотя и стремился к скандальной развлекательности. В частности, он не церемонится с Габриелем Бово, которого Ришелье назначил своим maître de chambre, а в 1636 г. сделал епископом Нантским: «Там ужасный епископ. Каким бы великим сквернословом, великим развратником, великим драчуном и к тому же мелочным склочником он ни был, кардинал Ришелье все же сделал его епископом, поскольку был его родственником…»

28

Не на многие работы о Католическом религиозном возрождении можно положиться, и лучшими из них по-прежнему являются: Henri Bremond. Histoire littéraire du sentiment religieux en France depuis la fïn des guerres de religion jusqu’à nos jours. 12 vols. Paris, 1921–1936; Jean Degens. Bérulle et les origines de la restauration catholique 1575–1611. Paris, 1952. Необходимо делать различия между теми фигурами в Католическом возрождении, которые были мистиками в прямом смысле слова, теми, которые основывали новые религиозные конгрегации или реформировали существовавшие монастыри, теми, которые руководствовались миссионерскими целями, теми, которые посвятили себя по преимуществу просветительской деятельности или заботам о больных и неимущих, и теми, кто сочетал истый католицизм, унаследованный от Лиги, с сильно происпанской политической ориентацией. Эти группы никоим образом не были взаимоисключающими, — но их духовные принципы и ориентиры были различными, часто даже несовместимыми. Берюля часто считают наиболее важной фигурой Католического возрождения, хотя его наследие, в лучшем случае, спорно. Он создал конгрегацию ораторианцев, привел босоногих кармелитов во Францию и строил свою христоцентрическую духовную модель на отказе от естественных возможностей человека, поскольку Христос в своем земном воплощении отказался от использования божественных привилегий. То, что Берюль настаивал па «истреблении» всего того в личности, что идет от естественных инстинктов, и проповедовал достижение сопричастности Богу посредством евхаристии, резко отличало его религиозность от взглядов представителей других направлений Католического возрождения, представленных, с одной стороны, Франциском Сальским, Жанной Франсуазой де Шанталь, орденом визитандинок, который они вместе основали, и Ришелье, а с другой — религиозной доктриной «янсенистов», развившейся из доктрины самого Берюля. Его истинное духовное наследие — это религиозность так называемой «французской школы» (école française).

29

См.: Joseph Bergin. Cardinal Richelieu. Power and the pursuit of wealth. New Haven; London, 1985. P. 33.

30

Амадор де Ла Порт был сыном второй жены отца Сюзанны де Ла Порт. См.: Gabriel Hanotaux, La Force. Histoire du Cardinal de Richelieu. 6 vols. Paris, 1893–1947. Vol. 1. P. 68.

31

Весьма нелицеприятный портрет маршала де Ла Мейере нарисован Таллеманом (см.: Historiettes. Vol. 1. Paris, 1967. P. 324–333, а также примечания Антуана Адама). Таллеман воспроизводит неправдоподобную сплетню о том, что Ришелье был сильно увлечен второй женой Ла Мейере, Мари Коссе де Бриссак. Это был один из множества слухов о Ришелье, ходивших по Парижу. Кардинал де Рец, противник Ришелье и любовник мадам де Ла Мейере, также повторяет его в своих «Мемуарах».

32

Титул écuyer («оруженосец») имели дворяне, которые зачастую в течение какого-то времени находились на службе у более знатных или старших по возрасту дворян. Любой дворянин мог получить этот титул, в отличие от имевшего ограниченное распространение титула chevalier («рыцарь»).

33

См.: Joseph Bergin. Cardinal Richelieu. Power and the pursuit of wealth. New Haven; London, 1985. P. 30, где приводятся цитаты из Minutier central des notaries de Paris (VIII. 423 от 1 октября 1601), а также Auguste Bailly. Richelieu. Paris, 1934. P. 14.

34

См.: Aimé Martineau. Le Cardinal de Richelieu. Paris, 1866. P. 381–385. Умолчание не является свидетельством, но возможно, что дети Сюзанны де Ла Порт никогда особенно не были привязаны к ней. Огюст Байи (Richelieu. Paris, 1934. P. 108) обращает внимание на тот факт, что Ришелье не присутствовал на похоронах своей матери.

35

Еще в 1598 г. он приобрел одну из закладных на конфискованное имущество Ла Верволье, а в 1606 г. завершил эту сделку, заплатив всего 1780 ливров наличными. Остальные 15 340 ливров были прощены на том основании, что являлись неуплаченным приданым его бабушки, Франсуазы де Рошешуар, чьим основным наследником он оставался. К 1605 г. он стал одним из двух директоров синдиката отцовских кредиторов; это положение означало, что его позиции как кредитора начинают рассматриваться как предпочтительные, а к 1602 г. Анри неизменно предлагал самую высокую цену на аукционах, где выставлялись на продажу бывшие семейные земли или права на доход от них. Когда однажды его обошли, он успешно применил retrait lignager (право родственников покупать в установленный срок завещанное для продажи имущество). О финансовой деятельности Анри, благодаря которой он предстает совсем в ином свете — как спаситель семейного состояния, а не как эгоистичный расточитель, см. впечатляющую документацию, приведенную в: Joseph Bergin. Cardinal Richelieu. Power and pursuit of wealth. New Haven; London, 1985. P. 25–32.

36

См. Louis Battifol. Richelieu et femmes. Paris, 1931.

37

См.: Hugh Trevor-Roper. The Sieur de la Rivière // Renaissance Essays. London, 1985; J.H. Elliot. Richelieu l’homme // Richelieu et la culture. Ed. R. Mousnier. Paris, 1987.

38

Было четыре брата Бутийе, сыновей юриста Клода, которые работали на семейство Ришелье. Старший из четырех сыновей, также Клод, родившийся в 1581 г., последовательно исполнял обязанности советника Парижского парламента, секретаря Марии Медичи по рекомендации Ришелье, а с 1628 г. — государственного секретаря, прежде чем в 1632 г. стать, совместно с Бюльоном, суперинтендантом финансов (surintendanl des finances). О его назначении в королевский совет см.: Orest Ranum. Richelieu and the Councillors of Louis XIII. Oxford, 1963. P. 34. Один из братьев, Себастьен, был каноником, а затем деканом Люсонского капитула. Ришелье предоставил ему кафедру в Эре. Третий брат, Виктор, был последовательно епископом Булони и архиепископом Тура, первым капелланом брата короля, Гастона Орлеанского. Дени, также пользовавшийся покровительством Ришелье, стал одним из секретарей Марии Медичи, а затем — государственным советником. Сыном старшего из братьев — Клода — был Леон ле Бутийе, известный как граф де Шавиньи, министр и, как и его отец, государственный секретарь по иностранным делам. Ходили небылицы о том, что, рожденный в 1608 г., он был сыном Ришелье. Позже Ришелье тесно сотрудничал с ним, используя для того, чтобы оградиться от посетителей; кроме того, он фактически был агентом Ришелье при дворе, и одной из его задач было ежедневно докладывать кардиналу об отношении к нему короля. Он назвал своего сына Арманом в честь кардинала, но скомпрометировал себя после смерти Ришелье, приняв сторону Гастона Орлеанского, а не Мазарини. Он был блистательным, завистливым и надменным.

39

О Ле Мале см.: Maximin Deloche. La Maison de Richelieu. Paris, 1912, в особенности с. 103–114. Взаимная преданность Ришелье и его домочадцев достойна упоминания, принимая во внимание то, сколько было наговорено о деспотичном характере кардинала и невозможности работать на него.

40

Мы еще встретимся с подобной ситуацией. Епископство — высочайшая из трех степеней церковной иерархии, неотделимая, например, от власти посвящать в духовный сан священников. Вопрос о том, дает ли сан епископа право юрисдикции автоматически, и если да, то насколько большие, был и остается дискуссионным. Епископские полномочия обычно рассматривались как делегированная папой судебная власть, подтверждаемая папскими буллами, без которых власть епископов над епархией не имела законной силы. Епископам любой страны, имевшей, как Франция, конкордат или иное сходное финансовое соглашение с папой, для того чтобы пользоваться доходами от своих бенефициев, требовался также королевский мандат.

41

Анри Карре так передает слова Ришелье о решении принять Люсонскую кафедру: «Я на все согласен ради блага церкви и славы нашей семьи» (Henri Carré. La Jeunesse et la marche ou pouvoir de Richelieu, 1585–1624. Paris, 1944. P. 19).

42

Автор написанных на латыни биографий брата Армана Жана, Альфонса (1653), и самого Армада Жана (1656), историограф и автор сатирического в некоторых своих аспектах романа «Жеманница» (La Prétieuse).

43

Дюваль как богослов представляет серьезный интерес. Именно он идентифицировал «apex mentis» («вершину духа») с сердцем, создав религиозную терминологию, которую воспринял позже Паскаль через благочестивое сочинение Сен-Сирана «Новое сердце» (Le coeur nouveau). Для Франциска Сальского и Берюля «apex mentis» — «scintilla synteresis» мистиков Рейнской области — был крайней точкой (fine pointe) души, в которой происходят высочайшие мистические переживания. В новой антропологии Дюваля сердце стало вместилищем как знания, так и любви. О Дювале см. в особенности: Jean Dagens. Bérulle et les origins de la restauration catholique 1575–1611. Paris, 1952; P. Féret. La Faculté de théologie de Paris et ses docteurs les plus célèbres. 7 vols. Paris, 1900–1907. Vol. 4.

44

Монтень высмеивает доктрину любви Фичино в главе V третьей книги своих «Опытов» — «О стихах Вергилия». Наиболее очевидные связи между стоицизмом и скептицизмом немного позже, чем у Монтеня, проявляются у Шаррона в сочинении «О мудрости» (1601) и, с еще большей четкостью, в серии работ Юстуса Липсиуса и Гийома дю Вэра, несомненно давших толчок для выработки метода сомнения — отправного пункта философии Декарта. См.: А.Н.Т. Levi. The Theory of the Passions: 1585–1649. Oxford, 1964. Когда религиозные войны закончились, оптимистический неоплатонизм был очень быстро реабилитирован. Из трех томов «Нравственных посланий» (Epîtres morales) Оноре д’Юрфе первый, написанный в тюрьме в 1595 г., по общему признанию, ближе всего к философии неостоицизма; во втором, по большей части написанном в 1597 г., чувствуется умеренное влияние Фичино, третий же, впервые опубликованный в 1608 г., открыто неоплатонический. Провозглашение д’Юрфе связи между естественной эмоцией и добродетелью того, кто ее испытывает, идет от Фичино. В великолепном пасторальном романе «Астрея» д’Юрфе дословно приводит взятое им у Фичино определение любви.

45

За исключением: Henri Bremond. Histoire littéraire du sentiment religieux. Paris, 1921–1936. Vol. Ill; E. Glison. La Doctrine cartésienne de la liberié et la Théologie. Paris, 1913; L. Cognet. Les Origines de la spiritualité francaise au XVII siècle. Paris, 1949; Jean Orcibal. Néo-platonisme et Jansénisme du De libertate du P. Gibieuf à l’Augustinus // Nuove Ricerche storiche sul Gianscnismo. Rome, 1954. P. 333–357; R. Bellemare. Le Sens de la creature dans la doctrine de Bérulle. N. p. 1959.

46

В это время имя Ришелье все еще носил Анри.

47

Дю Плесси позволили сохранить свои приораты. Тон писем Генриха IV был весьма настоятельным: «Я пишу так, чтобы эта просьба не могла быть отвергнута». Документальные свидетельства, содержащиеся в письмах французского посла д’Алинкура государственному секретарю Генриха IV, Вильруа, свидетельствуют о весьма высоком мнении, сложившемся о дю Плесси в Риме. У него было природное обаяние, но он также очень старался понравиться.

48

См., напр.: August Bailly. Richelieu. Paris, 1934, где приводятся слова папы: «Справедливо, чтобы человек, обнаруживший мудрость, превосходящую его возраст, был повышен досрочно» (с. 29). Все, начиная с Таллемана де Рео, цитировали остроту папы по поводу Армана Жана: «Если этот молодой человек проживет достаточно долго, он станет великим плутом („furbo“)». Павел V поверил дю Плесси свои сомнения относительно Генриха IV, однако тот твердо защищал короля, уже тогда верный своему сформулированному позднее принципу: «не отдаляться ни от Бога, ни от короля». Обери (Aubery. L’Histoire du Cardinal due de Richelieu. Paris, 1660. P. 8) пишет, что решающим фактором стало великолепное изложение дю Плесси своего дела на латыни, однако, помимо этого, он явно сумел поладить с Павлом V.

49

Позиция Ришелье, в период религиозных войн до определенной степени смыкавшаяся с позицией politiques («партии политиков»), известных во времена Ришелье как bons catholiques («добрые католики»), часто резко отличалась от позиций dévots («партии благочестивых» или «партии святош»), связанных со старой Католической лигой и оформившихся в происпанскую политическую группировку, ассоциируемую с Берюлем, сводными братьями Мишелем и Луи Марийаками, а позднее и Марией Медичи. Католическое возрождение во Франции начала XVII в., хотя и связанное с политическим католицизмом, отнюдь не исчерпывалось им и включало в себя как галликанство, стремившееся свести к минимуму юридическое влияние папы на французскую церковь, так и идеологию сторонников неограниченной власти пап — «ультрамонтанство». Однако было бы серьезной ошибкой считать, что галликанство, как и прочие антипапские настроения, были несовместимы с принадлежностью к «партии благочестивых».

50

Ла Рошпозе, который позже сделает Дювержье своим главным викарием, отражает общую ситуацию. Хотя она, несомненно, была весьма уникальной и спорной, даже прелатам, активно выполняющим пастырские обязанности, не казалось чем-то недопустимым взять в руки оружие. Этот памфлет свидетельствует о том, что Дювержье, еще не терзаемый сознанием вины, которое сформируется в нем под влиянием янсенизма, начинал с гораздо более мягких моральных принципов, чем те, благодаря которым позже стал знаменит. См. двухтомную биографию: Jean Orcibal. Jean Duvergier de Hauranne, abbé de Saint-Cyran, et son temps. Louven; Paris, 1947–1948. (Les Origines du jansénisme. Vol. 2, 3.). О карьере Сен-Сирана и о развитии его доктрины см.: Anthony Levi. Guide to French Literature. Detroit, 1994. Vol. P. 769–779.

51

Ныне Пале-Рояль. О любви Ришелье к уединению, перспективам и длинным строгим аллеям, по которым он мог гулять один или вместе с друзьями, см. в особенности: Claude Mignot. Richelieu et 1’architecture (p. 54–60); Françoise Bercé. Le Pale-Cardinale (p. 61–66) // Richelieu et le monde de 1’esprit. Paris, 1985.

52

По контракту от июня 1609 г, епископ соглашался оплатить треть того, что требовалось для ремонта соборных построек, без дальнейшей ответственности за поддержание его состояния.

53

Климент VIII также аннулировал брак Генриха и Маргариты Валуа вследствие ее неспособности зачать, хотя формальными основаниями было кровное родство и принуждение со стороны матери Маргариты, Екатерины Медичи, и брата, Карла IX. Бессилие Юлия II дать освобождение от кровного родства будущему Генриху VIII, поскольку этому препятствовали церковные законы, было ключевым моментом юридической аргументации в пользу аннулирования брака Генриха VIII и Екатерины Арагонской, вдовы его брата. В те времена у папства был другой взгляд на эти законы.

54

Конде женился на Шарлотте де Монморанси, дочери коннетабля, высшего военачальника Франции, в Шантильи 17 мая 1609 г., но немедленно удалил ее из Парижа, чтобы уберечь от активных ухаживаний со стороны Генриха IV, в котором разгоралась страсть к ней. К марту 1610 г. поэт Малерб уже писал любовные стихи к ней от имени короля.

55

Это спорный вопрос. Элизабет Марвик (Elizabeth Marvick. The Young Richelieu. A Psychoanalytical Study in Leadership. Chicago, 1983; Louis XIII. The Making of a King. New Haven; London, 1986) объясняет взрослое поведение как Людовика, так и Ришелье преимущественно с фрейдистской точки зрения, в терминах компенсаторных психологических механизмов, в то время как Луи Баттифоль в своих многочисленных книгах и статьях предполагает, что детство Людовика XIII было довольно счастливым. А. Ллойд Мут в работе, которую он называет попыткой реабилитации Людовика XIII (A. Lloyd Moote. Louis XIII, the Just. Los Angeles; London, 1989), старается найти зерно истины в обеих интерпретациях психологии Людовика. Краткую историографию работ о Людовике XIII см. в: Georges Mongrédien. La Journée des dupes. Paris, 1961.

56

О преемственности и отказе от оной в политике и государственном управлении сразу после убийства Генриха IV см.: Richard Bonney. The King’s Debts. Oxford, 1981. P. 73 ff. Сюлли, ненавидимый высшим дворянством, находился в непреклонной оппозиции к расточительному отношению регентши к казне, в особенности к ее попыткам подкупить принцев. Он выплачивал карточные долги Генриха IV, заботился о финансах его любовниц и вынашивал грандиозные планы против Габсбургов, но через восемь месяцев, 26 января 1611 г., все-таки ушел в отставку. Отношения, дю Плесси и Сюлли были далеки от сердечных, хотя Анри был хорошо знаком с ним.

57

Ришар Бонне (Richard Bonney. The King’s Debts) приводит расходы на вельмож за период с 1610 по 1614 г., которые составили по меньшей мере 10 млн ливров. Конде получил 3,4 млн, герцог Майенский — 1,7, Конти — 1,3, герцог Неверский — 1,2; немалые суммы в дальнейшем были выплачены графу Суассонскому, де Лонгвилю, де Гизу, де Вандому, д ’Эпернону и герцогу Буйонскому.

58

Покровительство королевы открыло перед Леонорой Галигаи огромные возможности, и она не преминула воспользоваться всеми подарками и пособиями. Она наградила себя 60 000 ливров, а с 1613 г. — еще и ежегодным доходом в 30 000 ливров. Ее обвинили — несомненно, справедливо — в том, что она предпринимает шаги для того, чтобы получить намного больше. О свидетельствах тому см.: Richard Bonney. The King’s Debts. P. 80–81.

59

См. Joseph Bergin. The Rise of Richelieu. Manchester, 1997. Из его описания деятельности Ришелье взяты многие детали, использованные в этой и следующих главах. Они уточняют или подкрепляют более общие оценки, содержащиеся, например, в: Auguste Bailiy. Richelieu. Paris, 1934; Victor-L. Tapié. France in the Age of Louis XIII and Richelieu / Tr. D. McN. Lockie. London, 1974.

60

Тридентский собор (1545–1563) был долгожданным собором, созванным для того, чтобы пересмотреть церковные дисциплинарные меры, но он больше известен своими краткими и реакционными догматическими формулировками, в основном нацеленными на реформированные церковные общины, порвавшие с Римом. Иногда этот собор называют также Триентским.

61

Аното датирует 1609 г. обнаруженные Арманом Баше и опубликованные в 1880 г. «Наставления и правила, которыми я намерен руководствоваться, когда буду состоять при дворе» (Instructions et maximes que je me suis données pour me conduire à la Cour), которые свидетельствуют о том, что дю Плесси уже во время их написания смотрел на Люсон как на промежуточную ступень своей карьеры. Эти записи, которые Аното считал подлинными, хотя впоследствии авторство Ришелье было опровергнуто, содержат интересные советы относительно того, как преуспеть в общении с Генрихом IV, который любил, чтобы ему отвечали смело и свободно, но делали это с уважением. С ним нужно было находиться настороже во время застолья. В этом документе то и дело попадается откровенная и настоятельная рекомендация сжигать опасные письма, оставляя только нейтральные, которой Ришелье будет неукоснительно следовать впредь. См.: Auguste Bailly. Richelieu. Paris, 1934. P. 51 ff.

62

Освобождение из-под епископальной юрисдикции относилось только к религиозным орденам, формально последним из которых было основанное в 1540 г. Общество Иисуса, орден иезуитов. Более поздние объединения известны как конгрегации, и их монастыри не освобождались от юрисдикции и власти епископа. Монастырь визитандинок, изначально задумывавшийся как нечто среднее между кармелитами и религиозностью мирян, был устроен, писал Франциск Сальский, «так, чтобы никакая чрезмерная суровость не смогла отвратить слабых и больных от вступления в него для взращивания совершенной Божественной любви». Предназначенный для того, чтобы вести благотворительную работу среди бедных и больных, он вскоре вынужден был отойти от устава, написанного Франциском Сальским (умер в 1622 г.) и стать созерцательной, уединенной и замкнутой обителью.

63

См.: Joseph Bergin. The Rise of Richelieu. Manchester, 1997. P. 86–88. Величайшим честолюбивым замыслом отца Жозефа была организация нового крестового похода для отвоевания святых мест у турок. Он был выдающимся администратором и церковным политиком. Таллеман де Рео упоминает о нем в своих «Занимательных историях» (Historiettes. Ed. Adam. Vol. I. P. 295, 2S6). Сын посла в Венеции и выпускник академии Плювинеля, он вступил в орден капуцинов в 1599 г. и уже привлек к себе внимание при дворе, когда дю Плесси познакомился с ним. См.: G. Fagniez. Le Père Joseph et Richelieu. 2 vols. Paris, 1894; L. Dedouvres. Politique et apôtre — le Pere Joseph de Paris. Paris, 1932.

64

Этот взгляд основан на иезуитском толковании благодати, известном под названием (не совсем точным) «молинизм». Бог заранее знает, как поступит человек, воспримет или отвергнет его свободная воля ниспосланную благодать, и дает ему или утаивает ее от него в зависимости от этого scientia media (промежуточного знания). Теория Молины избегает пелагианства, хотя этого нельзя сказать о взглядах его последователя Лессия. Доктрина Янсения придает особое значение тому, что Бог создает человека в состоянии первородного греха, что обрекает его на вечное проклятие, однако по своему милосердию Бог спасает немногих избранных из этой massa damnata. Индивидуум не в состоянии сделать ничего, чтобы стяжать или отвергнуть Божью спасительную благодать. Многое в янсенизме заимствовано у ораторианского богословия. Франциск Сальский — наиболее заметная фигура среди тех, кто поддерживал иезуитскую концепцию благодати, которую он принял после того, как пережил ужасный шестинедельный личный кризис, во время которого был уверен, что обречен на вечное проклятие. Фенелону придется пережить точно такой же кризис и сходным образом прийти к вере в способность человека к самостоятельному духовному выбору между добром, приводящим к вечному блаженству, и злом, ведущим к вечным мукам.

65

Заме (1588–1655), епископ Лангра, когда-то хотел стать ораторианцем и остался в дружественных отношениях с этой конгрегацией. Он был весьма деятельным исповедником монастыря Пор-Рояль, до тех пор пока это положение не узурпировал Сен-Сиран.

66

Общество Святых Даров (Compagnie du Saint-Sacrement) — знаменитое общество влиятельных мирян, основанное в 1627 г. для продвижения дела католицизма, распространения с помощью гражданского права католических моральных норм и благотворительности, — также было посвящено Святому Причастию. См.: Raoul Allier. La Cabale des dévots 1627–1666. Paris, 1902; серия статей 1903 г. в Revue des deux mondes.

67

Изменения имен могут запутать читателя, поэтому стоит напомнить о том, что до 1626 г. Гастон был герцогом Анжуйским, а затем получил более высокий титул герцога Орлеанского. Будучи младшим братом короля, он был также известен как «Monsieur». Упоминаемый здесь Конде — это Анри II де Бурбон-Конде (1588–1646), сын самого старшего из первых кузенов Генриха IV, известный как «Monsieur le Prince». Он был женат на сестре Монморанси, казненного за государственную измену после ботвы при Кастельнодари в 1632 г., и отцом «великого Конде», носившего до 1646 г., когда умер его отец, титул герцога Энгиенского. Граф Суассонский, о котором здесь идет речь, — это граф Карл Суассонский (1566–1612), чей сын, Луи, граф Суассонский, жил с 1604 по 1641 г.

68

Кроме Генеральных, существовали региональные штаты в провинциях Овернь, Бретань, Бургундия, Лангедок, Нормандия и Прованс, известных как pays d'états («провинции со штатами») и обладавших большей административной самостоятельностью, чем другие области (pays d’élus). Большая их часть также имела собственные парламенты, множество которых было учреждено и затем распущено в XVI в.

69

Хотя, как правило, в совершеннолетие вступали, по парижскому обычаю, в 25 лет, по феодальному праву мужчина считался взрослым с 20, а женщина — с 15 лет. По закону, изданному Карлом V в 1374 г., короли Франции, «обычно еще с юного возраста наделенные множеством добродетелей и достоинств, которые отсутствуют у других, занимающих более низкое положение», достигают совершеннолетия в свой тринадцатый день рождения. См.: Roland Е. Mousnier. The Institutions of France under the Absolute Monarchy 1598–1789. Tr. Brian Pearce. Chicago; London, 1979. P. 651–652.

70

Наиболее выдающимся проповедником, присутствовавшим на этих штатах, был Жан Пьер Камю, епископ Бейли. Из-под пера Камю вышло более 200 томов, но он был одинаково слаб и как церковный писатель, и как романист, полемист и интерпретатор Франциска Сальского, чьи «Духовные беседы» он издал в шести томах (1639–1641). Как сообщает Нисерон (Mémoires pour servir à l’histoire des homes illustres dans la république des lettres. 43 vols. Paris, 1727–1745), Ришелье впоследствии упрекал Камю за ненависть к монахам, не будь которой, Ришелье канонизировал бы его. Нисерон воспроизводит ответ Камю: «Видит Бог… что если бы это могло случиться, мы оба получили бы то, чего желаем; вы стали бы папой, а я — святым» (Vol. 36. Paris, 1736. P. 93). Жан Декрен опубликовал проповеди Камю, прочитанные перед штатами, — Homélies des Etats Généraux (1614–1615). Geneva, 1970. См. также: Peter Bayley. French Pulpit Oratory (1598–1650). Cambridge, 1980. В Париже дю Плесси остановился на новой и очень фешенебельной Королевской площади (ныне площадь Вогезов). Именно здесь на Пасху 1612 г. около 50 000 человек наблюдали эффектное трехдневное празднество, устроенное по случаю договоренности о заключении брачных союзов между французским и испанским королевскими домами.

71

Текст этой речи см. в: Richelieu. Memoires. 10 vols. Paris, 1907–1931. Vol. 1. P. 340–365. Эти «Мемуары» были составлены из документов, отчасти продиктованных, отчасти отредактированных Ришелье, после его смерти. О речи Дю Плесси см.: Pierre Blet. Le Clergé de France et la monarchic. 2 vols. Rome, 1959. В этих «петициях» представители трех сословий сообщали правительству о необходимых, на их взгляд, реформах.

72

Третье сословие выдвинуло радикально галликанское предложение о том, чтобы «никакая земная власть, какой бы она ни была, не могла лишить священную особу короля ее королевства». Духовенство не готово было идти так далеко в отрицании подчинения светской власти духовной. См.: Pierre Blet. L’Article du Tiers aux Etats Généraux de 1614 // Revue d’histoire moderne et contemporaine, 1955. P. 81–606.

73

О ситуации во Франции сразу после окончания работы штатов см.: J. М. Hayden. France and the Estates General of 1614. Cambridge, 1974.

74

См.: Joseph Bergin. Cardinal Richelieu. Power and the Pursuit of Wealth. New Haven; London, 1985. P. 72.

75

См.: Richard Bonney. The King’s Debts. Oxford, 1981. P. 89. В то время считалось, что это совет Сюлли, нанесшего визит ко двору, убедил Марию Медичи заключить Конде под стражу. Другие, обычно игнорируемые сведения об обстоятельствах, сопутствовавших этому аресту, содержатся в: A. Arnould, Alboize de Pujol. Histoire de la Bastille. 7 vols. Paris, 1844. Vol. 4. Парижская толпа разграбила резиденцию Кончини в Фобур-Сен-Жермен, причинив ущерб, за который он получил в августе 1617 г. компенсацию в размере 450 000 ливров.

76

Второй том «Мемуаров» Ришелье (Paris, 1907–1931) содержит сведения о его роли посредника на переговорах с Конде. При назначении в администрацию Кончини его речь на Генеральных штатах если и сыграла какую-то роль, то очень малую. В октябре 1616 г. еще одни переговоры — с герцогом Неверским — потерпели провал.

77

Цифры см. в: Е. Griselle, ed. Etat de la maison du roi Louis XIII, de celle de sa mère, Maries de Medicis; des ses soeurs etc. Paris, 19IJ P. 60; Gabriel Hanotaux, due de la Force. Histoire du cardinal Richelieu. 6 vols. Paris, 1893–1947. Vol. II. P. 121, 133; Joseph Bergin. Cardinal Richelieu. Power and the Pursuit of Wealth. New Haven; London, 1985. P. 72, 73.

78

Луи Баттифоль (Lio Battifol. Le Coup d’état du 24 avril 1617 // Revue historique. 95 (1907). P. 292–308; 97 (1908). P. 27–77, 264–286) приводит эти данные по современному событиям «Точному отчету о том, как произошла смерть маршала д’Анкра» (Relation exacte de tout ce qui s’est passé à la mort du maréchal d’Ancre), впервые опубликованному в 1659 г. и, возможно, написанному братом Люиня.

79

Маркиз де Витри, Никола де л’Опиталь, был весьма горяч. Его возвышение продолжалось до тех пор, пока, будучи губернатором Прованса, он не вышел из себя и не ударил архиепископа Бордо, за что Ришелье заточил его в 1637 г. в Бастилию. Он был освобожден только после смерти кардинала, когда Людовик XIII повысил статус его земель до герцогства. В «Точном отчете…» (см. предыдущее примечание) названы те, кто стрелял в Кончини или в его труп: это брат Витри, Дю Алье, и четыре других офицера, чьи имена также приведены.

80

Обвинение в lèse-majesté (от «majestas (laesa)» — термина в римском праве, первоначально звучавшего как «majestas laesa populi Romani», а впоследствии превратившегося в «majestas imperatoris») применялось при любом преступлении против государства или его правителя и каралось самым страшным наказанием, существовавшим в римском праве и зафиксированным в печально известном Lex quisquis. Это наказание включало в себя смерть, посмертное бесчестие, конфискацию имущества, лишение наследства и прав наследников. Его использовали в древнем мире, чтобы покарать фальшивомонетчиков, чеканивших на монетах изображение императора, а в позднем Средневековье — для того, чтобы оправдать смертную казнь для еретиков.

81

Об этом судебном разбирательстве см.: Georges Mongrédien. Leonora Galigaï. Un procès de sorcellerie sous Louis XIII. Paris, 1968. Именно богатства Леоноры Галигаи, которых возжаждал Люинь, стоили ей жизни. В «Мемуарах» Ришелье говорится, что смертный приговор был вынесен на абсурдно шатком основании только потому, что Люинь заверил генерального прокурора в том, что король обязательно смягчит смертный приговор. Если бы ее не казнили, ее сын со временем смог бы унаследовать ее состояние.

82

См.: Fernand Hayem. Le maréchal d’Ancre et Léonora Galigaï. Paris, 1910.

83

В «Мемуарах» этот обмен репликами с королем, стоящим на бильярдном столе, описан совсем иначе; там не упоминается никакая отставка, дело представлено как размолвка привязанных друг к другу людей. Стиль этого повествования в «Мемуарах» свидетельствует о наличии обработки, но оно вполне может быть ближе к правде, чем более драматические традиционные версии. См.: A. Bailly. Richelieu. Paris, 1934. P. 126, 127.

84

Посвящение королю написанного католиком опровержения гугенотской работы, также посвященной королю, не было новым приемом. «Трактат о церкви» (Traité de I’Eglise) Дюплесси-Морнея (1578 г.) был также посвящен Генриху Наваррскому, а ответ на него Пьера Шаррона, более всего известного в качестве последователя Монтеня, в его «Трех истинах» (Trois Vérités), был посвящен тому же Генриху Наваррскому в 1593 г., накануне его миропомазания как Генриха IV.

85

Может ошибочно показаться, что позиции дю Плесси, в особенности на этом этапе его карьеры, подтверждают окончательный приговор Бремона (Histoire littéraire du sentiment religieux en France. Vol. 2. Paris, 1923. P. 168): «Он боялся ада, он любил теологию; он вовсе не был совершенно равнодушен к Божественному, но ограничивал его царство этим миром». С точки зрения Бремона, недостаток Ришелье как мистического богослова состоял в том, что он был равнодушен к культивированию в себе экстатических состояний души или к их изучению.

86

Об этих переговорах см. в: Négociation commencée au moís de mars de l’année 1619 avec la reine mère Marie de’Medicis par M. le comte de Béthune et continuée conjontement avec M. le cardinal de La Rochefoucauld. Paris, 1673; Pontchartrain. Mémoires. Ed. C.B. Petitot. Paris, 1822. Рассказы об этих эпизодах можно найти в Histoire de la vie du due d’Epernon (Paris, 1655) Гийома Жирара (Guillaume Girard), который служил у д’Эпернона в 1619 г. и был непосредственным свидетелем некоторых из них.

87

См. рассказ об этом у Жирара (примечание 86), который был свидетелем инцидента. Шпаги были разных типов и отличались по длине. Лозьер был ранен, но смог добраться своим более коротким клинком под эфес Анри и нанести ему смертельную рану.

88

Термин «политический католик» использован для того, чтобы заменить обычный — dévot («благочестивый» или «святоша»), который так часто употребляли неправильно, что он утратил свою практическую полезность. Термин dévot использовали так, словно он имел сугубо религиозное значение, охватывая им широкое многообразие несовместимых систем духовных ценностей, но также его использовали, часто уничижительно, для того чтобы обозначить принадлежность к какого-либо рода политическому католицизму, как правило (но не всегда) пропапскому («ультрамонтанскому»), противоположностью которого был «галликанский» — термин, смысл которого изменялся в соответствии со степенью, в которой он обозначал поддержку автономии французской церкви в вопросах, касающихся финансов. Ришелье был dévot в сугубо религиозном значении этого слова, но политически он, разумеется, не входил ни в «благочестивую», ни в галликанскую группировку. Берюль все более и более расширял свои религиозные воззрения, чтобы распространить их и на политические вопросы, и закончил тем, что оказался в происпанском политическом лагере. О его вкладе в развитие французской школы духовности, обычно ассоциируемой с Жаном Жаком Олье, см. в: Yves Krumenacker. La Spiritualité de l’école française. Paris, 1998; автор этой работы делает небесспорные попытки скорректировать выводы более ранних исследований.

89

См.: Е. Griselle. Louis XIII et sa mère / / Revue historique. 105 (1910). P. 302–331; 106 (1911). P. 82–100, 295–308.

90

Подробно об общественном положении Люиня в 1619–1620 гг. см.: Joseph Bergin. The Rise of Richelieu. Manchester, 1997. P. 198–213.

91

Краткое изложение см. в: Richelieu. Mémoires. Paris, 1907–1931. Vol. 3. P. 39–44.

92

Тридентский собор постановил, что в кардинальскую коллегию должны входить национальные представители. Самых старших чиновников курии, вместе с бывшими нунциями, поддерживаемыми правителями, к которым они были посланы, обычно также удостаивали пурпурной сутаны. О производстве в кардиналы, как правило целыми группами, см.: Ludwig Freiherr von Pastor. The History of the Popes from the Close of the Middle Ages. Tr. Dom Ernst Graf. 40 vols. London, 1891–1953. О правлении Григория XV (1621–1623) и Урбана VIII (1623–1644) см.: Vol. 29. London, 1938. Урбан VIII — Барберини — произвел в кардиналы своих племянника и брата, но присущее папам кумовство еще не перестало считаться нормой в Европе, города-государства в которой основывались на династических принципах. Некоторые из пап эпохи Ренессанса искренне считали, что церкви, для того чтобы выполнять свою духовную миссию, необходимы своя территория, штат военных и дипломатических чиновников, величественные здания и изысканные произведения искусства. Некоторые пытались даже создать папские «династии», по аналогии с теми, что правили в Риме, Милане, Неаполе и даже Флоренции, но с наследованием племянниками.

93

См. G.R.R. Treasure. Cardinal Richelieu and the Development of Absolutism. London, 1972. P. 28; там приведены цифры, которые, должно быть, получены в результате подсчетов по ежедневным записям в дневнике врача Людовика, Жана Эруара.

94

Testament politique. I, VI. Ed. Louis André. Paris, 1947. P. 266. Эта работа, адресованная королю («V[otre] M[ajeste]»), называет его в третьем лице: «Его разум настолько абсолютно господствует над телом, что малейшее чувство захватывает его сердце и лишает его физического равновесия… Я никогда не видел его больным по иной причине». Немного позже Ришелье весьма достоверно в целом охарактеризует короля как обладающего «учтивым нравом, слабым здоровьем и живым и нетерпеливым темпераментом» (Р. 269). Религиозные «угрызения совести», в строгом смысле, имеют мало общего с чувством вины, в той или иной степени присущим большинству людей. Они являются симптомом серьезной психологической аберрации, которая не только мучительно переносится, но и порой лишает способности к осуществлению морального выбора, свойственной зрелым людям.

95

Издатель Таллемана, Антуан Адам, безусловно правильно установил, что в данном месте тот основывается на рукописном источнике, ныне хранящемся в Национальной библиотеке (Bibliothèque Nationale, fonds français 10210), в котором употреблено слово «любовь», для того чтобы описать отношения Людовика со своим кучером, которого Таллеман путает с его отцом. В этом манускрипте говорится, что Людовик послал одного из Сен-Амуров в Мадрид, чтобы он доложил ему о том, как сложена Анна Австрийская; в манускрипте также содержатся детали отношений Людовика с Араном. Де Вандом был незаконным сыном Генриха IV и Габриель д’Эстре, о которой мы уже упоминали.

96

Профессор Мут (A. Lloyd Moote. Louis XIII, the Just. Los Angeles; London, 1989), чья биография Людовика XIII почти агиографична, не только признает, что в первую брачную ночь король и королева не вступили в брачные отношения, с чем единодушно согласны все историки, но и обращает внимание на тот факт, что «Мария Медичи весьма убедительно и откровенно демонстрировала простыни на следующее утро» (с. 85), подтверждая, что Людовик удалился с «glande rouge», а «Анна претерпела болезненное неумелое вторжение» (с. 85). Таково было политическое значение этого дела, что Мария Медичи готова была солгать без колебаний. Профессор Мут также говорит о том, что «впоследствии король избегал любого физического контакта с королевой» (с. 142), хотя полагает — без каких-либо доказательств, — что можно с уверенностью считать, что позже отвращение к королеве время от времени преодолевалось.

97

Рассказ Эруара см.: Journal de Jean Hérouard sur l’enfance et la jeunesse de Louis XIII (1601–28). Ed. Soulié and Barthélemy. Vol. 2. Paris, 1868. P. 186, запись от среды, 25 ноября. Политически так много зависело от осуществления этих брачных отношений, что по меньшей мере одно сообщение о брачной ночи было опубликовано — Détail singulier de се qui se passa le jour de la consummation du marriage de Louis XIII (переиздание в Revue retrospective ou bibliothèque historique. 1st series. Vol. 2. Paris, 1834. P. 250–252). Дата, значащаяся на этом документе, неверна. В нем рассказывается о том, как Мария Медичи собирала проходивших священников, для того чтобы они благословили специально занавешенную постель, в которую поместили Анну, о Людовике, разбуженном матерью около восьми часов вечера, о требовании меховых тапочек и халата, о процессии (королева-мать, две няньки, королевский гувернер, его врач, камердинеры, предводительствуемые Берингемом со свечой в руке), о том, что сказала королева-мать, и о согласии Анны, данном на испанском языке. Все, за исключением двух нянек, удалились, а они подтвердили, что король выполнил свой долг дважды. Затем король поспал, вернулся в свою комнату в сопровождении той же процессии и отправился в постель «с видом глубокого удовлетворения от осуществления своих супружеских обязанностей». Доктор Эруар, среди прочих ожидавший снаружи, более краток в своем дневнике и сообщает о двойном осуществлении, но только «на основании того, что он (король) сказал нам». Этот отчет выглядит так, словно написан для испанских глаз. Рассказ Таллемана см.: Historiettes. Ed. Antoine Adam. Vol. 1. Paris, 1967. P. 333 ff. Historiette о Людовике XIII начинается с параграфа, посвященного этой брачной ночи, за которым следует анекдот о Людовике, выходящем из ванной с эрекцией и встречающем главного камердинера.

98

В дневнике Арно д’Андильи говорится, что Люинь нес короля на руках. В комнате оставалась только первая камеристка. См. также: Pontchartrain. Mémoires; Armand Baschet. Le Roi chez la Reine ou histoire secrète du mariage de Louis XIII et d’Anne d’Autriche. Paris, 1866. Не было ничего необычного — особенно когда от этого зависели права владения, наследования и a fortiori троны, — в том, чтобы иметь свидетелей при вступлении в супружеские отношения, и существовали даже правила, в соответствии с которыми до двенадцати чиновников должны были удостоверить, способен или нет муж осуществить свой брак. В 1660 г. весь Париж смеялся над провалом в этом отношении мсье де Ланжи.

99

«Христианнейший» — официальный титул короля Франции. Король Испании именовался «королем католиков».

100

О Ришелье и Марии Медичи см., например, анонимный памфлет Amours secrètes du cardinal de Richelieu avec Marie de Médicis. Paris. Year XI (1803–1804). Обзор доказательств приписываемой Ришелье любви к Анне Австрийской и ее отказа см. у Таллемана, ссылающегося на мемуары Монгла и Ларошфуко, а также примечания Антуана Адама к Historiettes. Vol. 1. Paris, 1967. Р. 905–907. Сам Таллеман, разумеется, не верил в роман между Ришелье и Марией Медичи: «Ходило много сплетен о кардинале де Ришелье, который был хорош собой, и королевой-матерью. В пору этой любовной интриги ей вздумалось вернуться к игре на лютне… Она берет к себе Готье, и вот все начинают играть на лютне. Кардинал тоже стал обучаться, и не было более забавного зрелища, чем вид кардинала, берущего уроки у Готье».

101

Подробнее см.: Josef Bergin. Cardinal Richelieu. Power and the pursuit of wealth. New Haven; L., 1985.

102

О неожиданных и запутанных финансовых осложнениях, судебных процессах и соглашениях см.: Josef Bergin. Cardinal Richelieu. Power and the pursuit of wealth. New Haven; L., 1985.

103

О Ришелье и Сорбонне см.: Marc Venard. La Sorbonne et Richelieu. Paris, 1973, а в особенности: René Pillorget. Richelieu, renovateur de la Sorbonne // Richelieu et la culture. Ed. Roland Mousnier. Paris, 1987. P. 43–54. Под статусом proviseur подразумевалось некое сочетание качеств покровителя и защитника, обладающего авторитетом, но не властью. Сорбонна, будучи не коллежем, а кафедрой факультета теологии, ревниво оберегала свои привилегии и с враждебностью относилась к опасности узурпации их иезуитами, управляемыми непосредственно их Римской курией. Ришелье покровительствовал иезуитам и любым независимым коллежам во всех крупных городах, но сам финансировал физическую перестройку Сорбонны в качестве университетского коллежа.

104

Факультет теологии не обладал гражданской юрисдикцией, хотя в отдельные периоды мог рассчитывать на назначение парламентом гражданских наказаний по его просьбе, и так исторически сложилось, что он стал специалистом по представлению канонического преступления — ереси — как гражданского преступления — богохульства, преследуемого и наказуемого светскими властями. До сих пор дискутируется вопрос о том, получены ли им путем делегирования или по праву давности полномочия объявлять от имени церкви, какая доктрина является ортодоксальной, а какая — нет.

105

О деле Рише см.: Pierre Blet. Le Clergé de France et la monarchic, 1615–1666. 2 vols. Rome; Paris, 1959.

106

Анри де Гонди, епископ Парижский стал в 1618 г. первым кардиналом де Рецем. Он был дядей более знаменитого мемуариста, архиепископа Парижского и также кардинала де Реца. В 1622 г. Париж становится в церковном отношении независимым от архиепископства Санского и сам возводится в статус архиепископства.

107

Фанкан, каноник Сен-Жермен-л’Оксерруа, ярый антиклерикал и такой же сторонник гугенотов, был острейшим пером среди памфлетистов, искавших политическую фигуру, способную укрепить королевскую власть. Он совсем недавно начал медленно приходить к мысли о Ришелье как о наиболее пригодном кандидате для выполнения этой миссии, возможно вступив с ним в официальные отношения в качестве ècrivari à gages (писателя на жалованье) около 1618 г. Самый опасный выпад Фанкана против Люиня — «Хроника фаворита» (Chronique des favoris) — не выходил в свет до 1622 г., когда он начал постепенно переходить на сторону Марии Медичи. Фанкан изменил направление своих атак и обрушил их на Конде и Ла Вьевиля, предшественника Ришелье на посту первого министра, но сам стал жертвой нападок и в июне 1627 г. был заточен в Бастилию на всю оставшуюся жизнь. Матье де Морг утверждает, что к его падению был причастен отец Жозеф. Фанкан выступал в защиту аристократии, лишенной Ла Вьевилем пенсий и военных должностей. Об их ожесточенности говорит и мемуарист Фонтене-Марей, который сам принадлежал к военному дворянству. Фанкан также обрушивается на финансистов за то, что те предоставляют государству займы под 16,6 %, вместо установленных 5–6.

108

См.: A.D. Lublinskaya. French Absolutism in the Crucial Phase, 1620–1629. Tr. Brian Pearce, Cambridge, 1968. P. 264–266; A.F. Allison. Richard Smith, Richelieu and the French Marriage // Recusant History. 7 (1964). P. 148–211. См. также: Maximin Deloche. Autour de la plume de Richelieu. Paris, 1920; Leon Geley. Fancan et la politique de Richelieu de 1617 à 1627. Paris, 1884.

109

Титул главного министра, которого позже был удостоен Ришелье, по сложившемуся обычаю давали всем членам малого королевского совета.

110

«…pour server après ma mort à la police et à la conduite de votre Royaume» (Ed. Louis André. Paris, 1947. P. 90, 91). О характере этого «Завещания» см.: Roland Mousnier. Le Testament polutique de Richelieu // Richelieu et le monde de I’esprit. Paris, 1985. P. 297–304. Заглавие этой книги продиктовано ее целью — быть полезной королю после смерти ее автора в политике и управлении королевством. Это личный текст, написанный для одного короля, завещание, предназначенное для прочтения только после смерти Ришелье, которое заходило настолько далеко, что предупреждало короля о недостатках его характера и опасностях его темперамента.

Властный тон, язвительно критический по отношению к адресату, озадачивал комментаторов своим контрастом с нарочитой цветистостью, которой раньше Ришелье уснащал свои письма, привычно подтверждая готовность служить только интересам короля. Разгадка лежит в литературном стиле «Завещания», очень близком к стилю духовных руководств, представленному, например, в посланиях, написанных в тот же период Франциском Сальским Жанне Франсуазе де Шанталь, основавшей вместе с ним орден визитандинок, или Анжелике Арно, которая обдумывала предложение вступить в него, или иезуитом Жаном Жозефом Суреном Урсулине Жанне дез Анж из Лудена, которую все считали одержимой дьяволом, или, позже, аббатом де Рансе целому ряду исповедующихся. В начале XVII в. это был хорошо известный жанр.

Однако содержание было иным. Вместо духовных указаний, касающихся движения по пути к духовному совершенству, к которому все следующие церковным обетам обязаны стремиться, Ришелье с почти жестокой психологической точностью учит короля способам справляться со своей слабостью чтобы поднять королевский авторитет и привести Францию к процветанию. В то время как Макиавелли писал о способах достижения политических целей и должном поведении правителя с мрачным скепсисом, Ришелье оптимистично и здраво рассуждает о дорогах, ведущих к стяжанию героической славы для самого Людовика и превосходства над другими странами для Франции, и о ловушках, которые существуют на этом пути.

«Завещание» было начато в 1635 г., и его большая часть, по-видимому, была написана в сотрудничестве с отцом Жозефом, который умер 18 декабря 1638 г. Некоторые места документа были надиктованы Ришелье, который с 1634 г. Страдал от абсцесса правой руки, часто превращавшего процесс писания в физическую муку, но часть текста выправлена и отредактирована его собственной рукой. Даже на этом, позднем, этапе своей карьеры Ришелье не мог отчетливо сформулировать, с помощью какой тактики он добивался общих стратегических целей, поскольку ему всегда приходилось реагировать на давление сиюминутных обстоятельств. «Завещание» касается скорее общих принципов, чем каких-то конкретных действий. И через десять лет после того, как он начал играть роль главного королевского советника, Ришелье продолжает учиться, прагматически оценивая ситуации по мере их возникновения, анализируя свои оценки и записывая в «Завещании» уроки, которые следует извлечь королю.

Этическая подоплека «Завещания» уходит своими корнями в неостоицизм, распространенный в эпоху религиозных войн и переработанный такими авторами, как Гийом дю Бэр, дважды бывший хранителем печатей, в его «Моральной философии стоиков» (La Philosophie morale des stoïques), где добродетель определена как «твердое намерение нашей воли следовать тому, что правильно и хорошо». Декарт, во многом опирающийся на дю Бэра, у которого он позаимствовал и свой «метод сомнения», также определяет основную добродетель — générosité (великодушие, щедрость) — как «твердую и постоянную решимость правильно использовать данную нам свободу воли, то есть никогда не чувствовать недостатка желания брать на себя и выполнять все то, что считается наилучшим». В письме от 18 августа 1645 г. Декарт объединяет две неразрывно связанные цели — добродетель и благодать, ради стяжания которой «мы должны следовать добродетели, то есть иметь твердое и постоянное желание исполнять все, что мы считаем наилучшим, и использовать всю силу нашего понимания, для того чтобы судить справедливо». Для этой этики очень характерно то, что она не содержит объективных моральных норм. Добродетель — это, по существу, пыл, с которым воля стремится достичь осознанного блага, но в контексте которого нравственное величие отделено от сугубо этических ценностей. Корнель, как и Ришелье, считал добродетель мужественной (mâle) — безотносительно к полу — и создавал в нравственном отношении героические (mâle) характеры вроде Клеопатры в «Родогуне», которая с этической точки зрения порочна.

111

Testament politique. Ed. Louis André. Paris, 1947. P. 93–95.

112

Charitable Remonstrance de Caton Chrestien à Monseigneur I’éminentissime Cardinal de Richelieu Матье де Морга (1582–1670), с 1631 г. превратившегося в защитника королевы-матери и резко критиковавшего в своих памфлетах Ришелье, содержит несколько едких острот по поводу недугов кардинала.

113

Об оживленных дебатах тех времен по поводу того, было ли это внутренней потребностью Ришелье, или ему требовалось внешнее признание, см. в особенности: ЕЕ. Sutcliffe. Guez de Balzac et son temps. Littérature et politique. Paris, 1959.

114

Буаробер был выходцем из окружения Марии Медичи, поменявшим свои убеждения и ставшим каноником Руана. Он был сослан в свое аббатство в Бургундии 23 января 1641 г. Жан Шаплен, критик, писатель и влиятельный литературный деятель, немного иначе представляет этот инцидент, но говорит, что в этом деле были замешаны две женщины, а не какая-нибудь более ничем не известная «la petite Saint-Amour Frerelot», упоминаемая Таллеманом.

115

Об этих деталях см.: Jules Jacquin, Joseph Duesbburg. Rueil, la chateau de Richelieu, la Malmaison. Paris, 1845; J. Bergin. Cardinal Richelieu: Power and the Pursuit of Wealth. New Haven; London, 1985. Инвентаризационная опись Рюэля, составленная после смерти Ришелье, включала множество садовых инструментов, в том числе и из серебра, на которых был выгравирован герб Ришелье (Inventaire. Ed. Honor Levi. Items 1750, 1751; Archives de l’Art francais, nouvelle period. Vol. 27. Nogentle-Roi, 1985. P. 75). Предназначались ли они для его личного пользования? В газетах того времени отмечается огромный масштаб строительных операций в Рюэле, равно как и в Париже и в Ришелье. В особенности впечатляют непомерные расходы на сооружение целого ряда фонтанов и каскадов.

116

Самые неправдоподобные утверждения содержатся, например, в таких анонимных памфлетах, как Les Amours d’Anne Autriche… avec Monsieur le C[ardinal] D[e] R[ichelieu], le veritable Père de Louis XIV (1693 г., место публикации — явно вымышленное — Кёльн), а также в тех, которые обвиняют его в инцесте с племянницей мадам де Комбале (Histoire secrète du cardinal de Richelieu, ou ses amours avec Marie de Médicis et Mme de Combalet, depuis duchesse d’Aiguillon. Ed. Chardon de la Rochette. Paris, 1808).

117

Мишель де Марийак, родившийся в 1563 г., стал хранителем печатей в 1626 г., а Луи, родившийся в 1573 г., был произведен в маршалы в 1629 г.

118

Ла Вьевиль был «главным министром», нося звание, которое после него официально не использовалось до в 1629 г., когда король стал применять его снова по отношению к Ришелье. В августе 1624 г. Ришелье стал «первым министром» только в том смысле, что вместе с другим кардиналом, пожилым де Ларошфуко, был выше остальных рангом благодаря своему кардинальскому сану. Главой совета продолжал оставаться де Ларошфуко.

119

На эту тему см.: Louis Battifol. Richelieu et le roi Louis XIII. Paris, 1934. P. 10–20. В официальных документах Ришелье продолжали именовать «главным министром», даже когда его владения были повышены до звания герцогства-пэрства в 1631 г., хотя словосочетание «первый министр» к тому времени уже стало общеупотребительным.

120

Швейцарские кантоны составляли фактически независимую конфедерацию с конца XV в., хотя только в 1648 г. Официально освободились от вассальной зависимости от империи и образовали свою конфедерацию (Eidgenossenschaft).

121

Ныне они находятся в Лувре.

122

Строго говоря, Мария де Роган-Монбазон, вдова Люиня, еще не была мадам де Шеврез. Она вышла замуж за своего любовника, Клода Лотарингского, третьего сына Генриха Гиза, принца де Жуанвиля, позже ставшего герцогом де Шеврезом, в 1622 г. Среди ее любовников в 1625 г. был Бекингем, от которого она имела ребенка. Мадемуазель де Верней, незаконная дочь Генриха IV, вышла замуж за сына д’Эпернона, Бернара де Ла Валетта, 12 декабря 1622 г.

123

По меньшей мере один из биографов Ришелье заходит настолько далеко, что сочувствует положению Анны, которой приходилось терпеть королевскую «отдаленность… робость… поразительную физическую холодность, сходную с отвращением» (Auguste Bailly. Richelieu. Paris, 1936. P. 167).

124

Приблизительно совпадавшего по границам с Рейнланд-Пфальцем.

125

Как и Ришелье, Оливарес постепенно прибирал к рукам неограниченную власть еще до того, как был назначен на пост, дававший ему такие полномочия. С 1623 г., когда Оливаресу исполнилось 33, а Филиппу — 18, Оливарес уже эффективно действовал как главный министр Филиппа IV. Об отношениях между Ришелье и Оливаресом и об удивительном сходстве их биографий см.: Auguste Leman. Richelieu et Olivarès. Lille, 1938; J.H. Elliot. Richelieu and Olivares. Cambridge, 1984.

126

О переговорах по поводу Монсонского договора см.: A.D. Lublinskaya. French Absolutism: the Crucial Phase 1620–1629. Tr. Brian Pearce. Cambridge, 1968. P. 277–281. При написании этой книги использованы ранее не публиковавшиеся письма, радикально отличающиеся от известных свидетельств об этих переговорах.

127

Среди памфлетов конца 1625 г. с нападками на Ришелье были Mysteria politico и Admonitio ad regem Ludovicum. В число тех, кто был на стороне Ришелье, входили Фанкан, отец Жозеф и иезуит отец Сирмон. Анонимный Le Catholique d’Etat приводил доводы в пользу легитимности политических союзов, которые не считаются с религиозными границами, — мнение, уже ясно высказанное в Instructions de М. de Schomberg, предназначенных для немецкого посольства Шомбера и датированных 29 декабря 1616 г. Они были составлены Ришелье и подписаны Людовиком XIII (Avenel. Lettres. Vol. 2. Paris, 1853. P. 208–235) и недвусмысленно утверждали, что религиозные различия не должны мешать политическим союзам.

128

В эдикте 1626 г., изданном в Сен-Жермене, Ришелье именуется grand maître, chef et surintendant Général de la navigation et du commerce de France. Пост адмирала Франции был упразднен в январе 1627 г. вместе с должностью коннетабля; последний занимавший ее, обращенный в католичество гугенот Ледигьер, умер в сентябре предыдущего года. Сам Ришелье уверял, что если отдать под центральный контроль финансовые функции, с которыми сопряжена эта должность, это сэкономит деньги казны (Mémoires. Vol. 6. P. 297; Richard Bonney. The King’s Debts. Oxford, 1981. P. 132–133). Монморанси, который унаследовал или купил права на управление северным и западным побережьями, получил в качестве компенсации 1,2 млн ливров, выплачиваемые королевским казначейством в виде ежегодной ренты размером 96 000 ливров. Гиз сохранял свою должность до 1629 г. и оказывал поддержку мятежу 1630 г. в Эксе. В следующем году он покинул Францию. В 1635 г. Ришелье приобретет должность général des galères (командующий галерным флотом), которую через несколько лет пожалует своему племяннику Пон-Курле. О сложных способах обогащения Ришелье посредством торговых и морских должностей, которые сами по себе были неоплачиваемыми, см.: J. Bergin. Richelieu. Power and the Pursuit of Wealth. New Haven; London, 1985. P. 94–118. Упразднение должностей коннетабля и адмирала Франции естественным образом укрепило влияние самого Ришелье. В течение первых лет пребывания во власти Ришелье столь же неутомимо коллекционировал и губернаторства (Bergin. Op. cit. P. 80–94). Наиболее прибыльные церковные бенефиции у Ришелье появляются только после 1628 г. О концентрации власти в руках Ришелье см.: A.D. Lublinskaya. French Absolutism: the Crucial Phase 1620–1629. Cambridge, 1968. P. 287–289. Ришелье также создал восемь должностей inspecteurs-généraux des affaires de la marine, на которые назначил людей, заслуживших его доверие. Некоторые были владельцами должностей в провинциальных судах, и их назначение диктовалось стремлением ослабить парламенты.

129

См.: J. Petit. L’Assemblée des notables de 1626–1627. Paris, 1936.

130

О д’Эффиа, твердом стороннике Ришелье, который был назначен маршалом Франции 6 января 1631 г. и продолжал быть суперинтендантом до своей смерти в 1632 г., а также о работе Собрания нотаблей см. в особенности заключительную главу книги: A. D. Lublinskaya. French Absolutism: the Crucial Phase 1620–1629. Cambridge, 1968.

131

В книге Луи Баттифоля (Louis Battifol, Richelieu et le roi Louis XIII. Paris, 1934) состояние Марии де Бурбон оценивается приблизительно в миллион ливров золотом и миллион ливров ренты, не считая множества поместий, имевших статус маркизата, графства или виконтства.

132

Таллеман (Historiettes. Ed. Adam. Vol. 1. Paris, 1967. P. 535) говорит, что соперник Шале в 1626 г. возвращался из деревни и был принудительно доставлен на дуэль прямо в деревенских башмаках. Mercure français за 1626 г. также сообщала об этой дуэли, а аббат де Мароль называл ее убийством.

133

Салон мадам де Рамбуйе, известный как «Голубая гостиная», будет интересен для нас в дальнейшем в связи с покровительством, которое Ришелье оказывал литераторам.

134

См.: Victor-L. Tapié. France in Age of Louis XIII and Richelieu. London, 1974. P. 158; A. Lloyd Moote. Louis XIII, the Just. Los Angeles, 1989. P. 191. Шале был, несомненно, виновен в пособничестве побегу Гастона, которое может быть истолковано как lèse-majesté (оскорбление королевского величества).

135

Королевская грамота от 26 мая 1626 г. Об охране Ришелье см.: Louis Battifol. Autour de Richelieu. Paris, 1937. P. 51–94.

136

Avenel. Lettres. Vol. 2. P. 260

137

Клятву партнеры дают друг другу во время консуммации брака, но венчание тем не менее недействительно, если на церемонии с обменом клятвами официально не присутствует представитель церкви, имеющий соответствующие полномочия, как правило, в рамках определенной территории. Ришелье, не будучи более епископом, таких полномочий не имел вовсе, и именно по этой причине он не проводил церемонию сам. Фонтене-Марей поясняет, что кардинал проводил обряд обручения, но при венчании «это был кюре, который пошел на это, для того чтобы все формальности были соблюдены и не был дан ни один повод к сомнению» (Nouvelle collection des Mémoires pour servir it I’histoire de France. Ed. Michaud et Poujoulat. Vol. 5. Paris, 1837. P. 181, col. 2).

138

По словам мадам де Мотвиль, королева, защищая себя, сказала, что от этой перемены она бы ничего не выиграла. Король вызвал ее на заседание совета 10 сентября, для того чтобы она ответила на обвинения в причастности к заговору.

139

Определенным суверенитетом в мирских делах обладали и итальянские города-государства, и немецкие города и провинции. Термин «суверенитет» допускает внутри себя значительные градации как по происхождению власти, так и по степени ее законности. В конечном итоге его можно измерить только реальными полномочиями исполнительной власти.

140

Ныне это площадь Вогезов, и в ее центре по-прежнему стоит конная статуя Людовика XIII.

141

Авенель публикует известное письмо Ришелье своему духовнику от 29 марта 1636 г. (Lettres. Ed. Avenel. Vol. V. P. 435–436), отмечая места, где тот собственной рукой правил написанный под его диктовку вариант; в нем Ришелье спрашивает, при каких обстоятельствах дуэли все-таки можно оправдать. Его тон свидетельствует о том, что он не безоговорочно отвергал практику решения споров посредством дуэлей, в то же время понимая, что и в 1636 г. их количество по-прежнему требует сокращения.

142

Эти пятеро были мать Бутвиля, принцесса Конде и герцогини де Монморанси, д’Ангулем и де Вандом. Нет причин подвергать сомнению душевные страдания Ришелье и его желание посоветовать королю проявить снисхождение, о которых пишется в «Политическом завещании» (Testament politique. Ed. Louis André. Paris, 1947. P. 102–103), но все это не перевесило оснований для отказа в помиловании. Эти казни, как пояснял он королю, вполне пригодное, но не безупречное средство положить конец дуэлям; снисхождение же, несомненно, приведет к окончательной потере уважения к королевским эдиктам. Людовик XIII заболел от эмоционального напряжения, борясь с собственным желанием проявить милосердие. 24 июня Ришелье написал письма соболезнования герцогу Ангулемскому, мужу Шарлотты де Монморанси, и самому Анри де Монморанси: «Я не могу выразить, насколько опечален король, вынужденный прибегнуть к этой чрезвычайной, на его взгляд, мере, но вследствие столь частого повторения сознательно совершаемых поступков, бросающих прямой вызов его авторитету, для истребления этого зла, так глубоко укоренившегося в его королевстве, он считает себя обязанным перед своей совестью, перед Богом и перед людьми позволить правосудию беспрепятственно осуществиться в этом деле…» (Lettres. Ed. Avenel. Vol. II. Letter CCCCIXXIX. P. 480). Об этом эпизоде см. в: Louis Battifol. Richelieu et le roi Louis XIII. Paris, 1934. P. 159–168.

143

Ришелье презирал Бекингема, быстро распознав нарциссизм за его красивой внешностью и хорошо видя его метания между здравым смыслом и близкой к сумасшествию манией величия. Он также понимал, что столь влиятельный, но ненадежный авантюрист опасен.

144

См.: J.H. Elliot. Richelieu and Olivares. Cambridge, 1984. P. 88–90; David Parker. La Rochelle and the French Monarchy. London, 1980.

145

Вопрос о командовании армиями и флотами важен здесь, в первую очередь, потому, что еще раз иллюстрирует борьбу за признание социальных амбиций путем присвоения военных званий и дает представление о том, как возмущен был брат короля, трижды лишенный важного генеральского поста, когда Людовик брал командование на себя. Получение им синекуры в этом случае — лишь незначительное событие в бурной истории его отношений с королем.

146

О рыцарских жестах во время кампании на острове Ре см.: G.R.R. Treasure. Cardinal Richelieu and the Development of Absolutism. London, 1972. P. 102; Victor-L. Tapié France in the Age of Louis XIII and Richelieu. Tr. D. McN. Mackie. London, 1974. P. 181–185. Ришелье под диктовку Людовика XIII написал Туара послание, в котором король призывал его и вверенные ему войска «выдержать… все испытания, лишения и неудобства, которые доблестные мужи, преданные службе [королю], могут и должны снести».

147

Рассуждения о том, что случилось бы, потерпи он провал на этом этапе, не совсем бесплодны, поскольку они позволяют дать более точную оценку положению Ришелье в 1628 г. Неудача со взятием Ла-Рошели означала бы для него позор и либо изгнание в его по-прежнему небольшую сеньорию в Ришелье, либо — чтобы избежать унижения — какое-нибудь полученное от курии назначение в Риме. Трудно представить, чтобы папа — кто бы им ни был — смог теперь использовать его выдающиеся дипломатические способности в посольской деятельности при европейских дворах, поскольку большинство монархов не доверяли ему или ненавидели его. Кроме того, Ришелье больше не был епископом в территориальном (в отличие от духовного) смысле.

148

«Необъяснимым образом» — это фигуральное выражение. Существует множество разнообразных объяснений — от давления со стороны Ришелье на Анну Австрийскую, с тем чтобы она использовала страсть, которую питал к ней Бекингем (придворные слухи, приводимые Вольтером; маловероятно), до версий голландцев о том, что Бекингем был просто подкуплен (маловероятно), или Боссюэ о том, что Генриетта Мария воспользовалась своим влиянием на Карла 1 (почти невероятно). Карл I был, похоже, искренно расстроен, узнав о маневрах своего флота. Бейли. (Bailly. Richelieu. Paris, 1934. P. 196–197) подозревает какие-то козни со стороны Ришелье (не исключено), но мы не знаем, какие именно, каким образом и какой ценой.

149

См.: A.D. Lublinskaya. French Absolutism: the Crucial Phase 1620–1629. Cambridge, 1968. P. 218–219. Дамба была впоследствии разрушена штормом.

150

Были даже — что, пожалуй, неудивительно — письма, заканчивавшиеся словами: «Вашему Величеству будет угодно сжечь это письмо» (Lettres. Ed. Avenel. Vol. 2. Lettre DXV of 24 December 1627. P. 769).. Ришелье использует здесь будущее время не в смысле предсказания или приказа, а для сочетания предложения с просьбой.

151

Были две женщины, носившие имя Мария Гонзага: одна — дочь герцога Неверского, на которой хотел жениться Гастон, впоследствии она была предметом страсти Сен-Мара, другая — племянница Винченцо Мантуанского, которая вышла замуж за сына герцога Неверского, герцога де Ретеля, который позже стал правителем Мантуи.

152

Выдвигавшиеся против Ришелье обвинения в неверии, которое выражалось в пренебрежении к политическим устремлениям Католической партии, причинили впоследствии ему больше вреда, чем он, по всей видимости, осознавал. Когда внезапно умер Берюль, в народе широко распространилось мнение о том, что Ришелье отравил его. Ришелье попросил ораторианца отца Бертена опровергнуть эти слухи в Риме и одновременно получить для него ранее упоминавшееся нами освобождение от обязанности ежедневного проведения богослужений.

153

Avenel. Lettres. Vol. III. P. 151.

154

Avenel. Lettres. Vol. III. P. 180.

155

Гастон был вдовцом с 4 июня 1627 г. Несмотря на громкие заявления о своей скорби, его окружение начало обсуждать возможных кандидаток на место его новой жены уже на четвертый день после смерти первой. Упоминались три имени: дочери императора, Марии Гонзага — дочери герцога Неверского, правителя Мантуи, и происходящей из рода Медичи сестры великого герцога Флоренции, которой отдавали предпочтение Мария Медичи и папа.

Более подробно о сложных отношениях между семейством Гонзага и Неверами см. историю Таллемана «Польские короли и их сестры» (Tallemant. Historiettes. Ed. Antoine Adam. Vol. I. Paris, 1967. P. 584–592, а также примечания редактора — P. 1191–1200). Мария Гонзага, которую полюбил Гастон, родилась предположительно в 1612 г.; позже за ней ухаживал Сен-Мар, но в конце концов она вышла в 1646 г. замуж за Владислава IV Польского, а впоследствии за его брата, Яна II Казимира. Она умерла в Варшаве в 1667 г. и была известна как Луиза Мария, поскольку в Польше имя Мария, используемое без других, обозначало Пресвятую Деву. Гастон, похоже, попытался лишить ее дома во Франции, предоставленного ей Екатериной де Лонгвиль, урожденной Гонзага, которая была замужем за Анри I де Лонгвилем.

156

Есть два письменных свидетельства о триумфальном возвращении Ришелье 14 сентября 1629 г., прибывшего в сопровождении двора, который встретил его в Немуре. В одном сам Ришелье сообщает, что, поскольку король был еще на охоте, его приняли две королевы и что холодное отношение Марии Медичи озадачило и вызвало оцепенение у всех присутствовавших. С другой стороны, Матье де Морг обвиняет Ришелье в дерзости, проявленной во время беседы, и в «наглых» нападках на Берюля и других членов окружения королевы-матери. По возвращении Людовика XIII, пишет Ришелье, он попросил о разговоре с ним, был встречен весьма приязненно, но сказал, что у него нет иного выбора, кроме как сложить с себя министерские обязанности. Он также написал королеве-матери, отказываясь от обязанностей, которые выполнял при ее дворе, и в то же время уверяя в своей глубокой и неизменной преданности ей. Пришедший в полное замешательство король понял, что дело нужно срочно уладить. Двор целиком принял сторону Ришелье.

157

См.: Louis Battifol. Richelieu et le roi Louis XIII. Paris, 1934. P. 216–222. Венецианский посол Цорци писал 6 ноября, после смерти Берюля, что тот был ответствен за усиливающееся враждебное отношение Марии Медичи к Ришелье.

158

Ришелье доверял Берюлю, который помогал ему проводить реформы в своей епархии, но к 1629 г. к благодарности Берюля стали примешиваться ноты подобострастия, и только после его внезапной смерти в 53-летнем возрасте 2 октября 1629 г. Ришелье обнаружил всю меру его внутренней враждебности, вызванной, по крайней мере отчасти, убежденностью Берюля в том, что все оценки внушены ему непосредственно Богом.

159

Ла Валетт, третий сын д’Эпернона, чье внешнее уродство было расхожей шуткой в «Голубой гостиной» мадам де Рамбуйе, родился в 1593 г., а умер в 1639. Как младший сын в семье, он был вынужден принять духовный сан, в 1621 г. стал архиепископом Тулузским и кардиналом и оказывал Ришелье надежную поддержку во время кризиса, который тот переживал в 1630 г.

160

В памятной записке от 13 апреля 1630 г. Ришелье признает, что предстоит выбор между успехом в Италии, который позволит защитить авторитет Франции, и внутренними реформами: «Если король решится на войну, придется оставить всякую мысль об отдыхе, экономии и урегулировании дел внутри королевства» (см.: Victor-L. Tapié. France in the Age of Louis XIII and Richelieu. London, 1974. P. 205–209).

161

Жорж Монгредьен приводит далеко не исчерпывающий список двенадцати таких восстаний, имевших место с 1624 по 1630 г. (Georges Mongrédien. La Journée des Dupes. Paris, 1961. P. 38). См. также: Roland Mousnier. Fureurs paysannes. Paris, 1967.

162

У нас есть по меньшей мере семь свидетельств из первых рук о том, что произошло, — самого Ришелье, Гастона Орлеанского, Бассомпьера, Фонтене-Марея, Монгла, Бриенна и мадам де Мотвиль. Есть также рассказ Сен-Симона, почти наверняка основанный на письменном свидетельстве непосредственного очевидца, переданном мемуаристу его отцом, фаворитом короля и камер-юнкером, которому Жорж Монгредьен очень доверяет (Georges Mongrédien. La Journée des Dupes. Paris, 1961).

163

Эти три свидетельства оставлены Бассомпьером, Фонтене-Мареем и Марией Медичи. Ришелье подтверждает в своем письме, которое, похоже, ускользнуло от внимания историков, что именно благодаря незапертой двери он и смог войти: «Благодаря Божьей помощи, одна дверь оказалась незапертой, и это позволило мне защитить себя, когда казалось, что все ведет к моей гибели» (письмо Ришелье, написанное Шавиньи и де Нуайе приблизительно 25 мая 1642 г. (Lettres. Ed. Avenel. Vol. VI. Letter CCCCLXX).

164

«Avis donné au roi…» (Lettres. Ed. Avenel. Vol. IV. P. 269–273). О судебных нарушениях см.: Georges Mongrédien. La Journée des Dupes. Paris, 1961. P. 104–128. Бриенн замечает, что Ришелье был против помилования.

165

В своем La Journée des Dupes (Paris, 1961. P.104–128) Жорж Монгредьен приводит подробный рассказ о суде над Марийаком и о политической необходимости, приведшей к вынесению обвинительного приговора и казни.

166

В «Кратком описании», предваряющем «Политическое завещание», мы читаем следующие слова Ришелье, обращенные к королю: «Ваш способ действий был столь разумен, что Вы не согласились с Королевой ни в чем, что было вредно для Вашего государства, и в то же время не отвергли ничего из того, что могло бы вас примирить, не ранив Вашей совести и не повредив в одинаковой степени ей и Вам» (Ed. Louis André. Paris, 1947. P. 114).

167

Леконье получил должность président à mortier, то есть председателя суда, в Парижском парламенте, а Пюилорен — 150 000 ливров в подарок и обещание (которое не было выполнено) возвести его в герцогское достоинство. Леконье в то время был привлечен к разбирательству по поводу отцовства женщиной, утверждавшей, что она — его жена. Оба после этого стали подстрекать Гастона покинуть двор.

168

См.: Victor-L. Tapié. France in the Age of Louis XIII and Richelieu. London, 1974. P. 239–240.

169

В XIV и XV вв. король ежегодно и в каждой провинции созывал собрания депутатов от трех сословий — духовенства, дворянства и третьего сословия. Эти провинциальные штаты устанавливали налоги, формировали войска и направляли депутатов на Генеральные штаты, но их постепенно заменяли территориальные élections, в которых налоги устанавливали непосредственно королевские уполномоченные. Несмотря на то что их называли élus — «выборные», — к XVII в. Их назначала центральная власть. К 1620 г. Франция была разделена на пять областей, имевших статус pays d’états («провинции со штатами» — Бургундия, Лангедок, Бретань, Прованс и Дофине, плюс несколько небольших графств), которые сами распределяли внутри своих границ налоговое бремя, определявшееся не по доходам, а по количеству земли, не находящейся в феодальном владении, а также отвечали за производство общественных работ, и территории, отнесенные к категории pays d’éiection («провинции с избирательным правом»), в которых размер налогов определялся из центра и основывался на количестве земли. Ришелье пытался централизовать управление, отчасти путем лишения значительных привилегий pays d’états, как правило в пользу интендантов, назначаемых самим Ришелье и подотчетных только ему. Об интендантах см.: Richard Bonney. Political Change in France under Richelieu and Mazarin 1624–1661. Oxford, 1978. О провинциальных штатах, в особенности в Лангедоке, см.: Roland Е. Mousnier. The Institutions of France under the Absolute Monarchy 1598–1789. Tr. Brian Pearce. Chicago, 1979. P. 604–642; Julian Dent. Crisis in Finance: Crown, Financiers and Society in Seventeenth-Century France. Newton Abbot, 1973.

170

См.: Simon du Cros. Histoire de la vie de Henry, dernier due de Montmorency. Paris, 1643.

171

Из «Мемуаров» Ришелье нам известно его мнение о том, что Монморанси, «первый из грандов королевства», вносил серьезный раскол в это королевство и подрывал авторитет монарха. Он указывает на последствия всех трех возможных исходов — помилования Монморанси, оставления его в заложниках, для того чтобы обеспечить хорошее поведение Гастона, и его казни, — не оставляя королю и тени сомнения в том, какой из исходов для него наиболее безопасен. Похоже, обсуждалась даже возможность казни в упрощенном порядке, без привлечения Тулузского парламента.

172

Винье (Vignier. Le chasteau de Richelieu ou l’histoire des dieux et des héros de l’Antiquité avec des réflexions morales. Saumur, 1676), который был управляющим в Ришелье с 1662 по 1684 г., утверждает, что на картине, которую Монморанси оставил Ришелье, был изображен св. Франциск.

173

Большая часть информации о здоровье Ришелье собрана по редким упоминаниям в письмах. См. также главу, посвященную этому предмету; в: Maximin Deloche. La Maison du cardinal de Richelieu. Paris, 1912. P. 197–227. В домашнем штате Ришелье присутствовала «неизменная здравоохранительная троица» (Deloche) — лекарь, аптекарь и хирург. Хирурги тогда еще не считались медицинским персоналом. Они были рангом ниже дворян, но выше самых привилегированных домашних слуг.

174

Анри де Сурди стал преемником своего брата, кардинала, архиепископа Бордоского, в 1629 г., уже после того как унаследовал от своего дяди, также Анри, епископство в Меллезе.

175

Следует помнить, что Версаль в то время все еще был маленьким охотничьим замком.

176

Но см.: J. Schloder. Un artiste oublié, Nicolas Prévost, peintre de Richelieu // Bulletin de la Société de 1’histoire de l’art francais. 1980. P. 64–65.

177

О реконструкции замка и строительстве города в Ришелье см.: Claude Mignot. Le Château et la ville de Richelieu en Poitou // Richelieu et le monde de l’esprit. Paris, 1985. P. 67–74; Louis Battifol. Autour de Richelieu. Paris, 1937.

178

Avenel. Lettres. Vol. IV. P. 643.

179

О сложных юридических процедурах, с помощью которых Ришелье пытался прославить имя своей семьи, см.: J. Bergin. Cardinal Richelieu. Power and the pursuit of wealth. New Haven; London, 1985. P. 256–263.

180

Самый выдающийся из суперинтендантов финансов, Никола Фуке (1615–1680), который по духу еще принадлежал к поколению Ришелье, пытался сделать заявление такого же рода, воздвигнув великолепный замок в Во-ле-Виконт, но был смещен с должности Кольбером 17 августа 1661 г., во время трехнедельных празднеств по случаю его открытия. Осужденный за растрату, он умер в тюрьме. Четыре тысячи других финансистов лишились должностей вместе с ним. Об эволюции системы ценностей общества эпохи Ришелье см.: А.Н.Т. Levi. French Moralists: the Theory of the Passions: 1585–1649. Oxford, 1964; F.E. Sutcliffe. Guez de Balzac. Littérature et politique. Paris, 1959.

181

О Рюэле см.: Jean-Pierre Babelon. Le château de Rueil et les autres demeures du cardinal // Richelieu et le mond de l’esprit. Paris, 1985. P. 75–82.

182

Пале-Роялю посвящена обширная литература. См.: Françoise Bercé. Le Palais-Cardinal // Richelieu et le mond de l’esprit. Paris, 1985. P. 61–66.

183

Информация об обстоятельствах земельных сделок Ришелье, связанных с ними расходах и доходах, а также о местоположении того множества владений, которые проходили через его руки, содержится в: J. Bergin. Cardinal Richelieu. Power and the pursuit of wealth. New Haven; London, 1985.

184

Об этом см.: Claude Mignot. Richelieu et l’architecture // Richelieu et le monde de l’esprit. Paris, 1985. P. 54–60.

185

О Ришелье и Сорбонне см.: Louis Battifol. Autour de Richelieu. Paris, 1937. P. 95–141. Есть также короткий иллюстрированный обзор — Marc Venard. La Sorbonne et Richelieu, — изданный Канцелярией Парижского университета в 1973 г., в котором опубликованы план часовни, разработанный Лемерсье, и фотография гробницы Ришелье. Герцогиня д’Эгийон отвергла проект гробницы, созданный Бернини, в основном из-за местоположения, которое он для нее предусмотрел, и сама определила в контракте от 12 апреля 1675 г., как именно королевский скульптор и ректор академии живописи и ваяния Франсуа Жирардон должен выполнить эту работу. Черты племянниц Ришелье были приданы фигурам, олицетворявшим Благочестие и Вероучение. Двадцать семь членов семьи Ришелье похоронены в склепе рядом с ним, как и некоторые из докторов Сорбонны. Венар сообщает о посмертной судьбе этого тела, от которого впоследствии была отделена голова.

186

Авенель цитирует обещание Ришелье назначить священника с ежегодным жалованьем в 36 ливров, для того чтобы тот каждое воскресенье служил в Ришелье благодарственные мессы за избавление Армана Жана от мучившей его головной боли (Avenel. Lettres. Vol. I. P. XCIX). Делош (Deloche. La Maison du Cardinal de Richelieu. Paris, 1912. P. 17) приводит это обещание как пример характерного проявления одержимости Ришелье цифрами даже в мельчайших делах и даже, мог бы добавить Делош, в своих отношениях с Богом, словно Ришелье ожидал, что Бог будет торговаться с ним по поводу временного ограничения или платы, предложенной священнику.

187

Это суждение было высказано Огюстом Бейли (Auguste Bailly. Mazarin. Paris, 1935).

188

Удивительно, но, похоже, во Франции не было сколь-либо примечательных композиторов, творивших в период между 1620-ми и 1640-ми гг. New Oxford History of Music (Vol. 4: The Age of Humanism, 1540–1630. Oxford, 1968. P. 591) посвящает лишь полстраницы французским музыкантам, и большая их часть ассоциируется с Академией поэзии и музыки, созданной Баифом в правление Генриха III.

189

Д’Юрфе был автором трех томов «Нравственных посланий» (Epistres morales), опубликованных в 1598,1603 и 1608 гг., и пяти томов романа «Астрея» (L’Astrée), вышедших в 1607, 1619, 1627 и 1628 гг., из которых четвертый был завершен, а пятый полностью написан его секретарем. Дю Вэр опубликовал «Святую философию» (La sainte philosophie) до выхода в свет в 1585 г. «Нравственной философии стоиков» (La philosophie morale des stoiques), а в 1594 г. вышла его книга «О постоянстве и утешении в народных бедствиях» (De la Constance et consolation ès calamitéz publiques).

190

См. шестую главу «Рассуждения о методе» (Discours de la méthode. Ed. Etienne Gilson. Paris, 1947. P. 61–62).

191

Декарт рассматривал этику как конечный продукт и цель философии. Он отказался от своего раннего намерения написать этический трактат, но в каком-то смысле заменой этому стала посмертно изданная книга «Страсти души» (Les Passions de l’âme). Суть этических представлений Декарта отчетливее всего просматривается в длинной череде его писем к Елизавете Богемской. И дю Вэр, и Декарт подчеркивали, что добродетель пропорциональна силе целеустремленности в стяжании добра.

192

Краткую биографию Декарта и анализ развития его философской мысли см. в: Anthony Levi. Guide to French Literature: Beginnings to 1789. Detroit; London, 1994. P. 200–207.

193

Ришелье считал, что благородство происхождения уже гарантирует способность к управлению, и в «Политическом завещании» (Testament politique. Ed. André. Paris, 1947. P. 153) даже утверждает, что добродетельный аристократ часто обладает «особым стремлением к чести и славе, производящим тот же эффект, что и религиозный пыл, вызванный чистой Божественной любовью».

194

По поводу Берюля историки до сих пор расходятся во мнениях. Наиболее проницательным анализом его религиозных взглядов все еще остается очерк Бремона в третьем томе двенадцатитомной Histoire littéraire du sentiment religieux en France, vols. 3 (1921), 7 (1928). Но см. также: Paul Cochois. Bérulle et l’école française. Paris, 1963; Yves Krumenacker. La Spiritualité de l’école française. Paris, 1998. О деятельности Берюля см., кроме прочего: Jean Dagens. Bérulle et les origines de la restauration catholique (1575–1611). Paris, 1952. Берюль черпал свое религиозное вдохновение преимущественно из идей неоплатоников, немецких мистиков и Псевдо-Дионисия Ареопагита, которого многие по-прежнему считают первым человеком, обращенным апостолом Павлом в христианство в Афинах, первым мучеником, святым покровителем Франции и автором трактата «О Небесной иерархии».

195

К числу лучше всего документированных случаев массовой истерии, интерпретируемой как одержимость дьяволом, относится случай в монашеской общине урсулинок в Лодуне, совсем неподалеку от Ришелье, который привел к сожжению Урбена Грандье. Запятнавший свою репутацию отец Транкиль был заменен в качестве экзорсиста Жаном Жозефом Сюреном, чьи письма были изданы Мишелем де Серто (Paris, 1996). См. также: М. de Certeau. La Possession de Loudun. Paris, 2 ed., 1980.

196

Требовалось одобрение всего двух человек. Берюль собрал двадцать три отзыва.

197

Хотя Сен-Сиран и Янсений были знакомы, жили вместе, а потом продолжали переписываться, их взгляды были различны. Сен-Сиран создавал свою систему духовности, настоятельно требовавшую воздерживаться от причастия, которому не предшествовало бы долгое покаяние, на фундаменте духовного учения Берюля и других ранних ораторианцев. Его духовность пронизана постоянным чувством греха, она не признает возможности спасения для язычников и некрещеных младенцев и отличается строгостью духовной епитимьи, которую вынуждены налагать на себя даже избранные. Богословие Янсения более академично, оно направлено на осуждение как ереси той точки зрения, что человек в силах принять или отвергнуть благодать. Теологическая доктрина Янсения, содержащаяся в опубликованном посмертно «Августине» (1640), действительно оказала влияние на духовность Сен-Сирана, но два этих феномена развивались почти независимо друг от друга. Сен-Сиран тем не менее направил Янсению в 1623 г. комментарий к панегирику св. Августину, который Янсений использовал как prooemium ко второму тому своего «Августина» — пространного трехтомного издания, которое казалось Сен-Сирану образцом сухого богословия. Несовместимость между политическим идеалом Берюля — наднациональным, но политизированным европейским католицизмом — и идеалом Ришелье стала очевидной после того, как Берюль внес свою лепту в заключение Монсонского договора 1626 г. Ришелье не считал, что Берюль заслуживает полученного в 1627 г. кардинальства, для которого требовалось, чтобы папа освободил его от обета не принимать бенефициев, и Берюль фактически впал в опалу 15 сентября 1629 г., за две недели до своей смерти. Если бы он не умер, его, несомненно, отправили бы в ссылку в Рим.

198

Об истории отношений Сен-Сирана с Ришелье, Янсением, Заме, Анжеликой Арно и монастырями см. очерки о Сен-Сиране, янсенизме, Пор-Рояле и Паскале, испытавшем сильное влияние Сен-Сирана, в книге: Anthony Levi. Guide to French Literature. Beginnings to 1789. Detroit; London, 1994.

199

В 1635 г. Пасха пришлась на 8 апреля.

200

«Écoles de Port Royal» («школы Пор-Рояля») никогда не были самостоятельными учреждениями. «Écoles» в данном контексте означает учебные занятия.

201

Учитывая уровень остроумия французских трупп, не похоже, чтобы представления итальянцев, основанные главным образом на сюжетах без слов, на импровизации, клоунаде и акробатике, были запрещены просто из-за излишнего сквернословия. Конечно, спектакли итальянцев могли быть непристойными, но они специализировались на пародии, в том числе и на французскую литературную драму. Их сатирическое остроумие могло быть губительным для официоза, и к ним относились именно так, как они относились к себе сами, — как к стоящим выше «говорящих обезьян», то есть актеров французских трупп, которые даже не декламировали стихи, не говоря уже об импровизации, пении или превращении цирковой акробатики в изощренное сценическое искусство и изобретательном использовании в спектаклях хитрых механических приспособлений. Цены билетов в их кассах вдвое превышали цены, устанавливаемые французскими труппами, а по их возвращении снизились только из-за ежегодной субсидии в 15 000 ливров, назначенной с 1663 г. В основном именно благодаря механическим приспособлениям, музыке, танцам, пению и сценическим эффектам расцветут французские опера и балет, когда в 1672 г. Люлли получит привилегию единолично распоряжаться всеми драматическими развлечениями в Париже, включая музыку. См.: Georges Couton. Richelieu et le théâtre. Lyon, 1986; Richelieu et le théâtre // Richelieu et la culture. Paris, 1987. P. 79–101.

202

Это были «Комедианты короля» под началом актера Бельроза, труппа Моцдори, труппа, руководимая Этьеном де Руфеном, и «Комедианты принца Оранского» под управлением Шарля Ленуара. Бельроз стал директором «Комедиантов короля» вскоре после 1630 г. Его труппа заняла театр «Бургундский отель». Мондори, который получил главную роль в Корнелевом «Сиде», хотя стиль его декламации к тому времени уже устарел, возглавлял театр «Маре» в 1634 г., когда Ришелье перевел Ленуара, Жоделе и других актеров оттуда в «Бургундский отель». Театру «Маре» покровительствовал граф де Белен, любовник жены Ленуара, а Мере, еще один протеже Белена, писал для нее роли. Белен, как Монморанси и семейство Конде, был настроен по отношению к Ришелье в целом враждебно.

203

См.: Margaret McGowan. L’Art du ballet de cour en France (1581–1643). 1963.

204

Предположительно, это был тот самый Маре, которого Таллеман в своих «Занимательных историях» называет «bouffon du roi» («шутом короля»). О Демаре см.: Н. Gaston Hall. Richelieu’s Desmarets and the Century of Louis XIV. Oxford, 1990. Доктор Холл, возможно, смешивает двух разных людей по имени Демаре.

205

Дюран был предан смерти через одиннадцать дней после казни своей покровительницы Леоноры Галигаи.

206

После двух сыновей Анны Австрийской, затем Гастона Орлеанского, затем герцога де Конде. Герцог Энгиенский изо всех сил противился женитьбе на Клер Клемане, и, как оказалось, был прав: этот брак не принес им счастья. После представления «Мирам» был дан бал, а через несколько недель, после подписания контракта, — самый великолепный и пышный из всех когда-либо виданных Ballet de la Prospérité des armes de la France, задуманный Демаре в тридцати шести выходах, распределенных по пяти актам.

207

Эти подсчеты, сделанные Анри Арно 18 ноября 1640 г., вполне могли быть преувеличением, хотя низкая стоимость обстановки театра, приведенная в описи имущества, сделанной после смерти Ришелье, не может рассматриваться как доказательство. В опись не включена часть механизмов и приспособлений, предположительно оставленных в наследство королю, и все цифры приуменьшены в интересах герцогини д’Эгийон, наследницы Ришелье. Крыша большого театра, обошедшаяся в 300 000 ливров, а позже рухнувшая под весом надстроек, была сделана из дубовых бревен диаметром 2 фута и длиной 19,5 м, ширина находившегося под ней зала составляла около 18 м.

208

Убедительные доказательства авторства Ришелье, как прямые, так и косвенные, рассмотрены в: Georges Couton. Richelieu et le théâtre. Lyons, 1986. P. 40–55.

209

Этими пятью были драматурги Жан Ротру (1609–1650) и Пьер Корнель (1606–1684), либреттисты Клод де л’Этуаль (1597–1652), Франсуа ле Метель де Буаробер (1589–1662) и поэт Гийом Кольте (1598–1659), хотя их имена не раскрывались до отчета Пелиссона (1653) об основании Академии Ришелье. Никто не знает, почему Корнель покинул или был вынужден оставить эту группу, и по сей день известную как группа «Пяти авторов».

210

Неопределенная сексуальная ориентация мадам дю Вижан была предметом всеобщих сплетен, в курсе которых, как всегда, был Таллеман. См. историю Таллемана о мадам д’Эгийон и примечания Адана в: Tallemant. Historiettes. Ed. Antoine Adam. Vol. 1. Paris, 1967. Информацию по этому поводу Таллеман получил в «Голубой гостиной» мадам де Рамбуйе.

211

Первое издание текста пьесы (1628) было посвящено Монморанси, и нам известно в общей сложности о четырнадцати изданиях, которые она выдержала с 1628 по 1635 г., и еще о восьми, вышедших позже в течение XVII в.

212

Ришелье только что удалось убедить Гастона покинуть Брюссель (8 октября) и наладить отношения с французским двором. Владельцем Эгийонна, получившего статус герцогства-пэрства стал Пюилорен, женившийся на Маргарите де Поншато, кузине Ришелье по отцовской линии. В тот же день старшая сестра Маргариты, Мария, вышла замуж за сына д’Эпернона, герцога де Ла Валетта — брата кардинала-архиепископа Тулузы, бывшего военачальника, друга Ришелье, любовника жены Конде и неутомимого завсегдатая Отеля Рамбуйе. Также в этот день Антуан II де Граммон, тогда еще граф де Гиш, женился на Франсуазе Маргарите де Шивре, дочери Гектора дю Плесси и еще одной кузине Ришелье. Пюилорен, который считал себя реабилитированным, был арестован всего два месяца спустя, 14 февраля 1635 г., и заточен в Венсенскую башню, где умер 30 июня 1635 г. Таллеман сообщает, что он умер «â cause de l’humidité d’une chambre voustée et qui a si peu d’air que le salpestre s’y forme» («из-за сырости в сводчатой камере, где так мало воздуха, что повсюду образуется плесень») (Tallemant. Historiettes. Ed. Antoine Adam. Vol. 1. P. 245. Paris, 1967).

213

Остальными пьесами были «Большая пастораль» (Grand Pastorale) (январь 1637 г.) и «Слепец из Смирны» (Aveugle de Smirne), датированная 22 февраля того же года. Нам известно из переписки Шаплена с Буаробером, что авторы давали Ришелье на прочтение работы, которые он заказал, и получали тексты обратно с примечаниями, по большей части надиктованными, но время от времени сделанными собственной рукой кардинала. Вторые черновики подвергались той же процедуре, до тех пор пока текст не признавался приемлемым. Жорж Кутон (Georges Couton. Richelieu et le théâtre. Lyons, 1986. P. 21–25) обращает внимание на то, что авторов произведений для театра могло быть несколько, а основным из них был тот, который предлагал драматическое построение пьесы, автор «замысла» или «положений», а не тот, кто придумывал сюжет, и не поэт(ы). Мольер, от которого король требовал срочно закончить «Психею», привлек к себе на помощь Корнеля, который написал все стихи, кроме пролога, первого акта и еще двух сцен. Корнель пользовался помощью не менее чем пятнадцати стихотворцев, чтобы вовремя закончить пьесу. Расин также считал свою главную задачу решенной, когда делал прозаический набросок развития драматического действия.

214

Резкая критика д’Обиньяком трагикомедии Демаре «Роксана», которой Ришелье искренне восхищался, возможно, будучи в известном смысле ее соавтором, равно как и ссора в 1639 г. с Менажем, независимо мыслящим ученым, юристом, весьма уважаемым церковным деятелем и заметной фигурой в литературе, обеспечили ему исключение из Академии. Его «Театральная практика» (Pratique du théâtre) еще долгое время после смерти Ришелье, до 1657 г., не публиковалась, но в ней довольно верно отражены вкусы зрителей и драматические нормы 1640 г. В работе также содержится серьезная критика Пьера Корнеля.

215

В 1627 г. маркиза и Коспо, прогуливаясь как-то днем по лугу, встретили юных нимф во главе с дочерью маркизы, Жюли д’Анжени, одетой как Диана, с луком и стрелами. Маркиза уверяла Коспо, что тот, должно быть, страдает галлюцинациями.

216

Мы знаем о замыслах, которые вынашивал Ришелье по поводу Академии незадолго до своей смерти, от его врача, Ла Менардье, который в своем Discours de reception (1655), опубликованном в 1656 г., дает подробный отчет о «longues et glorieuses» (длинных и блестящих) аудиенциях, которые давал ему кардинал незадолго до своей смерти. Эти сведения были известны Таллеману де Рео, который использовал их для своей «занимательной истории» о Ришелье, написанной между 1657 и 1659 гг. (Tallemant de Reaux. Historiettes. Ed. Antoine Adam. Vol. 1. Paris, 1967. P. 274). Самая важная информация об основании Академии содержится в: Pellisson, d’Olivet. Relation contenant l’histoire de I’Academie française. Ed. C. Livet. Paris, 1858. Отчет Пелиссона был опубликован в 1653 г., когда многие из первых членов Академии были еще живы. См. также: Marc Fumaroli. Les Intentions du Cardinal de Richelieu, fondateur de I’Academie française // Richelieu et la culture. Paris, 1987. P. 69–78.

217

О сложении этой группы — ядра будущей Академии — см.: Antoine Adam. Histoire de la litérature française du XVII siècle. 5 vols. Paris, 1962. Vol. 1. P. 220–231. Пелиссон говорит, что эти группы начали собираться за «четыре или пять лет» до 1635 г.

218

Сегье сменил Шатонефа в качестве хранителя печати и стал канцлером в 1635 г. О Фаре см.: Maurice Magendie. La Politesse mondaine et les théories de l’honnêtete en France au XVII ciècle. 2 vols. Paris, 1925.

219

Жорж Кутон (Georges Couton. Richelieu et le théâtre // Richelieu et la culture. Paris, 1987. P. 79–101) говорит о Projet de rétablissement du théâtre française д’Обиньяка, написанном в 1640 г., как о «проекте кандидата на должность интенданта театров».

220

Строки были следующими:

Сир, как ни велика печаль Химены,

Но день придет — и кончатся мои несчастья.

221

О теоретических работах Скюдери см.: Evelyn Dutertre. Scudéry dramaturge. Paris, 1988; Scudéry théoricien du classicisme. Paris, 1991.

222

В том, что касается культурной деятельности помимо преподавания, Кольбер продвинется значительно дальше в направлении, планируемом Ришелье. Он наделит ремесленников профессиональным статусом и обеспечит им стабильность существования, организовав их в «академии», подотчетные централизованному контролю. Кольбер также создаст образ монарха как земного олицетворения псевдобожественной власти и за десять лет пребывания на вершине своей карьеры отстранит Людовика XIV от всех важных королевских занятий, кроме рутинных формальностей вроде подписания документов и председательствования в комитетах.

223

Таллеман рассказывает, что «Milliade» была исполнена страсти, но не более, что несколько человек отправили в Бастилию, но автора так и не нашли. Таллеман полагает, что она происходит из окружения семейства Гонди/Рец, враждебно настроенного к Ришелье, как и позже — к Мазарини. Обвинения, содержащиеся в «Milliade» жестки, но касаются в основном увлечения Ришелье литературой, в то время как ему следовало бы активнее сражаться с испанцами, которые взяли Корби осенью 1636 г.:

Когда должно думать о битвах,

Он наслаждается своими комическими забавами…

Он выказывает поддельное горе,

Когда Отечество испытывает настоящие беды…

И снова ведет беседы с Буаробером,

Когда одна провинция уже потеряна.

224

Шведы хотели восстановления власти Фридриха V в Пфальце, в то время как Ришелье хотел, чтобы избирательная коллегия империи пошла за Максимилианом Баварским, к тому же Швеции нужно было сохранить свою торговлю лесом и минералами с Испанией. Ришелье знал, что Густав нуждается во французских деньгах, и 23 января 1631 г. в Бервальде был подписан договор, который оставил нерешенным большинство спорных вопросов. Специалисты по политической истории придерживаются мнения, что Ришелье причинил Франции больше вреда, нарушив равновесие сил в немецкоговорящей Европе, чем извлек пользы из Мантуанской кампании.

225

Испанская экономика была в еще более плачевном состоянии, чем французская. Между 1600 и 1630 гг. тоннаж флота для торговли с Новым Светом сократился на 75 %, количество кораблей — на 60 %, а число текстильных мануфактур — на 75 %. Поддержка испанцами мятежа Гастона Орлеанского была той заменой прямой конфронтации с Францией, которую Оливарес с удовольствием мог себе позволить. См.: Н. Lon-chay. La Rivalité de la France et de l’Espagne aux Pays-Bas 1635–1700: Etude d’histoire diplomatique et militaire. Brussels, 1896.

226

См.: A. Leman. Urban VIII et la rivalité de la France et de la maison d’Autriche de 1631 à 1635. Lille, 1920.

227

См.: H. Lonchay. La Rivalité de la France et de l’Espagne aux Pays-Bas 1635–1700: Etude d’histoire diplomatique et militaire. Brussels, 1896; O’Connell D.P. Richelieu. P. 280 ff.

228

Размеры и эффективность сети информаторов Ришелье, возможно, преувеличивают. В этом случае, как и под Ла-Рошелью, и в других уже упоминавшихся важных ситуациях, Ришелье, чье пристальное внимание к секретной информации широко известно, получал ее в значительной мере по воле удачного стечения обстоятельств.

229

Об этом ордонансе и о смысле этого «похищения» см.: Roland Е. Mousnier. The Institutions of France under the Absolute Monarchy, 1598–1789. Tr. Brian Pearce. Chicago, 1979.

230

Как и в хорошо известных случаях из истории XVI в., например в том, где фигурировало разрешение, от которого зависела законность первого брака Генриха VIII, просто бессмысленно задавать вопрос, был или не был законным брак Гастона и Маргариты. Это зависело от того, чью сторону принять и следовательно, какие законные принципы с этой точки зрения перевесят.

231

Гроций (1583–1645) был послом Голландии в Лондоне до 1618 г., когда он был арестован вместе со своим патроном Яном Барневельдтом (1547–1619), который был впоследствии казнен. После двадцати месяцев заточения он бежал во Францию, где в 1625 г. написал великий труд по правовой философии — «О праве войны и мира» (De iure belli ас pacis), примечательный в основном тем, что это была первая цельная теория естественного права, не взывающая к божественному законодателю. Она стала основой международного права. В 1631 г. Гроций вернулся в Нидерланды, но был вынужден снова покинуть страну из-за того, что солидаризировался с арминианцами в их борьбе против строгих кальвинистов. В 1634 г. он поступил на шведскую дипломатическую службу. Практика выплаты пенсий выдающимся иностранным литераторам, готовым наряду с французскими писателями воспевать королевские добродетели, уже существовала и после смерти Ришелье продолжала развиваться и систематизироваться.

232

Трудно сказать, насколько дерзко мог вести себя король. Гомосексуальные отношения теоретически (а иногда и на практике) карались смертью, даже если обвиняемый был жертвой изнасилования. Они также считались смертным грехом, когда совершались по взаимному согласию.

233

О излишне частом использовании процедуры lit de justice Людовиком XIII — он делал это двадцать раз — см.: Sara Henley. The Lit de Justice of the Kings of France: Constitutional Ideology in Legend, Ritual, and Discourse. Princeton, 1983.

234

На Гревской площади в Париже четыре лошади разорвали на части чучело, изображающее дю Бека, губернатора Ла-Капели, приговоренного за государственную измену.

235

Ришелье утверждал, что: 1) этот конгресс был созван, чтобы обсудить мир, а не избирать короля римлян, для чего требуется особое уведомление, 2) что такие выборы должны проводиться во Франкфурте, 3) что курфюрст Баварии узурпировал право избирать императора, 4) что курфюрст Трира — испанский пленник; все это делает выборы незаконными с точки зрения Золотой Буллы, которая их регулирует.

236

См. D.P. O’Connell. Richelieu. London, 1968. P. 365. К приводимому здесь сроку следует относиться с осторожностью.

237

См. историю Таллемана о Монморанси (Tallemant de Reaux. Historiettes. Ed. Antoine Adam. Vol. 1. Paris, 1967. P. 1032–1033).

238

Другим станет казнь Марийака в 1633 г. Какие бы аргументы в пользу смягчения приговора Ришелье ни приводил королю (см. выше, стр. 113), ему нужны были казни Монморанси и Марийака, для того чтобы проводить свою политику.

239

Например:

Я чувствую себя преступницей, любя иностранца,

Который из-за моей любви подверг опасности это государство.

См. примечания Антуана Адана к истории о Ришелье (Tallemant de Reaux. Historiettes. Ed. Antoine Adam. Vol. 1. Paris, 1960. P. 906–907).

240

И снова достойна внимания та дотошность, с которой соблюдались все юридические процедуры, каким бы противоправным ни было разбирательство. Канцлер обладал гражданскими полномочиями, позволявшими ему проводить обыск, а архиепископ — данными ему церковью правами сместить аббатису.

241

Таллеман недвусмысленно говорит о непристойности физических аспектов этих отношений, цитируя попутно высказывание о том, что, поскольку содомия, считавшаяся «итальянским пороком», пересекла Альпы, то нет причин для того, чтобы и постановления Тридентского собора не сделали этого.

242

Мари де Отфор, принимая во внимание ее обязанности при дворе, правильно было бы называть «мадам» (а не «мадемуазель»), даже до ее свадьбы в 1646 г.

243

О важном споре между Жаном Пьером Камю, епископом Белли, и иезуитами по поводу «бескорыстной» Божественной любви см.: G. Joppin. Une querelle autour de l’amour pur. Jean-Pierre Camus, Evêque de Belley. Paris, 1938. Этот же вопрос был и в центре спора Фенелона с Боссюэ. «Выявление действия», такого, например, как раскаяние, — это обычное для языка духовных практик выражение, основанное на древнем представлении о том, что человеческие «способности» (интеллект, воля) определяются их «действиями», а действия определяются объектами, на которые они направлены. На практике духовные «действия» обычно принимают форму молитвенного выражения скорби, любви, благоговения, просьб о заступничестве и т. д.

244

Оратория сняла с Сегено обет, его книга была осуждена факультетом теологии, а сам он был освобожден из Бастилии только после смерти Ришелье.

245

О Коссене см.: Camille de Rochemonteix. Nicolas Caussin, Confesseur de Louis XIII, et le Cardinal de Richelieu, documents inédits. Paris, 1911. Коссен — автор часто переводившегося труда о благочестии, затрагивающего все аспекты христианской жизни — «Святой Суд» (La Cour sainte, 1624–1625).

246

Разрешение на публикацию трактата датируется 26 мая 1646 г., и он должен был быть опубликован вскоре после этого. В этом труде содержатся логические заключения, вытекающие из работы «Воспитание христианина» (Instruction de chrestien), завершенной в Авиньоне в 1618 г.

247

Опубликована в 1756 г. как тома 13–15 Histoire de France, depuis l’établissement de la monarchie française dans les Gaules (Ed. Gabriel Daniel S.J. 17 vols. Paris, 1755–1757).

248

Сен-Мор-де-Фоссе близ Шарантона, который находится приблизительно в девяти километрах от Парижа и где есть замок шестнадцатого столетия.

249

Дж. Трежер (G.R.R. Treasure. Richelieu. London, 1972) считает, что эта история о буре основана на «сплетнях». А. Мут (A. Lloyd Moote. Louis XIII, the Just. Berkeley, Los Angeles, 1989) признает возможность последнего визита короля к Луизе де Лафайет 5 декабря, а также бури, но обращает внимание на то, что король ожидал, что Анна родит в августе. Д. О’Коннелл (D.P.O’Connell. Richelieu. London, 1968) пишет просто: «Буря не кончалась, и он [король] был вынужден разделить с ней [королевой] постель. Результатом стало рождение Людовика XIV, спустя десять месяцев и два дня, 5 сентября 1638 г.». Виктор Тапье (Victor L. Tapié. France in the Age of Louis XIII and Richelieu. London, 1974) полагает, что «мы не можем быть уверенными в том, что тот вечер, 5 декабря 1637 г., принес необыкновенное примирение короля и королевы», после того как дает такой комментарий к сведениям Гриффе: «Его история так прелестна, что было бы грустно, если бы она оказалась неправдой. Но правда ли это? — никто не может авторитетно судить об эпизодах, подобных этому».

250

Ришелье также произвел большое впечатление на Мазарини, который в разговоре с Барберини хвалил «его безукоризненную любезность, соединенную с благоразумием и со столь возвышенной духовностью».

251

Торжественный обет целомудрия приносится при рукоположении в иподьяконы. Три степени священства — это дьяконство, священничество и епископство; каждая из них наделяет своего обладателя различными церковными полномочиями, а две последние — еще и определенной властью. Кардинальство — не священнический сан, не наделяет никакой властью и не предполагает ни обета безбрачия, ни юридических полномочий.

252

Мадам де Мотвиль использует сходные недомолвки, когда пишет об удивлении Анны, обнаружившей себя в одиночестве и «в явном утомлении от слишком страстного чувства Бекингема».

253

Оригинал утрачен.

254

Уильям Оккам (ок. 1285–1349) был францисканским богословом, в учении которого подчеркивается трансцендентальность Бога, в отличие от «естественной теологии» Фомы Аквинского (1225–1274), с точки зрения которого человек участвует в Божественном замысле, и, таким образом, Божественный закон должен соотноситься с нравственными устремлениями человека. Для Оккама это означало концепцию Бога, который не вполне превосходит свое создание.

255

См. на эту тему: Pierre Blet. Le Clergé de France et la monarchie. Etude sur les assamblées générales du clergé de 1615 à 1666. Rome, 1959; Roland E. Mousnier. Fureurs paysannes. Le paysans dans les révoltes du XVIle siècle. Paris, 1967.

256

Золотые монеты, хранившиеся у Эзена, казначея Ришелье, имели номинальную стоимость 8,875 ливра, но по фактическому весу — только 6,558 ливра, поскольку были более чем на 26 % стерты, обрезаны или отчеканены из металла не соответствующей чистоты.

257

Сорокачасовые богослужения были довольно распространенной практикой. Урбан VIII распорядился выставить на сорок часов Святые Дары в церкви Санта-Мария-де-ла-Виктория, когда в 1632 г. Мюнхен был сдан Густаву Адольфу. Он также отслужил благодарственную мессу после смерти Густава Адольфа.

258

Лучший отчет об этих восстаниях и об их причинах содержится в: Roland Е. Mousnier. Fureurs paysannes. Le paysans dans les révoltes du XVIIe siècle. Paris, 1967.

259

Одним из предметов спора были несправедливые тарифы, взимаемые за перевозку вина по Шаранте.

260

Термин creature в его общепринятом применении к выдвиженцам Ришелье не является пренебрежительным, он подразумевает только зависимость, но не подхалимство.

261

С 1630 г. conseil d’en haut («высший совет», также назывался conseil des affaires), делегировал судебные, административные и церковные дела, недостаточно важные, для того чтобы подвергаться его пристальному изучению, conseil des dépêches («административному совету»), предоставив conseil des finances («финансовому совету») заниматься его собственным делом. В подчинении каждого из этих советов находилось по десять комиссий. Ришелье наделял властью тех, на кого, как он знал, можно положиться. Среди них основными были Леон Бутийе, граф де Шавиньи и сын Клода Бутийе, занимавшийся иностранными делами; его отец, являвшийся суперинтендантом финансов совместно с Бюльоном с 1632 г.; Сюбле де Нуайе, в 1636 г. ставший преемником Сервьена на посту секретаря по военным вопросам; сам Бюльон и Сегье. Шавиньи был также канцлером Гастона и посредником в переговорах с братом короля. Его отец, Клод Бутийе, был также представителем Ришелье при дворе и выполнял его частные деловые поручения, а также вел переговоры о браке его племянницы Клер Клемане де Майе и будущего «Великого Конде».

262

О падении авторитета независимых судов см.: Richard Bonney. Political Change in France under Richelieu and Mazarin. Oxford, 1978. Ch. XI. P. 238–258.

263

См.: Richard Bonney. The King’s Debts, Finance and Politics in France, 1589–1661. Oxford, 1981. P. 132–134; D.P. O’Connell. Richelieu. London, 1968. P. 372–373. Ришелье в 1626–1627 гг. выступал за выкуп отчужденных земель короны. Они были проданы с оговоркой, что корона может выкупить их за продажную стоимость, как бы ни подорожали они за истекшее время. Таким образом, они являлись потенциальным источником доходов короны, хотя и недостаточных в условиях 1637 г.

264

Testament politique. Ed. Andre. Paris, 1947. Part I. Section 4. Ch. 5. P. 253–255.

265

Об эволюции отношения к понятию gloire в конце XVI — начале XVII в. см.: А.Н.Т. Levi. French Moralists: the theory of the passions: 1585–1649. Oxford, 1964. P. 177–201. Этические ценности, концентрирующиеся вокруг этого понятия, анализируются в: F.E. Sutcliffe. Guez de Balzac et son temps. Literature et politique. Paris, 1959. Гез де Бальзак, как и Никола Фаре, рассматривал стремление к славе как «прекрасную страсть… [которая] согласуется с возвышенной святостью; с той, которая очень близка Божественной» (Balzac. De la gloire; написано ок. 1640 г.). Взаимосвязь между внутренней добродетелью и внешним признанием достоинств еще не была твердо установлена. Gloire оставалась по преимуществу тем, что имелось в виду в строках из «Аттилы» Корнеля: «Слава откликается на то, что есть во мне самом» (акт II, сцена 6). Самая памятная строчка из «Сида» Корнеля — должно быть, слова Химены: «Мне нужно отомстить, моя задета слава».

266

В конце своего скрупулезного исследования богатств Ришелье Жозеф Бержен (J. Bergin. Cardinal Richelieu, power and the pursuit of wealth. Oxford, 1985) высказывает предположение о том, что имущество Ришелье после его смерти оценивалось в 20 000 000 ливров, не считая Пале-Кардиналя. Из этой суммы более 1 000 000 ливров отходило короне, она также включала выплаты близким родственникам, полностью или частично являвшиеся невозвратимыми ссудами или авансированными наследствами, из которых должно было быть обеспечено приданое в случае заключения повышающих статус браков. В соответствии с французским обычным правом в 1642 г. эти суммы считались принадлежащими государству. Посмертная опись имущества (Inventaire après décès) отражает заинтересованность герцогини д’Эгийон в сильном занижении стоимости мебели и коллекций, которые не были оставлены королю.

267

Avenel. Lettres, instructions diplomatiques et papiers d’état du cardinal de Richelieu. Vol. VI. P. 173–174; Vol. VII. P. 165.

268

В семнадцатом столетии безопасность была серьезной проблемой. Даже когда Людовик XIV перевел двор в Версаль, любой посторонний мог войти и выйти, так и не будучи узнанным. Смерти Генриха III, Генриха IV и Кончини, вкупе с многочисленными попытками покушения на жизнь Ришелье, показывают как трудно было защититься от убийц. Ужасная казнь Равальяка — пример попытки обеспечить общественную безопасность методом запугивания.

269

Bergin. Cardinal Richelieu, power and the pursuit of wealth. P. 254, 255.

270

См.: Monglat. Mémoires. Amsterdam, 1727. Vol. 1. P. 327. Ришелье заменил д’Эффиа Клодом Бюльоном и Клодом ле Бутийе, совместно занимавшими должность суперинтенданта финансов, 4 августа 1632 г.

271

Анализ этого документа содержится в: Maximine Deloche. La Maison du Cardinal de Richelieu. Paris, 1912. Делош напоминает своим читателям, что Ришелье вполне способен был вести через своих личных представителей дипломатические переговоры, о которых послы могли и не подозревать. Он также приводит известный анекдот о том, как Ботрю потребовал от книгоиздателя Бертье опубликовать мемуары о его посольстве к Оливаресу. Бертье посоветовал ему не публиковать их, признавшись, что, пока Ботрю представлял короля в Мадриде, он, Бертье, вел по просьбе Ришелье переговоры о чем-то совершенно противоположном тому, чего велено было добиться Ботрю.

272

Де Морг, который состоял на службе у Марии Медичи с 1620 г., около 1627 г. ответил в Advis d’un Théologien sans passion от имени Ришелье на десяток памфлетов 1625 и 1626 гг., направленных непосредственно против кардинала. Ришелье лично просмотрел этот текст. Де Морг продолжал писать для него и в 1630 г., до его разрыва с королевой-матерью.

273

В главе 7 первой части своего «Политического завещания» Ришелье снова подтверждает свое намерение оставить посмертное наставление королю и заходит настолько далеко, что пеняет ему: «Как не было никогда короля, который бы нес достоинство своего государства выше, чем Ваше Величество, так не имелось никогда государя, который бы позволил довести свой дом до такого состояния». Ришелье продолжает, говоря, что главные приближенные короля при его предшественниках не посмели бы претендовать даже на вторые роли. Стол короля, за которым должны бы сидеть офицеры короны и сильные мира сего, делят с ним теперь слуги и простые жандармы. Некоторые из них даже чересчур разборчивы и презирают то, к чему должны были бы стремиться как к привилегии. Ришелье добавляет наставление о чистоплотности и, среди многого прочего, отмечает важность «великолепия мебели», поскольку «иностранцы не почувствуют величия государя, если не увидят его внешних проявлений».

274

Делош рассказывает множество анекдотов, иллюстрирующих отношения между хозяевами больших поместий и их слугами. В La Maison réglée (Paris, 1700) Одиге приводит численность челяди, соответствующую статусу хозяина и перечень обязанностей каждого человека в штате прислуги. По его стандартам, существовавшим полстолетия спустя, расходы Ришелье на домашнюю прислугу были вполне разумными, а в некоторых отношениях даже скромными.

275

См.: Maximine Deloche. La Maison du Cardinal de Richelieu. Paris, 1912. P. 61–61.

276

У нас есть несколько свидетельств о жизни в Бастилии и полуофициальная восьмитомная Histoire de la Bastille (Ed. A. Arnould and Alboize de Pujol. Paris, 1844), резко недоброжелательная по отношению к Ришелье. «История» потчует нас описанием раскованного, «любезного и галантного господина», стараясь при этом забыть, что он был духовным лицом и министром. В ней утверждается, что Ришелье позавидовал тому, что Шале пользуется благосклонностью мадам де Шеврез. В этой работе больше можно доверять тому, что пишется о мягкости тюремного режима.

277

Авенель публикует написанный Шарпантье черновик письма Ришелье от 29 марта 1636 г. к Леско по деликатному вопросу дуэлей, уже упоминавшийся выше. Ришелье спрашивает, возможны ли такие обстоятельства, в которых короли могут разрешить дуэли, и если нет, то как можно оправдать разрешения, которые давались в прошлом и санкционировались церковью. Ришелье интересуется, не уменьшат ли даваемые время от времени разрешения огромное число незаконных дуэлей. В трех местах этого черновика имеются довольно незначительные исправления, сделанные рукой самого Ришелье.

278

В конце 1638 г., а затем еще раз, в 1640, Ришелье предлагал Бюльону использовать его серебро, чтобы собрать деньги в казну. Он уже одалживал свои драгоценности, в основном кольца, для этих целей в 1627 г. Один из его оппонентов-гугенотов шутил, что он так много отдал в залог, что у него вряд ли найдется, с чем давать епископские благословения.

279

Хирурги еще недалеко ушли по медицинской иерархической лестнице от цирюльников. Ришелье платил своему доктору 900 ливров, а аптекарю и хирургу — по 150 каждому. Только приглашенный из Парижа главный садовник Буттикур, которому платили 400 ливров, по положению стоял между доктором и другими двумя медиками. Мэньяну, которого следует назвать скорее архитектором сада в Рюэле, а не просто главным садовником, платили не менее 1000 ливров жалованья.

280

Эти подробности приготовлений Ришелье ко сну содержатся в: Aubery. Histoire du Cardinal de Richelieu. Они подтверждены самим кардиналом в памфлете от 1627 г., известном как Lettre déchiffrée и опубликованном в 1639 г. в Recueli de diverses pièces pour servir à l’histoire. P. 30.

281

Mémoires. Geneva, 1756. P. 43.

282

Боли не давали ему спать и мочиться в течение шести дней во время пребывания в Бордо в ноябре 1632 г. Рецидивы случались также в мае 1634 г. и в 1635 г.

283

См. Du Haitian. Discourse sur les causes de l’extresme cherté qui est aujourd’huy en France (1586), а также другие источники, на которые ссылается Делош в La Maison du Cardinal de Richelieu (P. 436).

284

Ришелье приобрел старый Отель Рамбуйе только в 1624 г., прибавив к нему Мэзон-де-л’Эрмин в 1627 г., а Отель Труа-Пюсель и Мэзон-дю-Шапо-Руж в 1639 г.

285

См.: D.P.O’Connell. Richelieu. London, 1968. P. 392–396; Victor L. Tapié. France in the Age of Louis XIII and Richelieu. London, 1974. Ch. 10.

286

Армией во Фландрии командовал Шатийон, в Пикардии и Шампани — Ла Форс, в Эльзасе — Бернгард Саксен-Веймарский, во Франш-Конте — Лонгвиль, в Гиени — Конде, а в Италии — Креки.

287

Этот кардинал — Луи де Ногаре — родился в 1593 г., стал архиепископом Тулузским и кардиналом в 1621 г. и умер от пневмонии в 1639 г. Знаменитый своей уродливостью, он был популярен в «Голубой гостиной», и это именно он убедил Ришелье явиться к королю в «день одураченных». Таллеман цитирует непристойный стишок, который вполне справедливо намекает на то, что Ногаре был любовником Шарлотты де Монморанси, и без всяких оснований — на любовную связь Ришелье с его племянницей, мадам де Комбале.

288

Анри д’Эскубло де Сурди родился в 1594 г. Его старший брат Шарль был маршалом. Крестными Анри были Генрих IV и Габриель д’Эстре. В 1623 г. Анри стал епископом Меллезе, а в 1629 стал преемником своего брата, кардинала Франсуа, в качестве архиепископа Бордо. Именно Анри в 1633 г. Получил удар от д’Эпернона. В 1636 г. Ришелье отправил Витри в Бастилию за куда более серьезную драку с Анри. По поводу эпизода с Витри Шавиньи некорректно писал кардиналу де Ла Валетту 6 декабря 1636 г.: «Господин архиепископ Бордо… расписался в получении около двадцати ударов тростью или палкой, как вам больше нравится. Я считаю, он намеренно сделал эти побои достоянием всего света, для того чтобы Францию отлучили от церкви». Отлучением от церкви обычно наказывался тот, кто ударил прелата. Таллеман в истории о Сурди пишет, что тот мог бы похвастаться тем, что он самый битый прелат в мире (Historiettes. Vol. 1. Р. 377).

289

Трудно принять этот анекдот на веру. Тапье сообщает о нем серьезно, но без ссылки на источник (Victor-L. Tapié. France in the Age of Louis XIII and Richelieu. London, 1974. P. 383).

290

В декабре отец Жозеф внезапно серьезно заболел. 13 декабря он исповедался, его мысли все еще полностью были заняты крестовым походом, совершить который он продолжал надеяться. Его перевезли в Рюэль, где, казалось, ничто не предвещало беды, и Ришелье смотрел спектакль в своем театре, когда ему принесли известие о последнем ударе, случившемся с отцом Жозефом. Он умер 18 декабря после продолжавшейся три дня комы. В день произнесения надгробной речи, через два дня после заупокойной мессы, Ришелье услышал известие о Брейзахе.

291

Об их маршруте, свите из охраны, секретарей и домашней челяди, способе передвижения и огромной череде письменных распоряжений, данных Ришелье в дороге, см.: Maximin Deloche. La Maison de Richelieu. Paris, 1912. P. 452–459.

292

Об этом законе Французского государства см.: Roland Е. Mousnier. The Institutions of France under the Absolute Monarchy 1598–1789. Tr. Brian Pearce. Chicago, 1979. P. 649–653.

293

Об отношениях Франции и папы в этот период см.: Pierre Blet. Le Clergé de France et la monarchie 1615–1666.2 vols. Rome; Paris, 1959, а также предисловие того же автора к Correspondence du nonce en France Ranuccio Scotti 1639–14. Rome, 1965; Joseph Bergin. Cardinal de la Rochefoucauld, Leadership and Reform in the French Church. New Haven; London, 1987.

294

Ниже мы будем называть Анри д’Эффиа просто Сен-Маром или маркизом, в тех случаях когда не будет риска спутать его с аббатом, который был maître de chambre Ришелье, до тех пор пока не стал епископом Оксера. Сен-Мар также был широко известен под прозвищем Господин Главный.

295

См.: Victor-L. Tapié. France in the Age of Louis XIII and Richelieu. London, 1974. P. 391–392.

296

Бельгард в свое время был фаворитом Генриха III и любовником Габриель д’Эстре. Когда-то он отказался продать место главного конюшего Брезе и упорно торговался, прежде чем уступить настояниям короля, когда этой должности возжелал Сен-Мар.

297

О распределении завещанного и о сложной процедуре двойной передачи двух герцогств-пэрств см.: Joseph Bergin. Cardinal Richelieu. Power and the pursuit of wealth. New Haven; London, 1985. P. 256–263. Конде тщетно пытался оспорить завещание на том основании, что майоратное наследование обходит нормы французского обычного права, которое сохраняло наследства неделимыми, пренебрегая притязаниями младших детей.

298

Тетка Реца, мадам дю Фаржи, побывав благочестивой кармелиткой, вышла замуж за Шарля д’Анженна графа дю Фаржи, входившего в свиту Гастона, и, став в 1624 г. фрейлиной Марии Медичи, вела скандальную жизнь.

299

«Мемуары» Реца, как их теперь называют, хотя он никогда их не публиковал и даже не называл мемуарами, были предпринятой в старости попыткой оправдать свое поведение в юности по отношению к мадам де Севинье. К сожалению, первая часть по преимуществу утрачена. Об идентификации человека, которому был адресован этот документ, см. соответствующую статью в: A.H.T.Levi. Guide to French Literature. Beginnings to 1789. Detroit; London, 1994.

300

Герцог Буйонский был братом виконта де Тюренна. Ему принадлежал Седан, расположенный тогда на французской границе, а ныне в пределах Франции, поблизости от границы Бельгии с Люксембургом.

301

Так следует из официальных отчетов, но для наложения подобного наказания у Ришелье или у самого короля, должны были быть и другие основания, оправдывающие такую жестокость.

302

В шестнадцатом столетии происходил аналогичный процесс. В высшей степени оптимистические ценности французского Ренессанса, строившиеся на утверждении, что человеческая природа не только поддается совершенствованию, но и сама к добродетели и счастью, еще отчетливо просматриваются в позднем творчестве Рабле и менее известных литераторов, писавших позже. Их оптимизм иссяк с удивительной внезапностью в моралистских произведениях 1562–1563 гг., на заре религиозных войн.

303

Имя этого капитана — Арман Жан де Пер, граф де Труавилль, но написание и произношение его имени исказились до Тревиль. Ришелье, конечно, был убежден в том, что король приказал, или мог приказать, убить его, и подозревал, что исполнение этого приговора будет возложено на Тревиля и еще трех капитанов — Тилладе, дез Эссара и Ласаля. См. примечания Антуана Адана в: Tallemant de Reaux. Historiettes. Ed. Antoine Adam. Vol. 1. Paris, I960. P. 957.

304

21 мая Анри Арно писал о «intelligence qui paroist entière» («понимании, которое кажется полным») между Шомбером и Сен-Маром, добавляя, что все виднейшие члены двора с нетерпением ждали, каков будет результат.

305

Может быть, именно из-за сочувствия к приговоренным, свойственного французскому народу, Ришелье и устроил все так, чтобы не присутствовать при казни. Казнь состоялась 12 сентября. Ришелье написал Шавиньи и де Нуайе 15-го: «Господин Главный умер, стойко и несколько манерно приняв смерть; он донес свое высокомерие до эшафота, пожелав иметь отдельную плаху, поскольку считал себя выше по положению, чем де Ту». См.: Avenel. Lettres. Vol. 7. P. 125.

306

Ришелье писал Шавиньи и де Нуайе, что герцог Буйонский был в таком ужасе от казни Сен-Мара и де Ту, что, если бы у него было целых три Седана, он сдал бы их все, чтобы спасти свою жизнь.

307

Этот уже упоминавшийся меморандум, который Ришелье надиктовал Шавиньи для передачи королю, содержал следующее заявление: «Если Бог призовет к себе кардинала, Ваше Величество поймет, что он потерял; было бы куда многим хуже, если бы вы сами избавились от него, поскольку, потеряв его таким образом, Ваше Величество потерял бы все то доверие, которое вложил в него».

308

На написание тройного портрета Ришелье Шампеня вдохновил аналогичный портрет Карла I, написанный Ван Дейком в 1635 г. Бернини изваял по нему мраморный бюст, но до наших дней дошла только его гипсовая копия. На тройном портрете Карла I, в отличие от Ришелье, он изображен в разных одеяниях, а идея предоставить Бернини изображение головы в трех ракурсах, должно быть, возникла под воздействием «Портрета ювелира в трех положениях» Лоренцо Лотто, в 1635 г. Находившегося в коллекции Карла, а ныне — в венском Художественно-историческом музее. О Ван Дейке и Шампене — см. примечание Джуди Эгертон к каталогу выставки Van Dyck 1599–1641. London, Antwerp, 1999. P. 292–294.

309

Монтень в своем эссе «О каннибалах» утверждал, что его современники ничем не лучше дикарей-людоедов. Любопытно, что в XVIII в. Вольтер, несмотря на все свои насмешки над тем, что было лишь пародией на оптимизм Лейбница, и свое желание подражать Расину, никогда не исследовал даже в поставленных пьесах реальный потенциал эмоциональной — в отличие от политической — трагедии. Даже говоря о Расине — в период, когда реакция всячески старалась доминировать во французской культуре, — трудно утверждать, что любовь у него изображена как трагичная по сути своей. Из того, что касается трагедии вообще во Франции XVIII в., наиболее интересна «буржуазная драма», которая распространяет ее на личности невысокого происхождения и положения.

310

Тема естественного стремления любить Бога подробно разработана в «Трактате о любви к Богу» (Traité de l’Amour de Dieu, 1616), где она является основной, но она уже звучит во «Введении в благочестивую жизнь» (Introduction à la vie dèvote, 1609). Имеется в виду, что человеческие создания могут внести вклад в собственное спасение добродетельностью своей натуры — точка зрения, считающаяся еретической, поскольку это может означать возможность прощения грехов для «язычников».

311

Декарт так и не написал работу по этике, которая была целью всех его устремлений, но, как упоминалось ранее, наиболее важные элементы его этической концепции изложены в его письмах к Елизавете Богемской, дочери изгнанного курфюрста Фридриха V.

312

Уже в конце XVI в. политические реалии начали приобретать большее значение, нежели религиозные идеологии. Идея о следовании подданных религии суверена, выраженная в изречении «cujus regio, ejus religio» («чья страна, того и вера»), уже начинала захватывать умы. Сила этой хватки будет чувствоваться вплоть до Руссо и даже после него.

313

Эта дилемма в применении к янсенизму во Франции XVII в. детально проанализирована в очерках о Сен-Сиране, Паскале, янсенизме и Пор-Рояле в: Anthony Levi. Guide to French Literature. Beginnings to 1789. Detroit; London, 1994.

314

Кальвин с неохотой вынужден был принять доктрину о предопределении на догматическом уровне, но кальвинистское благочестие никогда не ставило ее в центр своей духовной системы, и даже как догма она, как известно, вскоре была оспорена и отвергнута французскими последователями Кальвина — арминианами.

315

Даже в XVIII в. Вольтер считал, что общество разрушилось бы без представлений о посмертном карающем правосудии христианского Бога, несмотря на то что он очень не любил обряды, считая, что они ведут к идолопоклонничеству, и религиозные догмы, которые, по его мнению, ведут к нетерпимости. Не ранее чем в самом конце XVII в., и даже не во Франции, Пьер Бейль смог открыто рассуждать о возможности существования такого явления, как атеистическое общество.

Content

Энтони Леви
КАРДИНАЛ РИШЕЛЬЕ И СТАНОВЛЕНИЕ ФРАНЦИИ

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

ВВЕДЕНИЕ

ХРОНОЛОГИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

1 ЦЕРКОВНЫЙ ДЕЯТЕЛЬ И ГОСУДАРСТВЕННЫЙ МУЖ: ЦЕЛИ И АМБИЦИИ

2 СЕМЕЙНОЕ НАСЛЕДИЕ И НАСЛЕДСТВЕННОЕ ЕПИСКОПСТВО

3 ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ ЮНОГО ЕПИСКОПА: 1608–1618

4 РЕАБИЛИТАЦИЯ И КАРДИНАЛЬСКАЯ ШАПКА

5 ПЕРВЫЙ МИНИСТР: СТРАТЕГИИ. 1624–1629

6 ЛА-РОШЕЛЬ, МАНТУЯ И КРИЗИС ДОВЕРИЯ

7 ЗАЩИТА ЗАВОЕВАНИЙ

8 РЕЛИГИОЗНЫЙ И КУЛЬТУРНЫЙ ФОН

9 ТРИДЦАТИЛЕТНЯЯ ВОЙНА

10 ДЕЛА ВНУТРЕННИЕ — ГОСУДАРСТВЕННЫЕ И ЛИЧНЫЕ

11 ПОСЛЕДНЯЯ ОПАСНОСТЬ

12 ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания