Ледерман Виктория Валерьевна

Уроков не будет!

Виктория Ледерман

Уроков не будет!

Первый класс

Маргарита и дядька Пират

Поиграть с «открученной» головой не удалось — в зале появилась тетька Лохмотька. Маргарита юркнула в шкаф для одежды, но дверцу за собой прикрыть не успела.

— Кто трогал манекен? — гневно заговорила тетька Лохмотька. — Сколько раз говорить: учебные головы не предназначены для игр! Они слишком дорогие. Дубровина, Катя, где ты там? Это ты опять привела с собой ребенка? Тут салон красоты, между прочим, а не детский сад!

Голос у нее был громкий и резкий, лицо — жутко раскрашенное. А на голове — целая копна волос, от чего голова казалась огромной и пушистой, как дворовая кошка Пуська. Она тоже так раздувалась и становилась похожей на меховой шар, когда к ней подбегала овчарка с первого этажа.

«Настоящая Баба-яга, — подумала Маргарита, из своего убежища глядя на сердитую мамину начальницу. — У нее, наверно, нюх на детей. Она их за пять километров чует. Ловит, а потом ест по ночам».

— Вот ты где, красота ненаглядная! — обрадовалась тетька Лохмотька, вытягивая Маргариту из шкафа. — Давно не виделись! Что ты опять здесь делаешь?

— Маму жду, — буркнула Маргарита, вырываясь. — Пусти!

— Иди домой и жди. Мама отработает смену и придет.

— Не пойду. Я хочу здесь, с мамой.

— Поглядите на нее! Хочет она! — возмутилась тетька Лохмотька. — А если все мои мастера будут своих детей с собой приводить? Что здесь начнется?

— Извините, Анжела Робертовна, — виновато заговорила мама, прибежав из другого зала с ножницами в руках. — Я ей говорила не приходить. Маргарита, мы же с тобой договорились.

— Не договорились, — сказала Маргарита. — Я не пойду домой.

— Маргарита! — застонала мама.

— Избаловала ты ее вконец, Катерина, — покачала головой мамина начальница. — Ей только шесть лет, а она тебе уже на голову села.

— Мне семь, между прочим. — Маргарита показала ей язык.

— Вот-вот, ей семь, между прочим, — сказала тетька Лохмотька маме. — Как она у тебя осенью в школу пойдет — не представляю.

— Не пойду я ни в какую школу! — крикнула Маргарита и громко хлопнула дверью.

Маргарите уже давно исполнилось семь лет, в середине ноября. Мама собиралась отдать ее в школу в прошлом году, когда до семи оставалось всего два месяца. Но не смогла. Маргарита не захотела. Мама подумала-подумала и махнула рукой. Сказала: «Ладно, посиди еще годик, время есть». Маргарита надеялась, что и в этом году будет то же самое. Мама поуговаривает-поуговаривает и бросит. Но в этом году она почему-то никак не отставала. То есть отставала на время, а потом снова заводила разговор. Идут они, например, мимо трехэтажного большого здания, а мама и говорит:

— А вот это твоя школа, Маргаритка. Здесь ты будешь учиться.

Или читает мама ей сказку на ночь, бросает на самом интересном месте и болтает по телефону целых полчаса. Маргарита ходит вокруг нее и дергает ее за руку, а мама отвечает:

— Вот пойдешь в школу, научишься читать, и не надо будет меня ждать. Возьмешь и почитаешь сама.

Маргарита не могла понять: чего она все никак не успокоится? Ведь ее всегда было очень легко уломать. Вот хотела мама отвести Маргариту в музыкальную школу — и не отвела. Ничего у нее не получилось. Хотела на фигурное катание отдать — и это не вышло. Да и в детский сад Маргарита наотрез отказалась ходить. Она по несколько часов рыдала в раздевалке, вцепившись в дверную ручку. Мама не выдержала и через неделю сдалась. И стала оставлять Маргариту с бабушкой своей подруги, учительницей на пенсии.

Бабушка подруги очень быстро отказалась от Маргариты, сказала, что она с ней не справляется. Потом были еще две няни по объявлению, которые тоже не могли с ней сладить. Маме ничего не оставалось, как брать Маргариту с собой на работу. Но тогда мама работала в другом салоне, и начальница там была другая. Не такая противная, как эта тетька Лохмотька. И она не запрещала сидеть в кресле перед зеркалом и брать накидки, ножницы и расчески. Правда, и «открученных» голов там не было, так что ругаться было не из-за чего.

В общем, в школу Маргарита абсолютно не собиралась. Только не могла придумать, как бы попонятней объяснить это маме. А тут вдруг мама сообщила, что им надо идти на примерку.

— На какую примерку? — насторожилась Маргарита.

— Тебе будут шить форму, — сказала мама.

— Какую форму?

— В которой ты будешь ходить в школу.

— Мама! — воскликнула Маргарита. — Мне не нужна форма. Я не буду ходить в школу. Я тебе тысячу раз говорила!

— Ну, Маргаритка, это очень хорошая школа, — заторопилась мама. — И ребята все хорошие… И учительница добрая, детишек любит.

— Откуда ты знаешь про учительницу?

— Я тебя уже к ней записала…

— Что?! — Маргарита задохнулась от негодования. — Мама, ну кто тебя просил?

Мама стала рассказывать, как в школе здорово, как ребятам весело и интересно там учиться. Но Маргарита ничего не хотела слушать. Она плакала и кричала, заткнув уши пальцами:

— Не пойду, не пойду, не пойду!..

Потом плакала мама и глотала желтые таблетки, чтобы успокоиться. А потом они обнимались и целовались, и Маргарита горячо шептала маме на ушко:

— Мамочка, не отдавай меня в школу. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

— Но почему, Маргаритка? Там много детей.

— Я не хочу к детям. Они все злые и противные. Мне там будет плохо.

— Ну с чего ты это взяла? Может, тебе понравится в школе?

— Не понравится. Мне только с тобой нравится.

После долгих уговоров, скандалов и дорогих подарков Маргарита согласилась сходить на школьный праздник Первое сентября. И то только потому, что мама пообещала, что все время будет рядом.

Утром мама повязала Маргарите два огромных белых банта, помогла надеть рюкзак на спину и дала в руки цветы и воздушный шарик. И они отправились в школу. В подъезде им повстречался сосед снизу, дядя Марат. Или дядька Пират, как звала его Маргарита. Конечно, когда он не слышал. У него была густая борода, прищуренный глаз из-за шрама на щеке, и от его рабочей куртки всегда пахло бензином.

— Ой, первоклашка шагает! А нарядная какая! — весело сказал дядя Марат, подмигивая прищуренным глазом. — Учиться идешь?

— И вовсе не учиться, — буркнула Маргарита. — Я только на праздник.

— Как это так? А завтра в школу не пойдешь, что ли?

— Нет.

— Почему?

— Потому! Не хочу, и все!

Маргарита взяла маму за руку и потянула за собой. Дядя Марат удивленно посмотрел им вслед.

Во дворе школы собралось очень много народу. Даже больше, чем на День города в парке. Никогда в жизни Маргарита не видела столько людей в одном месте. И столько цветов, и столько воздушных шариков.

— Почему их так много? — спросила она у мамы.

— Кого?

— Детей. Смотри, сколько их. И все в одинаковой одежде. Откуда они взялись?

— Как — откуда? Они все учатся в этой школе.

— Все? — поразилась Маргарита. — Такая толпа в одной школе? Представляю, какой у них там шум и бардак.

— Никакого бардака нет. Все дети поделены на классы. В каждом классе свой учитель. Он и следит за порядком.

— А меня тоже?

— Что тоже?

— Тоже поделили?

— Да, ты идешь в первый «А». Твою учительницу зовут Анна Андреевна. Запомнила? Пойдем искать твой класс.

Маргарита попыталась представить себе школу, поделенную на классы. У нее получилась глубокая яма, разделенная перегородками на большие квадраты. В каждом квадрате сидит множество детей. Все кричат и прыгают, карабкаются по стенкам и пытаются выбраться наверх. А возле квадрата стоит учительница и грозно щелкает кнутом, как дрессировщик в цирке.

— Мама, не надо в класс! — испугалась Маргарита. — Я не хочу к этой учительнице!

Она так разволновалась, что даже выпустила воздушный шарик. Все дети в школьном дворе задрали головы и смотрели, как он улетает все выше и выше. Шарик поднимался над деревьями, над фонарными столбами, над школьной крышей и становился все меньше. А потом еще долго краснел маленькой точкой в голубом небе.

Учительница Анна Андреевна оказалась невысокой худенькой старушкой с острым носом и маленькими глазками. Маргарита мысленно пририсовала к ее голове шляпку и сразу поняла, что она — вылитая Шапокляк из мультика. А все девочки с огромными бантами на головах были похожи на ушастых чебурашек.

Анна Андреевна построила свой класс на маленьком пятачке возле забора. Маргаритин нос упирался в чей-то фиолетовый рюкзак. Щеку щекотала обертка букета. За спиной толкались и возились одноклассники. Маргарита с трудом обернулась и нашла глазами маму. Мама улыбнулась ей и кивнула. Маргарита хотела дотянуться до нее, но не смогла поднять руку. Так и стояла, плотно зажатая со всех сторон, и ничего не видела. Только слышала. Громкие голоса эхом разносились по школьному двору. Взрослый голос, потом детские голоса, потом снова взрослые. Маргарита даже не прислушивалась к тому, что эти голоса говорили. Ей было не до них. Солнце слепило глаза, спина чесалась под шелковой блузкой и плотной жилеткой, кожа на голове болела от туго завязанных бантов. Маргарита ждала, когда этот ужас закончится и они с мамой пойдут домой.

Прошла целая вечность, пока Маргарита услышала слова:

— Наша школьная линейка подошла к концу. А теперь приглашаем первоклассников в школу, на первый праздничный урок!

Мальчики и девочки с рюкзаками побрели гуськом за Анной Андреевной. Следом шли родители. Маргарита пропустила вперед всех детей, дождалась маму и наконец схватила ее за руку.

Никакой ямы и никаких клеток в школе не оказалось. Там были длинные коридоры и большие комнаты со столами и стульями. Эти комнаты назывались кабинетами. Анна Андреевна так и сказала:

— Это наш кабинет, запомните его. Сюда вы будете приходить каждое утро.

Маргарита ужаснулась. Каждое утро! Терпеть весь этот кошмар! Ну уж нет, с нее хватит и одного дня. Больше она здесь не появится.

Она так и сказала маме, когда они шли домой.

— Как? Тебе не понравился праздник? — удивилась мама. — Это же Первое сентября! Твой первый школьный день.

Маргарита внимательно посмотрела на нее: она что, издевается? Как это могло понравиться?

— Мама, я в школу ходить не буду, — твердо заявила Маргарита. — И давай закроем эту тему.

Она по телевизору такое слышала, в мамином сериале. «Давай закроем тему». Эти слова казались Маргарите очень вескими. И окончательными. После них уже точно мама должна была понять, что Маргарита настроена серьезно.

Но мама почему-то не поняла. И на следующее утро вновь стала ее будить.

— Куда мы? На работу? — спросила сонная Маргарита.

— В школу, — сказала мама.

Маргарита тут же устроила бурный скандал с криками, слезами и разбрасыванием по комнате ручек, карандашей и тетрадок.

В школу она все же пошла. Для этого маме пришлось потратить пять минут на уговоры, десять минут на упрашивания, пятнадцать минут на разговоры о школе и приличную сумму денег в магазине игрушек.

На первом уроке учительница Анна Андреевна рассказывала о школьных правилах. О том, что урок начинается и заканчивается со звонком. Что надо вставать, когда учитель входит в класс. Что урок длится целых сорок минут и в это время нельзя разговаривать, вертеться и шуметь. Даже вставать и то нельзя. Можно только сидеть и слушать.

Эти правила Маргарите не понравились. И Анна Андреевна тоже не понравилась. У нее был громкий голос, от которого звенело в ушах, и очень строгое лицо, будто она сердилась на всех сразу. А еще она оглушительно хлопала в ладоши, чтобы добиться тишины, и Маргарита каждый раз подпрыгивала на своем стуле от неожиданности. А еще Анна Андреевна почему-то всех звала по фамилиям. Обращаясь к Маргарите, она называла ее Дубровина. Это было непривычно и ужасно резало слух. Маргариту никто никогда не звал по фамилии вместо имени, и теперь ей казалось, что учительница специально издевается над ней.

Потом Анна Андреевна стала всех пересаживать. И посадила Маргариту возле двери. А ей хотелось остаться у окна. В окно смотреть было намного приятнее, чем слушать учительницу.

— Я не буду там сидеть, — сказала Маргарита, взяла рюкзак и пошла обратно к окну.

— Дубровина! — воскликнула Анна Андреевна. — Ну-ка быстро вернись на свое место.

— Не хочу!

— Дубровина, ты будешь сидеть там, где я сказала. Вернись!

— Не вернусь. Мне там не нравится.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я отвела тебя туда за ухо?

Маргарита замолчала и задумалась. Нет, этого она совершенно не хотела. Ее никто никогда не таскал за ухо, но она подозревала, что это довольно неприятно и обидно. Она взглянула исподлобья на сердитую учительницу и нехотя повиновалась.

На перемене первоклассники сидели в классе и слушали, как надо себя вести на перемене. На втором уроке писали в тетрадях прямые палочки и палочки с наклоном. А потом Маргарите надоело учиться. Она сложила свои тетрадки и ручки в рюкзак и ушла. Ее никто не видел — после второго урока Анна Андреевна повела первый «А» в столовую.

Маргарита отправилась на работу к маме. Она не знала дорогу от школы до салона красоты, поэтому пошла сначала домой, а уже от дома — до салона. Конечно, это было не так быстро, как напрямик, зато не заблудишься.

В холле Маргарита сразу наткнулась на тетьку Лохмотьку.

— А, школьница пожаловала, — сказала она недобрым голосом. — Чего тебе здесь надо?

— Я к маме.

— Нет тут твоей мамы. Иди домой.

Маргарита попыталась пройти мимо нее в зал. Но мамина начальница преградила путь — встала в проходе, руки в боки.

— Куда собралась? Нечего тебе там делать.

— Пусти меня к маме! Ма-ма!

— Ты русский язык понимаешь? Нет мамы. Не пришла еще. У нее смена в два часа.

— Ты врешь!

— Чего?! Ах ты, козявка! — совсем рассвирепела тетька Лохмотька. Она схватила Маргариту за рюкзак и выволокла на крыльцо. — Вот когда тебя в школе научат, как себя вести и как со взрослыми разговаривать, тогда и придешь! — рявкнула она.

— Я все маме расскажу! — обиженно крикнула Маргарита. — Что ты меня не пускаешь!

Тут к салону подлетела запыхавшаяся мама и кинулась обнимать Маргариту.

— Нашлась! Нашлась! Боже мой! Нашлась! — всхлипывая, повторяла она. И крепко-крепко прижимала к себе Маргариту.

— Мам, ты чего? Мам?

Маргарита удивленно высвобождалась из маминых объятий.

— Я чуть с ума не сошла… Мне из школы позвонили: ваша дочь пропала… — говорила мама и целовала Маргариту куда попало — в щеки, в нос, в глаза.

— Мам! Да никуда я не пропала, — сказала Маргарита, вытираясь ладошкой от маминых поцелуев. — Я просто к тебе пошла.

— Ремня ей надо дать хорошего, а не целовать! — сердито сказала мамина начальница и скрылась за дверью салона.

Мама наконец успокоилась и отпустила Маргариту.

— Почему ты ушла?

— Мне стало скучно. И я захотела к тебе.

— Ты даже никому не сказала, что уходишь! Знаешь, как Анна Андреевна испугалась?

— А чего ей пугаться? У нее еще полным-полно детей осталось.

— Маргаритка, послушай! Из школы нельзя уходить просто так, когда тебе захочется.

— Почему?

— Как — почему? Это же школа. И ты в ней ученица.

— Ну и что?

— В школе есть правила. Учительница — главная. Надо делать то, что она говорит.

— А если я не хочу?

— Все равно надо.

— А если она мне не нравится?

— Ну и что? Ее надо слушаться.

— Почему?

— Потому что так положено в школе. Поняла?

Маргарита замолчала. Она поняла. Школа — это место, где все должны делать то, что не хочется, и слушаться того, кто не нравится. Только не поняла зачем.

На следующий день Анна Андреевна отругала Маргариту перед всем классом за вчерашний поступок. Назвала ее безобразницей и нарушительницей дисциплины. Маргарита обиделась и снова ушла. На этот раз домой. Поэтому мама не искала ее по улицам и не глотала желтые таблетки от нервов.

За первую неделю учебы Маргарита ушла с уроков три раза. Она уходила бы и чаще, да только не получилось. Учительница очень зорко за ней следила на переменах, а в столовую вела за руку.

В понедельник Анна Андреевна объявила родителям:

— Теперь приходите за детьми в одиннадцать тридцать. У нас добавился четвертый урок. Сегодня это музыка. А завтра — рисование. Нужно будет принести альбомы и цветные карандаши.

После третьего урока Маргарита взяла рюкзак и пошла к двери.

— Дубровина, куда это ты собралась? — окликнула ее Анна Андреевна. — У вас еще один урок. Сейчас придет учитель музыки, и вы будете петь.

— Я не хочу петь, — сказала Маргарита и вышла из класса.

Учительница догнала ее в коридоре.

— Дубровина! Тебя никто не отпускал. Музыка — точно такой же важный урок, как чтение и письмо. Так что будь любезна, вернись в класс и пой вместе со всеми.

— Но ведь петь надо, когда хочется, — сказала Маргарита. — А мне сейчас совсем не хочется. Настроения нет.

— Настроения у нее нет! — возмутилась Анна Андреевна. — А завтра ты рисовать не захочешь? А послезавтра — лепить?

— Я еще не знаю, — честно сказала Маргарита. — Про завтра я только завтра узнаю.

— У нас есть четкое расписание. В понедельник вы поете, во вторник рисуете, в среду занимаетесь физкультурой…

— Как же можно петь и рисовать по расписанию?

— Ох, Дубровина, я с тобой с ума сойду!

Анна Андреевна силой оттащила Маргариту в класс. А после четвертого урока сказала маме, которая пришла ее забирать:

— Вот что, Екатерина Игоревна. Я не могу постоянно следить за вашей дочерью. Я вам не надсмотрщик. У меня таких тридцать человек. Вот сидите здесь и караульте ее. А не можете, тогда забирайте и учите дома сами.

Маргарита очень обрадовалась. Вот здорово, если мама будет учить ее сама! Из мамы получится очень хорошая учительница, она никогда не кричит и не ругается, не то что эта сердитая Анна Андреевна.

Но мама сказала, что каждый человек обязательно должен ходить в школу. И лучше она сядет за парту вместе с Маргаритой, чем даст ей загубить свое будущее. Маргарита не поняла, что это значит. А мама и в самом деле села за парту в первом «А». Правда, не рядом с Маргаритой, а на заднюю парту среднего ряда. Но Маргарита все равно была на седьмом небе от счастья. Она несколько раз за урок украдкой оглядывалась назад и радостно вздыхала. Сейчас, когда мама была рядом, ей не хотелось никуда убегать. И было настроение и петь, и рисовать. И даже писать ненавистные палочки с наклоном и раскладывать карточки с цифрами.

Так прошли целых две недели. Это было прекрасное время. Утром мама с Маргаритой шли в школу, учились там четыре урока, а потом вместе отправлялись на работу. Маргариту никто больше не выгонял, и она могла играть с головами-манекенами, сколько хотела. Тетька Лохмотька отдыхала где-то в жарких странах, а Маргарита отдыхала от нее. И все были довольны.

А в воскресенье к вечеру случилась беда. У мамы заболел живот. Так сильно заболел, что пришлось вызвать скорую помощь.

— В больницу! — скомандовала громкая круглолицая докторша, похожая на Нюшу из «Смешариков». — Собирайтесь.

— Я не могу в больницу, — слабо запротестовала мама. — Дайте мне таблеточку…

— Какую таблеточку?! — гаркнула докторша. — Вам на операционный стол надо, срочно!

Маргарита схватилась за маму и заплакала. От этих слов веяло холодом и ужасом. Мама обняла ее, морщась от боли:

— Но как же… У меня дочка… Оставить не с кем.

— Вот если думаете о дочке, быстро собирайтесь. Не то поздно будет.

Маргарита крепче вцепилась в маму и зарыдала в голос. Ее с трудом оторвали и увели на кухню. Докторша сидела с ней там, пока мама собиралась.

— Ничего страшного, детка. Маму немного полечат в больнице и отпустят, — говорила она, но Маргарита ей не верила. Ей казалось, что маму забирают навсегда. — Есть у вас родственники или знакомые? Давай им позвоним. Они придут и посидят с тобой.

Маргарита хрипло выла и мотала головой. Ей никто не был нужен, кроме мамы.

Мама так плохо себя чувствовала, что едва могла идти по лестнице. Докторша поддерживала ее под руку.

— Маргаритка… позвони тете Юле… или тете Маше… — задыхаясь, шептала мама. — Там, в моем телефоне… С моего телефона позвони…

— Нет! Нет! Нет! — кричала Маргарита на весь подъезд. — Мама, я с тобой!

Во дворе они столкнулись с дядей Маратом. Разобравшись, в чем дело, он подхватил на руки визжащую Маргариту.

— Все будет хорошо, соседка, — сказал он. — Мы сейчас же всем позвоним. Я твою дочку не оставлю, передам из рук в руки. Езжай и ни о чем не беспокойся. Главное, выздоравливай.

Маргарита долго сидела на диване, обняв подушку, и плакала. А дядя Марат пытался дозвониться до маминых подруг. Тетя Юля не брала трубку, а у тети Маши телефон был выключен. А часа через два от тети Юли пришло сообщение, что она находится в другом городе в командировке и приедет только через две недели.

— Ну что, Рита, — сказал дядя Марат. — Пойдем ко мне. Тебе спать пора ложиться. Собирай все, что нужно для школы.

— Я не Рита, а Маргарита, — буркнула Маргарита. — И я никуда не пойду.

— Почему?

— Потому что не хочу. Мне у тебя не нравится.

— Так ты же там ни разу не была.

— Ну и что? Все равно не нравится.

Дядя Марат походил по комнате, потом остановился возле Маргариты:

— Маргарита, я ухожу. Ты со мной?

— Нет!

Дядя Марат сказал:

— Если передумаешь, квартира внизу, под вами. Стучи громче, звонка нет.

И вышел из квартиры. Маргарита кинулась к захлопнувшейся двери и закричала:

— Ну и уходи! Противный дядька Пират! Я и без тебя проживу! А завтра вернется мама, и я ей все расскажу! Как ты меня бросил!

Дядя Марат ничего не ответил. Наверное, и в самом деле ушел к себе. Маргарита взяла свое одеяло, легла на мамину кровать и решительно закрыла глаза. Подумаешь, ушел! Она уже не маленькая, может и одна ночевать.

Маргарита ночевала одна долго, целых двадцать минут. Потом вскочила и побежала вниз, к дяде Марату. Он разложил кресло, и Маргарита уснула в нем как убитая.

— В школу я тебя смогу отвести, — сказал дядя Марат утром. — А забрать не получится, я буду на работе. Сама дойдешь?

— Я не пойду в школу, — ответила Маргарита. — Отвези меня к маме.

— К маме пока нельзя, ей сделали операцию. Нужно подождать несколько дней, пока ей станет лучше.

— Откуда ты знаешь?

— Я звонил утром в больницу. Ешь давай, а то в школу опоздаешь.

Маргарита отодвинула от себя тарелку с гречневой кашей.

— Я это не ем.

— А что ты ешь? — спросил дядя Марат.

— Блинчики с вареньем. Или запеканку.

— Ну извини, блинчиков нет. И запеканки тоже.

— А мама взяла бы и испекла.

— Но я-то не мама. Ешь кашу.

— Не буду.

— Хорошо, — сказал дядя Марат, забрал у нее тарелку и поставил чашку с чаем. — Давай быстрее, нам еще к тебе идти, за формой и рюкзаком.

— А что к чаю? — спросила Маргарита.

— Сахар. — Дядя Марат подвинул ей сахарницу.

— Только сахар? — надулась Маргарита. — Мне надо кекс или ватрушку. Ну или конфету. Я такой чай не пью.

— Без проблем.

Дядя Марат спокойно вылил чай в раковину. И повел Маргариту наверх собираться в школу.

— Как я в школу без завтрака пойду? — упиралась Маргарита и колотила его по руке.

— Ты не хочешь завтракать.

— Я хочу завтракать!

— Кто хочет завтракать, тот завтракает, а не выкаблучивается.

Дядя Марат довел Маргариту до школы. Он сказал, что придет с работы в четыре часа и сразу зайдет к ней. И они снова будут звонить тете Маше. Может быть, сегодня она возьмет трубку.

Маргарита сидела в классе голодная и несчастная. Она оглядывалась на заднюю парту и горько вздыхала. Без мамы в школе было пусто и тоскливо. А еще эти противные дети вокруг… Их так много, и они такие шумные! Ужас!

Маргарита не сбежала сразу только потому, что очень хотела есть. Она с трудом высидела два урока, поела вместе со всеми в столовой, а потом улучила момент и выскользнула за дверь.

Сначала Маргарита хотела пойти домой. Ключи у нее были, дядя Марат положил их утром в кармашек рюкзака. Но что делать дома, если там нет мамы? И Маргарита решила ехать к маме в больницу. Вот только как узнать, в какую? Больниц, наверное, много. И людей в больницах тоже много. Как найти среди них маму?

Маргарита пошла на автобусную остановку возле школы. Она поднималась во все подъезжающие автобусы и спрашивала у кондукторов:

— Этот автобус идет в больницу?

— В какую больницу? — спрашивали те.

— В такую, где лежат… когда болит живот.

Кондукторы пожимали плечами или качали головой. Но через некоторое время Маргарите повезло. Ей сказали, что этот автобус идет как раз до больницы, и даже разрешили ехать к больной маме без билета.

В больнице мамы не оказалось. Женская голова в больничном окошке сказала, что такую больную вчера не привозили.

Расстроенная Маргарита долго бродила по улице. Она забыла, на каком автобусе сюда приехала, и понятия не имела, в какой стороне ее дом. Потом она устала и села в первый попавшийся троллейбус, который увез ее в незнакомый район города. Она вышла на конечной остановке, огляделась, поняла, что окончательно заблудилась, и заплакала в голос. Тут же вокруг нее собралась толпа. Все спрашивали, почему она гуляет одна и где ее мама, и от этого Маргарита плакала еще громче. Она так устала жить без мамы!

Потом кто-то из прохожих догадался залезть в ее рюкзак и вытащить дневник. А в нем были написаны и ее имя, и школа, и класс, и даже домашний адрес. Это мама позаботилась и аккуратно заполнила всю первую страницу дневника. Словно знала, что это понадобится.

Двое прохожих, дедушка с бабушкой, вызвались отвезти Маргариту домой. Они ехали на троллейбусе, потом на автобусе, потом шли пешком. Маргарита удивилась, как далеко она, оказывается, забралась. Сама она ни в жизни не вернулась бы обратно!

Они подошли к подъезду одновременно с дядей Маратом, который возвращался с работы. Бабушка и дедушка отдали ему Маргариту да еще отругали, что у него ребенок бегает по всему городу один, без присмотра. Дядя Марат застыл на месте столбом и даже не знал, что им ответить. И глаза его от удивления стали как чайные блюдца, даже прищуренный глаз почти открылся.

— Что это такое? — ошеломленно спросил он, когда они поднялись в квартиру. — Почему тебя приводят чужие люди? Где ты была?

— Маму искала.

— И где же, интересно, ты ее искала?

Маргарита не успела ответить, потому что в дверь позвонили. Это пришла Анна Андреевна. Она окинула Маргариту тяжелым взглядом, увела дядю Марата на кухню и очень долго с ним разговаривала. Маргариту на кухню не пустили. Даже дверь закрыли, чтобы она ничего не слышала.

— Вот, значит, какая ты, Рита-Маргарита, — задумчиво сказал дядя Марат, когда учительница ушла. — Проблемы у нас с тобой. Анна Андреевна на тебя жалуется.

— Она всегда на меня жалуется, — отмахнулась Маргарита. — Она же учительница. У нее работа такая — на детей жаловаться. Не обращай внимания. Давай лучше тете Маше звонить. Я к ней поеду жить. Мне надоело у тебя.

У тети Маши снова телефон был выключен.

— А где она живет? — спросил дядя Марат. — Можно съездить к ней домой и поговорить.

— Поехали, — обрадовалась Маргарита. — Надо ехать на трамвае.

— На каком?

— На таком красивом. На красном, с желтыми полосами.

— Понятно. Адрес тети Маши знаешь?

— Дом знаю. Он зеленый. Первый подъезд, первый этаж.

— Ясно, — вздохнул дядя Марат. — Хочешь не хочешь, а жить нам с тобой вместе, Маргарита. Пока мама из больницы не выйдет.

Утром дядя Марат отвел Маргариту в школу.

— После занятий иди сразу домой, — сказал он. — И сиди жди меня. По улицам одна не бегай. Тебя в полицию могут забрать. Поняла?

Маргарита буркнула что-то себе под нос. Она была в ужасном настроении. Этот противный дядька Пират снова пытался накормить ее неправильным завтраком, на этот раз вареными яйцами. И теперь она была голодная, сердитая и очень скучала по маме. А как можно сидеть в школе и слушать учителя, если у тебя плохое настроение и ты скучаешь по маме?

Маргарита снова выдержала только два урока — до столовой. А потом пошла домой. По улицам больше бегать не стала — чего доброго, и правда полиция заберет.

Дядя Марат появился очень быстро, ему позвонила Анна Андреевна. Маргарита обрадовалась, что он пришел, — не пришлось долго сидеть одной в пустой квартире. Она даже выбежала ему навстречу, а он, вместо того чтобы тоже обрадоваться, прямо с порога стал ругаться:

— Ты почему дома? Маргарита, мы же с тобой договорились!

— Договорились, — подтвердила Маргарита. — Ты сам сказал домой идти. Я и пошла.

— Я сказал: после школы! Когда уроки закончатся! Почему ты снова ушла?

— Захотела и ушла! Тебе-то что?

— Ты всегда делаешь только то, что хочешь?

— Ну да. Зачем что-то делать, если не хочется?

— А как же школа?

— Я не буду ходить в школу. Там скучно. Там одни балбесы учатся.

— А ты, значит, умная? Ты уже все знаешь? Умеешь читать, писать и считать?

— А мне не надо уметь, у меня мама есть. Она все умеет.

— Как же ты собираешься деньги зарабатывать, когда вырастешь? На что ты будешь жить, покупать еду и одежду?

— Я буду тетенькам волосы стричь, как мама. Там не надо читать и писать. Там нужны только острые ножницы и красивые расчески.

— Значит, школа тебе не нужна? — спросил дядя Марат.

— Не нужна! — воинственно заявила Маргарита.

— И что ты будешь делать вместо школы?

— Гулять, смотреть мультики, играть в игры на мамином телефоне… Ну еще ходить в торговый центр, на карусели и в кино.

— То есть отдыхать и развлекаться? — уточнил дядя Марат.

— Да, — подтвердила Маргарита.

Дядя Марат замолчал. Походил по комнате с задумчивым видом, потом вдруг остановился и хлопнул себя по лбу.

— Точно! — радостно воскликнул он. — Маргарита, ты просто молодец! Это ты хорошо придумала!

Маргарита совсем не возражала, что она молодец. Она всегда это знала. Только не поняла, почему у дяди Марата вдруг так резко поменялось настроение. Только что ругал ее, а теперь хвалит, да еще радуется. И она настороженно спросила:

— Дядя Марат, ты чего?

— Знаешь, что я подумал? Я тоже не буду ходить на работу! Мне надоело!

Маргарита недоверчиво посмотрела на него. Шутит, что ли? Как это может быть, чтобы взрослые не ходили на работу?

— Ты правильно сказала: зачем делать то, что не хочется? — продолжал дядя Марат. — Кто придумал эти правила, что взрослые должны работать, а дети — учиться? Ерунда это все, глупости. Правда?

Маргарита осторожно кивнула. Неужели это все серьезно? Оказывается, не такой уж он злой и противный, этот дядька Пират.

— И ты меня не поведешь завтра в школу?

— Нет. И сам никуда не пойду. Будем с тобой отдыхать и развлекаться.

— И к маме поедем? — обрадовалась Маргарита.

— Нет, к маме пока нельзя, — покачал головой дядя Марат. — Но мы будем каждый день звонить в больницу. И как только нам разрешат ее навестить, мы съездим туда. А сейчас я схожу к себе, переоденусь, и мы пойдем гулять. Собирайся.

Маргарита с дядей Маратом весь день гуляли в парке, катались на каруселях, плавали по озеру на водном велосипеде и ели сладкую вату. Маргарита радовалась: вот это жизнь! Никакой школы, скучных уроков и крикливой Анны Андреевны. Красота! Дядя Марат оказался очень веселым и добрым. Это сначала он строил из себя грозного дядьку и ругался, потому что не знал, как надо обращаться с детьми. А теперь он понял, что с детьми надо дружить и все им разрешать! И тогда никто ни на кого не будет обижаться, расстраиваться и глотать желтые таблетки от нервов.

Потом Маргарита захотела в кино. Дядя Марат купил билеты на новый мультфильм, который вышел совсем недавно. Они вошли в зал и сели на свои места.

— А почему нет детей? — спросила Маргарита, вертя головой в разные стороны. — Когда мы с мамой идем в кино, детей всегда много.

— Потому что все дети еще в школе, — объяснил дядя Марат. — Они же не знают, что можно совсем не учиться. Это только мы с тобой такие умные. Вот и додумались до этого.

— Ага, — довольно кивнула Маргарита и даже взяла его за руку. Какой же он все-таки классный! Как ей повезло, что она не поехала жить ни к тете Маше, ни к тете Юле.

Но оказалось, что детей нет совершенно по другой причине. И когда начался не мультик, на который они пришли, а другой фильм, все стало ясно.

— Ну извини, — виновато сказал дядя Марат расстроенной Маргарите. — Открою тебе секрет: я не очень любил школу. Постоянно сбегал, прогуливал уроки, вот теперь плохо читаю. Но это ничего, подумаешь, перепутал. Посмотрим этот фильм. Главное, что мы развлекаемся. Правда ведь?

Маргарита сердито выдернула руку и отвернулась. И весь фильм просидела надувшись. А под конец начала зевать и даже чуть не уснула. Фильм оказался ужасно скучным — какие-то люди, машины, разговоры… И ничего не понятно. То ли дело мультики, красивые, интересные и смешные! Сейчас бы сидела, смотрела и радовалась. Ну дядька Пират дает! Такой большой, а читать как следует не научился. Позор!

На обратном пути Маргарита позвала дядю Марата в супермаркет. Раз провинился, пусть теперь новую куклу ей покупает. А еще пирожные, лимонад и вкусные конфеты с орехами в красивой золотистой коробке.

Они погуляли по супермаркету, набрали разных товаров и подкатили тележку к кассе.

— И что вы мне даете? — удивилась пожилая женщина на кассе.

— Деньги, — сказал дядя Марат, вертя в руках денежную купюру.

— Вы издеваетесь? Загрузили телегу до отказа, а платить нечем?

— Да почему нечем? Это что, не деньги?

— Мужчина! Вы глупый? Да этого даже на хлеб с молоком не хватит! Вы что, считать не умеете?

— Ну, честно говоря, не очень, — пробормотал дядя Марат и искоса взглянул на Маргариту. Та смотрела на него во все глаза. Даже рот открыла от изумления.

— Не морочьте мне голову! Если нет денег, оставляйте тележку и идите отсюда! — рассердилась кассирша.

Дядя Марат и Маргарита вышли из супермаркета с одной буханкой хлеба и пачкой масла.

— Дядя Марат! Ты чего?! И правда считать не умеешь?! — накинулась на него Маргарита. — Ты же вон какой большой! Мама и то умеет! Она всегда знает, хватит у нее денег на продукты или нет!

Ей было жалко, что пришлось оставить куклу и пирожные. И еще очень неприятно, когда на тебя кричат на кассе и говорят, что ты глупый.

— Да-а, твоей маме хорошо, — оправдывался дядя Марат. — Твоя мама в школе училась. Ей там, наверное, интересно было, вот она и не убегала. А я — только учительница отвернется — хвать портфель, и за дверь! Вот так и пробегал всю математику. И другие уроки тоже.

Маргарита тяжело вздохнула:

— Ладно, пойдем домой, возьмем деньги и снова придем. И купим куклу!

— А у меня деньги закончились. Это были последние. — Дядя Марат потряс пакетом с хлебом.

— Как последние? И что, больше нет?

— Нет.

— Совсем-совсем нет? Что же теперь делать?

Дядя Марат почесал голову.

— Ну и ладно, ничего страшного. Без куклы ведь можно обойтись, правда? И без пирожных. А хлеб и масло у нас есть. Так что с голоду не умрем.

Вечером они варили макароны и ели их с маслом и хлебом. Сначала Маргарита не хотела есть один гарнир, без сосисок или котлет. Она так не привыкла. Но дядя Марат показал ей свой пустой холодильник и развел руками. Потом они отправились наверх и убедились, что и в другом холодильнике тоже нет ничего вкусного. Мама не успела купить продукты на неделю. Пришлось ужинать «пустыми» макаронами и пить невкусный чай с сахаром.

На следующий день дядя Марат, как и обещал, не пошел на работу. И Маргариту в школу не пустил. Они снова гуляли по парку, но на этот раз отдыхать и развлекаться было не очень весело. Они ходили по дорожкам и смотрели, как другие кружатся на каруселях, едят сладкую вату и катаются по озеру на водных велосипедах. Даже уток покормить и то не удалось — не на что было купить булку.

— Дядя Марат, а когда у тебя получка? — спросила Маргарита за ужином, тоскливо ковыряя ложкой в тарелке с кашей.

— Какая получка?

— Ну, обычная получка. Которая бывает у всех взрослых.

— Получка бывает у тех взрослых, которые работают. А я больше не работаю.

— Теперь у тебя совсем не будет денег? Никогда?!

— Откуда же они возьмутся, сама подумай.

— А что мы будем есть?! — в отчаянии воскликнула Маргарита.

— За это не беспокойся, — весело сказал дядя Марат и открыл кухонный шкафчик. — Смотри, какие запасы гречки и макарон. Мы можем есть их хоть целый год.

— Я не хочу целый год! — закричала Маргарита и оттолкнула от себя тарелку. — Мне надоели твои макароны и каша! Я хочу конфеты! Торт, апельсины, виноград! Я колбасы хочу!

Она выскочила из-за стола и побежала в комнату. И целый вечер не разговаривала с дядей Маратом. А наутро отказалась идти гулять. Сидела целый день в кресле и смотрела телевизор. Дядя Марат лежал рядом, на диване, и тоже смотрел. А потом телевизор вдруг перестал показывать. Мультики исчезли, и по экрану пошла серая рябь.

— Ой, я, кажется, за следующий месяц за телевидение заплатить забыл, — хлопнул себя по лбу дядя Марат. — А теперь и платить нечем.

— Что?! Теперь еще и телевизора нет? — возмутилась Маргарита. — Совсем делать нечего!

Она побродила по комнате, потом подошла к нему:

— Поиграй со мной во что-нибудь.

— Да ну, неохота. Нет настроения.

— А ты поиграй без настроения.

— Как же можно играть без настроения? Я не могу делать то, что не хочу.

— Ну, хоть книжку мне почитай!

— Так я не умею, ты забыла?

— Тогда расскажи что-нибудь интересное.

— Я не знаю ничего интересного.

Маргарита обиженно сдвинула брови:

— Как с тобой скучно! Ты ничего не знаешь и не умеешь! А вот с мамой всегда интересно! Она и читает, и рассказывает, и играет со мной!

— Подумаешь, мама! — сказал дядя Марат. — Зато знаешь, как мне в детстве здорово было? Я на улице гулял, а твоя мама в школе за партой сидела. Я отдыхал и развлекался, а она дома уроки учила. Ей нужно было скучные упражнения в тетрадь писать, стихи разные наизусть заучивать, а я в это время в кино веселые мультики смотрел. Что хотел, то и делал. А твоя мама все свое детство мучилась и страдала. Вот так!

— Но зато ей теперь хорошо, — неуверенно возразила Маргарита.

— И что хорошего? Она теперь работает с утра до ночи. А еще и учится вместе с тобой. А я — смотри-ка — на диване валяюсь и в потолок плюю. Ну и кому из нас лучше, твоей маме или мне?

Маргарита ничего не ответила. Взяла книжку-раскраску и забилась в свое кресло. Яростно водила карандашом по рисунку и сердито поглядывала на дядю Марата.

А на следующий день вкрадчиво поинтересовалась:

— Дядя Марат, а твой начальник не будет ругаться? За то, что ты на работу не ходишь?

— А пусть его ругается, — отмахнулся дядя Марат. — У него работа такая. Начальникам положено ругаться.

— Может, ты сходишь поработаешь немного?

— Вот еще! Я же там устану.

— Ну и что? Устанешь немножко. Зато начальник заплатит тебе деньги.

— Зачем нам деньги? У нас всё есть. — Дядя Марат показал на кастрюлю, в которой помешивал макароны.

Маргарита швырнула ложку на стол и убежала в комнату. И не стала завтракать. И обедать тоже не стала. А за ужином съела все макароны, которые остались от завтрака.

Выходные прошли скучно. За окном моросил дождь. Дядя Марат, как всегда, валялся на диване и смотрел в потолок. Маргарита сидела в кресле и играла в игры на мамином телефоне. Ели они снова макароны и гречку. Теперь уже даже без хлеба, потому что он закончился еще в пятницу.

Зато утро понедельника принесло хорошие новости — маму перевели в палату и ее можно навестить.

— Ура! — кричала Маргарита и восторженно скакала по комнате. — Мы едем к маме! Ура-а-а!!!

— Не сейчас, — сказал дядя Марат. — В больницу пускают только вечером. А еще больным надо привозить гостинцы. А у нас денег нет даже на автобус.

— Так, дядя Марат, ты сейчас идешь на работу и зарабатываешь деньги, — скомандовала Маргарита. — А вечером мы покупаем гостинцы и едем к маме.

— Ишь, какая хитрая, — сощурился дядя Марат. — Я, значит, буду работать, а ты — дома прохлаждаться? Разве это справедливо? Мы же договорились вместе отдыхать.

— Дядя Марат! Ты что, маленький? Ты не понимаешь, что ли, что нам деньги нужны? Для мамы! И я тоже не буду дома сидеть. Я… в школу пойду.

— Ты? В школу?! Да ты убежишь после первого урока!

— Не убегу. Честное слово. Пойди поработай, а?

— Ну, смотри, как только ты убежишь, мне сразу позвонит твоя учительница, — предупредил дядя Марат. — И тогда я тоже убегу. Мы останемся без денег и к маме не поедем.

— Да не убегу я, — повторила Маргарита и вздохнула.

Она не убежала. Дотерпела до самого конца, даже на музыку осталась. Правда, учительницу совсем не слушала и почти ничего не писала. В голове была только мама. Как же давно они не виделись! Подумать только: Маргарита прожила без мамы целую неделю. Они никогда так надолго не расставались.

Вечером пришел дядя Марат, и они поехали в больницу.

Маму увидеть удалось всего на одну минуточку. Она была худая и бледная, но уже улыбалась. Маргарита только и успела обнять ее и поцеловать, а потом сердитая медсестра в голубой шапочке выгнала их из палаты. Она сказала, что мама еще очень слабая и ей нужен покой. И все гостинцы отдала им обратно. Маме пока можно было есть только куриный бульон.

— Давай варить бульон, — сказала Маргарита, когда они вернулись домой.

— Из чего?

— Купим курицу.

— Не на что. Все, что я сегодня заработал, мы уже потратили, — сказал дядя Марат.

Маргарита решительно тряхнула головой:

— Значит, завтра ты опять идешь на работу, а я — в школу.

— Нет, я не согласен. Это нечестно. Ты в школе можешь отдыхать, можешь сидеть просто так и в окно смотреть. А мне на работе отдыхать некогда. Если я зарабатываю деньги, ты должна зарабатывать хорошие оценки. Вот тогда будет справедливо.

— А у нас еще нет оценок.

— Как же вы учитесь, без оценок?

— Если хорошо отвечаешь, получаешь звездочку. А если плохо — треугольник.

— И сколько у тебя звездочек?

— У меня только треугольники. Звездочку очень трудно получить. Анна Андреевна просто так никому их не дает.

— Вот я и говорю: зачем в школу ходить, если там трудно? Я вырос без школы, и ничего. Все у меня прекрасно и замечательно.

— Ага, замечательно! Ты такой большой, а читать и писать не умеешь, — хмыкнула Маргарита. — Ты даже деньги посчитать не можешь. Тетенька на кассе за тебя считает.

— А зачем мне читать и писать? — пожал плечами дядя Марат. — Я же водителем работаю, а не писателем. Я специально такую работу выбирал, для которой школа не нужна. Прям как ты. Мы вообще с тобой похожи. Мысли у нас с тобой одинаковые, желания одинаковые. Вот ты вырастешь и станешь такая же, как я. Будешь так же хорошо и весело жить.

— Жить как ты?

— Конечно!

Маргарита в ужасе уставилась на дядю Марата. Она вспомнила «пустые» макароны, чай без конфет и унылые серые дни в кресле с маминым телефоном.

— Я не хочу быть как ты, — испуганно сказала она. — Я как мама хочу.

— Как мама? Зачем? Это же трудиться надо! Постоянно учиться, с уроков не убегать и все домашние задания делать. Нет, у тебя не получится.

— Получится!

Маргарита схватила свой рюкзак и потащила к столу.

— Ты зачем мой стол заняла? — удивился дядя Марат, наблюдая, как она вытаскивает из рюкзака учебники и тетради. — Что ты собралась делать?

— Звездочки зарабатывать, — сказала Маргарита. — У меня их будет целая куча, вот увидишь.

Она, пыхтя от усердия, стала выводить в прописи корявые буквы. И не видела, как дядя Марат довольно улыбнулся себе в бороду.

Маму выписали только через две недели. Дядя Марат привез ее домой на своей большой грузовой машине. Они с Маргаритой приготовили праздничный ужин, потому что маму теперь нужно было откармливать после больницы — уж слишком она похудела.

Маргарита ни на шаг не отходила от мамы, вертелась возле нее, висла на шее. А если и отходила на секунду, то тут же подбегала, чтобы поцеловать. Она показывала маме свои тетрадки со звездочками и альбом по рисованию, где под одним из рисунков краснела размашистая надпись: «Молодец!»

— Как же вы с ней справлялись? — спрашивала мама дядю Марата. — Она вас, наверное, совсем замучила? Столько времени вы с ней!

— Да нет, что ты, Катя, вовсе не замучила, — усмехался дядя Марат. — Прекрасно справлялся.

— Даже и не знаю, как вас благодарить… Вам ведь из-за нее и работать было некогда, — сокрушалась мама.

— Все в порядке с работой. Там как раз мой отпуск подошел, вот я и взял две недели. Правда, стрекоза? — Дядя Марат подмигнул Маргарите. Та кивнула. Зачем маму расстраивать? Зачем ей знать, что дядя Марат сам на работу не хотел ходить и ее заставлял школу прогуливать? И что пришлось его очень долго перевоспитывать?

— Ты знаешь, Маргаритка, тетя Маша нашлась, — сказала мама. — Оказывается, она номер телефона сменила. И мне прислала сообщение утром в воскресенье, перед тем как меня в больницу увезли. А я даже и не вспомнила об этом. Поэтому вы ей и не дозвонились.

— Ну и ладно, — махнула рукой Маргарита. — Зато дяде Марату повезло.

— Почему ему повезло?

— А если бы я у него не осталась, как бы он читать научился? Представляешь, мама, он даже буквы не все помнил. А со мной уже по слогам читает. И даже считает до двадцати. Я его с собой сажала, когда уроки делала, и учила. Мам, он ничего не знает, ему снова в первый класс надо идти.

Мама вопросительно посмотрела на дядю Марата. И недоверчиво улыбнулась.

— Не веришь? — обиделась Маргарита и притащила свой букварь. — Читай, дядя Марат.

— Давай сначала ты, — сказал тот. — Чтобы я получше вспомнил и перед мамой не опозорился.

Маргарита довольно шустро прочитала текст. Потом принесла учебник математики и стала устно решать примеры на сложение и вычитание. И даже почти не ошибалась.

— Спасибо вам большое, Марат, — шепнула мама дяде Марату. — Вы просто волшебник!

Она шепнула совсем тихо, но Маргарита услышала.

— Чего это он волшебник? — воскликнула она. — Это я волшебница! Думаешь, просто заставить такого большого дядьку по букварю учиться? И следить, чтобы он с работы не убегал? Да я с ним замучилась совсем!

Мама и дядя Марат переглянулись и весело расхохотались. Непонятно почему. Ведь она ничего смешного не сказала. А они смеялись так, будто их рассмешил клоун в цирке. У дяди Марата даже слезы от смеха выступили. А мама вдруг схватила Маргариту в охапку и стала целовать со словами: «Ах ты моя волшебница!»

Взрослые вообще странные люди. Это Маргарита и раньше знала, а теперь в этом убедилась окончательно.

Второй класс

Второй «Б» не играет

— Ну, кто пятый? — спросила Надежда Митрофановна. — Нужен еще один человек. Ребята! Неужели никто не хочет поучаствовать?

Я и руку поднял, и на коленки на стуле встал, и даже подпрыгнул несколько раз. А она меня все равно не замечала.

— А вот в параллельных классах уже списки участников составили, — сказала Надежда Митрофановна. — И во втором «А», и во втором «В» нашлись по пять дружных семей, которые будут защищать честь своих классов. А наш второй «Б» разве хуже? Разве у нас нет дружных семей? Мы сдадимся без боя и даже бороться не будем?

Тут я еще выше запрыгал. Она что, не видит, что я готов бороться? Вот же я, пятый участник. Это моя дружная семья защитит честь второго «Б».

— Царев, сядь прямо, — одернула меня Надежда Митрофановна. — Хватит скакать, ты не на физкультуре. Ну, ребята, я жду! Бурцева, может быть, ты?

Эля Бурцева огорченно покачала головой:

— Мама не хочет. Она сказала, мы не наберем пять родственников.

— Эля! Ну почему пять? Ты и мама — уже двое. Вам нужно найти только троих. Папа, бабушка, дедушка… Даже дядю с тетей можно. Неужели никто не согласится?

— Мама сказала, никто не пойдет свой выходной тратить на такую ерунду.

— Ну не знаю! — Надежда Митрофановна развела руками. — Если важное школьное мероприятие для вас — ерунда… Сальников, а твои родители тоже не хотят? Ты с папой говорил? Он же у тебя такой активный.

— Папа в выходные на рыбалку едет, — с обидой сказал Кирилл Сальников. — А мама генеральную уборку будет делать дома.

Им, как и мне, очень хотелось участвовать в семейной викторине среди вторых классов. Вместе сидеть за столом, вместе думать, вместе отвечать на вопросы. Вместе выиграть и получить приз. Ну, даже пусть не выиграть и остаться без приза. Все равно здорово! Всегда здорово делать что-то одной командой, вместе с мамой, папой, бабушкой, дедушкой и остальными.

А родители почему-то этого не понимали и отказывались.

— Надежда Митрофановна! — не выдержал я. — Можно я?

— Что — ты, Царев?

— Я буду участвовать.

— Ты?! Царев, не морочь мне голову. Сядь и успокойся.

— Надежда Митрофановна! Почему мне нельзя? Я же хочу!

— Ты-то, может быть, и хочешь. Но это семейная викторина. Ты понимаешь, Царев, се-мей-на-я! Для большой дружной семьи.

— Ну да. Вот у меня как раз большая и дружная семья.

— У тебя? Царев! У тебя же только мама. Да и ее я видела всего три раза за полтора года. Она совершенно тобой не интересуется. Даже на собрания не ходит.

— Она интересуется… У нее просто нет времени, — пробормотал я.

— А ты думаешь, она найдет время, чтобы прийти на школьное мероприятие? Нет, Царев, ты не подходишь.

Я сел. И отвернулся от нее. И стал смотреть в окно. На мокрые голые ветки.

Да, моя мама не ходит на собрания. Она на них не успевает. Собрания начинаются в шесть, а она работает до десяти. Пока доедет до дома — уже половина одиннадцатого. Ей и уроки у меня проверять некогда. Поэтому я хожу на продленку. Там я обедаю и делаю домашку. Потом иду домой и сижу весь вечер один. До половины одиннадцатого. А когда приходит мама, мне пора ложиться спать. Я даже поговорить с ней не успеваю. Потому что она почти сразу засыпает. Она очень устает. И ей рано вставать.

Да, нас всего двое — я и мама. Но у меня действительно большая семья. У меня есть папа. Просто он с нами не живет. Он классный, мы с ним дружим. Я люблю встречаться с ним. И оставаться у него на ночь. Но он очень часто уезжает в командировки. Ничего не поделаешь, у него такая работа.

Еще у меня есть бабушка и дедушка. Только они не вместе, они отдельные бабушка и дедушка. Бабушка — папина мама, а дедушка — мамин папа. Дедушка одинокий, у него никого нет, и из-за этого он очень скучает. И всегда радуется, когда я к нему прихожу. Но он дома бывает нечасто. У него больные легкие, и он живет то в больнице, то в санатории. Потом чуть-чуть дома — и снова в больнице, а потом снова в санатории. А вот бабушке скучать некогда. С ней живет папин брат дядя Сева и его семья — жена и трое детей. Все дети маленькие, младше меня. Старшему, Владику, только-только исполнилось семь лет. У них дома всегда интересно, весело и шумно. Жаль, мама не разрешает мне часто ходить к ним. Она говорит, там и без меня народу полно, есть от чего с ума сойти.

А еще у меня есть сестра по папе, Настя. Ей двадцать лет, и она учится в институте. Мы редко видимся, только по праздникам. Настя уже взрослая, и ей со мной неинтересно. Но она все равно моя семья, как и все остальные. Конечно, никто из них никогда не приходил ко мне в школу. Поэтому Надежда Митрофановна их не знает. И думает, что у меня никого нет, кроме мамы. Как ей объяснить, что не обязательно жить вместе, в одном доме, чтобы оставаться большой и дружной семьей?

— Ну что ж, — сказала Надежда Митрофановна. — Среда — последний день, когда мы можем подать заявку на участие. Если до среды не найдется пятая семья, второй «Б» вообще исключат из викторины. Поэтому прошу вас хорошенько подумать и поговорить с родителями. Неужели в нашем классе всего четыре дружных семьи?

На перемене все начали кричать и возмущаться. Особенно громко орали Баженова, Кийко, Малышев и Тагиев. Это их дружные семьи согласились участвовать в школьной викторине. Это они уже несколько дней ходили с видом победителей. Они с гордостью посматривали на остальных, чьи родители не захотели тратить свой выходной на школу. И эти остальные им очень завидовали. А теперь получается, все зря? Если больше ничьи родители не согласятся, вообще никому не разрешат участвовать. Наш класс останется в зрительном зале, на месте болельщиков. А «ашки» и «вэшки» будут потом на нас пальцем показывать и смеяться.

— Вы что, маму собственную уговорить не можете? — кричала Инна Баженова. — Я вот как только сказала дома, что у нас школьная викторина, мама с папой сразу согласились!

— И мои сразу сказали, что обязательно пойдут! — поддакивал ей Руслан Тагиев. — И всех родственников с собой возьмут. У меня даже тетя двоюродная приедет.

— Какие вы умные! — кричал в ответ Коля Родин. — У меня мама работает по воскресеньям! А у папы только один выходной! А всяких двоюродных теток у меня нет!

— А мой папа сказал, иди сама на свое мероприятие, мне там делать нечего, — грустно сказала Оля Захарова. — Он говорит, я лучше на диване поваляюсь, телик посмотрю. Я не могу его уговорить.

— А я могу, — подал голос Егор Голубев. — Только не хочу.

Все замолчали на секунду, а потом заговорили все разом.

— Как это ты не хочешь?

— Нас же вычеркнут из викторины!

— Ты хочешь, чтоб мы проиграли?

— Чтоб говорили, что второй «Б» хуже всех?

Голубев лениво перекатывал во рту жвачку и усмехался.

— Да очень мне нужны ваши дурацкие детские игры!

— Почему дурацкие? Там за первое место планшет дадут, — горько вздохнула Эля Бурцева. — За второе — электронную книгу. А за третье — фоторамку. Тоже электронную.

— У меня уже три планшета и три рамки! А книги я все равно не читаю, — сказал Голубев. — Мы с папой лучше в аквапарк сходим или в боулинг, чем в воскресенье в школе торчать.

— Куда сходите? — не поняла Маша Кийко. — В аквапарк и… куда?

— В боулинг, Кийко, в боулинг.

— А что это?

— Ты что, не знаешь, что такое боулинг? Какая ты дремучая!

— Это где шары деревянные по дорожке катаются, — пояснил Кирилл Сальников.

— Сам ты, Сальников, деревянный. Там шары из специальной пластмассы, — насмешливо произнес Егор.

— Голубев, признайся, что ты просто не можешь своего папу уговорить. Вот и выдумываешь, будто тебе не хочется, — сказал Коля Родин.

— Чего?! Да если я захочу, папа на эту викторину прибежит как миленький! И маму приведет, и еще кучу родственников.

— Да? А что же твой папа на День учителя не пришел? Что же он не посмотрел, как ты выступаешь? Все родители были! Ну, конечно, кроме мамы Царева.

— Да потому что я не хотел! Я ему даже сказал не приходить. А если бы я захотел, он бы еще как пришел!

— Да ты врешь!

— Не вру! Мой папа все для меня сделает. Не веришь?

— Не верю!

— Поспорим?

— Давай!

И они поспорили. И договорились, что если папа Голубева придет в школу в воскресенье, то Родин залезет на парту и будет кричать: «Я лузер». А если откажется, то кричать на парте будет уже Голубев.

После уроков я задержался в классе.

— Надежда Митрофановна, — позвал я. — Я сегодня могу спросить у мамы. Вдруг она будет свободна в воскресенье? И у папы могу спросить.

— Нет, Царев, не спрашивай ни у кого, — сказала она.

— Ну почему?!

— А если твоя мама пообещает и не придет? Представляешь, как она нас подведет? Получится, что столько народу, все четыре семьи, пришли зря. Лучше сразу отказаться. Иди, Царев, мне кабинет закрывать надо.

И я пошел домой. У меня было такое плохое настроение, что я не остался на продленке. Весь день и вечер я просидел возле компьютера, но даже играть не мог. Все думал о школьной викторине. Представлял, как мы все сидим за одним столом в школьном зале — я, мама, папа, дед, бабушка и даже дядя Сева. Хотя дядя Сева и не нужен, достаточно пяти человек. Но пусть он тоже будет. Надежда Митрофановна говорила, что за одним столом могут находиться от пяти до восьми игроков. А самой большой семье дадут специальный приз — за дружбу и сплоченность. За то, что не пожалели времени и пришли поддержать своего второклассника.

Как только мама вошла в квартиру, я бросился к ней. И стал рассказывать о викторине.

— Викторина? — рассеянно пробормотала мама. — Да, да, очень интересно. Конечно, сходи. Тем более что мне в воскресенье надо выйти на работу.

— Как на работу?! — воскликнул я. — Ты ведь в прошлые выходные работала!

— Ну что ж, сынок, так получилось. Сменщица попросила подменить.

— Ты же обещала! Ты говорила, что в следующее воскресенье будешь дома, со мной!

— Вань, но ей очень нужно. Она идет в музыкальную школу, на концерт к сыну. — Мама попыталась погладить меня по голове. Я увернулся и закричал:

— А мне?! Мне не нужно?! Ты никогда не ходишь на мои праздники!

— Ваня, ну ты же не в детском саду, чтобы к тебе ходить! И потом, я работаю! Чтобы у тебя было все что нужно.

— Мне нужно, чтобы вся моя семья пришла на викторину!

— Ваня! Какая семья? Ты да я — вот и вся семья. Ну, еще наш дед. А все папины родственники — это не наша семья. Им и дела нет до нас. Мы с тобой им до лампочки.

— Это неправда! Я папе не до лампочки!

— Ну что ты расстраиваешься? Подумаешь, какая-то школьная викторина. Это неважно. Их еще столько будет за десять лет.

— Но такой больше не будет! И это очень важно. Как ты не понимаешь? — сказал я и пошел в свою комнату. И лег спать.

А назавтра в школе я постоянно смотрел на Голубева. И все боялся, что он скажет: «Мой папа согласился. Мы участвуем. А что я вам говорил?» Мне было все равно, кто выиграет спор — Голубев или Родин. Но я не хотел, чтобы семья Голубева заняла место за свободным столом. Это наше место! Это мы будем там сидеть. Я попрошу их, и они все придут. Ради меня. И тогда все увидят, что у меня есть семья. И что она большая и дружная.

Голубев так ничего и не сказал за весь день. Наверно, его папа еще не дал согласие. А Надежда Митрофановна сообщила, что завтра утром отменит участие нашего класса в викторине. И еще сказала, что это позор для всех нас. Такого в школе никогда не было, чтобы целый класс отказался участвовать.

После продленки я позвонил папе. Он приехал за мной, и мы пошли гулять в торговый центр. Потому что на улице было ветрено и сыро, а в торговом центре — тепло и сухо.

— Ну-ка, ну-ка, что за викторина? — спросил папа.

Я ему рассказал. Что это очень похоже на передачу «Что? Где? Когда?». Что каждая большая семья — это команда, что командам задают одинаковые вопросы. Команды сообща думают и пишут ответы на листах. А потом жюри выбирает, сколько правильных ответов у каждой команды. И награждает победителей.

— Здорово, правда? — спросил я. — Мы же можем пойти? Все вместе!

Папа замялся:

— Я бы обязательно с тобой пошел… Только завтра я улетаю в Питер. И вернусь через неделю, во вторник. В воскресенье меня здесь не будет. Ваня, мне правда жаль. Но работа… Ты уже большой, сам все понимаешь.

Я даже есть расхотел. И недоеденный гамбургер от себя отодвинул. Как? И папа тоже? Уже минус два человека. Где я теперь наберу нужное количество игроков?

— Подожди, мы сейчас у бабушки спросим, — сказал папа и стал набирать номер.

Я встал из-за стола и подошел к прозрачному бортику катка. Там, на льду, катался дошкольник в красной кофте с енотом на спине. Вернее, не катался, а учился стоять на коньках. Ноги у него разъезжались, и он все время норовил упасть. А его мама и папа, тоже на коньках, держали его с двух сторон за руки и смеялись. И он тоже смеялся. А его дедушка стоял у бортика, недалеко от меня, и кричал:

— Давай, Сашок, давай! Держись! Ты молодец!

Я тяжело вздохнул и отвернулся. Наверно, раньше у меня тоже такое было, когда и папа, и мама, и дедушка, и бабушка — все вместе. И я тоже был такой счастливый… Только я этого не помню.

— Вань, — окликнул меня папа. — Во сколько у тебя начало?

— В двенадцать тридцать. — У меня подпрыгнуло сердце. Неужели? Они согласились? Ну да, точно согласились, ведь время просто так не спрашивают.

Папа сказал в трубку:

— Все понятно. Ну, пока. Привет всем!

— Что? — Я в ожидании уставился на него. — Придут?

Папа покачал головой:

— У них билеты на двенадцать в кукольный театр. На всю семью.

— На всю семью?

Я развернулся и пошел прочь от фуд-корта. Ну да, на всю семью. Ведь это у них большая семья. И я в эту семью не вхожу. Правильно мама сказала, мы им до лампочки.

Папа догнал меня:

— Ваня! Не переживай! Давай договоримся, что на следующее школьное мероприятие я обязательно приду. Я обещаю. И бабушку приведу, и дядю Севу. Ты только скажи заранее. Хорошо?

— Нет, не надо, — сказал я. — Зачем ко мне приходить? Я же не в детском саду.

Папа отвез меня домой. Я вышел из машины и равнодушно попрощался с ним. Не потому, что обиделся на него. Просто мне стало все равно. И когда вечером пришла мама и сказала, что дедушка снова уехал в санаторий, я даже не огорчился. Ну и что, что не осталось ни одного человека, которого можно было бы позвать в школу? Ничего страшного. Ко мне никогда никто не приходит. Я привык.

В среду появился сияющий Голубев и громко объявил, что его родители обещали прийти на викторину. Надежда Митрофановна так обрадовалась, что тут же побежала подавать заявку, прямо на уроке. А мы остались под наблюдением старосты Ники Поляковой. Но кто же слушает старосту? Особенно девчонку? Особенно когда нет учителя?

— Родин! Давай лезь на парту! — сказал Голубев и ухмыльнулся.

— Не полезу, — отказался Родин.

— Как это не полезешь? Ты проиграл.

— Еще не проиграл. Был уговор: если твой папа придет на викторину, а не просто согласится.

— Да какая разница? Если он согласился — считай, уже пришел. Меня папа никогда не обманывает. Ты проиграл, лузер. Лезь и кричи об этом.

— Вот когда придет, тогда и буду кричать. Подождем до воскресенья.

— Так нечестно! — заорал Голубев и полез на Родина с кулаками. Подраться им не дали, мальчишки навалились кучей и растащили их в разные стороны. И согласились с Родиным, что спорили именно на то, придет папа или нет. Конечно, никто не сомневался, что придет, раз обещал. Тем более Надежда Митрофановна внесла их семью в списки игроков. Все понимали, что Родин уже проиграл. Просто Голубева никто не любил. Он был слишком вредный.

В воскресенье утром мама несколько раз щупала мне лоб. Она и в субботу вечером щупала. Ей почему-то казалось, что я заболел.

— Ты какой-то странный, — говорила она. — Ты себя хорошо чувствуешь?

— Нормально, — отвечал я.

Я чувствовал себя не больным, а очень-очень усталым. Так бывает, когда летом очень долго плывешь по реке против течения. А потом выходишь на берег, а ноги дрожат и не слушаются. И руки не поднимаются, словно на них гири висят. Хочется упасть и не шевелиться. Но это после реки… А сейчас почему я так устал? От чего?

— Ты на свою викторину-то пойдешь? — спросила мама, собираясь на работу.

— Пойду, — равнодушно сказал я. — Велели всем прийти.

Мама озабоченно посмотрела на меня и ушла. Я снова лег в постель и пролежал до половины двенадцатого. А потом с трудом встал и пошел в школу. Смотреть, как играют большие дружные семьи.

В актовом зале царил непонятный переполох. Наш класс встревоженно гудел. Надежда Митрофановна с всклокоченной прической и большими глазами бегала взад-вперед.

— Что случилось? — спросил я.

— Мы не будем играть! — закричала Инна Баженова. — Наш класс вычеркивают!

Она чуть не плакала.

— Почему не будем? — удивился я.

— Все из-за него! — зло сказал Руслан Тагиев и кивнул в сторону.

Я обернулся и увидел Голубева. Его было не узнать. Он не ухмылялся как обычно, не жевал жвачку, не смотрел на всех с презрением. Он сидел на полу, забившись в самый дальний угол за последним рядом. Бледный, растерянный, с дрожащими губами.

— Его семья не пришла! — воскликнула Маша Кийко. — И теперь мы все пойдем по домам! Из-за этого дурака набитого!

— Как не пришла? — поразился я.

— Вот так и не пришла. Они на шашлыки уехали. Сегодня же последний теплый выходной.

— А он как же? Без него уехали?

— За ним потом водитель приедет.

Я не мог поверить. Как это? Пообещали и не пришли? Как они могли? Все на них надеялись! А теперь весь класс снимут с соревнований. Сам Голубев ни при чем, а получается, что он всех подвел? У меня даже мороз по коже пробежал. Если бы моя семья так сделала, я бы, наверно, умер на месте. Как хорошо, что они сразу отказались!

— Эй, Голубев! — крикнул Олег Малышев. — Вылезай! Ты проспорил! Сейчас кричать будешь.

Голубев еще ниже опустил голову в своем углу и не тронулся с места.

— Голубев! Ты лузер! — подхватил Сальников. — Колян, иди сюда, Голубев тебе что-то сказать хочет.

— А пусть он кричит: «Я лузер, спасибо папе!» — предложил Тагиев.

— Давайте его сюда притащим, — азартно выкрикнул Малышев. — Прямо за шиворот!

Родин подошел, посмотрел на Голубева и сказал:

— Не надо, оставьте его в покое. Он и сам знает, кто он.

Мимо нас снова пронеслась расстроенная Надежда Митрофановна и исчезла за дверями зала.

— А у меня сейчас родители придут, — мрачно проговорила Баженова.

— И мои тоже, — вздохнул Тагиев. — Что делать?

— А вон уже чья-то мама пришла, — сказала Кийко. Я поднял голову, и у меня подкосились ноги от неожиданности.

Я увидел маму. Мою маму. Это что, сон?

— Ваня! — крикнула мама и помахала мне рукой.

Не сон! Я со всех ног бросился к ней:

— Мама! Ты пришла! А как же работа? Ты же поменялась…

— А я обратно поменялась. Я видела, как ты хочешь, чтобы я пришла.

Я обхватил маму руками. И мне было все равно, что на меня смотрят одноклассники. Пусть завидуют. Моя мама пришла ко мне! В первый раз!

— Мам, только ты напрасно менялась. Все равно мы играть не будем.

— Ничего, — улыбнулась мама. — Тогда просто посмотрим.

И тут произошло нечто удивительное. И невероятное. Как в волшебной сказке. В дверях зала появился… папа. А за ним — бабушка, дядя Сева и вся его семья, даже маленький Славик.

— Ну что, Ваня, хороший сюрприз получился? Я же обещал тебе всех собрать! — сказал папа.

— Папа! — воскликнул я. — Ты же в Питере! А вы все — в кукольном театре.

— Я прилетел на один день, — пояснил папа. — Не мог же я тебя оставить без поддержки, правда?

— А мы билеты поменяли, — сказал Владик. — Мы в театр вечером пойдем. А сейчас будем за тебя болеть. Ой, смотрите, и Настя пришла.

К нам подошла моя сестра Настя. И не одна, а со своим женихом Валерой.

— Ничего себе, сколько вас тут! — весело удивилась она. — Пап, ты же сказал, Ванек совсем один на школьной игре. Вот мы с Валерой решили прийти поболеть за него. А тут, оказывается, такая мощная группа поддержки!

Они все стояли вокруг меня, разговаривали, шутили, смеялись. А я смотрел на них и не мог поверить, что все это правда. Что они все здесь (кроме дедушки, конечно). Что они отложили свои дела и пришли. Ради меня.

— Хоть объясните, во что надо играть, — попросила Настя. — Вдруг мы этой игры не знаем?

— Ни во что, — сказала мама. — Мы не будем играть. Мы все будем зрителями.

— Нет, подождите! — крикнул я, словно очнувшись. — Мы будем играть!

И побежал разыскивать Надежду Митрофановну.

Нам разрешили участвовать в викторине вместо семьи Голубевых. Надежда Митрофановна облегченно вздыхала и вытирала лоб платочком. И удивленно переводила взгляд с мамы на папу, с папы на дядю Севу и остальных. Конечно, ведь она и представить не могла, что у меня столько родственников. Потом она погладила меня по голове и сказала, что я молодец. Что я спас весь класс.

Вокруг стола поставили целых семь стульев, чтобы усадить всю нашу большую семью. Не поместилась только тетя Лариса с детьми. Они сидели в зале, в первом ряду и очень горячо за нас болели.

Мы не победили и не выиграли планшет. Да и книгу с фоторамкой тоже не выиграли. Мы слишком часто отвечали неправильно и заработали мало баллов. Но зато нам было очень весело, наши ответы были самые остроумные, и нам громче всех аплодировали зрители в зале. А когда ведущий говорил: «Отвечает семья Ивана Царева», у меня внутри все сжималось от счастья.

Но, несмотря на нашу плохую игру, приз мы все же получили. Нас объявили самой дружной и сплоченной семьей. Больше ни в одной команде не было семи игроков. Нам вручили огромный-преогромный торт. Мы привезли его домой на заднем сиденье папиной машины, а потом все вместе пили с ним чай и вспоминали, как здорово мы провели время.

Такого прекрасного дня у меня не было за всю мою долгую школьную жизнь!

Третий класс

«Пардон», «мерси» и «о-ля-ля!»

Ромка Орешкин ворвался в свой третий «А» как ураган, даже стул по пути опрокинул.

— Французского не будет! — восторженно завопил он. — «Французы», домой! А ля мезон!

— Ура-а-а! — разом взревели девять человек из французской группы. Остальные семнадцать только завистливо вздохнули. Эта радостная новость их не касалась. Они были «англичанами». И им предстояло сейчас писать словарный диктант на тему «Одежда».

— Вечно этим «французам» везет, — ворчали они, собирая школьные сумки, чтобы идти в кабинет английского языка. — И так толком не учатся, а еще уроки у них отменяют. И учительница добрая, не то что у нас!

«Французы» скакали по классу, злорадно хохотали и кричали:

— Раньше надо было думать! Нечего было на английский записываться! Сбежали от нас! Вот и мучайтесь теперь.

«Англичане» хмурились, огрызались и по одному исчезали за дверью. Если бы они только знали, что французский учить легче, ни за что бы не согласились на английский! Это всё мамы. Это они ходили гурьбой за учительницей английского и умоляли:

— Ну возьмите моего сына к себе! Мы хотим на английский.

— Моя дочь обязательно должна учить английский! Она с четырех лет ходит к репетитору.

— Зачем нам французский? Куда мы с ним потом? Сейчас кругом английский.

Англичанка сопротивлялась как могла, говорила, что возьмет ровно половину класса, как и положено. А половина класса — это тринадцать человек. Группа не резиновая, лишние ученики туда не поместятся. Но в конце концов самым настойчивым мамам удалось втиснуть в английскую группу еще четверых. Вот и получился такой перевес — семнадцать «англичан» и всего девять «французов».

— А почему не будет французского? — спросила Даша Каткова, круглая отличница. — Лидия Сергеевна простудилась?

— Да нет, не простудилась! — крикнул Ромка, лихо отплясывая на парте. — Руку сломала. Так сильно, что аж в больнице лежит.

Шум постепенно стих. «Французы» растерянно замолчали. И Ромка опомнился и слез с парты. Как-то нехорошо так бурно радоваться, когда любимая учительница лежит в больнице. Ведь она уже старенькая, ну совсем бабушка. А старым людям ломать ничего нельзя. У них кости плохо срастаются.

— А у меня папа ногу ломал, — помолчав, сказал Максим Данилов. — Целых два месяца по дому на одной ноге прыгал. А когда гипс сняли, он с палочкой ходил, потому что нога еще долго не сгибалась.

— А я руку ломала. — Лера показала на правую кисть. — Вот здесь. Больно — ужас!

— А я обе, — похвастал Стас Ковальчук. — У меня руки были в гипсе и вот такие растопыренные в разные стороны. Я даже в дверь не мог войти. И меня с ложки кормили, как маленького.

Все снова зашумели. Стали кричать и наперебой хвастаться, кто что ломал в детстве. А потом Артем Мирошниченко, который никогда ничего не ломал, сказал:

— Так, значит, Лидия Сергеевна и на следующий урок не придет?

— Конечно, не придет! — воскликнул Ромка. — Кто ж ее из больницы отпустит? Она долго болеть будет. Может, даже до конца четверти.

И все снова стали потихоньку радоваться. Хоть и любимая учительница, хоть и ставила она всегда пятерки, но совсем без урока лучше! Целый месяц не будет французского, и можно идти домой уже после четвертого урока. А в пятницу — даже после третьего. А эти дурачки «англичане» пусть сидят за партами и зубрят свои неправильные глаголы.

Тут прозвенел звонок на урок, в класс вернулась учительница третьего «А» Ольга Викторовна. И действительно отпустила всех «французов» по домам. Она отпустила их и в среду, и в пятницу. Потом они уже и сами уходили, не дожидаясь разрешения. А чего дожидаться, если и так ясно, что урок вести некому? Правда, в школе была еще одна учительница французского, но на ней «висело» так много классов, что еще одну маленькую группу «повесить» было просто некуда.

И вдруг через две недели на последнем уроке Ольга Викторовна объявила:

— Французская группа, никуда не уходите. Сегодня у вас будет урок.

«Французы» переглянулись и зашептались. Какой еще урок? Неужели Лидия Сергеевна вернулась? Почему так рано? За две недели сложные переломы не вылечиваются.

«Англичане» собрались и ушли в другой кабинет, а «французы» остались на своих местах. В школе был всего один кабинет французского языка, и как раз в это время его занимали старшеклассники. Поэтому французская группа обычно училась в своем классе. Со звонком пришла Ольга Викторовна и привела с собой какую-то невысокую девушку в очках. Наверно, из одиннадцатого класса. А может, даже из десятого.

— Еще чего, — пробормотал себе под нос Ромка, — вот только старшеклассники нас не учили!

— Во-во! Будет корчить из себя крутую училку, — прошептал в ответ Максим.

Все, кто сидел рядом, согласно закивали.

— Познакомьтесь, ребята, — сказала Ольга Викторовна. — Это ваша новая учительница французского языка, Владислава Константиновна.

«Французы» застыли с открытыми ртами. Как учительница? Вот эта маленькая худенькая десятиклассница — учительница? Разве учителя такими бывают?

— Владислава Константиновна учится в институте. А в нашей школе она проходит практику и будет замещать Лидию Сергеевну. Ну ладно, вы пока знакомьтесь, а я выйду ненадолго. Но имейте в виду, Орешкин и Ковальчук, и Данилов с ними: я здесь, рядом. Ведите себя прилично.

Ольга Викторовна ушла. А не похожая на учительницу Владислава Константиновна подошла к столу, положила учебник и тетрадь, которые держала в руках, и вдруг заговорила на непонятном языке.

— Вау! — восхищенно прошептала отличница Даша Каткова, когда Владислава Константиновна замолчала. — Класс! Звучит как песня.

Остальные сидели и хлопали глазами. Из всего, что сказала новая учительница, они поняли только одно слово — «бонжур». И то сомневались, тот ли это «бонжур», который «здравствуйте». Владислава Константиновна произнесла его совсем по-другому, как-то по-иностранному. И сама стала вдруг похожа на иностранку. Даже появились кое-какие сомнения в том, что она вообще умеет говорить по-русски.

Но, оказалось, умеет.

— Ребята, вы всё поняли? — спросила учительница. И сразу стало понятно, что никакая она не иностранка. По-русски она говорила свободно и без акцента.

— Неа, мы вообще ничего не поняли, — сказал Ромка. — А вы на каком языке говорили?

— На китайском! — фыркнул Стас, и все сразу захихикали и завозились.

— Я говорила по-французски, — без улыбки сказала Владислава Константиновна. — Это самые простые фразы, которые в конце третьего класса уже надо знать. Ну хорошо, я буду говорить медленнее, чтобы вам было понятно. Может быть, вы просто не привыкли к моему произношению.

Владислава Константиновна заглянула в журнал:

— Балабанова!

Лера встала.

— Что надо сказать? — спросила учительница.

— Кому сказать? — не поняла Лера.

— Мне.

— Вам?

— Мне, мне. Я называю твою фамилию, ты встаешь и говоришь… что?

— Что? — тупо повторила Лера.

Владислава Константиновна сжала губы и поправила очки. Наверно, рассердилась. А может, она сжимала губы и поправляла очки независимо от своего настроения. Этого никто из группы не знал. Они же видели ее в первый раз в жизни.

Учительница снова заглянула в журнал:

— Данилов!

Максим встал. Он, конечно, понял, что должен что-то сказать. Но он и представления не имел, что именно надо говорить. Лидия Сергеевна начинала урок совсем не так. И общалась с ними всегда по-русски.

— Ну? — Владислава Константиновна выжидательно уставилась на Максима. Тот помолчал, помолчал и спросил:

— Что?

— Говори.

— Что?

— Перестань «чтокать»!

— Я не «чтокаю». А что говорить?

— Сэ муа, — сказала учительница, снова поправляя очки. На этот раз нервно. Наверно, уже и в самом деле сердилась. — Ты должен сказать: сэ муа.

— А что это?

— «Это я».

— Вы?

— Данилов, прекрати паясничать! Фраза так переводится: «Это я». Сэ муа. Третий «А», вы надо мной издеваетесь? Почему вы притворяетесь, что ничего не понимаете?

Ее голос напряженно зазвенел, а щеки покраснели.

— Мы не притворяемся! — воскликнула Яна Садовская. — Мы и правда ничего не понимаем. Мы не знаем таких слов.

Все согласно закивали с очень серьезными лицами. Чтобы новая учительница перестала думать, что они над ней издеваются. Владислава Константиновна растерянно спросила:

— Как не знаете? Это программа второго класса. Вы не знаете фраз, которые говорят в начале урока? Может, вы и фраз о погоде никогда не слышали?

— Нет, — сказала Яна.

Француженка недоверчиво переводила взгляд с одного на другого.

— А как знакомиться, знаете? Назвать свое имя, спросить, как зовут собеседника, сказать, что вам очень приятно?

Группа молча качала головами.

— Ничего не понимаю, — пробормотала Владислава Константиновна. — У вас же в журнале одни пятерки. А что ж вы тогда знаете?

— «Бонжур» знаем и еще «о’ревуар», — сказал Артем.

— А ля мезон, — добавил Ромка. — А л’еколь.

Все оживились и стали выкрикивать французские слова, которые приходили в голову:

— Тужур!

— Лямур!

— Пардон!

— Мерси!

Но очень скоро слова иссякли, и группа замолчала.

— Это всё? За полтора года? — спросила Владислава Константиновна и покачала головой. — О-ля-ля!

Все дружно засмеялись — так смешно у нее это получилось. Но француженка и не думала смеяться. Она стала проверять, как группа читает, пишет и переводит. Потом сняла очки и долго их протирала.

— О-ля-ля! Кэль кошмар! — сказала она по-французски. Наверное, по привычке. А потом вспомнила, что ее никто не понимает, и перешла на русский. — Какой кошмар! Третий «А», это все очень печально. Читать и писать вы не умеете, слов не знаете, о произношении я вообще молчу. Как я вам выставлю оценки за третью четверть? Фактически у всех двойки. Ну, кроме Катковой. У нее очень слабенькая четверка, почти тройка.

Даша испуганно ахнула. Какая тройка? У нее никогда не было даже четверок, ни по одному предмету.

— А нам Лидия Сергеевна выставит, — сердито буркнул Ромка. Он обиделся за свою двойку по чтению. У Лидии Сергеевны он всегда читал на четыре. И что она раскомандовалась, эта Владислава Константиновна? Она даже не настоящая учительница, она всего лишь практику проходит. Значит, скоро уйдет обратно в свой институт. Вот Лидия Сергеевна вернется, и все будет по-старому.

— Могу вас огорчить, Лидия Сергеевна в этой четверти не придет, — сказала Владислава Константиновна. — Поэтому оценки буду выставлять я. Приготовьтесь, нам с вами придется очень много работать и очень много учить. У вас огромные пробелы в знаниях. Просто бездонные ямы, а не пробелы.

Все буквально онемели. Вот это новость! Жили, не тужили, и тут — бац! Новая учительница! Да еще собирается переучивать их по-своему. Кошмар!

Но все оказалось гораздо хуже, чем просто кошмар. Французский язык вдруг стал главным предметом. Раньше Ромка мог в школе на перемене заглянуть в учебник, посмотреть, что задали, и тут же его захлопнуть. И все равно меньше четверки никогда не получал. Если он читал или отвечал неправильно, Лидия Сергеевна поправляла его и просила повторить правильный вариант. Он послушно повторял, но тут же забывал. А зачем помнить? Лидия Сергеевна добрая, она и в следующий раз точно так же поправит. И оценку не снизит. А если вдруг не написал домашнее упражнение, всегда можно что-то придумать, и она поверит. Покачает головой совсем не сердито и скажет:

— Ну как же так, Орешкин? Стыдно не выполнять задание. В третьем-то классе!

Тут самое главное — опустить голову и сделать вид, что тебе и в самом деле стыдно. А еще попросить прощения по-французски. Это очень легко. Нужно просто сказать:

— Пардон!

И тогда Лидия Сергеевна сразу заулыбается и скажет:

— Ну ладно, садись. Но чтобы в следующий раз был готов!

После этого надо обязательно поблагодарить:

— Мерси.

И все. Считай, что выкрутился.

А в следующий раз она и не вспомнит об этом. И можно снова опускать голову и говорить «пардон» и «мерси».

Да, очень хорошо было учиться с Лидией Сергеевной. Она была будто и не учительница вовсе, а общая бабушка. Каждого могла пожалеть, с каждым поговорить по душам… Даже ругала и то ласково. Им все «англичане» завидовали и мечтали перейти во французскую группу.

А теперь оказалось, что учить французский не так уж и весело. И ужасно сложно. И что на домашние задания уходит времени больше, чем на русский, математику и литературное чтение вместе взятые.

Владислава Константиновна очень много задавала. Но самое главное — она потом спрашивала то, что задавала. И на уроках говорила только по-французски. И заставляла группу отвечать по-французски на свои вопросы. Она учила правильно читать и правильно произносить. Слушала ответы, вздыхала: «О-ля-ля!» или «Кэль кошмар!». И ставила всем тройки. А иногда и двойки.

— Этот французский — просто жуть! — возмущалась группа. — Как это можно выговорить? Язык сломаешь! Эта Владислава Константиновна просто издевается над нами! Хотим Лидию Сергеевну!

Они теперь оставались в четверг после пятого урока на французский, хотя в расписании в этот день иностранного языка не было вовсе. Новая француженка решила, что трех раз в неделю недостаточно, чтобы догнать программу, и проводила лишний урок в свое свободное время. Вот и получалось, что французский надо учить почти каждый день. Теперь пришла очередь «англичан» злорадно хихикать и отпускать колкие шутки. Они были счастливы, что наконец-то наступила справедливость. Теперь «французы» мучаются так же, как мучились они.

Три недели спустя учительница третьего «А» забеспокоилась.

— Ребята! Почему у вас столько троек? — спросила она, оставив французскую группу после уроков. — До конца четверти осталось не так много времени! Вы что, совсем перестали учить французский?

«Французы» ошеломленно переглянулись. «Перестали учить»?! Да они никогда в жизни еще столько не учили! Этот французский им уже снится в страшных кошмарах!

Их словно прорвало. Они окружили Ольгу Викторовну и стали рассказывать ей про уроки французского, крича и перебивая друг друга. Они вдруг поняли, что она может помочь, защитить их от этой ужасной Владиславы Константиновны.

— Это просто жуть! — жаловались они Ольге Викторовне. — Она нам столько задает! И всегда на завтра! Мы не успеваем учить!

— Двадцать слов каждый день! — кричала Яна. — Они же просто в голове не помещаются, все двадцать! Лидия Сергеевна только пять задавала. И то не всегда спрашивала.

— Она говорит: читать текст восемь раз! Когда это я успею? — возмущался Артем. — У меня музыкалка, танцы и бассейн еще!

— Я читаю как всегда — «жардин», а она мне: «Надо читать „жардэн“», — негодовал Стас и передразнивал: — «В нос, Ковальчук, в нос! Этот звук носовой — жардэн-н-н-н-н».

— Она всем говорит одно и то же, — жаловалась Лера и очень похоже изображала Владиславу Константиновну. — «Кэль кошмар! Ваше произношение! О-ля-ля!»

— И зачем нам сдалось это произношение? Мы во Франции жить не собираемся! Верните нам Лидию Сергеевну! Мы с ней хотим учиться! — вопил Максим.

«Французы» говорили и говорили, вспоминали все свои обиды. Молчала только Даша Каткова. А потом вдруг тихо сказала:

— А мне нравится…

Все замолчали на секунду, а потом накинулись на нее:

— Что тебе нравится? Тройки и двойки получать?

— Да она их и не получает. У нее четверки.

— Ага, и все с минусом. Для отличницы четверки с минусом как для нормального человека двойки.

— Каткова, всем не нравится, а тебе нравится? С чего это вдруг?

— Я уже в песнях знакомые слова слышу, — застенчиво сказала Даша. — А позавчера новости на французском языке слушала. И про погоду поняла. Так здорово — понимать другой язык!

— Значит, Владислава Константиновна мучает нас, а ты ее защищаешь? — сердито спросила Лера.

— Она не мучает, а просто хочет нас научить.

— А Лидия Сергеевна, значит, не хочет?

— Лидия Сергеевна слишком добрая, — вздохнула Даша. — Вот мы все и разбаловались.

Ее слова потонули в общем гвалте. Все снова кричали и возмущались, и Ольга Викторовна едва смогла их успокоить.

— Все это очень странно, — сказала она. — Владислава Константиновна хорошо о вас отзывается. Я думала, вы подружились. Вообще-то в следующем году она будет работать в нашей школе. И она просила, чтобы ей отдали вашу группу насовсем.

— Нет! — в ужасе завопили все, кроме Даши. — Не надо насовсем! Мы не хотим к ней! Отдайте нам нашу Лидию Сергеевну!

— Хорошо, я поговорю с Владиславой Константиновной, — пообещала Ольга Викторовна. — Постараемся разобраться.

— Ничего не получится, — сказал Ромка, когда она ушла. — Нас никто не послушает. Учителя всегда заодно. Не видать нам больше Лидии Сергеевны.

— Я знаю, что надо делать. Надо все рассказать родителям, — предложил Максим. — Им не понравится, что мы съехали на тройки. Сразу все! Они пойдут к директору, нажалуются на француженку, и она уйдет обратно в свой институт.

Все очень обрадовались. Какой молодец Данилов! Как здорово придумал. Родители — это не учителя. Родители всегда за своих детей. Они пойдут и уберут из школы Владиславу Константиновну. И к ним вернется Лидия Сергеевна. Почти месяц прошел, может, она уже здорова?

— Только надо, чтобы вся группа была заодно, — сказала Лера. — Чтобы все родители пришли вместе. А то что же это получится: кому-то Владислава Константиновна плохая, а кому-то хорошая?

И она многозначительно посмотрела на Дашу.

— Мои родители никуда не пойдут, — отрезала та. — Я им ничего говорить не буду.

— А Каткова всегда против всех! — закричал Стас. — Она даже списывать не дает.

— Да ты и когда списываешь, двойки получаешь, — сказала ему Даша. — А вы все против Владиславы Константиновны, потому что у нее учиться надо. А вы хотите снова в телефоны играть и домашку не делать, как у Лидии Сергеевны. И пятерки ни за что получать, как раньше.

— Отличницы все такие вредные, — сказал Максим. — Ладно, мы и без нее обойдемся. Остальные все согласны?

— Все! — дружно взревела группа.

И все отправились по домам настраивать родителей против новой француженки.

Через неделю в школу вернулась Лидия Сергеевна. Ее рука была еще в гипсе, и учительница прикрывала ее длинной шалью. «Французы» не ожидали ее увидеть и кинулись к ней, едва не сбив с ног.

— Лидия Сергеевна! Вот это да! А нам сказали, что вы к нам больше не придете! Но мы все равно вас ждали, — радостно выкрикивали они, окружив ее плотным кольцом.

— Да куда же я от вас денусь? — улыбалась Лидия Сергеевна. — Как же я могу вас бросить? Вы же моя любимая группа. Я пока только вас буду учить, меня попросили к вам пораньше выйти. Я ведь еще болею. — Она показала руку в гипсе.

— Это все ваши родители, — прошипела Даша Ромке, когда все расселись по своим местам. — Это из-за них Лидию Сергеевну вернули. Даже долечиться не дали.

— Ты что, не рада ей? — спросил Ромка.

— Рада. Я ее тоже люблю. Только учиться хочу у Владиславы Константиновны. А она теперь будет учить не нас, а «французов» из третьего «Б». Ее туда перевели, — прошептала Даша.

— Вот пусть теперь они мучаются. А мы заживем по-старому! — потер руки Ромка.

Но по-старому почему-то не выходило. Ненастоящие пятерки уже не радовали. Хотелось снова получить четверку с минусом или даже тройку, но свою, честно заработанную. Домашнее задание казалось слишком легким, тексты переводились как-то быстро и без усилий, незнакомые слова заучивались за десять минут. А трудные звуки сами собой произносились правильно, даже получилось выговорить французскую «р» горлом! Именно так, как требовала Владислава Константиновна. Ромка весь вечер этому радовался, ходил по дому и проговаривал все слова с буквой «р»: «мер-р-р-си», «пар-р-р-дон», «о’р-р-ревуар-р-р». Очень красиво получалось, прямо как у настоящих французов.

А однажды Лидия Сергеевна задала наизусть стихотворение на французском языке. Оно было трудное и совсем не складное. Но Ромка его все равно выучил, да так, что от зубов отскакивало. Сама Владислава Константиновна поставила бы ему пять! Ромка бежал на урок как на праздник. Наконец-то пятерка будет настоящая и честная. Он весь вечер трудился, чтобы ее получить.

— Орешкин, ты в курсе? — спросил Стас на перемене перед уроком французского.

— О чем? — не понял Ромка.

— Что нам стихотворение не задавали.

— Как не задавали? Задавали.

— Ну ты чего, не понимаешь? Будто бы не задавали. Никто же не выучил.

— Я выучил.

— Орешкин! Смотри не вздумай отвечать!

— Почему?!

— Ты дурак? Потому что, если мы все будем говорить, что нам не задавали, Лидия Сергеевна подумает, что хотела нам задать, да забыла. Всегда же так делали! Ты хочешь всю группу сдать?

— Но я-то выучил! — в отчаянии закричал Ромка. — Я пятерку хотел получить.

— Да она тебе ее и так поставит, — успокоил Стас. — Без всякого стиха.

— Но я хотел… — Ромка замолчал. Разве объяснишь Ковальчуку, что он хотел ответить по-честному? Разве Ковальчук поймет, что ему вдруг понравилось учить иностранный язык? Вот если бы Каткова была, она бы его поддержала. Но Каткова как раз сейчас болеет, а в одиночку против всей группы не пойдешь.

На проверочном тесте в конце четверти все поголовно списывали с учебника. Ромка отсел на заднюю парту и упорно пытался делать задания сам. У него ничего не получалось, он не знал этого материала. Они с Владиславой Константиновной не успели до него добраться. На соседней парте пыхтела Каткова. Она тоже принципиально никуда не смотрела, ни в свою тетрадь с правилами, ни в учебник. А ведь он лежал совсем рядом, на парте, только руку протяни. Лидия Сергеевна сама сказала, что, если встретится что-то трудное, можно свериться с учебником. Но так хотелось написать самостоятельно! Даже азарт появился: смогу или не смогу?

Даша с Ромкой переглядывались время от времени и глазами спрашивали друг друга: «Ну как?» И так же молча отвечали: «Плохо!»

— Сколько заданий сделал? — прошептала Даша в конце урока. — Я — три из пяти.

— А я — только два, — вздохнул Ромка.

— Кэль кошмар! — покачала головой Даша, и они тихонько засмеялись.

За тест оба получили по тройке. А у всех остальных на листочках красовались пятерки.

— Вот это я понимаю! — воскликнул Максим, держа свой тест высоко над головой. — Вот это совсем другое дело! Такой французский мне нравится.

— И чему ты радуешься? — спросила Даша. — Ты же сам понимаешь, что ничего не знаешь.

— А зачем знать? Главное — оценка, — сказал Артем. — Зато теперь у меня за четверть четыре выйдет. А если бы не Владислава Константиновна со своими тройками, вообще пятерка была бы.

— Липовая, — добавил Ромка.

— Ой, а ты, Орешкин, лучше помолчи! — воскликнул Стас. — У вас с Катковой вообще трояки. Вы даже с учебника списать не смогли!

— Не захотели, — поправила Даша.

— Ага, конечно! Специально на тройки написали, — сказала Яна. — Не захотели хорошие оценки получить. Вы всё врете!

Ромка только вздохнул. Неудивительно, что никто не верит. Еще две недели назад он и сам не поверил бы.

А на каникулах Ромку ждал сюрприз. Папа взял его с собой на встречу с любимой футбольной командой. Ромка был отчаянным болельщиком, даже всю свою комнату обклеил плакатами известных футболистов. Он и в футбольную секцию с первого класса ходил. А папа футбол не очень любил. Он работал фотокорреспондентом, и ему поручили фотографировать эту встречу для своей газеты.

Ромка был вне себя от счастья. Он увидит всех любимых игроков! А может быть, возьмет автографы. Ромка даже футбольный мяч прихватил для этого. Конечно, им потом нельзя будет играть. Зато в секции все просто умрут от зависти, когда он принесет мяч, весь исписанный известными фамилиями!

Встреча проходила в небольшом зале, полностью забитом футбольными фанатами и разными корреспондентами, с фотоаппаратами и микрофонами. Ромке досталось не очень удачное место в самом конце зала, и он почти ничего не видел.

В конце встречи футболисты стали раздавать автографы. Ромка сам ни за что не пролез бы сквозь толпу болельщиков, которая их окружила. Но с помощью папы ему удалось подобраться к центральному столу и протянуть мяч вратарю и лучшему полузащитнику.

— Ну что, доволен? — спросил папа.

— Еще бы! — радостно выдохнул Ромка и прижал к себе мяч с драгоценными автографами.

— А вон к тому не пойдешь? — Папа кивнул на смуглого футболиста за крайним столом.

— Пап, это же легионер, он француз. Что я ему скажу?

— Но ты же, кажется, французский изучаешь? Ты что, до сих пор не знаешь, как поздороваться и поблагодарить? А то, что тебе нужен автограф, он и сам поймет.

Ромка посмотрел на папу и решительно двинулся к французскому футболисту. А когда подошел, на него напала противная дрожь, горло будто тисками сдавило, и он едва смог выдавить из себя:

— Бонжур…

Француз посмотрел в его сторону, улыбнулся и заговорил с ним. Конечно, на своем языке, на французском. Ромка совсем растерялся. Стоял словно оглушенный и ничего не понимал.

И вдруг в этом потоке непонятных звуков он различил знакомое слово. А потом еще одно. А потом эти слова сложились в предложение. И это предложение было очень знакомым и понятным. Француз спрашивал, как его зовут. Невероятно! Он говорил так же, как и Владислава Константиновна на уроках.

Ромка, запинаясь, назвал свое имя. Потом ответил на вопрос, в каком классе он учится. Потом сказал, что любит футбол и играет в него уже два года. А когда француз расписался на мяче, сказал «мерси боку». С тем самым правильным французским «р-р-р».

Футболист поднял большой палец вверх и сказал:

— Браво! Франсуски — карашо!

Это звучало смешно, но Ромка не засмеялся. Наверное, он сам выговаривал французские слова не лучше.

По дороге домой Ромка смотрел на размашистую подпись на мяче и никак не мог прийти в себя. Он разговаривал с настоящим французом! Он говорил по-французски. И его понимали.

Фантастика!

Первый учебный день после каникул в третьем «А» был совсем коротким — всего четыре урока. Ромка с одноклассниками выбежал в коридор и вдруг увидел Владиславу Константиновну. Она стояла у доски в соседнем кабинете, где учился третий «Б», и писала сегодняшнее число. По-французски. Ромкины ноги сами собой замедлили шаг, и он остановился на пороге. Сзади кто-то подошел и встал рядом. Ромка повернулся: Каткова.

Они вдвоем стояли в дверях и смотрели, как Владислава Константиновна красиво выводит на доске французские буквы.

— Орешкин? Каткова? — Владислава Константиновна обернулась. — Что вы хотели?

— Владислава Константиновна, возьмите нас к себе, — внезапно вырвалось у Ромки.

— Куда — к себе? — не поняла француженка.

— В группу, — уточнила Даша. — Мы к вам хотим. Нам нравится французский.

Владислава Константиновна переводила взгляд с одного на другого и молчала. Ее пальцы задумчиво крошили мел. Меловые крошки сыпались на пол и на ее юбку. Ромка разочарованно вздохнул. Ага, конечно, так она и возьмет! Сами нажаловались на нее и выгнали, а теперь пришли проситься обратно. Некрасиво все это. Да и какое ей дело до них? Зачем ей сдались два лишних ученика, которым вдруг очень понравился иностранный язык? Ей же все равно кого учить, хоть третий «А», хоть третий «Б». Да хоть десятый «В»! Какая разница, на ком практиковаться?

Ромка пихнул Дашу плечом:

— Пошли, Каткова.

Та еще раз с надеждой взглянула на француженку и вслед за Ромкой вышла в коридор.

— Подождите. — Владислава Константиновна положила мел на стол и подошла к ним. — Мне не разрешат взять вас в свою группу, вы из другого класса, — сказала она. — У меня другое предложение. С пятого числа я буду вести занятия для отстающих. Три раза в неделю. До конца года. А это целых два месяца. Достаточно времени, чтобы подтянуть «хвосты» и догнать свой учебник. А дальше все будет зависеть от вас. И в слабой группе можно хорошо учиться. Когда есть желание, никакие препятствия не страшны. Согласны? Д’аккор?

— Д’аккор! — воскликнули Ромка и Даша. — Мерси! О’ревуар!

— Кэль кошмар! — вздохнула француженка. — Ваше произношение!

— О-ля-ля! — закричали Ромка с Дашей и весело понеслись по коридору.

Четвертый класс

Ненавижу Мирона Соломатина!

— Что у тебя по физкультуре? — спросил тренер в белой свободной одежде, перехваченной черным поясом. Кимоно, кажется, называется. А может, и еще как-нибудь. Я в спортивной одежде не слишком разбиралась. Да и в спорте, впрочем, тоже.

— Ничего. — Я виновато опустила голову.

— В каком смысле — ничего? — удивился тренер. — У вас в школе что, нет физкультуры?

— В школе-то есть, — вздохнула я. — Это у меня нет. Я освобождена.

— Почему?

— По состоянию здоровья.

Тренер издал какой-то странный звук. То ли кашлянул, то ли засмеялся. И усы у него зашевелились, совсем как у папы, когда он улыбку сдерживает. И вообще он на папу похож — лысой макушкой и густыми бровями. Может, это хороший знак? Может, хоть здесь возьмут?

— Тебя как зовут? — спросил тренер. Он смотрел на меня с любопытством, даже глаза округлил. Как будто не девочка перед ним, которая в секцию пришла записываться, а какой-нибудь неизвестный зверек. С одним ухом и пятью лапами.

— Света, — сказала я. — Головастикова.

— А лет тебе сколько, Света Головастикова?

— Мне десять. Даже с половиной. Вы ведь с десяти записываете?

— С десяти, верно. И даже без половины. А что у тебя со здоровьем? Почему ты освобождена от физкультуры?

— Из-за зрения. — Я показала на свои очки. — Мне нагрузки противоко… протиково… про-ти-во-по-казаны, — сказала я медленно. Как говорит папа, с чувством, с толком, с расстановкой.

Никак не могу это противное слово выговорить с первого раза. У меня иногда в сложных словах слоги путаются, сами по себе. Вроде бы знаю, как надо говорить, в голове все правильно выписывается. А когда слово на язык попадает, то вперед не тот слог выскакивает. И у доски поэтому отвечать страшно. Весь класс и так хохочет, когда я отвечаю, потому что не все звуки выговариваю. Точнее, не выговариваю только «ш» и «ж». Хотя нет, отдельно я их выговариваю. А когда в слове — никак. Вместо «ш» получается что-то непонятное, то ли «ф», то ли «с», то ли все вместе. А вместо «ж» вообще неизвестно что. Вот всем и смешно, когда я шепелявлю, да еще вдруг слоги путаю.

— Возьмите меня, пожалуйста, — попросила я. — Мне очень надо. Очень-очень. Правда.

— Как же я тебя возьму, если тебе нагрузки противопоказаны? — Тренер развел руками.

— А вы меня без нагрузок возьмите.

— Это как?

— Ну так… просто научите драться, и все.

— Драться?

— Ну да. Ногами. Ведь в такой одежде ногами дерутся? — Я показала на его кимоно. — Мне нужно… ногами…

Тренер в замешательстве посмотрел на меня, потом сказал:

— Иди-ка ты, Света, домой.

— Не возьмете? — спросила я. Хотя и так все было ясно с самого начала. Все смотрят на мою фигуру и не берут. Фигура у меня не совсем спортивная. Точнее, совсем не спортивная. Я толстая. Папа говорит: «мягкая», мама говорит: «пышная». А в классе дразнят Плюшкой.

— Возьму, — сказал тренер. — Если в следующий раз придешь с мамой и со справкой из поликлиники, что тебе можно заниматься спортом. Поняла?

— Поняла, — вздохнула я, надела шапку и поплелась к выходу, волоча за собой тяжеленный рюкзак. И здесь не повезло. Это уже третья спортивная секция, где мне говорят о справке из поликлиники. Справку мне врач никогда не даст. А мама никогда не пойдет записывать меня в спортивную секцию, где такие нагрузки и где лупят друг друга по голове.

— Света, — окликнул он меня. — А зачем вообще тебе боевые искусства? Почему тебе обязательно нужно драться… ногами?

— Потому что у меня руки слабые, — сказала я и вышла.

Так я и знала, что меня никуда не возьмут. Ни в вольную борьбу, ни в дзюдо, ни в карате. Даже в самооборону для девочек. Правда, в самооборону я не подошла по возрасту, там записывали только с двенадцати лет. Как будто в десять лет самооборона не нужна! Как будто в четвертом классе у девочки не может быть врагов. Таких, как этот отвратительный гад Мирон. От которых нужно защищаться самой, без посторонней помощи. И ногами, и руками.

— Светочка, почему так поздно? — спросила бабаня. Вообще-то она мне не бабушка, а прабабушка. И зовут ее Аня. Сокращенно — бабаня. Это я еще в детстве ее «сократила» и до сих пор так зову.

— Гуляла, — ответила я то, что хотела слышать бабаня. — Воздухом дышала. Свежим.

Бабаня сказала, что я молодец, что мне нужно почаще дышать свежим воздухом, а то я вся зеленая. И пошла разогревать обед.

Я посмотрела в зеркало. Ничего не зеленая. Лоб и нос белые, а щеки даже розовые с улицы. Вечно бабаня выдумывает: то я худенькая (хорошо бы!), то я бледненькая, то я замученная уроками. «Виданное ли дело! — говорит она маме и папе. — Виданное ли дело, чтобы ребенок уроки весь вечер делал! Это же какие нагрузки в школе! А еще вторая школа и третья! Что это за детство у ребенка, скажите на милость?»

«Вторая и третья» — это музыкалка и художка. Я люблю петь и люблю рисовать. И мне совсем не сложно два раза в неделю сходить на вокал и два раза — на рисование. А куда мне еще ходить? Спорт мне запретили давно, в третьем классе. Тем более петь и рисовать намного интересней, чем торчать дома. И чем гулять по улице одной и дышать воздухом. А над уроками я сижу долго не потому, что их много, а потому, что делаю их медленно. Я все делаю медленно: медленно чищу зубы, медленно одеваюсь, медленно завтракаю. И ненавижу, когда меня торопят. «Света, опять ты с ложкой заснула?» «Света, быстрей застегивай пальто, чего ты копаешься?» «Света, прибавь шагу!» «Света, скорее!» «Света, поторопись!»

Не могу я «скорее». И «быстрее» не могу. Если начинаю торопиться, то все делаю плохо. Если быстро глотаю, то обязательно подавлюсь. Если быстро пишу, то наделаю кучу ошибок. Если быстро одеваюсь, то пуговицы наперекосяк застегну. А то и вовсе что-нибудь надеть забуду. Как в тот раз… Ужас! До сих пор содрогаюсь.

Нет, не моя это скорость. На своей неторопливой скорости я делаю все правильно и аккуратно. Мне на ней хорошо и уютно. Непонятно, почему все хотят меня обязательно «разогнать».

Бабаня поставила передо мной тарелку с горячим супом:

— Светочка, ты на второе что будешь? Котлетки или рыбку?

Я опустила ложку в дымящуюся гороховую жижу и задумалась. Котлеты или рыбу? Надо бы ответить: ни то ни другое. И вообще отказаться от второго. Да и от первого тоже. Если я решила стать спортивной и сильной и ходить на боевые искусства, то мне надо похудеть для начала. Но разве можно сказать это бабане? Для нее обед — обязательно три блюда: первое, второе и третье. Только так, и никак иначе. И если я вдруг от чего-то отказываюсь, значит, заболела. И надо срочно щупать мой лоб и заглядывать в горло.

— Котлеты, — сказала я первое, что пришло в голову. Бабаня пошла к холодильнику, а я взяла пульт от телевизора и стала переключать каналы. Я искала ту самую рекламу, которую увидела два дня назад. Которая мне и подсказала, что делать. Там, в рекламе, на худенькую девушку нападали хулиганы, а она за три секунды раскидывала их по сторонам какими-то специальными приемами. И так ловко она это делала, что я ей даже позавидовала. Какая она молодец! Так им и надо, этим приставалам. Вот бы мне так! Подходит ко мне этот противный Мирон, а я хвать его за руку и через плечо — раз! И он кувырком улетает далеко-далеко и превращается в невидимую точку на горизонте. И больше не возвращается. А если возвращается, то ведет себя тихо-тихо, как мышь под веником. И в классе его не видно и не слышно.

В рекламе и адрес был, и телефон. Вот я и пошла вчера по этому адресу в секцию самообороны. А сегодня — в другие секции, где тоже могли обучать таким приемам. Только все напрасно. Нигде не записали. И теперь я не научусь драться и не смогу дать сдачи Мирону. Завтра я пойду в школу и снова буду терпеть его выходки.

До четвертого класса я и не знала, кто такой Мирон Соломатин. Нет, я его, конечно, видела все три предыдущих года. Но не обращала на него внимания. Подумаешь, одноклассник, такой же, как и все остальные. И он меня почти не замечал (какое счастливое было время!). А если иногда и дразнил, то не больше других. Меня все дразнили, я привыкла. Еще в первом классе поняла, что отличаюсь от них — я выше всех и больше, в очках с толстыми-толстыми стеклами. Да еще эти «ш» и «ж»! И длинные слова с перепутанными слогами…

А что у меня за имя? Света! Неинтересное какое-то имя, несовременное. Всех девочек сейчас так красиво зовут: Ангелина, Кристина, Милана, Валерия, Василиса. У нас в классе три Кристины, три Ксюши, две Полины, две Ангелины, две Александры, одна Софья, одна Лера, одна Милана… И одна Света — это я. Хуже и придумать ничего невозможно. Я и в детском саду была одна Света на десять групп. И в начальной школе, кроме меня, Свет нет. Да я вообще не знаю ни одной Светы-девочки. С таким именем мне встречались только взрослые тетеньки, учительницы да воспитательницы. А мама рассказывала, что в ее классе, наоборот, Свет было аж четыре штуки. Еще были Тани, Лены и Наташи. И ни одной Валерии, Кристины или Василисы.

Вот и выходит, что имя у меня из прошлого века. Прямо анти-ква-ри-ат, а не имя. А вместе с фамилией — так вообще жуть. Света Головастикова! Как тут не начать дразниться?

Головастиком я была целых три года. Это было, конечно, обидно, но терпимо. Что ж поделать, если фамилия такая? От фамилии никуда не денешься, она передается из поколения в поколение. Тем более папа рассказывал, что в школе его тоже звали Головастиком. И его папу, моего деда, тоже. Папа утешал меня, говорил, что я продолжаю традиции нашей семьи. Только он забывал о том, что и прадед, и дед, и сам папа — все они были мальчиками. И дразнить их Головастиками было не так странно, как меня. Если я девочка, то и прозвище мое должно быть женского рода, разве нет? А так получается двойное оскорбление — дразнят, да еще мальчишеским прозвищем!

А кое-кто из нашей семьи вообще избежал этой почетной традиции. Этот счастливый «кое-кто» — наша мама. Ее так не дразнили в школе, ведь раньше у нее была совсем другая фамилия. Это потом она стала Головастикова, когда вышла замуж за папу. В школе она носила фамилию Борисова. Хорошая фамилия, простая, и к ней невозможно придумать прозвище. И зачем мама ее поменяла? Это папа должен был менять, раз его фамилия оказалась хуже. И были бы мы сейчас все Борисовы. И была бы я тогда Света Борисова. Уж куда лучше, чем Света Головастикова. А если бы мне еще имя правильное дали! Например, Лера. Лера Борисова. Красиво. Или Кристина Борисова. Просто сказка! Может, тогда и жизнь у меня была бы совсем другой?

И вот теперь, когда мы перешли в четвертый класс, это мое прозвище вдруг забылось. Спасибо Мирону Соломатину. Оно исчезло всего лишь за один день, раз — и я уже не Головастик. Сейчас прозвище у меня женского рода, как я и хотела. Меня все зовут Плюшкой. (Еще раз спасибо Мирону Соломатину.)

Его посадили со мной в сентябре. На первую парту среднего ряда. А мою соседку, Сашу Есину, отправили назад, на место Мирона. Саша очень выросла за лето, и сидеть впереди ей стало необязательно. А Мирон совсем отбился от рук, всем мешал и, как сказала наша Юлия Егоровна, «ходил на голове» на задней парте. Меня она, к сожалению, пересадить не могла. Из-за зрения. Вот так мы и оказались с Мироном вместе, за одной партой.

— Эй, ты, — сказал он мне на первом же уроке, — ты домашку всегда делаешь?

— Ну да, а как же? — удивилась я такому вопросу и нерешительно добавила: — Меня вообще-то Света зовут.

— Да наплевать, — сказал он. — Завтра списать дашь. Математику и русский.

Тут я немного зависла. Я училась нормально, иногда хуже, иногда лучше, и списать у меня просили многие. Но они именно просили. А не приказывали наглым тоном.

— Да? — глупо спросила я. Я не знала, как надо отвечать в таком случае. И как вообще разговаривают с такими людьми, как Мирон.

— Да, — передразнил он и отвернулся. И больше ни разу на меня не взглянул в тот день.

Я мучилась весь вечер. Не знала, что мне делать. Я не хотела давать ему списывать. Потому что ему было наплевать, как меня зовут. Потому что он так со мной разговаривал. Потому что смотрел на меня, как смотрят на паука, который неожиданно появился в кухне на стене. Потому что… Потому что не хотела, и все!

И я сама не сделала домашнюю работу. Боялась, что если сделаю, то не выдержу и дам ему списать. Или он сам отберет. Просто вырвет тетрадь из рук. Я почему-то не сомневалась, что он может так поступить. Нет: что именно так он и поступит. И я ничего не написала. Пусть теперь вырывает тетради сколько хочет. Нужных упражнений там все равно нет.

Получай двойку, вредный сосед Мирон Соломатин!

И он получил. Даже две двойки — по русскому языку и по математике. (Я тоже получила, но это неважно.) Эх он и разозлился, мне аж страшно стало…

— Дура! Корова толстая! — прошипел он. И глаза у него сделались узкие и злые. — Ты еще пожалеешь! Бочка с салом!

Да, я пожалела. В этот же день. И потом еще очень-очень много раз. Лучше бы я дала ему списать!

После третьего урока мы пошли в столовую. Мирон вдруг оказался в толпе возле меня и сильно пихнул кулаком в бок. От боли и неожиданности я рухнула прямо на стойку раздачи. И опрокинула все, что там было: поднос с выпечкой и поднос со стаканами. Да не с пустыми — в них уже был разлит смородиновый компот. Плюшки и ватрушки разлетелись по всему полу. И стаканы, конечно, разлетелись. То есть не стаканы, а то, что от них осталось. Это было что-то ужасное — целый фонтан осколков и смородиновых брызг! И снегопад из плюшек. Все, кто был рядом со мной, отскочили с визгом. А потом принялись отряхиваться и гоготать как ненормальные. Мирон достал телефон и стал снимать, как я сижу в сиреневой луже среди разбросанной выпечки и разбитых стаканов.

— Плюшка сахарная, замоченная в сиропе, — громко крикнул он и показал на меня пальцем. — Нет, подмоченная сиропом.

И все снова захохотали, как будто он сказал что-то очень остроумное.

Так я получила новое прозвище. Все одноклассники еще долго вспоминали этот случай и называли меня Плюшкой сахарной в сиропе. Но произносить это было долго и неудобно, поэтому последние слова как-то отпали сами собой, и я стала просто Плюшкой.

Вот тогда я поняла разницу между прозвищем и дразнилками. Головастиком меня, оказывается, дразнили. Мальчишки могли схватить мой пенал, махать им у меня перед носом и кричать: «Эй, Головастик, отними! Головастик, не догонишь, не догонишь!» Или просто кривляться: «Головастик, Головастик, Головастик!» — чтобы я за ними побегала. А Плюшкой меня стали звать. Именно звать. Вместо имени. И вместо фамилии тоже. Если надо было ко мне обратиться, говорили: «Плюшка, какой сейчас урок, физра или инглиш?» Или «Слышь, Плюшка, сколько минут до звонка?» Даже когда говорили обо мне, я все равно была для них Плюшкой: «Вон у Плюшки спроси», «Кто сегодня дежурный?» — «Маркин и Плюшка». Честно-честно, сама слышала.

Я не знаю, почему не рассказала правду, когда меня ругали за происшествие в столовой. И когда грозили, что мои родители будут платить за разбитые стаканы и испорченную выпечку. Я и потом никому и ничего не говорила. Потом, позже, когда Мирон стал всячески издеваться надо мной. Всё терпела и молчала. Почему? Может, потому, что Мирон ждал, что я побегу жаловаться? Может, потому, что из просто Плюшки я сразу превратилась бы в Плюшку-ябеду и Плюшку-стукачку? А может, рассказать об этом кому-нибудь было еще унизительнее, чем терпеть молча?

Да и кому мне было жаловаться? Нашей Юлии Егоровне, которая ждала ребенка и которую нужно было жалеть и стараться не нервировать? Бабане, которой было восемьдесят лет, которая и так за меня слишком переживала? Или папе и маме, которые постоянно пропадали в своей клинике? Тем более все они взрослые. Разве они поймут?

Как же я мечтала о старшем брате! Всегда мечтала, а сейчас особенно. О брате, которого у меня никогда не было. О высоком, сильном и взрослом. О таком, который смог бы меня защитить от всяких придурков вроде Соломатина. Да ему и делать бы ничего не пришлось. Он просто подошел бы к Мирону и сказал:

— Это ты, что ли, мою сестру обижаешь, хорек несчастный?

И поднес бы огромный крепкий кулак к его носу. И все. И в моей жизни больше не было бы Мирона Соломатина.

Так несправедливо, что мама с папой не родили сначала моего старшего брата, а потом уже меня!

Я задумчиво доела суп, дожевала котлеты, выпила чай с заварным пирожным и пошла в свою комнату отдыхать. На самом деле я не очень-то и устала. Я бы лучше сейчас выучила стих, который нам задали по литературе. Или задачку решила по математике. Днем я почему-то запоминаю лучше, чем вечером. И соображаю лучше. Но бабаня хочет, чтобы после школы я всегда отдыхала. Она запрещает мне сразу делать уроки. Велит ложиться на кровать и лежать в полной тишине. Чтобы мой утомленный мозг хорошенько отдохнул.

С бабаней спорить бесполезно. С ней даже мама и папа не спорят. Я послушно легла и уставилась в потолок. Честно старалась ни о чем не думать. Гнала от себя все мысли, как велела бабаня. Но у меня ничего не получалось. Как вообще можно прогнать мысли? Чтобы их прогнать, надо ведь об этом подумать. «Я хочу прогнать все мысли. Мысли, кыш из моей головы!» Но ведь это тоже мысли. Раз они есть, значит, я их не прогнала. Разве можно сделать так, чтобы голова осталась совсем пустой, без одной, самой маленькой мыслишки? А как тогда понять, что их нет?

Вон сколько мыслей сразу появилось! Еще больше, чем было. А самая главная среди них — та, что мучает меня уже много-много дней. «Ненавижу Мирона Соломатина!» Это мысль очень маленькая, в ней всего три слова. Но мне почему-то кажется, что она огромная и горячая, как кипяток. Она заполняет собой всю голову, и ее невозможно прогнать. Она не уходит, она все время со мной, от нее тяжело в голове и еще где-то глубоко внутри меня. Как от обычной мысли может быть так плохо?

Раньше я не понимала, что значит «ненавидеть». «Любить» понимала, «радоваться» и «огорчаться» тоже понимала. Потому что я все это делала: любила папу, маму и бабушку, радовалась хорошим оценкам, огорчалась, когда что-то не получалось в художке или музыкалке… Но я никогда не ненавидела. Для меня это было просто слово из книг и телевизора. «Как я его ненавижу!» — говорила героиня фильма. И мне было понятно, что она не хочет его видеть и не хочет с ним разговаривать. Короче, он ей не нравится, она его не любит. Но я даже не представляла, как она его не любит! И что при этом чувствует.

А теперь я это понимаю. Я точно знаю, что такое «ненавидеть». Это когда ты хочешь, чтобы того человека больше не было. Совсем не было. Когда ты представляешь, что ты толкаешь его с обрыва. Или запираешь в горящем доме. Или что его сбивает машина… И ты этому радуешься. Тебе хорошо оттого, что ему плохо.

Я не хочу ненавидеть. Это страшно.

И все равно я его ненавижу. Он сам меня научил. Он все сделал для этого. Он крошил мел в мой рюкзак, бросал липкую жвачку мне в волосы, прятал перед уроком мой пенал, тыкал карандашом мне в бок на уроке музыки, и я взвывала громче всех в хоре. Он передразнивал меня, специально шепелявил в тех словах, которые я не могла выговорить. Он звал меня даже не Плюшкой, а Плюфкой. Кричал: «Плюфка, дай перепифать домафку!» И все вокруг хохотали. Он рассказывал всем, что ему противно со мной сидеть, что от меня пахнет свиным салом. Он придумывал всё новые гадости и издевательства.

Как-то в сентябре Мирон запер меня в учительском туалете, и я просидела там двадцать минут. Я не могла кричать, стучать и звать на помощь. Мне было неловко, что я вот тут, в туалете, запертая. Меня случайно выпустила учительница старших классов. Она открыла дверь и с криком отпрыгнула, когда увидела меня на пороге. Мне еще и влетело — и за учительский туалет, и за то, что пол-урока я где-то гуляла, в то время как весь класс писал самостоятельную работу. Хотя было понятно, что я не виновата. Я же не сама себя заперла, ведь щеколда находилась снаружи.

Потом, тоже в первой четверти, Мирон незаметно взял мой телефон и включил на нем будильник. И за десять минут до звонка, в полной тишине, из моего рюкзака заорал диким голосом сумасшедший петух. И до самого звонка весь класс не мог успокоиться, потому что после этого петушиного крика Юлия Егоровна сказала:

— С добрым утром, Головастикова! Просыпайся и клади свой дневник мне на стол.

Потом мне на телефон стали приходить эсэмэски с неизвестного номера. Вернее, номера я так и не увидела, он был засекречен. В эсэмэсках были глупые стишки и обзывалки, а иногда — картинки толстых людей и животных. Я даже не сомневалась, что это дело рук Мирона. Наверное, он узнал мой номер, когда брал телефон.

А однажды утром, уже зимой, мама так торопила меня, что я забыла надеть школьную юбку. Надела толстые вязаные колготки, блузку, жилетку… А юбку не надела. Зимнее пальто у меня длинное, ниже колен, поэтому мама ничего не заметила. А я — и подавно. Я же совсем не умею торопиться.

Я вошла в раздевалку и сняла пальто. И сразу услышала удивленный возглас, а потом — взрыв смеха. Я обернулась и увидела Мирона и еще двоих мальчишек из класса. Они показывали на меня пальцем и гоготали. А Мирон еще и телефон вытащил и стал снимать меня. А я стояла как последняя идиотка и не могла понять, что происходит, что им всем от меня надо. А потом поняла. И чуть не умерла от стыда на месте. Быстро надела пальто и убежала домой. И в этот день в школу больше не пошла. А на следующий день меня в классе встретили дружным хохотом. Мирон сказал мне, что я теперь «звезда интернета», и прислал мне ссылку на телефон. Все с того же засекреченного номера. Но я не нажимала на эту ссылку, я сразу удалила ее. Я не хотела видеть это.

Не проходило и двух дней, чтобы Мирон не придумывал что-то еще. Такое же мерзкое и унизительное. Все его слова и поступки были словно камни. Я никуда не могла от них спрятаться. Они летели и попадали в меня. Они били по одному и тому же месту. Сначала там был синяк, потом он превратился в кровавую рану. С каждым камнем рана становилась все больше и больше. Она постоянно болела. И никак не заживала. Потому что в нее снова и снова летели камни. А потом вдруг из этой раны потекло что-то очень горячее и заполнило все внутри, по самую макушку. И я поняла, что ненавижу его. НЕНАВИЖУ МИРОНА СОЛОМАТИНА!

Я поняла это два дня назад. Когда Мирон бросил мне петарду в карман пальто. Бросил и убежал. Эти три секунды перед взрывом показались мне вечностью. Я так много успела передумать за эти мгновения. Я подумала, что надо сунуть руку в карман, вытащить петарду и откинуть от себя подальше. Но вдруг я не успею вытащить ее? Тогда мне оторвет руку. А если я ничего не буду делать, она взорвется прямо на мне. Какой будет взрыв? Вдруг очень сильный? Вдруг меня разорвет на клочки? Я успела подумать и о маме, и о папе, и о бабане. Что у них будет дочка-калека. Без рук или без ног. А может, и даже такой не будет. И они никогда не узнают, кто в этом виноват. И еще подумала, что, если останусь жива, я убью Мирона. Еще не знаю как, но обязательно убью.

Петарда взорвалась в кармане. Был оглушительный хлопок, такой, что заложило уши. А потом запахло порохом, и из кармана повалил серый дым. То есть не из кармана, а из того места, где он был. От кармана остались только рваные обгорелые ошметки. И сбоку на пальто появилось черное безобразное пятно.

Меня не задело, мне не было больно. Но меня так трясло от ужаса, даже зубы стучали! Я долго стояла и не могла сдвинуться с места.

Дома я спрятала пальто в кладовку, чтобы его никто не увидел. А бабане сказала, что в пальто жарко и пока я буду носить куртку. Погода и правда сейчас была теплая, иногда минус два, иногда даже плюс один. И я шлепала в школу по мокрой снежной каше. И это за неделю до Нового года!

Вечером я даже не могла делать уроки, все думала и думала. О том, что с меня хватит. О том, что я больше не выдержу. Что мне обязательно нужно что-то менять. Если никто не может меня защитить, я должна это сделать сама. Я хочу стать сильной и спортивной, я хочу научиться драться и так ему врезать, чтобы он навсегда обо мне забыл.

Тут-то мне и попалась эта реклама, про самооборону для девочек. И я, радостная, побежала скорей по указанному адресу… И вот как все обернулось. Что же теперь? Все будет по-старому? Я так и останусь слабой и затюканной Плюфкой? Буду все терпеть от этого дурака Мирона? Ну нет! Больше этого не будет! Я еще не знаю, что сделаю. Но обязательно придумаю.

Время отдыха закончилось, я встала с кровати. Мой «утомленный» мозг нисколько не отдохнул. Он еще больше устал от вихря мыслей, которые мне так и не удалось прогнать. Бабаня бы очень расстроилась, если бы узнала об этом.

Я два часа маялась над уроками, а потом пошла в художку. Там нас задержали дольше обычного, и возвращалась я уже поздно, в девятом часу.

Обычно я ходила домой через дворы, чтобы срезать путь. Но сегодня весь вечер шел снег, и все знакомые тропинки во дворах уже замело. А пробираться через сугробы мне не хотелось. Поэтому я пошла в обход, по гаражно-садовой улице. Тем более и по тротуару, и по проезжей части уже проехал трактор и собрал весь снег в большую гору возле гаражей. Гаражно-садовая улица — это не название. Просто с левой стороны там одни гаражи, а с правой тянется забор детского сада. Вот все и называют эту дорогу «гаражно-садовой улицей». Дальше, за детским садом, начинаются пятиэтажки, туда я и иду.

Вдруг я заметила впереди себя три знакомые фигуры. Я замедлила шаг на всякий случай и пригляделась. Так и есть: Мирон и еще два одноклассника. Они остановились под фонарем, и мне было хорошо их видно. Тех двоих я не боялась, они ничего бы мне не сделали. Но с Мироном встречаться никак не хотела.

Мальчишки дурачились, толкались и бросались снежками. Я стояла в тени, возле забора, и они меня пока не видели. И мне совсем не хотелось, чтобы увидели. Потому что ничем хорошим это не закончилось бы. Я подумала, что мне лучше вернуться обратно к художке и все-таки пойти дворами. Пусть по пояс в сугробе, зато целая и невредимая. Я уже повернулась было, чтобы идти назад. Но тут увидела, что они разделились. Двое побежали дальше по тротуару и скоро пропали из виду. Наверно, свернули к пятиэтажкам. А один медленно двинулся вперед. Я тоже не торопилась выйти из своего укрытия. Потому что это был Мирон. Лучше бы остался кто-нибудь другой!

Я стояла и ждала, когда он уйдет. А он не уходил. Валялся в снегу, бросал снежки в стенку гаража, пинал льдинки. Резвился, в общем. А я все стояла и стояла. И злилась на себя. Если бы сразу вернулась к школе, уже дома была бы. Пила бы горячий чай. А вместо этого торчу тут, на холодном ветру с колючим снегом. Я уже начала приплясывать от холода, и пальцы на ногах заледенели. Надо же, оказывается, можно замерзнуть и в ноль градусов, если стоять на месте, как столб.

Мирон перекатился через высокий сугроб, оставленный трактором, и выбрался на дорогу. И пропал из виду. Я выдохнула с облегчением и понеслась по тротуару вперед. Я торопилась пробежать этот отрезок пути, пока он меня не заметил, пока снежная стена закрывала меня от него. Особенно страшно было оказаться под ярким фонарем. Я там была как на ладони. Но ничего, вроде бы успела, он не увидел. Когда освещенный участок тротуара остался позади, я остановилась, чтобы перевести дух. И вдруг услышала крик. Странный такой крик, как будто кто-то очень громко и испуганно ахнул. Я замерла на месте. Крик больше не повторялся. Я напряженно прислушивалась, но слышала только собственное дыхание и шум машин где-то вдалеке. Мне было очень страшно лезть на этот сугроб, чтобы увидеть дорогу. Ведь там, за сугробом, мог притаиться Мирон. Притаиться, а потом напасть на меня. После петарды в кармане я могла ждать от него все что угодно. Но я лезла. И проваливалась по колено в сугроб. И старалась не извалять в снегу мою большую неудобную папку для эскизов.

Я забралась наверх и остолбенела. Там, на белой заснеженной дороге, был Мирон. Вернее, не весь Мирон, а только его верхняя половина. Все остальное уходило куда-то под землю. Я даже головой потрясла. Мне это мерещится, что ли? Может, я вообще сплю?

И тут я поняла, в чем дело. Это же яма! Та самая яма, которая была там всегда, и летом и зимой. Ее выкапывали, чинили трубы, потом закапывали. Потом трубы снова начинали течь, и яму опять раскапывали. Вот и сейчас она была раскопана. И Мирон был в ней.

Я не знаю, какая сила меня подхватила. Я перевалилась через сугроб и в одно мгновение оказалась на насыпи возле ямы. Сейчас, близко, мне стало понятно, что яма доверху заполнена водой. Мирон стоял внизу, по грудь в черной воде с ледяными осколками. Он хватался за стенки ямы, скользил руками по бурой глине, смешанной со снегом, и не мог дотянуться до верхнего края. И почему-то молчал. Даже не звал на помощь.

Я упала на живот и подползла к яме как можно ближе. Попыталась схватить Мирона, хотя бы за рукав, но не достала. А он словно не видел меня и продолжал колотить по воде руками.

— Мирон! — закричала я. — Держись! Дай мне руку.

Он меня не понимал. А может, и не слышал. Глаза у него были безумные. А лицо — застывшее, будто гипсовое, как у статуи в музее.

Я смогла дотянуться до него только папкой. Треснула его по голове и заорала:

— Дурак! Держись, тебе говорят!

Папка раскрылась, и все мои рисунки разлетелись по мокрому грязному снегу. Зато Мирон очнулся и рванулся мне навстречу. Я наконец схватила его красную замерзшую руку. Тянула изо всех сил, но у меня ничего не получалось. Я скользила и съезжала к краю ямы.

— Помогите! — завопила я в отчаянии. — Помогите, кто-нибудь!

Я орала и знала, что никто меня не услышит. Все дома слишком далеко. Но отпустить руку Мирона и бежать за помощью я не могла. Он так судорожно хватался за нее, как будто боялся потерять последнюю надежду.

И вдруг со стороны гаражей появились два человека. Два взрослых мужика с лопатой!

— Чего там у вас? — крикнули они. — Кто орет?

— Мы, мы орем! — завопила я в ответ. — Помогите! Тонем!

Они сорвались с места и подскочили к нам. Один протянул Мирону деревянный конец лопаты. А второй рывком поднял меня и поставил на ноги. Мирон наконец отпустил мою руку и ухватился за палку. Мужики подтянули его к краю ямы и вдвоем с трудом вытащили из воды. Я одна ни за что не справилась бы. Так бы мы с Мироном и замерзли здесь вместе.

— Где живешь? — спросили они у Мирона. Тот молча показал на крайнюю пятиэтажку. — Хорошо, близко. Родители дома?

Тот кивнул. И снова молча. Будто совсем разучился разговаривать.

— А ну, бегом домой! — скомандовал тот, что был с лопатой. — И в горячую ванну на полчаса. И ты, девчонка, тоже. Поняли меня? Пулей!

И мы побежали. Мирон, конечно, обогнал меня, даже в мокрой одежде. Обогнал и пропал за углом. Так ни слова мне и не сказал. А я очень быстро устала и пошла шагом. Но быстрым шагом. Я почему-то не чувствовала холода, хотя тоже была вся мокрая спереди.

Дома я сказала бабане, что упала в лужу. И потеряла папку и все свои рисунки за последний месяц. Бабаня поохала, растерла меня водкой и закутала в одеяло. И даже разрешила не доделывать уроки.

Я весь вечер сидела в постели, укутавшись одеялом, пила чай с медом и смотрела телевизор.

А совсем поздно, после одиннадцати, на телефон пришла эсэмэска. Как всегда, с засекреченного номера и без подписи. Но на этот раз там не было грубых стишков, не было противных картинок. Там было всего два слова. Два обыкновенных, коротких слова.

Я смотрела на них и плакала.

Там было написано: «Спасибо, Света».

Content

Ледерман Виктория Валерьевна Уроков не будет!

Виктория Ледерман Уроков не будет!

Первый класс Маргарита и дядька Пират

Второй класс Второй «Б» не играет

Третий класс «Пардон», «мерси» и «о-ля-ля!»

Четвертый класс Ненавижу Мирона Соломатина!