Александр Мешков

Непридуманная история Комсомольской правды

Об авторе

Сашка Мешков, отчаянный, безбашенный, безденежный, бескорыстный, беспардонный, беззлобный, беззаботный, но не безнадежный, прогрессивный журналист, спецкор газеты «Комсомольская правда» на протяжении 15 лет был ведущим рубрики «Испытано на себе». Он примерял на себя одежды, профессии и судьбы различных типажей землян. Он преображал себя в бездомного, безумного гастарбайтера в Великобритании, бодяжил коктейли, будучи барменом в барах Москвы, вкалывал уличным музыкантом в Греции, вкушал просрочку в подсобке, вкалывая грузчиком в Мытищах, облегчал свои чресла с блудницами в пору своей бытности порноактером в Барселоне и Петербурге, мытарствовал по киностудиям в качестве сценариста в Голливуде, лицедействовал актером в Болливуде, пересекал бушующий Индийский океан с Федором Конюховым на ветхой шхуне, организовывал бордели, снимался в российских сериалах и полнометражных фильмах, встречал Конец Света в племени майя — и все это время методично и бескорыстно писал юмористические рассказы, за что однажды вечером был удостоен звания лауреата премии «Золотой теленок». В своем новом эпосе «Непридуманная история Комсомольской правды» он, с присущей ему откровенностью, приправив свое повествование острым соусом юмора, сарказма, иронии, здоровой эротики, рассказывает о самоотверженной работе, любви, сексе и отдыхе в самой известной газете России.

Имена и фамилии в новом эпическом произведении «Непридуманная история Комсомольской правды» заменены на клички, инициалы из соображений конспирации и высокой нравственности автора, чтобы не обидеть действующих лиц.

СПРАВКА (для потомков)

«Комсомо́льская пра́вда» — это ежедневная и еженедельная газета, сайт, радиостанция (было даже телевидение!!!). Первый номер газеты был издан 24 мая 1925 года. С первого дня Великой Отечественной войны газета публиковала фронтовые сводки, огромное количество писем с фронта и на фронт, было организовано 38 выездных редакций на самых важных участках фронта.

В 1945 году за заслуги в годы войны «Комсомольская правда» была награждена орденом Отечественной войны I степени.

В 1960—1970-х газета достигла невероятной популярности, в силу уникального авторского состава: в ней работали такие гениальные журналисты, как Юрий Щекочихин, Ярослав Голованов и Василий Песков. В 1990 году «Комсомольская правда» стала ежедневной газетой с самым большим в мире тиражом (22 миллиона 370 тысяч экземпляров).

Пролог

2010 год. БРЮГГЕ (БЕЛЬГИЯ)

Я лежу на спине, раскинув руки, в бирюзовой, прозрачной воде бассейна, окруженного пальмами. В чаше пурпурных дерев, надо мной, поют диковинные, жареные колибри, без голов и без перьев. Я открываю толстую книгу в кожаном переплете. Страницы книги этой созданы из толстой, ветхой, серой, сырой бумаги, пахнущей стариной. Мои пальцы проваливаются в пустоту, когда я перелистываю книгу. Я не помню ее названия, но когда я начал читать, то не смог оторваться. Я никогда не видел этой книги ране. Диковинная, абсурдная, странная, непостижимая, история любви, описанная неведомым автором, захватила меня полностью! Любовь, страдания, разлука, секс, еще раз — разлука, еще раз секс, одиночество, групповуха, страсть, измена, смерть, предательство, слезы, драки, смех, выстрелы, голод, шторм, акулы, взрывы, еще раз секс, два раза. Передо мной проходит Любовь, страшная голая девка с лохматым стегном, за ней строем марширует Страдание — толпа голых девок, замыкает шествие — Одиночество, голая строгая Дама в сиреневом шлафроке. Она уныло плетется, волоча ноги, словно чужие, и у нее мое лицо! О! Ужас! Я точно знаю, что мне надо срочно торопиться на планерку в «Комсомолку». Я сегодня «свежая голова».

Мне нужно бегло, как каторжник с Сахалина, прочитать все сегодняшние газеты, посмотреть телевидение, послушать радио, посмотреть Интернет и сравнить: кто лучше «Комсомолки» осветил состояние Вселенной. Но я — пьян, как внезапно раскодировавшийся алкоголик! Как быть? Не идти? Но у нас, в «Комсомолке», святой закон: тот, кто не пришел, по какой-то причине, «свежачить», ну, там, заболел или умер, — тот полный подлец и подвергается штрафу размером в сто тысяч рублей.

— Сегодня «свежая голова» у нас не совсем свежая! — говорит, смеясь, после первых моих фраз, произнесенных заплетающимся языком, шеф-редактор Владимир Мамонтов укоризненно. — Давайте отпустим «свежую голову»? — обращается он уже к собравшимся журналистам. Я, склонив голову, покидаю пристыженно «Голубой зал». И, к своему ужасу, только сейчас замечаю, что я гол, наг, как сокол, что на мне нет даже простых, семейных, просторных труселей! Я закрываю руками пах. Ах! Мой пах! Ну, нах! Как хорошо, что я не женщина и мне не надо прикрывать еще и перси! Я бегу по длинному коридору шестого этажа, шлепая босыми ногами по мокрому, после дождя, полу, а из обгоревших дверей на меня смотрят полусонные музы и полуголые мужи…

Я проснулся в поту и в панике. О! Ува! Епть! Где я? Кто я? Я не в редакции! Скажу больше: я не в Москве! И это прекрасно! Скажу еще больше: я — не «свежая голова»! Через жалюзи просачивались живые полоски света. За окном была слышна негромкая фламандская музыка и была видна узкая улочка, уложенная булыжником, дом из красного кирпича и старинная католическая церковь. Все! Вспомнил! Я знаю, где я! Я проснулся в Брюгге! Да, да! В том самом сказочном средневековом, Брюгге, с многочисленными аккуратными венецианскими каналами с лебедями, который гениальной волею режиссера Мартина Макдонаха стал самым популярным городком Европы. Жители Брюгге гордятся своим кинематографическим триумфом не меньше, чем историей, каналами и памятниками. Кстати, после фильма «Залечь на дно в Брюгге» стало хорошей традицией переносить героев своих произведений в этот городок. Герой романа Дэвида Митчелла «Облачный атлас» остроумный и одаренный педрилка Роберт Фробишер в своих письмах к любовнику Сиксмиту время от времени отправляет нас, зачарованных читателей, в эту невероятно красивую северную Венецию. Я тут живу со своей любимой крошкой, баррелями пью замечательное бельгийское пиво, гуляю по брусчатке старинных улиц, кормлю лебедей, а ранними утрами, когда Брюгге спит, тихо и безвонно попердывая солодом, я тихо, чтобы не разбудить город и свою любимую крошку, пишу роман о «Комсомолке» в маленькой комнатке, увешанной причудливыми картинами, в доме своего друга, художника Винсента Маттелаера. Замечательный, добрый, славный, талантливый Винсент утром приносит нам кофе и бутерброды. Винсент Маттелаер — художник особенный, неповторимый, хотя бы потому, что он еще и владелец кафе. Он рисует свои картины с помощью аэрозолей особенной секретной техникой.

— Я эту технику сам придумал! Видишь, какие ровные линии? Но я не использую линеек! А как я это делаю, не скажу тебе, агент социализма! — смеется он. Надо отметить, что работы Винсента выставлялись в галереях Бельгии и Австралии. Их покупают намного чаще, чем мои! Но у меня все впереди!

До меня в этом доме, на короткой, как память алкаша, улочке Двеерстраат, где расположена галерея Винсента «GoMa», где сейчас я и пишу эти строчки, жил и работал самый известный бельгийский художник-акварелист Роджер Гоброн. «GoMa» расшифровывается как «Гоброн и Маттелаер». Дом этот принадлежит сыну Роджера Гоброна. Винсенту стоило большого труда уговорить его сдать этот дом ему в аренду.

Позавчера мы с моей любимой девушкой ездили в Брюссель (это пару часов на электричке), креативно праздновали мой день рождения и к ночи собирались вернуться назад, в тишину и покой Брюгге. На Гранд Пляс, самой красивой площади мира, задорно играют музыканты: аккордеон, кларнет и труба. Пиво, вафли, шоколад. Вафли — крошке, пиво — мне. Завибрировал нервно в кармане тесных джинсов мобильник. Долго не могу его освободить. Наконец слышу эротичный женский голос.

— Александр?

— Да. Это Александр. (Душа моя встрепенулась в районе паха пойманной в силки птицей, как обычно она трепещет при звуке женского голоса. Неужели это будущая Новая Любовь?)

— Приемная Сунгоркина. С вами будет говорить Владимир Николаевич. Переключаю!

Информация к размышлению.

Владимир Николаевич Сунгоркин. Родился в Хабаровске в 1954 году. Главный редактор газеты «Комсомольская правда» и генеральный директор ЗАО «Комсомольская правда». В 2003 году вошел в пятерку самых влиятельных медиаменеджеров России по версии журнала «Карьера».

Щелчок. Ё! Твою мать! Неужели я опять где-то накосячил? Кто-то настучал про позор в Венесуэле? А может быть, порнофильм со мной в главной роли кто-то обнаружил на каком-нибудь вульгарном вражеском порносайте? Скажу, что надо было для расследования….

— Алло! Саша! Это — Сунгоркин. Ты в редакции?

Нервы сжались в комок в районе сфинктера. Мурашки побежали по всему телу. Кровь отхлынула от головы в зад. Источник опасности был неопределенным и оттого еще более страшным. В голове все перемешалось, как в мусорном баке, перевернутом безжалостной уборочной, помойной машиной. Бегство от неведомого было исключено. Самоубийство — тоже. Оставалось ждать. Крошка смотрит на меня с тревогой. Я бледен. Что ж мы такие бздливые в этой жизни? А ну-ка, взбодрись! Семи смертям не бывать, а выговора не миновать!

— Я — в Брюсселе!

В конце концов, самое большое наказание, которое я могу понести за свои проказы, — это увольнение. Но жизнь на этом не закончится! Не надо бздеть! Нет ничего страшнее Боли и смерти близких….

— Хорошо живешь! — удивленно и радостно говорит Сунгоркин, — Рад за тебя. С днем рождения, Саш, тебя!

Уф! Вах! Ни х… себе, подарок! Помнит! О, Боги! Юпитер! Зевс! Иегова! Ахура Мазда, Будда, Гермес, Рама, Кришна, Глагол, Моисей, Иисус! Он помнит меня!

— Спасибо, Владимир Николаевич! Право, такая неожиданность…

— Удачи тебе. Твори больше! Ждем от тебя новых интересных приключений.

— Спасибо! И вам того же… приключений всяких…

— Ты в Брюсселе по делу или как?

— Картины свои продаю я тут, — отвечаю я серьезно.

— Стало быть, обогатишься. Рогозин сейчас в Брюсселе. Если встретишь — предложи ему свои картины.

(«Если встретишь Рогозина, не убивай — он мой!» — почему-то подумал я.) Да, для журналиста «Комсомолки» это обычное дело — встретить в Брюсселе Дмитрия Рогозина и поговорить.

Гранитный камень с грохотом упал с моих плеч на мостовую Гранд Пляс, распугав туристов. Я, облегченный и свободный, немного потанцевал искрометный джайв, матаню, казачок, жок и сарабанду, покружил свою крошку в вальсе и галопе на радость окружающим иноземцам. Ну вот: теперь только поздравление Президента может меня удивить. Вот таким простым, человечным образом шеф меня мотивирует к трудовым подвигам. Нам, писакам, ведь совсем немного надо для счастья. Немного денег, бухла, женщин, любви и внимания, и мы готовы мир перевернуть, как пивную кружку, предварительно осушив ее до дна.

Я привез в Просвещенную Европу из немытой России пять своих картин. Одну из них я подарил моему другу, японцу Томато Хатано, парижскому музыканту, виртуозному гитаристу, другую художнику Винсенту, третью выставил на продажу в галерее города Кнокке, четвертую — в галерее Винсента, а пятую продал в Париже, на Монмартре, за пятьдесят евро.

— Когда продашь мою картину, деньги мне не высылай, а лучше выкупи на все эти деньги галерею Роджера Гоброна, — напутствовал я Винсента.

— А можно я весь дом на эти деньги выкуплю? — робко спрашивает Винсент. Я соглашаюсь, с условием, что буду приезжать сюда отдыхать от московской суеты. Ударили по рукам.

«Комсомолка» дает ориентир

Если не хочешь огорчить свою задницу, никогда не подтирай ее утренней газетой!

Шарль Оливер Шайзеншнапс, бельгийский издатель

40 лет назад. 1970 год.

Воронеж. Школа-интернат № 4. Весна. Солнышко. Ручьи. Грачи.

Скромный, застенчивый, сопливый мальчонка, пока еще краснеющий при слове «жопа», в сером, потертом, казенном школьном пальтишке, в стоптанных ботинках, задумчиво бродит по сосновой чаще за учебным корпусом ненавистного, надоевшего ему за долгие годы учебы интерната, где молодые сосенки стоят ровными рядами, словно дисциплинированные, наказанные ученики исправительного учреждения на строевом смотре, а мать сыра земля, с редкими островками бурого, агонизирующего снега, усыпана шишками, сосновыми иголками, бычками «Примы», «Беломора» и «Стюардессы», зловонными минами юношеского, школьного говна, рядом с которыми строгим предупреждением лежат измятые, оскверненные новым санитарным предназначением, исписанные странички ученических тетрадей в клеточку и в линеечку. Этот задумчивый, загадочный и одинокий мальчик я — Мешков Сашка, или просто Мешок, как кличут меня нерадивые ученики интерната.

Словно опытный сапер, обходя зловонные мины, брожу по этой роще не бесцельно я. Ведь только здесь могу побыть я в одиночестве, без шумной, орущей, горластой толпы своих неугомонных шалунов, непосед-одноклассников. Мучительно размышляю о своем туманном будущем, пытаясь представить себе, кем я буду через лет эдак пять, десять. Через месяц-другой наконец-то окончу ненавистную школу и избавлюсь от мучительного, томительного и бесконечного детства. У меня растут года! Но как мне дальше жить? Кем быть? Чем заниматься? Мне надо срочно определяться в этой жизни. Жизнь ставит меня перед сменой парадигмы. Через пару месяцев я вынужден буду измениться, стать самостоятельной единицей Вселенной. Моя страна детства не была сказочной, она была строгой, выверенной, правильной, тоталитарной тюрьмой. Я начал ходить строем с трех лет, еще в круглосуточном детском саду.

С первого класса в школе-интернате нас приучали носить одинаковую одежду, одинаковую стрижку «под чубчик», одинаково ходить строем под барабан, на уроки, на обед, на прогулку, думать только о Родине, петь одни и те же песни: «Моряк вразвалочку сошел на берег», «Веселый барабанщик с барабаном вдоль по улице идет», «Взвейтесь кострами, синие ночи. Мы пионеры, дети рабочих!». Я не любил эту песню. Она была не про меня. Моя мама пела в оперном хоре, а папа — работал в НКВД. Ну, какие они рабочие? Правда, с мамой я тогда встречался примерно раз в месяц, а папа ушел в другую семью, когда мне было 3 года.

Я научился маршировать раньше, чем материться и бухать (мы, мальчишки, в интернате бухали примерно с третьего класса). Мне иногда кажется, что я и родился в строю. В шеренге. Я с ужасом вспоминаю ежегодный День Пионерии. Мы начинали готовиться к нему за два месяца. Вместо игр и отдыха мы часами маршировали под духовой оркестр. Потому что старший пионерский вожатый, фанат пионерского движения, во что бы то ни стало хотел, чтобы наша дружина имени Володи Дубинина, керченского пионера-героя, заняла первое место на строевом смотре пионерских дружин. Интернат был жестокой и суровой школой жизни. В традиции этого закрытого учебного заведения, в котором мотали срок сироты и дети из неблагополучных семей, были так назывемые «темные». Каждому новичку устраивали такое праздничное шоу, посвящение. После отбоя, когда воспитатель выключал в палате свет и отправлялся на покой, пацаны, безотцовщина, очаровательные несмышленыши, по команде «Темная!» вскакивали с кроваток, накрывали одеялом с головой очередного бенефицианта и мутузили его своими костлявыми кулачками и худыми ножками. Иногда эта мера применялась и к ветеранам, которые чем-то не угодили «паханам», лидеру по кличке Китаец. Иногда Китайцу просто заказывали кого-то из обидчиков свои же одноклассники. Поссорился, к примеру, Вася Ссыкун с Борей Жидом. Вася пожаловался Китайцу и дал ему вечернюю пайку масла. И Китаец давал добро на «темную» для Бори. Никто из избитых никогда не жаловался.

Но как бы могущественно ни ложились впечатления окружающего, жестокого и мрачного мира на светлую мою детскую душу, они бледнели перед высшей истиной открывшегося передо мной внутреннего Мира. Мне очень рано открылась космологическая истина. Без Учителей, без книг, без проповедей. Эта Истина раскрывалась внутри меня от одиночества, словно светозарный цветок, неведомый ботанике. И весь мир передо мной становился прозрачным в своей интимной сущности. Я уже в детстве разговаривал с Небом. Я не знал о существовании Бога и Церкви, поскольку нас воспитывали в интернате в строгих рамках воинствующего Атеизма, в октябрятских звездочках и пионерских отрядах. Но я предпочитал верить в существование Великой Непознаваемой Силы Неба, склонившегося надо мной. Я, десятилетний малыш, вслух рассказывал Небу о своих невзгодах и печалях и просил у него лишь одного: Друга! Мне сейчас это настолько странно, что мурашки бегут по телу от непостижимости этого явления. Я выбирал на Небе, в качестве персонифицированного объекта, Старшего Брата, самую крупную Звезду (Полярную), говорил примерно такие слова:

— Звезда! Милая моя! Любимая Звездочка! Дай мне, пожалуйста, Друга, доброго и сильного, верного и веселого, чтобы я был не один!

И что вы думаете? Звезда однажды подарила мне Настоящего Друга. Так я убедился в безграничной силе Неба, а конкретно — этой Звезды. Сегодня я называю ее Богом и приблизился к постижению Истины Небесного, Божественного Закона. Чудные видения посещали меня во сне и становились между Непостижимой Истиной и Жестокой Реальностью интернатовских Застенков. Я уже тогда, не зная Заповедей, точно знал, как правильно надо жить. Я и сейчас знаю. Да только не могу себя заставить стать Праведником.

Но тогда предо мной открывалась Новая Истина, неизведанная страна — Сказочная Страна взрослой жизни, без нудных уроков, без «темных», без строевых походов в столовую, без хорового пения, но зато с распутными, развратными, порочными чаровницами, с пьяными танцами, сиськами, ляжками и жаркими поцелуями. Я стоял, как витязь на распутье в ожидании подсказки Неба. Передо мной не было священного камня с указателями: налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — табун лошадей обретешь. А откуда мне знать наверняка?

С такими мыслями я дошел до бетонного забора, отделявшего страну «Интернат» от внешнего мира, и вдруг почувствовал Большую нужду. Недаром у нас в интернате говорят: «Нужда нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь». Я грозно воссел орлом возле бетонного забора, достал из кармана школьного суконного пиджака смятую газетку, случайно взятую в Пионерской комнате. Я всегда случайно, предусмотрительно и дальновидно ношу с собой газетку. Мало ли, где нужда тебя нечаянно прихватит! Пока суть да дело, можно почитать. «Комсомольская правда». Ага. Хорошая газета. Я ее время от времени экспроприирую из подшивки, которая лежит на столе в Пионерской комнате. Ага! «Алый парус». Иногда бывает интересно. И еще тут всякие расследования про убийства. Вот на последней страничке: «Куда пойти учиться».

Очень кстати! Это то, что мне надо. О! Хорошо! Фекалия пошла! МГИМО? Нет, это слишком! Даже не думай! О! Как прекрасно! Пропел где-то неподалеку петух. Крякнула сойка. Отозвался сой. Московский полиграфический институт. Тоска! Типография. Тетки в синих халатах. Институт стали и сплавов! Ужас! Мартен! Плавка! Жара! Ночная смена. Ага! Вот! Одесское мореходное училище технического флота объявляет набор…. Это то, что надо! Океаны, шторма, паруса, якоря, бочки рома, пьяные креолки, боцман Джонни, шкипер, триппер, Кацман, полубак, форштевень, Кейптаун… Яркий огнь Определенности и Уверенности осветил мое сознание. Этот измятый, серый клочок бумаги указал мне Путь! Спасибо, Серый Клочок! Спасибо, Большая Нужда! Вот она, Игра Счастливого Случая! В Пространстве и во Времени соединились три составляющие Судьбы: одинокий мальчик Мешок, Большая Нужда и клочок «Комсомольской правды».

Я бережно, словно реставратор, по краешку рамочки, пальчиками «вырезал» это объявление и спрятал в карман. Теперь я знаю свое Будущее! Я завтра напишу письмо в Одесское мореходное училище! К черту сталь и сплавы! На хуй полиграфию и международные отношения! Я буду моряком! Я буду сходить вразвалочку на берег, как будто я открыл шестьсот Америк. Я скину с себя серую, шерстяную, невыразительную школьную форму, словно заколдованный царевич-лягух, и предстану перед очами изумленных блудниц — красавцем-принцем. Брюки клеш! Ботинки «Нариман». Бескозырка белая, в полоску воротник. Карманы топорщатся от тугих пачек динаров, тугриков и песет. Я увижу дальние страны! Я буду ходить по борделям и тавернам Кейптаунского порта. Йо-хо-хо! Я буду пить виски, ром и темный эль, а занюхивать рукавом бушлата! Спасибо тебе, «Комсомольская правда»! Эх! В тот прекрасный момент Высшего Озарения, восседая орлом и удобряя почву соснового урочища отходами своей жизнедеятельности, возле бетонной стены, отделяющей Зону строгого режима Интерната от внешнего мира Свободы, Труда и Блуда, я и представить не мог, что именно «Комсомолка», обрывок которой я держал в пока еще не натруженных руках, и станет моей Судьбой и останется со мной на всю оставшуюся Жизнь.

Друг мой Витя…

2001 год. Москва. Московское время — 11 часов. Редакция газеты «Комсомольская правда». Кабинет редактора Московского отдела Виктора Шуткевича.

Я представляю себя несносным ритором на трибуне Гаагского трибунала:

«Господа! Я решительно против упразднения зимних каникул. Кому не нравится — может игнорировать посленовогодие и работать. Но нам, повесам, празднолюбцам, бездельникам и сибаритам, они просто жизненно необходимы!»

Пивко! С утра! Что может быть приятнее для такого отъявленного, прожженного, неисправимого эпикурейца, как я? Мы сидим с редактором Московского отдела Витей Шуткевичем в его кабинете (он тоже латентный, эскамотированный, дискретный эпикуреец) и пьем раннее, утреннее пиво.

Информация к размышлению.

Виктор Николаевич Шуткевич. Родился в деревне Чахец Брестской области. В 1978 году окончил факультет журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова. С июня 1976-го по июнь 2003 года — в редакции газеты «Комсомольская правда». Прошел путь от стажера отдела сельской молодежи до заместителя главного редактора. Был собственным корреспондентом «Комсомолки» в Польше (1988–1991). Поэт. Романтик. Влюбчивый, восторженный и добрый.

В последние годы — заместитель главного редактора «Российской газеты». Лауреат премии Правительства Москвы в области журналистики (2002). Автор поэтических книг на белорусском и польском языках.

Двухметровый, кудрявый, статный исполин, Витя был большим восторженным мальчишкой. Он был моложе меня на два года, но в «Комсомолке» работал уже больше двадцати лет, имел награды, и к тому же у него на родине, в небольшой белоруской деревеньке, уже при жизни земляками был создан его музей. Он единственный из моих знакомых, кто знает свою родословную до восьмого колена.

Когда я пришел в «Комсомольскую правду», меня сразу, как новенького, салагу, определили к Шуткевичу в Московский отдел. Туда всех новичков определяют на первое время, как в чистилище. Чтобы потом забрать: кого в рай, кого — в ад. Шутя никогда не психовал, не кричал, не топал ногами, не махал руками, при мне никого не бил сильно, до крови, даже когда Московский отдел подвергался резкой критике высокого начальства. Никогда не бил нас своею рукою тяжелой под дых, нашкодивших своих сорванцов: Андрюшку Моисеенко, Володьку Ворсобина, Анечку Селиванову, Лешку Синельникова, Яську Танькову, Серегу Черных, Лешку Лазарева, Анечку Орлову, Сашку Мешка. Жили мы дружно и не бранилися. Все праздники, красные даты календаря, дни рождения и просто — окончание очередного дня празднуем в редакции, с песнями и плясками. Шутя меня бережет, как зеницу ока. И ежели кто-то трунит надо мной беззлобно, он говорит:

— Не обижайте гения! Вы будете гордиться, что жили с Мешком в одну эпоху!

Краска смущения бросалась мне в лицо после таких слов.

Тогда еще в кабинетах можно было курить, есть, пить, совокупляться и влюбляться.

Девочка Дуся, сидит за столом, напротив меня, грызет авторучку и пристально смотрит на меня. Я делаю вид, что не замечаю, но вскоре меня начинает не на шутку волновать ее взгляд. А вдруг это любовь?

— У меня коза в носу? — спрашиваю я, наконец.

— Да нет. Просто ты классный.

— Отчего же мы до сих пор не вместе?

— Вы глазки будете друг другу строить или будете работать? — слышу грозовые раскаты голоса Шути над головой.

Иногда, в летние дни, он забирает весь отдел на выходные к себе на дачу. Дача у него большая, многоэтажная. Мы размещались на постой командой человек двадцать. Там даже бильярдная была. И тогда начиналось такая прекрасная мистерия, юношеская вакханалия, сатурналия, буйство страстей и эмоций! Песни, цыганские пляски, языческие костры, шашлыки, вино рекой. Шутя был не чужд шумному, языческому веселью. Ох, не чужд! Да мы и все были не чужды! Да я и сейчас не чужд.

К дню рождения Шути мы готовились скрупулезно и коллегиально. Что подарить человеку, у которого все есть? Ну, купили ему полное собрание дисков его любимых «Песняров». Но это же мало.

— А давайте ему стриптиз устроим? — легкомысленно предлагает Лешка Лазарев.

— Ты, что ли, ему его устроишь? — смеемся мы.

— Да нет, натуральную стриптизершу закажем!

Идея показалась нам страшно смешной и удачной. Заказали. Выписали пропуск. Она пришла, крупная такая, деревенская особь, килограмм восемьдесят. Кудрявая, конопатая, грудастая, задастая: кровь с молоком.

— Лазарев, — с легким укором заметил я, — это не стриптизерша, а проститутка!

— А стриптизерши не поехали. Но эта говорит, танцевать умеет, — успокоил Лазарев.

— Поздравляем! Поздравляем! — скандировали мы, преподнося ему наш скромный подарок, грудастую стриптизершу: — Плиз! Стриптиз! Стриптиз!

— Вы с ума сошли! — воскликнул Шутя и, как мне показалось, страшно покраснел. Он взволнованно схватил со стола какие-то бумаги, выскочил в коридор, походя укоризненно бросив мне:

— Ты это придумал? У тебя полчаса, чтобы ликвидировать этот бардак. Дураки!

И ушел стремглав вдаль по коридору. Надо же, в его возрасте и положении он еще не разучился краснеть!

Полчаса я ликвидировал этот бардак с деревенской красавицей, доставшейся мне неожиданно, как нечаянный чужой подарок, это целая вечность! Мы заперлись с ней в кабинете Шути, я поставил «Песняров», и она, споро раздевшись до трусов, сделала мне долгий, нервный стриптиз. Не пропадать же деньгам! Простите, «Песняры»!

— Не одевайся пока, — сказал я, выходя из кабинета, — вот так и лежи!

Пошел, позвал на угощение организатора этой нежданной оргии, Лешку Ларазева.

Отказался. Оказывается, я один там был такой разнузданный и безнравственный. Свершил, как бонус — феллацио, чтоб не пропадало семя всуе. Да и неизвестно, когда такая халява выпадет? Я ее за эти покорные стриптизы оставил на наш банкет, чему она была неслыханно рада: поела деликатесов, выпила хорошего вина, посмотрела на прогрессивных журналистов Великой Газеты и покинула наш чертог (через еще одно мое долгое надругательство в кабинете именинника Шути) довольная и совершенно бухая.

Через пару лет, уже будучи в больнице, Витя Шуткевич, Шутя, передал мне через ребят свою последнюю книжку «Деревня Париж». Он подписал ее так: «Брат мой, Саша, мы много смеялись над этой жизнью — посмеемся и над старухою Смертью. Твой Витя Шуткевич. 28. 12. 2006 г.». Через три месяца он ушел от нас с этой Планеты.

А сейчас пока мы, веселые, расслабленно сидим в кабинете Шути, молодые, сильные, задорные, полные планов и пива.

— У меня складывается такое ощущение, — говорю я непринужденно, продолжая нашу неспешную беседу, — что я занимаюсь никому не нужной ерундой.

Витя работает в «Комсомолке» уже двадцать с лишним лет (почему «с лишним-то»? Зачем так говорят, «лишним»?), и мои умственные спекуляции ему кажутся смешными.

— Раз тебя Суня взял без испытательного срока, значит, это кому-то нужно, — туманно отвечает он. Это уже не первая наша дискуссия на эту, волнующую меня, тему.

— Чем я занимаюсь, Витя? В среду я ходил на презентацию нового коньяка «Миллениум»…

— Твою мать! — хлопает он себя по коленке. — Это что — жалоба? Ты мне жалуешься? Да ты… Я завидую тебе… Нормальный, кстати, коньяк? Отчего мне не принес?

— Вчера ты отправил меня на выставку детского рисунка. Я описывал, как прекрасно рисуют дети….

— Очень полезная, позитивная информация…

— А на прошлой неделе я был на выставке женского нижнего белья! — мягко рявкнул тенором в отчаянии я.

— Твоя тема! Женщины России тебе благодарны. Ты хорошо, со знанием дела, описал женское белье. К тому же Джабраилова встретил, Малахова. С девушкой армянской познакомился… Все у вас срослось? Что ты не похвалишься? Чем ты недоволен?

Стук в дверь. Появляется Андрюша Моисеенко. Кивает мне.

— Виктор Николаевич! Таки мне ехать в Наро-Фоминск?

— Конечно. Бери фотографа и езжай.

Андрюша исчезает.

— А в четверг я был вынужден три часа сидеть на чемпионате по женскому сумо, — продолжаю «ныть» я, наполняя свою переполненную ауру, словно картошкой, грехом уныния.

— Епрст! Какая у тебя яркая, насыщенная жизнь! Да многие мечтают хотя бы одним глазком посмотреть, как дерутся дамы! А я тут в кабинете задыхаюсь….

— А мне ведь 45 лет! — с горечью восклицаю я. — Для этого я приехал в Москву из далекого Воронежа?

— А позавчера ты ходил в интимсалон и делал креативную, интимную стрижку на лобке, — напомнил Шуткевич. — За счет «Комсомолки», между прочим. Где бы ты, Саня, в Воронеже сделал интимную стрижку на халяву?

— Это смешно, — сказал я, краснея от стыда и оттого отпивая в отчаянии сразу полбутылки.

— А что? Написал ты об этом смешно. На пять. Я смеялся до слез. А завтра пойдешь на юбилей журнала «Playboy». Там очень красивые девушки….

— Но это все — несерьезно! Мне нужен подвиг! Витя! — воскликнул я в отчаянии. — Ты не понимаешь! Мне сейчас нужен подвиг. Потом будет поздно. У меня растут года! Мне на пенсию через 15 лет. Мне перед сыном стыдно, чем я занимаюсь… Делаю тюнинг лобка….

— Здравствуйте! — воскликнул Шуткевич в изумлении. — А кто тебе мешает совершать подвиг? Давай! Вперед! Придумай тему и совершай подвиг…

— Я давно придумал.

— Говори!

— В России полно псевдотуристических агентств, которые за большие бабки отправляют россиян за границу, обещая им трудоустройство, — стал я излагать давно созревшую в моем сознании идею. — На самом деле, там у них забирают документы, и люди попадают в настоящее рабство. Давай я поеду в Великобританию и попаду в рабство? Там сейчас как раз эпидемия коровьего бешенства….

— Прекрасно! — воскликнул Шуткевич. — А что ты молчал? Давай, садись, пиши быстро заявление, не забудь экономическое обоснование. Цена вопроса. Сунгоркин без этого не будет рассматривать. Вот ты плачешься: худо тебе у нас! А кто б тебя послал в коровье рабство, в Англию, в твоем Воронеже?

— Да… — задумчиво согласился я, — в Воронеже меня бы точно в Англию бы не послали. В другое место меня бы послали…

Сказ о том, как занесло меня в «Комсомолку»

D’où venons nous? Que sommes nous? Où allons nous?

(Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем?)

Поль Гоген

1999 год. Пригородый поселок Воронежа. Отделение милиции.

— Ты! Ты убил его! — кричал он мне, брызгая слюной. — Я сейчас блять посажу тебя к уголовникам у меня как раз двое сидят они тебя отпиздят отпетушат во все дыры и ты во всем сознаешься ты сука приползешь ко мне и будешь умолять меня дать тебе бумагу для чистосердечного признания!

Это был «злой следователь». Кстати, от него по-прежнему, как и в первую нашу встречу, пахло перегаром. Ни за что не поверю, что за два дня не выветрилось! «Добрый следователь» стоял и безучастно смотрел в зарешеченное окно. «Злой» был одет в невыразительный серый пиджак. Зато «добрый» был в яркой рубашке, на которой по ядовито-зеленому фону были разбросаны неведомые современной ботанике цветы. Такое ощущение, что он пришел на работу сразу после исполнения пасадобля и джайва на районном конкурсе бальных танцев.

— Да не убивал я его! — сотый раз повторял я. — Он мой друг…

— Друг? Я охуеваю!!!! Друг! Да моя профессиональная практика показывает, что убивают как раз близкие друзья. Вы ведь бухали целый вечер? — скорее констатировал, чем спрашивал, «злой». Я понурил голову. Хотя она и так была понурена.

— Да, мы бухали, — не стал я отрицать. А про себя подумал: «А сам-то ты не бухой? На работе тем более! Фемида бухая!»

— Потом сцепились из-за девки. Так? — пристально глядя мне в глаза, умоляюще вопрошал он. Сильно хотелось ему дело закрыть и меня посадить.

Мы не могли сцепиться из-за девки, потому что не могли. Влад был счастливо женат. Он любил свою жену. А мы относились к ней, как к своей младшей сестричке. Она была для нас святая. А то, что ко мне приходят святые девочки, с лохматой вульвой, это никого не касалось!

— Да что вы… Дина вообще-то моя девушка. А Влад был, как вы знаете, женат. И жена его, Лада, была беременна. Не срастается ваша теория, — сказал я, умело пряча опасные, ехидные интонации.

— Успокойся, Володя. Угомонись! Видишь: он испуган! Закуришь, Саш? — спросил, поворачиваясь, нежно второй, «добрый» следователь, протягивая мне пачку сигарет. О! Боги! Как примитивно они это делают! Насмотрелись сериалов! Но от «закурить» я не отказался. Я бы и выпил. Но не предлагали. Хотя, по моим наблюдениям, судя по состоянию «сурового следователя», «у них с собою было». Не такой уж он и «добрый», этот второй.

— Тогда помоги нам, подскажи, как объяснить то, что, выйдя из твоей квартиры, Влад оказался мертвым, лежащим на подъездном козырьке? — спросил «добрый». — И почему ты не сказал, что, кроме тебя, Влада, Василия и Дины, была еще одна девушка?

— Потому что та, еще одна, пришла только на следующий день. После того, как я от вас вернулся!

— Но Василий сказал, что она была в вечер убийства.

Если честно, то и я не все помнил. В этот вечер ко мне много приходило разных друзей. Мелькают лица! Но кто? Я пытаюсь разобраться в открытках воспоминаний. Дева из маршрутки, брат ее. Кто-то выдул целый пузырек дорогого одеколона! Он стоял на полочке, в туалете. И теперь там пустая баночка. Кто выдул? Я бы мог этим одеколоном целый месяц мазаться и благоухать.

— У Василия — стресс! Пьяный стресс! — ору в панике я. — Если бы ваш друг погиб, вы бы и имя свое забыли. Мы хоть имена свои помнили.

— Ну, что ж, спросим у нее. Кто она? Фамилия? Имя? Адрес? — «добрый», как сок, следователь взял авторучку и придвинул к себе большую тетрадь.

— Я не могу сказать: она замужем, — потупился я. Эта девушка сказала, что она замужем. Мы замужних не сдаем!

— Што-о-а-а? Да ты, еб твою мать, сейчас в камеру пойдешь, к ворам, — напомнил громко мне на ухо «злой» следователь. Я напрягся, пытаясь вспомнить имя той, которой не было в квартире моей в момент гибели Влада.

— Но я правда не знаю, как ее фамилия. Мы с ней только пару раз встречались.

Если не для следствия, а для читателя: она сняла меня в маршрутке. Она там деньги собирала, кондукторила. Но сошла со мной на моей остановке, бросив свою работу («Стой! Ты куда, блять!» — услышал я вдогонку слова шофера маршрутки), и улеглась через пару стаканов в мою постель, скинув труселя: настолько я ей стал внезапно мил. Не поверите: я даже документы у нее не проверил.

— Людой зовут ее, — «вспомнил» я. — Она кондуктор в маршрутке. (О! Боги! И какие только не ходят ко мне девчата! И коварные проститутки, и честные студентки, и кондуктора, и кассиры, и продавцы женского белья, и санитарки, и овощеводы! Вот балерины и оперные певицы почему-то меня избегают. Боятся, что я изобличу их в фальши и подвергну наказанию.)

— Найдем! — пообещал «исполнитель джайва».

— Иди пока! — поджав в обиде губы, сказал «невыразительный, немодный пиджак». — Свободен. Пока свободен, журналист хуев… Я тебя наскрозь вижу! До скорого свидания. Кстати, сколько лет девчонке, которую я сегодня застал у тебя дома на диване?

— Девятнадцать! — нагло соврал я и густо покраснел.

— Смотри, Мешков! Я проверю! Ты у меня еще за совращение несовершеннолетних сядешь!

* * *

Я вернулся домой. Наташка, как самка Купидона, беззаботно лежала на диване, обнажив свои пухлые прелести, в той же развратной позе, в которой я покинул ее, когда за мной пришли менты, и манипулировала пультом телевизора. Мгновение словно остановилось, хотя прекрасным его не назовешь, хоть ты лопни.

— Они били тебя? — не глядя на меня, спросила Наташка, без интонации заботы и участия.

— Да нет. Только изнасиловали немножко, — ответил я безрадостно.

— Че, правда? — подскочила она в каком-то первобытном восторге.

— Успокойся. Ступай домой. Мне надо отдохнуть… — Я и правда страшно устал. Нервы были на пределе. К тому же она — несовершеннолетняя. А «этот» гад и вправду может проверить.

— Ой, да пожалуйста! — надула она и без того надутые, амарантовые губы. В мутное окно мое заглянула Вечность, уставшая от Жизни, и хмурый день, обезображенный омерзительным, тяжким общением, обидой и тоской, стал вдруг Прекрасен и Светел…

* * *

Мой друг, поэт, певец, шалопай, раздолбай и просто добрый и классный малый, Влад в тот страшный вечер пришел ко мне мириться. Мы до этого поругались из-за пустяка (он залез в мое отсутствие, без моей санкции с какой-то крошкой в мою квартиру и устроил там погром, выпив бутылку моей водки, осквернив пороком мою кровать и разбросав имущество по квартире, да при этом, зачем-то, разобрав на части мой пистолет «Вальтер»). Нет! Ну как вам это: превратить мой дом, этот храм разнузданной духовности, в развратный притон?! Мы целый месяц не разговаривали. Кстати, в качестве «мировухи» Влад принес «бухла» столько, что хватило бы на небольшую деревенскую свадьбу. Нет, тут я немного преувеличил: при нашем уровне потребления хватило бы лишь на небольшую свадьбу на хуторе.

А в моем серале к тому часу уже присутствовали мой друг Василий и моя девушка Дана. Ну, как «моя»: наша общая. Это она раньше была только моей. Но чувство собственности мне чуждо. Я воспитывался в интернате для трудных детишек. Там все было общее. Мы в тот вечер с Василием по традиции наметили прекрасную, целомудренную групповую оргию с одной из моих сговорчивых и покладистых «крошек» Даной. Дана была доброй безотказной девушкой. Поскольку у меня было несколько «крошек», то я, экономно и разумно, расходовал свою сексуальную энергию, благородно деля ее на всех. Поэтому меня Дане явно не хватало. И мне хотелось по-дружески «угостить» ею и моего друга, благодарного первого читателя моих опусов, Ваську, депутата райнного совета депутатов. На групповой секс я ее разводил два долгих месяца. Сначала просто спросил: как она к этому относится. Забросил «зерно», как говорится. Зерно зрело, наливалось силой. Время от времени я методично спрашивал: не созрела ли она? Наконец она сказала: «Хрен с тобою, Санек! Зови своего Василия!» Влад знал об этом факте. И вообще Дана ему давно нравилась. Но мы на него не рассчитывали. Он обиделся в тот вечер. Ну, и выпили, к тому же, мы изрядно. Видя, что мы на него не рассчитываем, он психанул и со словами «Ну и ебитесь тут…!» покинул нас.

— Проводи его! — сказал мне Василий.

Я догнал Влада возле лифта. Он стоял, покачиваясь, держась за стенку. Я нажал кнопку вызова.

— Не надо меня провожать! Я вам не пиздюк! — произнес старательно, пытаясь говорить четко, Влад, — Я дойду и сам.

Я пожал плечами и вернулся к ожидавшим группового секса гостям. Обида на Влада еще не прошла, хотя мы выпили изрядную «мировуху», но мне нужно было время, чтобы забыть погром. Мы еще немного выпили, поболтали и потом предались веселому, сладкому, групповому пороку. Хотя тогда для нас секс был добродетелью. Ведь он нес радость всем нам поровну. Утром, едва только первые лучи солнца ворвались в окно, в мою дверь постучали (звонок никогда в моем доме не работал! Тунеядец! Ленивый был, ужас!). Стучали громко и требовательно. Так стучат немецкие захватчики, когда ищут партизан. Я подумал с теплотой: это Влад вернулся похмелиться. Открыл, не спрашивая: кто там и зачем? Два хмурых, незнакомых мужика стояли передо мной, сурово глядя на меня: одутловатого, помятого, излучающего порок.

— Одевайся! Пойдешь с нами, — скомандовал один их них.

— Э! Да их там много! — сказал другой, услышав паническую возню на одре моего сераля. — Все собирайтесь!

Я подумал: наверное, сосед сверху, бывший комсомольский вожак, как обычно, пожаловался на шум и громкую музыку. Ко мне по этому поводу уже приходили не раз. Пять раз приходили ко мне по этому поводу.

Нас троих, полусонных, похмельных, недоуменных, привели в местное отделение милиции.

— Зайди ко мне в кабинет, — сказал мне вышедший навстречу из кабинета одинокий одутловатый мужик (впоследствии — «злой» следователь). Я покорно зашел. Кабинет следователя скудностью интерьера напоминал палату буйнопомешанных: стол, два стула, сейф. Все. А, нет! Есть еще мебель: два граненых стакана.

— Во сколько вчера от вас Влад ушел? — спросил следователь (я еще не знал, что он «злой»).

— В первом часу.

Мужик достал из-под стола бутылку водки и разлил зелье по стаканам. Мне налил почти полный. Себе чуть поменьше. На работе все-таки…

— Его сегодня утром нашли мертвым на козырьке вашего подъезда. Разбился твой друг.

Что? Влад? Как так? Я буквально ох…л, если это слово уместно в данном контексте. В голове все смешалось, в глазах потемнело. Нет! Да ну! Мой друг, Влад? Весельчак, энерджайзер, жизнелюб, жуир, бабник и бретер! В конце концов, соведущий моей телевизионной программы… Да что же это за хрень какая-то? Такое могло случиться с кем угодно, но не с нами. Хотя Влад в последнее время часто и беспричинно ходил по краю. Лез в драки, гонял пьяный на машине…. Не знаю, почему так бывает. Ведь в личной жизни у него все было в порядке. Красавица жена дома сидит тяжелая, бизнес налаживался, здоров, красив, молод… Машину недавно купил. Битую…

— Выпей! — строго приказал следователь, при этом дружески положа мне руку на плечо. — Влад упал с общего балкона 13-го этажа. Ты ведь на 13-м этаже живешь? Так то… Ты не заметил: он был чем-то расстроен, когда уходил?

Я махом выпил. Некоторое время подышал, закусывая спертым воздухом. Так! Давай разберемся! Джойс не всегда писал одинаково талантливо. Были и провальные вещи. «Портрет художника в юности» скучнейшая вещь. Он там философствует, учит уроки, размышляет о смысле жизни, о женщинах. Ну и нах? Учеба в протестантском вузе: кому это из нас интересно? Я учился в светском вузе и был успешно оттуда исключен за прелюбодеяние! Вот это интересно!

— Нет. Он был в порядке, — наконец сказал я, прогнав прочь приступ обнаглевшей утренней рвоты, попытавшейся взбодрить меня в эту трудную минуту. Или тот же Райнер Мария Рильке. В своих «Записках Мальте Лауридиса Бригге» грузит читателя унылыми воспоминаниями мальчика об скучной учебе. Зачем вообще писать такие скучные книги? Книги должны быть веселыми, эротичными, остроумными и захватывающими!

— Тогда вообще непонятно, — следователь тоже молодецки махнул свою дозу водки, крякнул, занюхал рукавом, — хотя содержание в крови алкоголя было критическим… 3,2 промилле. Но для молодого, крепкого организма это хуйня… — сказал он изменившимся голосом, будто кто-то держал его за горло.

Мы с Василием вышли из участка ошеломленные, раздавленные, убитые. То есть получается, когда мы порочно веселились, он уже был в другом измерении и мог наблюдать со стороны, с высоты, из другого мира наблюдать за нашей безумной мистерией…

Утром позвонил неугомонный собкор «Комсомолки» Лешка Синельников. Он сказал весело и задорно:

— Все! Пляши! Собирай вещи и пляши! Трусы, носки, зубную щетку. Ты едешь в Москву! Тебя Сунгоркин вызывает. Будешь работать в «Комосолке».

Это было неожиданное сообщение. Это было как пыльным мешком из-за угла, как для немца — харакири, как для еврея сало! Как для африканца новость про Эболу. Как для Гитлера весть о беременности. У меня были другие планы на жизнь. Вернее, их не было вообще. Я уже 4 года существовал без постоянной работы и как-то уже привык к независимой и голодной жизни.

Приемный сын Москвы

Но я все-таки принял решение покончить с жизнью провинциального, бедного, голодного сибарита и стать зажиточным столичным журналистом. Я приехал в Москву с тощим рюкзачком, снял проходную комнату у одинокой бабушки на Стромынке и стал работать в «Комсомольской правде». Бабушка была коренная москвичка. Она в войну тушила зажигалки на крышах московских. Дети навещали ее не часто, и оттого она была на редкость говорливая, словно исправный транзисторный приемник. Ей не нужен был даже собеседник для серьезных разговоров. Она говорила, как дышала.

— Сейчас пойду на кухню, сварю себе щи. А что? Щи — это самая хорошая еда. Я в войну всегда щи ела из лебеды. И сытно и вкусно. Сейчас капусты нарежу. Картошечки начищу. Лучок брошу! Солюшкой посолю. И буду три дня сытая ходить. А потом, как щи кончатся, приготовлю себе кашки пшенной. Кашка пшенная очень полезная еда. Она очищает кишечник. Ты щщец-то отведаешь моих? Пальчики оближешь.

Собственно, ее рацион не шибко отличался от моего. После спокойного, провинциального Воронежа я чувствовал себя в Москве, как беженец из сибирской тайги с тощим сидром, на переполненном столичном вокзале, во время эвакуации. Я ходил на работу пешком, неспешно наблюдая жизнь этого нового в моей жизни места жительства

На своем новом рабочем месте, в Московском отделе «Комсомольской правды», я самый старший по возрасту, но самый младший в иерархической лестнице. Мой шеф Витя Шуткевич (моложе меня года на два) с каким-то непостижимым постоянством посылает меня на самые сложные и архиважные задания. Где чуть какой праздник, тусовка или фуршет — я собираюсь туда. Так уж повелось. Кто, если не я?

Есть такая профессия — вино на фуршетах пить и рябчиком закусывать. Для меня, познавшего голод, похмелье и безработицу в провинции, это был просто гастрономический подарок. Я становлюсь эдаким летописцем московского фуршета. «Наш фуршетный писатель!» — гордо называют меня за глаза одутловатые завсегдатаи фуршетов. Я наконец-то познал вкус омара, устриц, фуа-гра, ананаса, рябчика! Журналистов уважают и угощают изрядно, чтоб писали сладко о гостеприимстве рестораторов. Столы ломятся от яств. Икорка красная, паэлья, балычок-с, коньячок-с, вина французския «Романе Конти Гран Кри», «Шато Кардюс Мэдок», марципаны, маринованные каре ягненка с майораном, телячьи почки соте, чураска, карпаччо с шалфеем и трюфелями, грибочки. Я, недавний постоянный потребитель каши, просто ошалел от гастрономической роскоши московской потребительской корзины, в то время как для гордого и сытого столичного журналиста все это кажется скудной, жлобской подачкой. Но уминают они всю эту нехитрую снедь с превеликим удовольствием и сноровкой.

Триумф подкрался незаметно

Где хорошо, там и Родина

Аристофан

Где хуево — там чужбина!

А. Мешков

Москва. Апрель. 2001 год.

Сунгоркин, без всяких колебаний, подписал мою заявку на командировку в Великобританию, где я должен был преобразиться в нелегального мигранта. Я облегченно вздохнул. Наконец-то у меня будет настоящее, серьезное задание, а не какие-то там сиськи-пиписьки, бессовестно постыдные, роскошные фуршеты, а будет прекрасная тема, интересная жизнь, необычное приключение, деньги, Beatles, леди, виски, эль, Темза-речка, Тауэр, Тетчер…

1

У меня был выбор, куда поехать гастарбайтером: Италия, Португалия, Испания, Греция, США. Но из всех чужбин предпочел я старую добрую Англию. Музыку Британии я боготворю. Если меня «кинут», то хоть музыку живую английскую послушаю, посмотрю на собор Святого Павла, поброжу по Трафальгарской площади да посижу где-нибудь на лавочке в Гайд-парке.

Я дальновидно пригласил на прощальную вечеринку простую русскую девицу, талантливого организатора художественных выставок Ирину Серьезную.

— Я де могу к тебе приехать. У бедя темпедатуда. Лучше ты пдиезжай! — сказала она без помощи носа.

Трезвый я бы никогда не поехал бы к простуженной женщине, да еще накануне отъезда в Великобританию, а вот пьяный — я готов войти даже в реанимированную красавицу, пусть даже со скальпелем в кишке, лежащую на операционном столе. Я мчусь в район Таганки, ястребом, вороном, дятлом взлетаю к ней в квартиру и обрушиваю на нее, лежащую в жару, весь свой нерастраченный юношеский пыл. Почему юношеский? Мне в юности мало перепадало секса. Я учился в режимном мореходном училище. Потом в закрытом военно-авиационном училище. Потом в армии. Спорадические свидания с девчатами зачастую заканчивались постыдной поллюцией. И таким образом я сохранил себя как объект утех девичьего одиночества до глубокой зрелости. Ирочка тоже не была избалована сексом в силу своей заурядной внешности, оттого и вызвала меня к себе, будучи смертельно больна гриппом. Но я продезинфицировал себя изрядной порцией водки и был готов к козням гриппа.

— А давай дебедка сдедаем? — сказала она неожиданно. — Пока ты будешь таб, в Адглии, дабодать, од будед дасти.

Ее можно было понять. 30 лет, а она еще не замужем и не родила. Мама с папой в тревоге. Подружки жалеют, сочувствуют. Ирочка уже пять лет встречается с женатым американским художником русского происхождения, и перспектива родить ребеночка у нее таяла на глазах. А тут красавец, стройный, поджарый журналист! Правда, пьющий, но это не беда! Мы все бухаем понемногу, когда-нибудь и где-нибудь.

— Вот ты выздоровеешь, я вернусь из Англии, и мы непременно сделаем ребеночка, — пообещал я. «А что, — подумал тогда я, засыпая рядом с пылающей в жару крошкой, — почему бы нет? Буду жить рядом с Таганкой…»

Утром, спотыкаясь, бредя стремглав в туалет, я увидел на кухне незнакомых людей, мужчину и женщину. Они пили чай. Увидев меня, они застыли в немом молчании, остановив на полпути движения чашек к ртам.

— Доброе утро! — сказал я, учтиво склонив в приветствии голову.

— Доброе утро, — услышал я уже сквозь мощное журчание струи.

— Там, на кухне, незнакомые люди, — сообщил я Ирочке, ныряя под одеяло.

— Здаю. Это папа и баба.

— Ничего, что я без трусов?

— Дормальдо. Ты де педвый.

В полдень мы все же заставили ее встать и поехать в мой сераль. Я должен был поутру с вещами отправиться в старую добрую Англию. Дома мы с ней крепко выпили, я бы даже сказал, надрались, за Родину. Я попрал ее всю ночь, с большим запасом, чтобы память обо мне сохранилась в ее душе на века. Вдруг я не вернусь. Мы дурачились, бесились, пели русские песни, пускали слезу.

Ранним утром позвонил снизу таксист, я вскочил, как задремавший часовой почетного караула, совершил ритуальный, сакральный, прощальный, торопливый акт, почетное омовение чресел, выпил 150 грамм для здоровья, присел на дорожку и выехал в аэропорт.

— Куда летим? — спросил таксист.

— В Лондон! — с гипертрофированным равнодушием ответил я, как если бы это были Мытищи.

— О! — уважительно воскликнул он. — Тогда, может быть, накинешь немного сверху долларов пятьдесят?

Накинул я ему по доброте. Эх! Ох! Ух! Щедрая русская душа! Не ведал я тогда, что через каких-то пару дней ой как я буду жалеть об этой купюре. Чтобы быть честным до конца по отношению к тому, реальному парню, который уезжает на чужбину в поисках счастья, чтобы реально побыть в его шкуре, я решил избавиться ото всех преимуществ, которыми я обладал на этот момент, и уже перед отлетом, в аэропорту, утопил в сортире записную книжку со всеми телефонными номерами моих лондонских друзей и знакомых, которые я тщательно переписал перед отъездом. Тогда я еще не знал, что делаю непростительную глупость.

2

В самолете, в салоне для курящих, я настырно приставал к прекрасной афроангличанке, обольщал, очаровывал своим интеллектом и куртуазным обхождением в меркантильной надежде, что та приютит меня на первых порах в своем особнячке. Но, к удивлению, получил вежливый отказ. Значит, не зря, не зря я с усердием Сизифа загодя истощал свои гормональные закрома! Я предварительно хорошо затарился в дьюти-фри, и оттого летел бесстрашно в онтологических размышлениях. Отчего? Отчего люди бухают? Вот я, например. Некоторые от горя и одиночества. Другие для куража. Третьи — чтобы убить страх. Четвертые — на радостях! Как я, например.

Трудно себе представить нашу сегодняшнюю жизнь без алкоголя. Впрочем, и вчерашнюю тоже. Да и зачем нам представлять такой кошмар! Правда, иногда алкоголь превращает нашу жизнь в иной кошмар (особенно по утрам), ну, так это от нашей же с вами неумеренности.

И вот я, простой российский паренек, с опустошенными, увядшими, словно гладиолусы, чреслами, в аэропорту Хитроу. Первым ударом пыльным мешком из-за угла, который преподнес мне Туманный Альбион, было то, что телефон человека по имени Юрис, который должен был меня встречать в Лондоне, не отвечал. Казалось бы, мелочь, но представьте мое состояние: приехал я тайно поднимать сельское хозяйство Англии, пострадавшее от ящура, и стою, как тополь на Плющихе, в терминале аэропорта Хитроу, без адресов, без явок. Что делать? Куда идти? К кому обратиться? А ведь ночь уж близится, а Германа все нет!

Тут следует отметить, что я играл роль провинциального лоха и мобильный телефон я не взял. И никаких фотоаппаратов. Я бедный, провинциальный работяга. Звонил я из автомата. А потом взял такси и поехал на Пикадилли. А куда еще ехать, если я знаю название только одной улицы по песне Лаймы Вайкуле. И вот я вышел на Пикадилли. В апрельском Лондоне уже вовсю буйствовала зелень. Аккуратные кустарники и лужайки радовали мой отвыкший от зелени глаз. Прогулялся я немного по Green park, поглазел на англичан (давно не видел), потом сел в кафе под названием «El Parata», время от времени названивая Юрису по телефону-автомату, стоящему на стойке. Бармен уже стал нервничать, поскольку я постепенно набирался, звонил каждые пять минут, а за телефон не платил. Через часок-другой Юрис наконец-то ответил. Извинился и пообещал, что через десять минут будет в кафе.

Проходит десять, двадцать, тридцать минут. Час прошел. Нету Юриса. Встал я в сердцах и пошел восвояси. Только прошел метров двадцать, как вдруг кто-то отчетливо меня назвал по имени. Оглянулся — мужик стоит, в белой курточке. Выражение лица — русское. Наблюдал он, видимо, за мной, проверял, один ли я, не стукачок ли. Он был очень деликатен и предусмотрителен. Мы проехали на метро пару остановок, потом он подвел меня к джипу, в котором сидел кряжистый, стриженный под Куценко паренек.

— Брат мой, — представил Юрис его, хотя степень их родства меня интересовала менее всего.

— С тебя 500 долларов. — по-деловому сказал брат.

— Договаривались вроде 400! — возразил я.

— Все подорожало! Все! — в каком-то отчаянии воскликнул брат.

— Безобразие какое! — растерянно бормотал я, как Киса Воробьянинов, копошась в своих карманах в поисках денег. Я так старательно играл лоха, что Сара Бернар, увидав мою игру, наверняка подалась бы в сферу интимных услуг сменщицей белья. Мы проехали на джипе миль эдак десять, потом меня пересадили в сиреневый «Бьюик». Юрис тепло попрощался со мной.

— Так, это… Когда на работу выходить-то? — с детской непосредственностью спросил я на прощание Юриса.

— В понедельник будет все ясно, — ответил он несколько расплывчато и добавил после паузы: — Может быть…

На прощание, для ускорения моего трудоустройства, я великодушно, по глупости, презентовал Юрису бутылку русской водки, предусмотрительно прихваченную с собой из России. На «Бьюике» я ехал молча полчаса, после чего был пересажен еще в видавший виды «Кадиллак». Водителя звали Юзек. Он был словоохотливый поляк.

— Давай пятьдесят фунтов за квартиру, — весело сказал он.

— А разве за квартиру не оплачено? — тревожно спросил я.

— И еще двадцать фунтов за бензин. Девочка, кстати, нужна? — без всякой связи спросил он.

3

Марек привез меня на окраину Лондона в район Бакинг, на квартиру к румынским цыганам. У хозяина квартиры, цыганского барона, было такое длинное, труднопроизносимое и странное имя, что я его решил называть про себя просто — Малькиадос. Малькиадос не говорил ни по-русски, ни по-английски. Он говорил только на своем тарабарском наречии — смеси венгерского, румынского, английского и цыганского.

— Будешь каждую неделю платить ему по 35 фунтов, — сказал на прощание Марек.

Малькиадосу было лет шестьдесят. Это был кряжистый и прочный цыганский барон. Ходил он всегда исключительно в белоснежной рубашке, как и подобает главе многочисленного цыганского рода. Род Малькиадоса жил на последнем этаже 11-этажной черной коробки. В квартире было пять маленьких комнатушек, перегороженных фанерными стенками, и одна большая. Сколько было всего членов в этой семье, я так и не смог сосчитать, потому что время от времени приходили все новые и новые, а старые куда-то вдруг исчезали, чтобы потом вдруг появиться вновь и вновь. Спали цыгане по старинной традиции на полу.

Моя комнатка, два на два метра, без окна, скудностью своей обстановки напоминала палату для буйнопомешанных. Кровать и тумбочка. Неведомый архитектор перегородил большую комнату фанерными перегородками и создал три комнаты. Их цыганский барон сдавал гастарбайтерам и мне.

Судя по некоторым неуловимым признакам, страсти в этой семье царили нешуточные. Двери моей комнатушки были тонкие и простреленные в нескольких местах, а из стены кокетливо торчала пуля калибра 9 мм. Среди ночи вдруг пришли полные жизненного оптимизма родственники с девчатами. Задушевная вегнерско-румынская музыка грохотала на полную мощность. Эти парни устроили настоящую дискотеку. До утра плясали, громко смеялись, один раз подрались, а ближе к утру стали вдруг шумно размножаться, делать новых цыганят, со стонами и присущим этому процессу кряхтеньем. Честно скажу, спал я плохо под этот чардаш любви.

По утрам Малькиадос страшно блевал. Птицы по утрам поют, лошади ржут, а Малькиадос — блевал, издавая при этом страшные звуки, напоминающие крики, завершающие спаривание динозавров из фильмов Спилберга. В туалет стояла длинная очередь, и я, как всегда, был последним. Справить нужду в Англии стало для меня трудной, первоочередной проблемой. Я уж не говорю о том, что ни о каких постирушках вообще не могло быть и речи. Там стоял счетчик воды, а цыгане сильно экономили на ней. Едва я только заходил в ванную, снимал штаны, чтобы облегчиться, как раздавался предупреждающий стук очередника, что пора и честь знать. Никогда еще физиологическая нужда не стояла предо мной так остро! Я ходил для справления нужд в ближайший Бруклин- парк и наслаждался там процессом в кустах. Потом, омывая чресла и сфинктер в озере, приговаривал: «Охо-хо!»

4

Как и положено рабочему пареньку, впервые попавшему в Лондон, едва только Аврора позолотила своими лучами верхушки деревьев, я, прихватив с собою одну пачку презервативов (думаю, на первый раз хватит), отправился на осмотр достопримечательностей столицы Англии. Бродил по собору Святого Павла и даже послушал пение знаменитого тамошнего хора. Справил малую нужду в подземном туалете этого памятника культуры конца XVII века, а потом посидел в кафе. Народы всех стран сидели на ступеньках собора, вкушали крекеры, чипсы, попкорн, курили, пили пиво и наслаждались божественным ощущением старины.

Под вечер я, проголодавшись, вернулся к себе, на окраину мегаполиса, забрел в небольшой ресторанчик «Бешеная лошадь» близ Лондон-стрит. Заказал себе скромный постный английский ужин: филе вяленой трясогузки с мелкорубленными стручками маринованного дрока, горячие чипсы под соусом с фасолью, почки жирафа и бокал вина. Проницательная тетушка Сьюзи, подавая мне вино, спросила:

— Откуда ты, приятель?

— Из Москвы, — ответил я гордо. Вскоре все посетители «Бешеной лошади» знали, что я из Москвы. Через десять минут ко мне подсел рыжий мужик лет пятидесяти.

— Я — Джерри! — представился он. — Из Ирландии. Ты был когда-нибудь в Ирландии?

— Нет, но зато я читал Джойса.

— Не слыхал о таком! — признался Джерри. Пришлось мне в двух словах пересказать ему «Улисса». Джерри этот роман очень развеселил. Он поклялся, что обязательно прочитает его. Сам он жил в Англии лет двадцать пять. Работал газонщиком. И вышибалой в этом кабаке. Два года назад похоронил жену.

— Саша! Тебе нужна подружка. Ты не можешь быть один.

— У меня не так много денег, — слабо возразил я, однако встрепенувшись ястребом при слове «подружка».

— Это ничего, — сказал он и через минуту привел за мой столик худенькую коротко стриженую женщину лет сорока. Одета она была в черный брючный костюм.

— Это Джули! — сказал он. — Поговори с ней.

— Привет, Джули. Мне негде сегодня ночевать, — взял я сразу корову за рога.

— Можешь ночевать у меня, — просто сказал она. Джули жила одна вот уже пять лет. Она была разведена. Двое ее детей, мальчик и девочка, жили с бывшим мужем. У Джули были плохие зубы, да к тому же не все. Но дареной лошади, как говорится в Англии, в зубы не смотрят. После второго бокала она сняла пиджак и осталась в одной майке-безрукавке. На запястье у нее была красивая цветная наколка: хризантема в бокале.

— У тебя грустные глаза! Смотри, какая у меня грудь! — похвасталась она. — У меня все тело очень красивое. Ты будешь доволен.

— Я знаю.

— Ты веришь в Бога? А чем ты занимаешься в Москве? А у тебя есть семья? А я почти два года училась танцам.

«В любом случае, она лучше цыгана, — подумал я. — Хоть помоюсь у нее по-человечески».

Я с несвойственным мне практицизмом подумал, что это совсем неплохо первое время пожить у этой девчонки: пудинг с горячим кофе по утрам, «Монинг стар», телевизор, домашние тапочки.

— Только ты возьми вина и что-нибудь поесть, — попросила она, когда мы наконец-то покинули бар. — А то у меня совсем пусто в холодильнике.

5

Я купил в пакистанской забегаловке кебаб, плов с овощами в контейнере, цыпленка жареного и две бутылки вина, и мы пошли к ней домой. Дом Джули находился недалеко от железнодорожного терминала в Бакинге. Это был такой двухэтажный дом, типа барак, с внешней стороны которого, по второму этажу, крепился сплошной металлический балкон, на который выходили двери квартир.

Во дворе вызывающе и дерзко болталось на ветру женское белье, развешанное на веревках. Мы поднялись на второй этаж. Сказав, что живет одна, Джули несколько поскромничала. В квартире сидели прямо на полу человек шесть лохматых и асоциальных парней да девчат. Мое появление поначалу было воспринято равнодушно, но когда я достал вино, все меня сразу возлюбили.

— Они скоро уйдут, — пообещала мне тихонько Джули.

Некоторые люди и вправду уходили, но зато приходили другие. Огромный бородатый малый по имени Хью только успевал забивать косяки с марихуаной. Он был забивающим. Меня эти ребята, как почетного гостя, ни разу не обошли, всегда пятачок оставляли. Они называют наивно марихуану Joint. Меня с него сразу пробило на сон, поскольку у шумного, блюющего цыгана я совсем не спал. А этих людей пробило на мою жратву. Они чавкали и веселились как дети. И знаете, что их так веселило? Они с шумом выпускали ветры. («Fart» называется). Такая вот забава у английской молодежи. Каждый выхлоп они сопровождали комментариями. Один, например, объявлял, как провинциальный конферансье: «Иоганн Себастьян Бах! Брандербургский концерт!» И шарахал вакуумным обертоном во всю свою английскую мощь. И тогда вся компания ухахатывалась, схватившись за животики от подобной ректальной медитации. Они постоянно ожидали прихода какого-то неведомого Баркли. «Вот придет Баркли, ты тогда умрешь от смеха!» — предупреждали они меня. Неужели он будет пердеть еще смешнее? Но Баркли так и не пришел, и я, как видите, остался жив. Джули вскоре заснула, утомленная вином, сгруппировавшись в жалкий комок плоти на краешке диванчика. А я сидел в углу, борясь со сном. Всю ночь мы «просекались в зелень». Похоже, тут было шоу похлеще, чем у цыгана. К тому же, кому-то в голову пришла мысль проветривать помещение. Из растворенного окна хлестал ветер, развевая мои волосы.

Гости разошлись только под утро. И тогда я, не снимая одежд своих, пристроился к Джули на диван, без злого умысла, а только лишь ради удовлетворения своего мужского начала. Страшный треск, раздавшийся откуда-то из поднебесья, заставил меня содрогнуться. В воздухе заклубились в броуновском вихре букеты ароматов пудинга, бекона, гусиного паштета, гамбургера, чизбургера, стейка, тунца, эля, виски, вина, жвачки, чипсов. Спустя мгновенье, осознав первозданную, бесстыдную природу этого звука, я напрочь отказался от еще недавно занимавшей меня блудливой затеи и заснул глубоким, безмятежным сном изможденного путника. Как ни странно, сквозь сон я почувствовал ее жадные, ласковые прикосновения, но вырваться из рук Морфея мое Инь было не в силах. Меня разбудил вызывающий, дерзкий, богатырский храп. Он принадлежал Джули. Голова моя гудела, как надтреснутый колокол. И главное — во рту было сухо. Я попытался растолкать Джули, чтобы узнать, в котором часу в этом доме подают кофе, но, увы, бесполезно. Тогда я стащил с сонной англичанки портки, и стал с невиданным негодованием обманутого апостола попирать ее достоинство. Я совершал акт любви с некоторым отвращением, зато с далеко идущим замыслом. Так делает свою работу добросовестный золотарь, зная, что после этого он получит премию. Мне позарез нужно было покорить ее своей космической мощью, чтобы она умоляла меня остаться у нее жить! Мне необходимо было застолбиться в этом доме. Я не хотел возвращаться к цыгану. Двадцать минут мы лежали без движения, тяжело дыша, как два изнуренных дистанцией марафонца.

— Thank’s! Good for you! — прошептала она и полезла благодарно целоваться, будто я был Папа Римский. Пахло от нее табаком, потом и бодуном. Я стоически выдержал поцелуй взасос, встал, справил светлую, утреннюю нужду, принял душ, вытерся бурым полотенцем (что они им вытирали — можно было только по запаху догадаться). Посидел немного на кухонке, в ожидании английского завтрака, пошарил безрезультатно в пустом холодильнике. А, услышав из комнаты джентльменский храп Джулии, встал и потихоньку покинул этот гостеприимный дом.

6

Отсутствие денег я обнаружил через час, когда пришел час расплаты за утренний кофе в маленьком пабе. Я выскреб все до последнего пенса из своих карманов. Я точно помнил, что у меня оставалось еще сто пятьдесят фунтов, и тогда постыдный библейский смысл нежданных ночных ласок Джулии заставил меня покраснеть. О! Наивный российский паренек! Ты так верил в бескорыстную, чистую любовь! Я оставил официанту в пабе свои часы, пообещав вернуться через пять минут. Хрен с ними, с часами!!!

Но самое страшное меня ждало, кода я вернулся к цыгану и захотел почистить зубы. Она вместе с лопатником похитила мою зубную щетку! (Я до сих пор никогда не знаю, где застанет меня ночь, и кроме презервативов ношу с собой зубную щетку.) Этого я не мог простить. Не знаю, отчего, то ли от ночного сквозняка, то ли от пропажи зубной щетки, то ли от коварства английских женщин, но у меня вдруг поднялась температура, и я почувствовал, что в горле моем горит огонь, словно в домне череповецкого металлургического комбината.

Не думайте, что я полный лох, я предусмотрительно прихватил из России лекарство от поноса. Но я никак не мог предположить, что судьба подарит мне именно ангину. Теперь представьте себе положение простого российского паренька, заболевшего ангиной в далекой Англии. Куда ему идти? К какому врачу он сможет здесь обратиться? Я пролежал в своей камере целый день, обливаясь потом. К вечеру, собравшись с силами, я, шатаясь от слабости, побрел в «Бешенную лошадь», чтобы вернуть себе хотя бы часть похищенных денег. Джули была уже навеселе.

— Привет, Джули, — смущенно сказал я. — Ты извини, я ушел не попрощавшись.

— Это ничего! — благосклонно ответила она.

— Ты не могла бы вернуть мне хотя бы часть моих денег. Я бы купил себе что-нибудь от ангины.

— Fuck you! — просто сказала Джули.

Подошел вышибала Джерри. Он понимающе улыбался.

— Какие проблемы, Саша?

— А проблема в том, Джерри, что эта прекрасная девушка забрала у меня самое дорогое в этой жизни — зубную щетку!

Джерри весело рассмеялся, обнажив наполовину пустой рот.

Да! Англичанин англичанину глаз не выклюет, а вот русскому — запросто!

7. An evil chance never comes alone

Весь следующий день, а потом и следующий за ним я метался в жару. Я перешел в состояние анаэробного метаболизма и питался только кипяченой водой, правда, в больших количествах. Другой еды у меня не было. Из цыганской кухни доносились запахи жареного мяса и лука. Мне казалось, что я отчетливо слышу чавкание и журчание слюны.

Именно в это время я понял, какой я болван, что выкинул все лондонские номера телефонов. К вечеру я понял, что надо что-то предпринимать. Мне стало страшно. Меня стала преследовать навязчивая мысль, что ангина может дать осложнение на сердце. Я где-то об этом читал. Я постучал в комнату к Малькиадосу.

— Слушай, — сказал я дипломатично, тщательно подбирая слова. — Дай мне взаймы двадцать фунтов? Я на следующей неделе работать начну и сразу отдам…

Малькиадос позвал своего пятнадцатилетнего сынишку Роману, чтобы тот перевел. Мальчик говорил немного по-английски, хотя никогда не ходил в школу. Мы с ним на кухне иногда болтали, когда я ждал, пока вскипит чайник. Когда Роману перевел ему мою просьбу, Малькиадос некоторое время смотрел на меня, выпучив глаза.

— Хорошо! — сказал я примиряюще. — Тогда купи у меня рюкзак!

Малькиадос только укоризненно покачал головой и молча закрыл передо мною дверь.

Положение было невеселое: у меня даже не было двадцати пенсов, чтобы позвонить Юрису. Через час я снова постучался к Малькиадосу. Он открыл двери и сразу обрушил на меня целую тираду цыганских укоров. Мимикой и жестами я показал ему, что мне нужен его мобильный (телефона в квартире не было). Малькиадос тяжело вздохнул, но мобильный достал. Правда, номер набирал сам. «Оне минитс!» — предупредил он.

— Юрис! — сказал я, когда на другом конце подняли трубку. — Надо срочно встретиться. Мне нужно немного денег взаймы. Я отдам, когда заработаю.

— Это исключено! — отрезал Юрис. — У тебя должны быть свои деньги!

— Мои деньги украли! Я объясню потом. У меня мало времени!

— Запомни, — сказал строго Юрис. — В этой стране тебе никто денег взаймы не даст! Никто! Слышишь! Это тебе не Россия! Так что крутись сам. Доставай, где хочешь.

— Хорошо. Ну, а когда мне на работу выходить?

— На работу? — Юрис тяжело вздохнул. — Насчет работы придется немного подождать.

— Сколько немного?

— В связи с Пасхой недели две! А может, больше.

— Как это две? А что же мне делать? У меня нет ни копейки!

— Ищи деньги! Ты должен еще сорок фунтов на проездной!

— Какие еще сорок фунтов?

— Пока не найдешь сорок фунтов — не звони мне! Нам не о чем говорить!

Юрис бросил трубку.

Еще один день я пролежал в жару. Горло болело все сильнее и сильнее. Мне стало жалко себя. Такой парень пропадет ни за что в чужой стране, и никто не узнает о его последних мыслях, и никто не прочитает его трогательных воспоминаний. Я вспомнил, что у меня есть телефон того лондонского бизнесмена, с которым я познакомился в первый день. Я снова обратился в Малькиадосу за мобильником. От такой наглости у него дыханье сперло. «Я за твои разговоры 10 фунтов заплатил!» — знаками пояснил он мне. «В последний раз!» — пообещал я тоже знаками и звуками. Сначала я позвонил Юрису и еще раз получил категорический отказ.

— Хорошо, — сказал я, — тогда, пожалуйста, отдай мне мою рабочую визу, за которую я тебе заплатил, и я сам устроюсь на работу.

— Ты будешь работать только там, где я тебе скажу! — отрезал Юрис. Смысл этой фразы становился предельно ясен: нелегально прибывший в Лондон паренек после утомительного, скучного, голодного ожидания в чужом городе будет согласен на любую работу и за любые деньги. И еще будет благодарен судьбе за удачу.

«Вот уж дудки!» — подумал я. Малькиадос набрал номер моего нового лондонского приятеля, но предупредил, постучав по своим часам, чтобы я говорил очень кратко, ибо я и так много наговорил.

— Володя! — сказал я в трубку. — Это Саша из «Комсомолки». У меня очень мало времени. Мне очень нужна твоя помощь!..

— Саша! — раздался в трубке раздраженный голос Юриса (!!!) — Я тебе еще раз повторяю! Зря звонишь! Здесь тебе никто не поможет!

Я был в шоке! Похоже, Малькиадос случайно или специально не сбросил прежний набор, и он повторился, и я снова попал на Юриса. Это был сюрприз! Обратил ли он внимание на слово «Комсомолка»?!!!

Ошеломленный этим мистическим недоразумением, я заперся в своей комнате и попытался заснуть. В животе урчало, шкварчало, как в аду.

Вот странно: Иоанн Креститель, Иисус сорок дней изнуряли себя голодом в пустыне. Монахам Печерской обители не позволялось есть мясо и рыбу, и иметь в собственности даже иголки. Святой Антоний Печерский питался только травой. Святой Антоний великий ел только хлеб и соль, постелью ему служила рогожа. (Он не работал, а только молился. Еду приносили ему простые работяги, труженики.) Его обуревали Бесы в образе прекрасных женщин. И однажды он отсек себе срамной хуй. Святой Франциск Ассизский в молодости любил кутежи и безумные оргии. А потом раздал свое имущество, отказался от наследства (он в суд пришел голый, чтобы подчеркнуть свою бедность), перестал бухать, совокупляться, кушать, стяжательствовать, стал побираться и поселился в ветхом шалаше с прокаженными. Зачем? Для кого? Для чего? Миллионы людей в мире, детей и стариков, вынуждены голодать (как и я), страдать от сексуальной абстиненции и вынужденного воздержания и не видят они в этом никакого подвига. Я лежу голодный, с температурой и ангиной, это я, выходит, по понятиям Франциска Ассизского сейчас подвиг совершаю?

Я усилием воли поднял свое немощное тело и отправился на кухню, полный решимости что-нибудь украсть и съесть. Моя цыганская кровь давала о себе знать! На плите стояла сковородка, накрытая крышкой. Под крышкой были остатки пиршества — жареная картошка. Я руками взял горсть и отправил себе в рот. Остатки равномерно распределил по сковородке. Полежав немного и поразмышляв над превратностями судьбы на своем одре, я вскоре неожиданно обнаружил себя перед сковородкой. Я пригоршнями хватал жареную картошку и провожал ее в последний путь к себе в рот. Все равно всех венгерских цыган этой картошкой не накормишь, а мне какая-никакая благотворительная помощь. Я не наелся, но больше цыгане ничего не оставили мне. Я снова провалился в пучину беспокойного полусна. Однако среди ночи меня разбудили громкие голоса. Пришли какие-то горячие цыганские парни. Поднялась какая-то суматоха. «Неужели заметили пропажу картошки?» — в панике подумал я. Сначала минут двадцать цыгане кричали друг на друга, потом в коридоре началась возня. «Не нашли картошку!» — вертелось в моей голове. Закричали женщины, что-то упало. Я слышал, как за моей дверью раздавались удары и хрипы. Чу! Выстрел! Еще! Дважды я отчетливо слышал одиночные выстрелы. Моя тонкая дверь ходила ходуном: кого-то били об нее головой. Драка продолжалась минут десять. Потом все стихло. Заснуть я в эту ночь так и не смог. Я метался в бреду, вскакивая от приснившихся мне голосов. Но тут случилось Чудо. В какой-то миг мне явилась покойная тетушка Елена, веселая, энергичная и позитивная. Она тяжело ушла из жизни лет десять назад, оставив сиротами двоих малышей. Елена села на краешек моего одра и четко сказала мне:

— Вставай и уходи отсюда, Саша! Немедленно! Иначе смерть ждет тебя!

— Я не могу сейчас, — прошептал я пересохшими губами. — Температура сойдет, и я пойду.

— Нет! Сейчас уходи! Иначе уже не встанешь…

Я сейчас абсолютно уверен в существовании связи нашего мира с потусторонним миром. Ко мне время от времени приходят погибшие друзья. Лена пришла впервые. И с тех пор больше не являлась. Я знал и знаю сейчас, что если к тебе явился покойник, то надо внимательно слушать все, что он скажет. Они приходят предупредить нас об опасности, подсказать, как избежать смерти. В том мире, где они существуют, у них есть возможность видеть наше будущее, и некоторые из них находят возможность явиться нам и повилять на нашу судьбу. Надо только слышать их и верить.

Поэтому, дождавшись рассвета, я тихо встал и, перешагнув через лужу крови, растекшуюся черным пятном возле моей двери, покинул этот гостеприимный дом. Несмотря на слабость, я не мог больше лежать. Страшно мне было. Я не ел уже два дня, и меня донимала прогрессирующая ангина. Но неожиданная решимость овладела мною: мне необходимо было действовать. Я не мог ждать без дела две недели. Я знал, что удача ждет меня.

8

Barking — окраина Лондона, индийский и пакистанский район. Такое ощущение, что ты попал в Бомбей или Мадрас. Индусы ходят в национальных одеждах. Много национальных индийских и пакистанских ресторанчиков и кафе. Я входил почти в каждый и просто спрашивал, есть ли для меня какая-нибудь работа: не за деньги, хотя бы просто — за еду. Но индусы растерянно и виновато разводили руками. Голод и болезнь сделали меня дерзким и отчаянным.

Я стремительно, без остановок, ходил по городу, словно Дюрассел какой. Какая-то сила влекла меня вперед. Я бродил по East street precinct, London road, Good mayes road, High Road, Seven kings station, время от времени вновь и вновь испытывая судьбу на предмет работы. На Riple road ко мне подошла маленькая девочка лет десяти и, дернув за руку, что-то тихо сказала.

— Что? — переспросил я.

— Дайте мне два фунта на кофе, — повторила она так же тихо.

Я страшно смутился. Зачем-то полез в карман, естественно, ничего там не нашел и ласково, ровно на два фунта, щедро потрепал ее по головке. Невдалеке я заметил ее маму, наблюдающую впотай за нами. Я показал ей большой палец, в знак одобрения ее деятельности.

В уютном Grand Brook Park я и решил бросить кости и передохнуть. В парке гуляли люди различных возрастов и национальностей, и все они что-то жевали. «Неужели нельзя дома поесть?» — недоуменно, с некоторой долей светлой зависти думал я.

Иногда я ловил себя на мысли, что мой взгляд останавливается на аккуратных, упругих попках экзотических индийских девчат. «Значит — буду жить!» — подумалось мне. На одной из лавочек я увидел недочитанный кем-то журнал «People» и недоеденный кем-то виноград в целлофановом пакете. Я уселся рядом и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, кроме спортивного негра с ироничным взглядом, сидящего на траве возле своего велосипеда, взял пакет и положил его в карман. Моему организму срочно требовались витамины С. Смейся, негр! Главное, чтобы ты был не последним! Полистав для видимости семейный журнал, я, напевая что-то из Френсиса Пуленка (ха-ха!), помыл виноград в ручье и съел его, урча от удовольствия и притоптывая от нетерпения ногой. Там же в ручье, чуть отойдя от людского скопления, в зарослях камыша я совершил омовение своих чресел, поскольку у цыгана мне это сделать не удалось. Занято! А чуть позже, сидя сытым, подмытым на скамейке возле огромного универмага «Sainsbury’s», я наблюдал, как неприглядные старушки спокойно роются в урнах, вылавливая оттуда пакетики с недоеденными чипсами из «Макдоналдса», и подумал, что при моей молодости и спортивном сложении я бы мог делать это гораздо энергичнее и оставил бы далеко позади этих нерасторопных клуш.

Через пару часов я снова был уже близок к отчаянию и собирался вернуться к цыгану, но не знал, в какой стороне находится его дом. Возле мусорного бака, у бордюра я заметил двух живописных, чуть-чуть грязноватых, пожилых бомжей (hobo — так их называют здесь) и подошел к ним.

— Доброе утро, джентльмены! — сказал я. — Я из Москвы. Заблудился немного.

Ребята страшно обрадовались тому обстоятельству, что я из Москвы. Одного звали Гэри, другого — Ронни. Рдеющие носы выдавали в них людей с интересной судьбой и богатым духовным миром. Ронни был старичком в плаще цвета антилопы, в мятых фрачных панталонах, в кокетливой жилетке из тафты, из коллекции Оскара де Лоренто. Гэри был моторизованный бомж. Он был на велосипеде. Он был в вязаных перчатках без пальцев. Это были какие-то светлые, озорные и веселые бомжи. Минут пятнадцать мы просто болтали ни о чем. Потом они подробно объяснили мне, как добраться до моего района, и даже нарисовали схему фломастером у меня на ладони.

— Да, кстати, джентльмены, — спросил я, собираясь уходить, — а что вы мне порекомендуете предпринять в случае, если мне негде будет ночевать?

Узнав, что я нахожусь на грани отчаяния, парни подарили мне кучу способов выжить в условиях развитого капитализма. Один из самых доступных — попроситься на ночлег в церковь. Достаточно было постучать в любую церковь и сказать магические слова: «I’m Сhristian! I need nightshelter» — и тебя впустят и даже накормят. Они даже написали мне этот нехитрый текст на клочке бумаги. Только нельзя входить в одну церковь дважды (как и в Темзу). И уходить оттуда надо очень рано, в шесть часов. Эти парни великодушно предоставили мне адрес ресторана, где по утрам каждой среды бесплатно кормят бездомных, и показали хлебный магазин, где каждое утро выкладывают просроченный хлеб у двери. «Э! Приятель! Да здесь можно жить!», — сказал я радостно себе. И тогда я, окрыленный надеждой, помчался назад к цыгану, чтобы забрать свой рюкзак и уйти от него навек. Через десять минут меня нагнал моторизованный Гэри.

— Подожди! — сказал он, рискованно, со скрипом, притормозив. Пошарив в недрах своих ветхих одежд, он выудил оттуда кошелек. Такой он был бомж, с кошельком. Встряхнув его, Гэри высыпал на свою ладонь кучу мелочи и протянул ее мне. Нервы мои не выдержали, и я неожиданно позорно расплакался. Некрасиво так, как-то не по-мужски. Растрогал он меня. Гэри в эту минуту показался мне прекрасным, слегка уставшим, неудачно приземлившимся ангелом.

После таких обломов это был первый счастливый случай на этой древней земле. Ошибся ты, Юрис! Есть в Англии хорошие люди! Есть! Понятия «добрый человек» или «подонок» — не географические, а интернациональные.

— Все будет хорошо! — успокаивал меня Гэри, похлопывая по плечу, — Если что, ты найдешь нас с Ронни всегда здесь, на улицах Илфорда. Подожди!

Он торопливо отвязал от багажника пластиковый пакет, порылся в нем и, вытащив оттуда целую упаковку булок в целлофане, протянул ее мне.

— Возьми!

Глаза Гэри в эти минуты сияли какой-то неземной радостью. Он был по-настоящему счастлив, этот моторизованный Hobo!

9

По дороге я первым делом съел все три булки, а на все деньги купил себе новую зубную щетку за 99 пенсов с многообещающим названием «Wisdom», что можно перевести как «мудрость», и отправил рукописное успокоительное письмо в Россию. Двери цыганской квартиры мне открыл мальчик Роману.

— За тобой приезжали! — тихо сообщил он мне, с опаской оглянувшись в сторону большой комнаты.

Нетрудно было догадаться, что им было нужно узнать, зачем я здесь. Мой нелепый прокол с «Комсомолкой» не прошел незамеченным. Все мои вещи были перевернуты, как на картине Репина «Арест пропагандиста». Я быстро сложил все в рюкзак и собрался было уже чисто по-английски стремглав удалиться, но путь мне преградила могучая фигура Малькиадоса. Из его сумбурной тарабарской речи я понял, что мне велено оставаться и ждать. Я лихорадочно соображал, как мне прошмыгнуть мимо него. В контактном поединке я бы проиграл ему ввиду явного преимущества. Малькиадос прочно ухватил меня за куртку своими клешнями. Он тяжело дышал. Изо рта у него дурно пахло. Ему бы следовало все-таки обратиться к своему гастрологу. Я пытался оторвать его руки от своей куртки и протиснуться в двери. Мы возились, как два навозных жука в банке. Совсем непохоже на поединок Ван-Дама с Лундгреном. Из комнаты на шум выскочили две его дочери, мальчик и жена Малькиадоса — толстая цыганка в цветастой этнической юбке.

— Пустите! Мерзавец! Меня полиция внизу ждет! — воскликнул я, в отчаянии пустив петуха, смущенно оглядываясь на зрителей. — Полиция! Понимаешь? Внизу ждут на машине! У меня документы проверяют, садовая ты башка!

При слове «полиция» Малькиадос растерялся и отпустил руки. Я протиснулся в пространство между ним и дверным косяком. Он настырно вложил мне в руки смятый клочок бумаги. «Кол! Кол!» — несколько раз повторил он.

— Конечно, кол! Как же без кол! — сказал я неискренне, выбросив на ходу бумажку, перескакивая через две ступеньки, несясь вольным, больным ветром к новой, свободной жизни.

10. Работа не волк. Это страшный волк!

С этого момента в моей жизни стали происходить и неожиданные позитивные моменты. Я вдруг почувствовал, что я не одинок в этом мире, что хорошие люди водятся и здесь. Это придало мне уверенности, и я решительно отправился на поиски работы и приключений. Желание сытно покушать не покидало меня ни на минуту и мешало сосредоточиться. Поэтому первым делом я решил накормить себя. Я входил в кафе и рестораны и спрашивал хозяина, не нужна ли ему помощь. Не за деньги, просто за еду. Но хозяева с сожалением разводили руками. Постепенно чувство голода расширяло мои претензии, и я уже входил в какие-то туристические компании, в чисто английские бюрократические, фискальные организации под названием «To Let». Однажды я увидел, как пожилой мужчина и женщина таскают в свою машину из дома какие-то тяжелые мешки. Я подошел к мужчине и вежливо предложил свою помощь. Бесплатно. Мужчина согласился. Я тогда на самом деле решил просто так помочь. И видимо, на небесах оценили мое благородство. За работу я получил два с половиной фунта. Я тут же на них купил овощной плов Mutter Pilau в пакистанской забегаловке «Al-Hussains take away». В этих забегаловках соус — бесплатный. Я вылил на плов две бутылки кетчупа. Получился суп. Мне необходимы были силы для дальнейшей борьбы за жизнь. Тут же, в этом ресторане, после хорошего обеда я вызвался отнести мусор за железнодорожные пути и получил за это два фунта. Два фунта!!!!! Я в одночасье стал сказочно богат.

11

В Англии церквей очень много. Маленькие, средние и большие, католические и протестантские, англиканские и лютеранские, синагоги и индуистские храмы — они порой не выделяются своими размерами среди прочих домов. Но не все церкви пускают таких усталых путников, типа меня. Я стучал, по крайней мере, в четыре небольших церквушки, но ни один капеллан, или кантор, или пресвитер не открыл мне дверей. Тихо было там. Так я добрел до St. Lourence church. Я стучал настойчиво из какого-то тупого отчаяния в течение двадцати минут. У меня не было другого выхода. «Пусть меня заберут в полицию!» — с надеждой думал я. — Там будет, по крайней мере — тепло!» Меня колотило и таращило от холода. Но тут я услышал какое-то шуршание, клацание металла о метал и — О! Счастье! — двери передо мною растворились. На пороге с фонариком в руках стояла пожилая женщина в мирской одежде и в мирских очках.

— Я — христианин. Из Москвы, — сказал я так жалобно, что смог бы вызвать слезы даже у безжалостного инквизитора Игнатия Лойолы. — Я нуждаюсь в ночном приюте.

Она с внимательным любопытством смотрела на меня сквозь толстые стекла очков. Мой промокший вид был достаточно красноречивым подтверждением моего отчаянного положения.

— Я не ел шесть дней, — для пущей убедительности добавил я. Она как-то растерянно пожала плечами, кивнула мне и пропустила внутрь. Внутри храма царил таинственный полумрак. Горела всего одна тусклая лампочка, освещая небольшое пространство вокруг распятия. Старушка шла молча впереди меня, освещала путь во мгле фонариком. Мы прошли в боковую дверь и спустились по лестнице в подвал. В небольшой келье, без окон, без дверей, на лавке уже лежала какая-то скрюченная фигура. Пол в помещении был каменный, и было там довольно прохладно. Фигура на полати демонстративно поворочалась, показывая, что мы нарушили ее сон. Старушка так же тихо исчезла, оставив меня в полумраке. Я подождал немного, пока она принесет мне вечерний чай с круассанами, но, так и не дождавшись, провалился в темное таинственное пространство, изнуренный ангиной, постом, одиночеством и неизвестностью.

Я провалился в болото бреда, болезненных глюков, воспоминаний и насущных тревог. Сдохнуть ли случится мне вдали от Родины! Но ведь я в далекой серой юности своей мечтал о таких приключеньях! О странах дальних, о тревогах и волненьях. Да, я мечтал в далеком прошлом, в унылом омуте социализма. Но такого я даже тогда не мог себе представить! Ведь что такое была журналистика периода развитого социализма? Это был чудовищный обман, спектакль, масштабная, глобальная мистерия, в которую были втянуты все советские люди. Мы все прекрасно понимали, что нам лгут, что мы лжем, но ничего поделать с этим не могли.

Не знаю, сколько я спал, но проснулся я оттого, что меня трясли за плечо. Это была вчерашняя старушка. Она принесла чай с молоком в большой кружке и нарезанную буханку серого хлеба. Фигура, еще недавно лежавшая напротив меня, оказалась жизнерадостным старичком в вязаной шапочке. Он мне озорно подмигнул и показал большим пальцем величайшее удовлетворение жизнью.

— Доброе утро! — сказал я ему вежливо. А он мне стал показывать знаками, что он немой. То-то я гляжу — молчком все со мной общаются! Возможно, это был какой-то священный обет. Самое невероятное, что случилось со мной за эту ночь, было то, что у меня прошла ангина. Еще вечером каждый глоток давался мне с огромным трудом и болью, а сейчас я с удивлением делал глотательные движения и совсем не чувствовал боли. И тогда мне открылась еще одна истина: я понял, что счастье — это все, что не Боль. Старичок после скромного завтрака остался подстригать кусты на кладбище, а я пошел странствовать по Англии.

12

Решение покинуть Лондон постепенно завладевало моим сознанием. В деревню! К свинюшкам, к индюшкам, к мулам и коням! На простор, на чистый, прозрачный воздух! Я выскочил, как угорелый, на трассу и стал тормозить автомобили, размахивая руками, словно раненая птица. Машины испуганно проезжали мимо, словно не замечая моих отчаянных взмахов. Солнце медленно сползало с неба к горизонту. Редкие автомобили останавливались, и тогда я коротко, взволнованно и сбивчиво объяснял водителю, что денег у меня, как ни странно, нет, и ищу я работу в деревне, на ферме. Но водителей моя история не растрогала до слез, никто почему-то не брал меня с собой. К тому же пошел сильный дождь, и я в одночасье промок до нитки. Тут, в Англии, то дождь, то, через минуту — солнце.

Меня ждала невеселая перспектива провести ночь под открытым небом. Но двадцать шестая машина неожиданно взяла меня на борт. Водитель, крупный английский крестьянин пятидесяти лет с обветренным мужественным лицом, внимательно посмотрел в мои честные глаза и, не заметив в них ни тени лукавства, запросто предложил мне поработать у него. Я не стал возражать. Крестьянина звали Мэл. Вдарили с Мэлом по рукам и выехали за город. Я любовался мелькающими за окном сельскими картинками: амбарами, ригами, конюшнями, теплицами. Все как у нас, только аккуратнее как-то. Коров на этих пейзажах я не наблюдал, но на просторах и сельскохозяйственных угодьях паслись кони и овцы.

— А что коровы? Как они? — не удержался я. Мэл насупился и промолчал. Я пожалел, что задал такой некорректный вопрос.

Мы ехали часа два. Кончились деревенские домики. Мы ехали среди полей. Я уже, мечтательно улыбаясь, представлял себя в поле, сытым, румяным, пахнущим потом, хлебом и рамой, поднимающим какую-нибудь зябь, с тяжелым кетменем, чизелем, груббером, с лемехом в конце концов, в мозолистых, натруженных ручищах.

— Вот мои угодья! — обвел рукой пространство вокруг Мэл. Я всматривался в сумеречное пространство, пытаясь разглядеть угодья. Но рассмотреть ничего не мог.

— А, простите, Мэл, мое любопытство: какие культуры вы выращиваете?

— Культуры? — Мэл вдруг оглушительно захохотал на английском. Такого заразительного хохота не мог бы вызвать даже Бени Хилл. — Вон! Вон мои культуры, — сквозь смех говорил он, тыча в окно корявым пальцем.

То, что я увидел, заставило меня содрогнуться от ужаса. За высоким забором в зареве вечернего заката маячили угрожающие силуэты огромных стратегических ракет типа земля-воздух-земля!!!

13

Мэл открыл небольшой трейлер и, пропустив меня в него, сказал коротко и понятно:

— Жди здесь!

Света в трейлере не было. Я сидел в темноте час или два, всматриваясь в окружающую действительность, пытаясь понять: во что это я вляпался и возможно ли отсюда будет убежать? Кругом я видел огромные, крытые автомобили-фургоны. Изредка я слышал неистовый лай собак. В большом трейлере напротив я видел женские фигуры. Похоже, они готовили еду. Женские фигуры меня несколько успокоили.

На некоторое время я провалился в темноту короткого беспокойного сна. Меня разбудили звуки подъехавшего автомобиля. В окно я увидел, как у подъехавшего к трейлеру маленького автобуса открылась задняя дверь с решетчатым окном и оттуда вывалились три темные фигуры. Две из них направились к моему убежищу.

— Включи свет! — крикнула одна фигура в темноту мужским голосом, входя в трейлер.

— Привет! — сказал я. Фигура вздрогнула от неожиданности.

— Роб? — спросила она меня.

— Да нет. Я не Роб, — ответил я. — Я — из Москвы. Работать здесь буду.

— Добре! — сказал парень по-английски. Мы познакомились в темноте. Его звали Роланд. В это время дали свет, который включался где-то на щите-распределителе, и я увидел пред собой совершенно чумазого паренька. Такими в учебниках истории рисовали дореволюционных шахтеров, полагая, что нет ничего чумазее на свете, чем российский дореволюционный шахтер. Сегодня я готов поспорить с этим утверждением. Похоже, теперь таким же чумазым предстояло стать и мне. Я с сожалением взглянул на свои новенькие джинсы, в которых я приехал соблазнять прекрасных англичанок, и спросил Роланда:

— А что вы добываете? Уж не гафний ли?

— Не, не гафний, — ответил паренек, сверкнув в улыбке белыми зубами.

— С кем это ты тут болтаешь? — спросил Роланда другой чумазый, как передовой шахтер Ньюкасла, парень, появившись в дверях. Это был Дон, мой новый коллега. Ребята небрежно умылись, не смыв и десятой доли грязи, после чего Дон принес долгожданную еду на огромных блюдах: мясо (говядина?) с макаронами. Это был неожиданный, непредсказуемый праздник, подаренный нам с плотью судьбой. Мне уже было все равно, чем я буду здесь заниматься, главное, что здесь неплохо кормили.

— А скажите, парни, — спросил я небрежно, лелея давнее заветное желание, — а где у вас здесь можно справить естественную нужду?

— Это не так просто, — серьезно сказал Роланд. Он достал лопату и поведал мне жуткую правду о справлении естественной нужды в этих местах. Здесь был строгий закон — закапывать продукты жизнедеятельности организма глубоко в землю далеко от жилья. Да, ребята, я никогда не увидел здесь туалетов, но зато встречал задумчивых людей, идущих куда-то с лопатами. Так, наверное, и надо относиться к своему дому.

Потом мы с парнями пошли в деревню, прогуляться. Деревня называлась South Ockendon. Небольшая такая деревенька, пять тысяч всего населения. Деревенька, конечно, несколько отличалась от многочисленных российских деревенек. Не было тут крытых соломой мазанок и согбенных в три погибели морщинистых старушек в старомодных ветхих шушунах из плюша, укутанных в любую погоду в теплую шаль. Но что особенно меня удивило и потрясло — это наличие огромного спортивно-оздоровительного комплекса Sweeming pool с бассейном, тренажерным залом, полем для гольфа. К этому спортивному комплексу подъезжали уставшие после молотьбы, силосования и скирдования деревенские девчата, белокурые Брюнгильды, на «Хондах» и «Ягуарах» и скрывались в его недрах, чтобы смыть с себя трудовой пот, прилипшую ботву и крошки макухи и заодно поправить свое пошатнувшееся здоровье на тренажерах.

Мы посидели с моими новыми друзьями в деревенском пабе. Выпили по паре кружек темного, крепкого эля. Поболтали за жизнь. Роланд и Дон, восемнадцатилетние пареньки, приехали сюда из соседней деревушки, потому что там не было для них работы, и вот уже год вкалывают на барина. Потом мы пошли в магазин. Парни набрали всякой вкуснятины. Я сразу не понял, для чего: ведь мы прекрасно поужинали и попили пивка.

— Нам нужна пища. Мы пока еще растем! — рассмеялись пацаны.

Лишь потом до меня дошел эзотерический смысл такого почтительного отношения к еде. Местные деревенские парни-механизаторы подозрительно провожали нас взглядами.

— Ты драться умеешь? — спросил Дон.

— Нет, — ответил я серьезно. — Я убиваю сразу. Без драки.

Механизаторы не стали нас бить. Видимо, что-то неуловимое в моем облике подсказывало, что это может для них трагически кончиться. Вечером, когда мы сидели в нашем трейлере и смотрели телевизор, парни осторожно спросили меня:

— А как ты относишься к Joint?

— У меня нет денег! — ответил я с надеждой.

— Мы угощаем! — сказали простодушно парни, заряжая мастырку. Мы двинулись раз-другой. Штук шесть долбанов выкурили. Словили балду, начали заразительно смеяться друг над другом, размазывая неуемный, бестолковый, абсурдный базар по стенке. Правда, я постоянно буксовал, поскольку и в нормальном состоянии не всегда втыкал, о чем они говорят. Но все равно было очень смешно. А потом парней пробило на еду, и тогда я понял, почему они после ужина еще набирают так много вкусных вещей. И пошло у нас полное зависалово, до пяти часов утра. Заземлились на три часа, не раздеваясь. А ровно в 8 часов, по английскому времени, нас поднял полицейский настойчивый стук в дверь трейлера, от которого сотрясались стены. Каждый удар отзывался болезненным эхом в моей многострадальной, тяжелой и мутной голове.

— А ну, бляди ленивые, подъем, суки! — кричал толстый детина в грязном спортивном костюме. Так неожиданно, брутально начался мой первый трудовой день в Англии.

14

В свете утренней зари я увидел, что вчерашние ракеты, напугавшие и насторожившие меня, были лишь всего частями огромных детских аттракционов, каруселей, надувные города, драконы, тир, автодром. Здесь все пространство до самого горизонта было уставлено различными аттракционами. Один из хозяев, огромный великан по имени Боб (это он обозвал меня утром «бляди ленивые»), строго покрикивал на нас, когда мы молча грузили в фургоны различные железяки, моторы, ведра, лопаты, сварочные аппараты, мотки электропровода, листы деревоплиты, обитой железом, деревянные чурки. Затем нас погрузили в маленький автобус с зарешеченными окнами, и мы отправились в долгое, многотрудное путешествие по Англии: Cryford, Backsly, Horsefeeld, Romford… (Простите меня, я могу ошибаться в правописании.)

Мы развозили и устанавливали по всей стране детские аттракционы в парках провинциальных городков и небольших английских деревеньках. А стоящие там аттракционы разбирали, грузили в фургоны и везли дальше, в другие деревни, чтобы английской детворе жилось как-то веселее, что ли. Неделю детвора радуется, катается, визжит, пищит, смеется, плачет от восторга, а потом мы привозим им другие аттракционы.

Я понял, почему мои друзья были такие чумазые. Все детали этих огромных механизмов были обильно смазаны машинным маслом и грязью сырых английских парков. Кроме нас в парках работали десятки других парней из других компаний. У них были свои аттракционы — у нас — свои.

— Они наши конкуренты? — спрашивал я.

— Нет! — отвечали мне парни. — Скорее они — партнеры. Мы делаем одно дело и не пересекаемся. У нас разные механизмы. У них бассейны, надувные городки, карусели, качели, тир, а у нас — автодромы, машины.

Наши механизмы были довольно громоздкие. Как только мы приезжали в какой-то городок, вся команда выпрыгивала из автобуса и начинала действовать четко и слаженно, как орудийный расчет. Каждый знал, что надо делать, и лишь только я бегал от одного к другому, пытаясь симулировать бурную деятельность. Хозяйский сынок, толстый мальчик двенадцати лет, взял меня под свою мощную опеку. Звали мальчика соответственно — Скотт. Это имя, как никакое другое наиболее подходило ему. Этот Скотт то и дело кричал мне: «Алекс! Возьми то! Отнеси туда! Принеси это!» Для него это была какая-то изуверская игра. Его, видимо, забавляла подобная покорность взрослого дядьки, поэтому иногда он просто прикалывался, заставляя меня унести в урну бумажные стаканчики и обертки из-под чипсов. Я его чуть было не возненавидел, но усилием воли быстро погасил это деструктивное чувство. Маленький ишшо для ненависти! Я даже умудрялся поговорить с ним, неся в руках чугунную болванку.

— Скажите, Скотт! Какие успехи у вас в школе? — спрашивал я, таская железяку и покраснев от натуги.

— А я не учусь! — отвечал малыш. — Работать лучше.

— Напрасно, Скотт! — говорил я охрипшим от натуги голосом. — Я вот, видишь, Университет закончил. И ничего! Учение, брат, — свет!

Меня поразило и то, что английские парни перед работой не дерябнули, не шарахнули, не вмазали, а лишь попили чайку. Какое-то издевательство над трудовым процессом! А работали они после чая без перекуров и перерывов. Ребята! Не ездийте на работу в Англию! Они тут без перерывов работают! Они не такие, как мы! Работайте дома!

15. Когда домой придешь в конце пути — свои ладони в Темзу опусти…

Спать меня определили сначала с пацанами Доном и Роландом. Пацаны каждую ночь курили марихуану, смеялись, пердели и жрали. Я не мог спать в такой обстановке. Утром они, как ни в чем не бывало, просыпались и бодро шли работать. Я был вял, как голодный, упоротый зомби. Великан Боб в каждом городке имел знакомых баб и приводил их на ночь в наш вагончик. Ночью они занимались любовью, кряхтели, орали, визжали, скрипели, смеялись, ласкались, возились, боролись. И все — без меня! Утром я еле волочил ноги. Глаза слипались. Старина Боб был бодр, неистово груб и весел. Они вообще не знали устали, эти английские пареньки. Я же без сна стал слабеть и еще больше, чем прежде, возненавидел физический труд. Одно меня успокаивало: скоро этот Ад закончится, я улечу в Москву, в свой сераль, наберу пенную ванну, закрою очи, сделаю звук музыкального центра на всю мощность и буду дремать под сладкую колыбельную группы AC/DC.

Сказать, что после моего прихода дела у хозяина резко пошли в гору, было бы большим преувеличением. Я чувствовал, что толку от меня было мало. И, честное слово, мне было неловко. Эти парни сами легко справлялись с этой работой. Я был лишним на этом празднике труда. Поэтому в один прекрасный момент в городке Gravesend, стоявшем на берегу Темзы-матушки, меня с облегчением отдали (или продали?) другому хозяину, которому не хватало умелых рабочих рук. У этого хозяина был огромный автодром.

Наша задача с рабочим пареньком по имени Эндрю — уложить ровную основу, опалубку, которую потом накрыть металлическими листами 2 х 2 метра. Основу я с грехом пополам уложил, но когда стали носить тяжеленные листы, я понял, что судьба подкинула мне еще одно тяжелое испытание невыносимым капиталистическим трудом. Посмотреть, как работает русский, сбежались работники со всего парка. Комизм ситуации заключался в том, что Эндрю был крупным молодым малым, двухметровым жеребцом, из которого энергия била ключом, а я маленьким-худеньким, изнуренным голодом и болезнью российским мужичком. Эндрю легко вырывал лист из пачки, хватал его и несся вприпрыжку по полю. Я едва успевал подхватить лист с другой стороны и, спотыкаясь и шатаясь из стороны в сторону, словно гуттаперчевый Пьерро, волочился за ним, норовя упасть и уронить металлический лист себе на ноги. Первыми сдали мои пальцы. Они не могли держать тяжелый лист. И однажды я таки уронил лист. Эндрю грязно выругался, а публику это весьма развеселило.

— Дай передохнуть! — облизывая пересохшие губы, попросил я.

— Мы так до ночи будем укладывать! — возразил Эндрю. И мы снова бежали за очередным листом. Сердце мое отчаянно колотилось в груди, норовя выскочить навсегда. Нелепо было бы умереть здесь, на английской земле, в никому не нужной попытке доказать неизвестным, чужим, безразличным тебе людям, что ты сильный и мужественный. Я просил у Бога сил, чтобы не доставить радости охочей до забав английской публике и не упасть в грязь лицом. В какой-то момент я понял, что эти силы пришли ко мне и я не упаду. За мной стояла моя родина — Россия. Я вдруг понял, что это не простой звук и не старая отцовская буденовка, что где-то в шкафу мы нашли. Так, наверное, чувствуют себя спортсмены на международных соревнованиях. Стиснув зубы, я подхватывал железяку и бежал за Эндрю. Пот стекал с меня градом. Иногда прохладный ветерок с Темзы приносил мне какое-то облегчение. «Ветер с Темзы дул! Ветер с Темзы дул! Навевал беду!» — гудел в голове навязчивый мотив. Это был какой-то нелепый, неравный и жестокий поединок двух неплохих, в сущности, наций.

— Ты в норме? — спрашивал меня всякий раз мой напарник.

— Не волнуйся! — отвечал я.

— Мне кажется, что ты сейчас упадешь! — сказал мне Эндрю.

— Не дождешься, — отвечал я. Эндрю в эти моменты чувствовал себя Богом. Его прямо-таки распирало от гордости.

«Ничего! — думал я с некоторым злорадством. — Я вот сейчас отработаю и уеду в Москву, где буду сидеть в офисе в белоснежной рубашке (кстати, надо непременно купить!), а ты будешь всю жизнь таскать свои железяки!»

В какой-то момент публика, видимо, почувствовала, что мне приходит конец, и несколько добрых английских парней подключились к нам и помогли уложить весь автодром листами. Я, шатаясь, спустился к Темзе и, бессильно рухнув на мокрую гальку, опустил в прохладную воду пылающие огнем ладони. Мне показалось, что горящие ладони зашипели и от них пошел пар.

16

Вечером, после работы, ко мне подошел хозяин нашей компании, хмурый мужик лет пятидесяти. Он полез в карман и достал оттуда кожаный «лопатник». Отслюнявил несколько купюр с изображением Королевы и сказал мрачно:

— Ситуация такова: кто-то из моих партнеров настучал, что ты у меня работаешь нелегально. Может прийти миграционная служба, и у меня будут неприятности. Ты переночуй у нас, а завтра с утра отвезу тебя на вокзал. Поезжай обратно, в Лондон.

Я не стал возражать. Я обрадовался. Я задолбался так работать! Если учитывать, что по ночам мои молодые, неуемные друзья не спали, а курили дрянь и веселились, если можно назвать весельем постоянное юмористическое обыгрывание громкого пердежа и перманентного лукуллова пиршества, то это не имело ничего общего с моими мечтами о чистом деревенском воздухе и общении со свинюшками. Иногда в маленький трейлер набивалось десять человек, гостей из других аттракционных компаний. Я физически устал от такого совершенно идиотского, асексуального веселья без женщин, без вина, без умопомрачительных, беспорядочных соитий, устал от бессонницы, каторжного физического труда.

Я гораздо уютнее чувствовал себя в России, в тапочках, в шелковом халате, в просторных семейных труселях, за компьютером, в объятиях случайной чаровницы. К тому же мои напарники зарабатывали в день до ста фунтов, а я лишь — 15. Ясное дело, что те люди, что брали меня на работу, — сильно рисковали. Их могли и оштрафовать, и лишить лицензии. И дали они мне возможность заработать не потому, что испытывали острую нужду в рабочей силе: им было жаль меня. Но запомните, парни: в Англии есть кому выполнять трудную, неквалифицированную работу! И безработица у них в регионах — тоже есть! Нас здесь не ждут! Мы здесь всегда будем чужими и лишними!

Мы устроили небольшую прощальную вечеринку, которая, впрочем, мало чем отличалась от не прощальных. В самый разгар к нам в трейлер зашел мой угнетатель, капиталист Скотт.

— Уезжаешь? — спросил он меня.

— Уезжаю, Скотт! — ответил я, смачно произнося его имя, без всякой грусти. Паренек помялся некоторое время, потом спросил:

— У тебя зажигалка есть?

— Нет! — торжествующе ответил я. — Ты будешь смеяться, но зажигалки у меня как раз и нет!

Тогда Скотт вытащил из кармана красивую зажигалку и протянул ее мне.

— На вот. Это настоящий «Ронсон»! — взволнованно сказал он. — Возьми на память! Она совсем новая! Ее только надо заправить бензином! Она будет долго служить!

От неожиданности я смутился и покраснел. Глаза мои заблестели предательским блеском.

— Ты — классный! — дружески хлопнул меня по плечу пацан и выскочил из трейлера. Нет! Определенно, эти англичане замечательные ребята! Зря я так на них вначале!

17

Утром я сел на автобус и доехал до Ромфорда. Оттуда на электричке до Лондона. В лондонской электричке было неприлично тихо: никто не предлагал мне фломастеров, гелевых авторучек, средств от тараканов, надувных шариков, средств от облысения. Не было там и нищих. Кресла были мягкие, обитые яркой материей. Половину моих заработанных невыносимо честным трудом пришлось потратить на дорогу. Правда, я, с присущей всякому русскому, любящему быструю езду, изобретательностью, решил хоть немножко обмануть правительство Англии. Я взял билет до Стретфорда, а сам доехал до Ливерпуль-стрит. На одну остановку больше. Эта хитрость обошлась мне еще в четыре фунта. Там стоят такие хреновины, куда ты суешь свой проездной билет и они тебя пропускают. Я сунул свой — однако створки не открылись. Напрасно я объяснял служащему, что сам я не местный, что у меня украли деньги, что я давно не ел, что я случайно заснул и проспал остановку. Пришлось мне кроме стоимости билета доплачивать еще и штраф. Никогда, слышите, никогда не пытайтесь обманывать английское правительство!

Погоды стояли прекрасные. Светило солнце. По улицам гуляли пейсатые хасиды, высокомерные негры с толстыми золотыми цепями, восторженные японцы и китайцы с фотоаппаратами. Целый день я изображал из себя туриста: валялся на травке в Hyde Park, наслаждаясь свободой и бездельем. Мышцы мои были расслаблены, по членам растекалось тепло, наполняя меня блаженством. Неподалеку от Westminster bridge я спустился к Темзе-матушке. (Если честно, то я, наконец-то решился помыть ноги и сменить носки.) Взволновалась матушка Темза. Вспенились ее воды. Прости меня, Темза! И я опустил в нее свои многострадальные, натруженные, красные ноги со вздувшимися синими венами. Всплыла испуганно кверху брюхом маленькая рыбешка. Когда я постирал носки — вода в реке почернела. Всплыла рыбешка покрупнее. Постиранные носки я привязал накрепко к ремням своего рюкзака, где они развевались до конца моего неофициального визита в Англию гордым знаменем победы духа над бытием.

Когда пришла пора позаботиться о ночлеге, я доехал на метро до Илфорда и через пару часов поиска разыскал Гэри. Он с сосредоточенной внимательностью гинеколога изучал содержимое мусорного контейнера напротив Mocha Hamburger bar. Гэри очень удивился, увидев меня живым и богатым, хотя изрядно потрепанным английской жизнью, а от денег, которые я пытался ему возвратить, решительно отказался.

— А где Ронни? — спросил я.

— Дома, — ответил он.

Домом Ронни оказался старый автобус без колес, стоящий в небольшом овраге недалеко от железнодорожной станции. Это был не только его дом. К полуночи туда набились еще человек двадцать мужчин. Почти у каждого с собой было! Стали вечерять. Это было такое коммунистическое общество. Все были бедны, но счастливы. Бомжи щедро делились своими припасами не только друг с другом, но и со мной. В основном это было дешевое виски и бычки от сигарет. Можете представить себе, как они развлекались! Вонь стояла такая, что, ориентируясь только по ней, можно было без особого труда, даже с насморком, в кромешной тьме, разыскать этот странный дом с расстояния 10 миль. Никто не спал этой ночью. Мило так общались, делились впечатлениями прожитого дня, пукали, смеялись. Все как обычно.

— А что, Гэри, — спросил я своего друга, — эти люди ведь не всегда жили так? Наверняка все были славными мальчуганами в детстве?

Гэри помолчал некоторое время, сделал большой глоток из бутылки, посмотрел на нее и протянул ее мне.

— Причина, наверное, у всех одна. Вот она. А в России не так?

— Наверное, везде одинаково, — легко согласился я. — А почему в вашем клубе нет женщин?

— Боятся, наверное…. Да они уже и не женщины вовсе… — горько ухмыльнулся Гэри.

Я в полудреме с надеждой ожидал наступления нового дня, чтобы немного поспать на чистом воздухе в тиши Regent Park.

18

Поутру, умывшись и почистив зубы в прозрачном ручейке Grand Brook Park, я прочищал свои легкие, сидя на скамейке и с завистью наблюдая за юными и пожилыми бегунами. Я тоже бегал в Москве. Я решил более не возвращаться в Ilford. Я решил заночевать где-нибудь в центре, к примеру в st. Paul Cathedral. Это ведь тоже церковь. И я поехал в центр. Однако погода была против того, чтобы я беззаботно повалялся в тиши Regent Park. Шел противный мелкий дождь. Стоять на месте было холодно, и поэтому я вынужден был находиться в постоянном движении, как вечный двигатель. Иногда я заходил в теплое кафе и заказывал себе горячий чай. С этим чаем я сидел целый час, наслаждаясь теплом. Потом я снова шел гулять. Я пешком дошел до London bridge и перешел на другой берег Темзы. Дошел до Имперского военного музея и вернулся обратно. Над Лондоном сгущались сумерки. На Пикадилли уличные художники укладывали в машины свои картины. Людей на улицах стало значительно больше.

Сверкали огнями витрины магазинов и ресторанов. Ароматы вкусной и здоровой пищи приятно будоражили воображение. Появились первые нищие. Кстати, среди нищих и бомжей Англии вы не встретите инвалидов с обнаженными культями, с обезображенными проказой лицами, без рук, без ног. Там существует программа по защите инвалидов. Все нищие и бомжи прекрасно себя чувствуют. В центре был уже совсем другой сорт бомжей. Во-первых, это были молодые люди, и выглядели они достаточно стильно. Они лежали на тротуаре, накрыв свои ноги мешковиной, и смотрели на прохожих как-то уж требовательно, что ли? И прохожие подавали им! Никогда я не видел центровых нищих роющимися в мусорных контейнерах. Это была бомжовая элита. Они курили не бычки, а сигареты. С одним из них, пареньком из Осло по имени Кевин, я познакомился и разговорился. Мы сидели с ним на тротуаре перед магазином на Portland Place и курили его сигареты.

— Наша жизнь — это философия, — рассуждал он. — Благодаря мне эти люди считают себя щедрыми и великодушными. Они чувствуют себя благополучными только благодаря мне. Спасибо! (это ему подали!) Я им помогаю каждый день ценить свое счастье. Представь, у человека какие-то неприятности. Жена ушла. Друг предал. А вот он подал мне и подумал: «Слава Богу, что я не сижу вот так. У меня все хорошо».

На Piccadilly Circus очень оживленно, звучала музыка, вой сирен полицейских автомобилей, смех, пьяные крики. Там было много уличных музыкантов и танцоров. Африканцы били в там-тамы и плясали румбу. Целый час я слушал виртузоную игру уличного гитариста-негра. Это был потрясающий концерт. Этот парень исполнял классический репертуар на электрогитаре и играл не хуже Игви Мальмстина. Для чистоты эксперимента я выбрал место пооживленней, сел на тротуар на свой рюкзак, положил перед собой свою кожаную кепку и стал ждать. За час мне подали всего четыре раза. Получилось в сумме 3 фунта. Дольше сидеть было холодно. У меня не было рогожи, чтобы укрыться.

Незаметно пришла пора мне спать. И я отправился по High Holborn к st. Paul Cathedral. Было уже около часу ночи, когда я робко стал стучать в двери собора. Никто не открыл мне. Но зато я увидел полицейского, приближающегося ко мне, несмотря на холод, в одной белоснежной рубашке. Я решил не испытывать судьбу и быстро удалился от двери. Я несколько раз обошел st. Paul Cathedral и нашел несколько удобных мест для ночевки. Одно из них — густые кустики под скульптурой лежащего на земле апостола Павла. Там я на некоторое время прилег, но заснуть не смог, потому что было зябко. Я понял, что совершил ошибку: в центре меня никто не пустит в церковь. Но в Ilford возвращаться было уже поздно. До утра, чтобы не замерзнуть, я добросовестно бродил по центру Лондона, время от времени присаживаясь на лавочки, чтобы дать отдохнуть ногам. А утром, совершенно обессиленный, я поехал в аэропорт Heathrow и заснул там мертвецким сном в четвертом терминале в зале прибытия. Один раз мой сон потревожил полицейский, проверил мои документы. Удовлетворенный проверкой, он пожелал мне доброго сна и оставил меня в покое. Другой раз меня разбудила маленькая девочка, трех лет. Она протягивала мне стеклянную банку с консервированными сливами.

— Берите, берите! — ласково улыбаясь, говорила мне ее мама, красивая молодая женщина. Эх! Видать, жалкий у меня видок, раз простые англичане со слезами жалости подают мне еду. Да я и не против! Мне ничуть не стыдно. Стыдно — у кого видно! Может быть, и я когда-нибудь подам кому-то голодному, жалкому и чумазому. Еще одну ночь я провел в теплоте терминала аэропорта Хитроу.

А на следующий день «Боинг» уносил меня на Родину из красивой и сытой Англии. Я был осунут, небрит, немыт, дурно пах, но счастьем светились мои красные, опухшие глаза оттого, что через пару часов приму ванну, накачу виски, закушу сырком «Новость» и стану нормальным, благополучным, чистым, светлым и сытым человеком. Быть бедным скверно в любой стране.

— О! Как я ненавижу эту аэрофлотовскую еду! — воскликнула сидящая рядом девушка-армянка с маленькими усиками, летяшая в Армению на каникулы, когда стюард принес нам контейнер с обедом.

— Успокойтесь, мэм! Я вам помогу, — сказал я вежливо, бережно забирая у нее обед. Я в мгновение ока съел оба обеда, безобразно чавкая и притоптывая ногой. Я уплетал курицу с рисом, ухмыляясь, вспоминал позорный момент моей жизни, когда я, стоя босиком на липком полу цыганской кухни, трусливо озираясь, руками сгребал остатки картошки со сковородки цыгана Малькиадоса и, давясь, пожирал их. Армяночка с восторгом и благодарностью смотрела на меня своими огромными, черными, страстными очами. Я вдруг понял одну важную вещь, друзья. Счастье — это быть сытым, любимым, нужным и здоровым. Это счастье можно и нужно создавать на Родине. Среди своих. Там, в далекой, промозглой и неласковой Англии, Норвегии, Америке, мы никогда не станем родными. Я, по крайней мере, не стал. Можно, конечно, купить там замок, виллу, апартаменты, футбольную команду и приезжать просто на шопинг, дринкинг, факинг и на хеллоуин.

19. Сладкий дурман Отечества

Вернувшись в Москву, в свою съемную комнатушку, я плакал от счастья, лежа в пенной ванне, врубив на всю мощность Jimi Hendrix. Вот оно какое бывает настоящее счастье! И вот ведь как может судьба-злодейка повернуть наш странный путь! Я вернулся с мечтою задушить в жарких объятиях хрупкую тушку Ирочки Простуженной, я мечтал о ней уже в самолете, после того, как уплел два обеда, давшие импульс гормональной пляске. Но, когда я, трепеща от страсти, позвонил ей, чтобы признаться в любви и призвать ее к себе на одр, она с нескрываемым торжеством объявила, что нашла свою судьбу и выходит замуж. Но разве могла меня огорчить такая мелочь после всего пережитого? Я стал в легкой панике звонить другим своим знакомым девушкам, по списку, который я именовал «блядуницей». Но это был не мой день! Да как не мой?! Мой! Я ведь дома! Чистый, сытый, умный, живой! Первый вечер после Британского Ада я провел в своем унылом, ободранном, неуютном серале наедине с собой, бутылочкой Pascal Bouchard под дивные блюзы Джимми Хендрикса. Неделю я писал свои воспоминания, плача и смеясь от счастья. Конечно, я не все мог тогда написать. «Комсомольская правда» — это же все-таки семейная газета. Я мог порушить своей искренностью нравственность российской детворы.

— Читал все выходные — не мог оторваться. Публиковать без сокращений! — сказал Сунгоркин утром на планерке после прочтения моих сумбурных, но искренних записок. Наутро, как говорят в народе, я проснулся знаменитым. После того, как мой сериал «Небритая Британия» (название придумал Игорь Коц) был опубликован, меня стали приглашать на телеканалы, на радио, на шоу-программы. Статья была переведена на английский журналисткой Амарией Джентельмен и опубликована в ежедневной британской газете Guardian. А парламент этой страны после этого внес изменения в законодательство, ужесточающие миграционную политику.

Ребятушки журналюшки в коридоре приветливо пожимали мне руки. Девушки журналистки, как мне казалось, бросали в меня вызывающие, исполненные страсти и симпатии взоры. Мне хотелось крикнуть: «Спасибо тебе, мошенник Юрис! Низкий тебе поклон, плутовка, воровка и проститутка Джули! Будь здоров и счастлив, старый, больной цыган, покровитель воров и наркодилеров Малькиадос! Спасибо вам, британские бомжи: Ронни и Гэри! Спасибо, мои напарники Дон и Роланд! И тебе, толстый мальчик Скотт, большое спасибо! Если бы не вы, все было бы в моем путешествии благообразно, и мне не о чем было бы рассказать своим читателям!

* * *

— Ну-ка, Санек, признавайся, проказник, сколько процентов правды в твоих британских приключениях? — спросил Сашка Е. обозреватель отдела информации (был такой отдел в «КП» некоторое время), когда мы после трудовой вахты зависли на «Углу» (была такая чудная забегаловка на углу улицы Правды).

— Сто, — ответил я скромно и честно, занюхивая стопарик долькой лимона. И я не лукавил. Я в самом деле пережил едва ли не самое интересное приключение в своей жизни. Наутро я проснулся знаменитым. Мой сериал про Британию вышел сериалом в двенадцати номерах газеты, был подхвачен английскими коллегами, переведен на английский язык и опубликован в газете Guardian. Материал обсуждали в Парламенте Великобритании, по итогам был принят Закон об ужесточении правил въезда иностранных граждан в страну. Меня пригласили поболтать на BBC, на «Радио России», на телевидение в программе Малахова и у Арины Шараповой. А как бонус в коридоре редакции ко мне подошла юная красавица журналистка, на которую я давно уже «глаз положил», и сказала просто, с нотками нежной страсти в голосе:

— Я так смеялась, когда читала… Ты просто — гений….

— Так это… Ну… поехали тогда ко мне, — охотно поддержал я восторженное признание.

Впервые в моей жизни апрель растянулся на три месяца, и это не угнетало меня, впрочем, как даже если бы он сократился до одних суток. Я пытался бессовестно обмануть время, и у меня получилось. Меня не мучила совесть. Ведь это был безобидный обман, розыгрыш. Время ничего не потеряло, а я приобрел Веру в Себя, в Бога и в торжество справедливости. Мои труды, бдения и похмельные радения были вознаграждены.

Мы сидели с обозревателем отдела информации Сашкой Е. в популярном журналистском кафе на углу улицы Правды и легитимно бухали. Из колонок негромко доносилась музыка: увертюра к «Манфреду» Шумана, «Я — бамбук» Буйнова, «Виновата ли я?» Баскова. За соседним столиком сидели две пьяные толстушки, судя по лексике, поэтессы, пили водку и громко так беседовали о Боге:

— Тут я, блять, пересралась. Думаю, все! Пиздец! Стала молитвы читать. Блять! Трясусь вся!

— А чего трясешься?

— Обосралась! Чего! Читаю «Отче наш»! Потом «Богородице сердце радуюсь…» Раз десять прочитала! Охуеть! Представляешь? А малой сидит, блять, кашу всю разлил на одеяло. Блять! Я застирывать!!! Охуеть!

— А мне кот в тапок насрал! Я его этим тапком по ебальнику: на! На! Сука! Он, блять, под койку! Я его шваброй: на, сука! На!

После британской языковой изоляции я, словно музыкой, словно шумом моря и пением птах, наслаждался посконной, родной, любимой русской речью, по которой тосковал ровно как по березкам, как по водке с огурчиком, по кряжистой, рябой русской бабе с коромыслом, как по простому, русскому, человеческому общению. Словесная диарея охватила меня. Я не мог наговориться на родном языке. Я упивался им, и не только им одним!

— Да, Сашка, я сегодня нравлюсь сам себе! — похвалялся я беззастенчиво. — А еще недавно я презирал себя. Да! За лень, за бездарность, за халявность, за необоснованное уныние, за жалкие, жлобские претензии к Судьбе и Богу. Я не мог пожать себе с утра руку.

— Сейчас — пожимаешь? — уточнил Сашка Е.

— Пожимаю. С чувством! Как другу, как брату, как отцу и сыну…

— Ты точно — руку пожимаешь?

— Будущее, Сашка, и настоящее определяется прошлым. И его можно просчитать, анализируя прошлое. Я просчитал свое будущее. Я его видел! Я его описал в своем романе «Жопа», который выдумал у себя на диване в провинции. Я видел, как мы сидим с тобой в кафе. Видел, как я разъезжаю по миру, живу в разных странах, как человек мира…

— Как-то все слишком складно и кинематографично, что ли… — неопределенно ответил Сашка Е.

Сашка Е. не видит ничего странного и необычного в том, что меня пригласили работать в «Комсомолку». Поскольку сам работает в ней уже лет пятнадцать.

— Сейчас время такое: газете нужен стеб, развлекаловка, приключения, похождения, — пояснял Сашка Е., — нужен штатный шут, который будет смешить народ. Ты более всего подходишь на эту роль. Такой забавный, бессовестный, провинциальный старикашка. Для безнравственной, асоциальной категории читателей — ты свой парень с улицы…

— Эх! Знал бы ты, Сашка! У меня, блять, по весне такое обострение чувства Прекрасного, такое обострение эстетических рецептеров, что я просто хуею! Так хочется чистой любви, робких признаний в Любви, блеска влюбленных девичьих глаз, шепота порывистого дыхания, первых нежных прикосновений карминных губ к напряженному, восставшему лингаму. Любовь, сгорая, превращается в пепел одиночества, который дает жизнь новой любви, как и фекалии, превращаясь в почву, дают жизнь орхидее и хризантеме. Ведь жизнь, Сашка, это прекрасный континуум, а не набор дискретных категорий! Для меня Любовь — это такая же естественная потребность организма, как потребление пищи и воды и дефекация.

— Любовь и дефекация? — крепко задумался Сашка Е. — Странное, однако, сочетание… А не является ли любовь нежданной, внезапной дефекацией чувств?

Я давно заметил, что мне просто необходимо присутствие ночью темной объекта женского рода с набором первичных половых признаков. Это обуславливается моими гормональными, физиологическими потребностями и психологическим и даже где-то патологическим стремлением быть объектом ответного адекватного желания. Я сторонник абсолютизации биологического начала чувства Любви. Фрустрация потребности в Любви всегда приводит мой организм к ухудшению соматического и психологического состояния. Я становлюсь нервным и унылым, что противоречит моей солнечной, жизнелюбивой природе.

— Ты похож на врача-расстригу, выгнанного из профессии за пьянство и увлечение психотропными веществами…

— Я становлюсь несносным нытиком, невротиком и психом. И тогда я начинаю бухать от тоски, созидать лирику, рассказы, поэзы, музыку.

— Так это же прекрасно!

— Но Судьба время от времени посылает мне Любовь, страстную, безграничную, абсурдную, непостижимую, необъяснимую, порой — безответную и жестокую. И тогда я с радостью прекращаю писать и начинаю тупо Любить! О! Глянь-ка, какие девочки! — встрепенулся я, словно сеттер, учуявший дичь или колбасу. — Пригласи их за наш столик! Ну, пожалуйста! Ну, ради «Комсомольской правды»….

В помещение вошли две дамы, по едва уловимым антропологическим данным — мать и дочь. Я почему-то не способен на первый шаг к половому сближению. Этот первый шаг у меня всегда сразу срывается на второй, как в мазурке.

Сашка Е. без всяких колебаний, словно под гипнозом женских чар, поднялся, подскочил к дамам и, куртуазно поклонившись, что-то сказал, кивая на меня. Дамы, без всяких колебаний, направились ко мне. Я, без всяких колебаний, привстал и представился. Катя и Даша (та, что моложе) были общительны и веселы. Даша была юна, прыщава, безгруда, а тетушка Катя — кустодиевский типаж, полногрудая кормилица, купчиха, менеджер по продажам. Родственницами кровными они не являлись, а работали в женском зарубежном журнале, редакция которого была от нас через дорогу.

— Что ты им сказал? — спросил я Сашку, когда дамы дружно отправились припудрить носы.

— Я сказал, что ты только что вернулся из Лондона и у тебя год не было половых сношений.

— Молодец, — одобрил я невероятную изобретательность своего друга.

Мы с Сашкой изрядно их банкетировали и оттого так хорошо общались, что расставаться совсем не хотелось, и я, без всяких колебаний, пригласил девчат поехать ко мне и продолжить общение на более высоком уровне. Девчата, безо всяких колебаний, согласились. И недоверчивый Сашка, тоже без всяких колебаний, согласился. Мы взяли тачку и помчались ко мне, в Домодедово.

В Домодедово я снимал квартиру в Борисовском проезде, рядом с Борисовскими прудами. Эту квартиру мне сдавала за сущие гроши моя бывшая девушка Лена. Любовь нас накрыла в самый неподходящий момент, когда у меня в первом браке только что родился сын. Но любви не прикажешь. Я не мог в то время найти силы, чтобы порушить первичную ячейку общества. Нерешительный был. Такая, в общем, мексиканская драма была. Мотался в Москву и обратно, от нелюбимой к любимой: нравственные мучения, искания, терзания, дерзания, страдания, таскания, ласкания. В конце концов все кончилось благополучно: все остались живы. Наши пути разошлись. Лена вышла замуж, родила и развелась. Прошло лет пятнадцать, и мы вновь встретились, но к этому времени я превратился в очередного арендатора ее квартиры. Хотя это не исключало и чисто механических моментов ностальгической близости, когда она в конце месяца приезжала за мздой.

Приехав на место, мы с моим другом набрали в круглосуточном магазине всяческих изысканных яств: салат оливье, нарезка копченой колбасы, сырок плавленый, шпроты, вина, водки и шоколадку, утеху девичьей добродетели. Мы не стали, словно матросы в таверне, драться на ножах из-за крошки Мэри, а цивилизованно решили вопрос распределения любви.

— Ты какую берешь? — спросил деликатно Сашка, когда мы пополам расплачивались за романтическую продуктовую корзину.

— Я — молоденькую, — ответил я, нисколько не колеблясь, и пояснил причину выбора, — я ее уже за руку в машине держал, гладил перси и целовал.

— Перси? Ты ничего не путаешь? Там же нет персей!

— Это детали….

— Что ж, аргумент веский, — согласился с легкой печалью мой друг, — но я бы тоже хотел молоденькую.

— Да я понимаю, — положив другу руку на плечо, ответил я, покусывая губу, — только тут видишь, какая штука…

— Давай монетку бросим?

— Давай без монетки. По-братски! Мне кажется, что у меня с ней — серьезно.

— Это совсем другой разговор! Поздравляю, брат!

Конечно, мои апартаменты не потрясли роскошью моих гостей. Ободранные обои, облупленная краска полов, журчащий унитаз с рыжими, ржавыми подтеками, потертая кушетка, диван-кровать, стоящий на стопках книг «Бхагават Гита» (до меня здесь жила община кришнаитов). Но для влюбленного сердца обстановка не имеет никакого значения. Я, как радушный хозяин, быстро накрыл стол, разлил вино по стаканам, включил No more Tears Оззи Осборна, и мы начали весело неистово веселиться. Я пел песни, читал стихи, пословицы и поговорки, танцевал джигу и жок, гарцевал, дам целовал, миловал. Но в час ночи стали стучать в стенку досужие, неуемные, завистливые соседи, и мы решили унять свои вокально-танцевальные порывы и разошлись по койкам. Ласкам, объятиям, соитиям не было конца. (Так получилось в эту ночь без конца!)

Утром я почувствовал, что влюблен в свою прыщавую Дашеньку. Настоящие, прирожденные блудодеи знают, что зачастую утром ты глядеть без рвотных позывов не можешь на ту, которую еще вчера страстно обнимал, покрывал, топтал, миловал, обдавая ее ураганом вино-пиво-блево-водочных паров. А тут совсем другая история: я с утра накатил на старые дрожжи и не мог оторваться от своей казуальной подружки. Она была красива уже одной своей задорной молодостью: черноглаза, глазаста, задаста, бедраста, неуклюжа и безгруда. Но любовь — очаровательно слепа! На работе я целый день думал только о ней. Да и Дашка звонила мне через каждый час:

— Ты думаешь обо мне? И я о тебе. А что ты думаешь?

И что интересно: меня совсем не раздражали эти звонки. И сказал я своему доброму коллеге, обозревателю, сидящему и творящему в непрелично отдельном кабинете:

— Добрый коллега! Выручай! Ты не мог бы погулять полчаса? Мне надо с важным информатором поговорить с глазу на глаз. Интервью взять…

— А-а-а-а! — хитро рассмеялся добрый коллега, хитро погрозив мне пальчиком. — Телку приведешь ибать! Не пойду я никуда. Не допущу в кабинете разнузданного разврата…

— Ну, очень надо! — взмолился я.

— Ладно, — горестно вздохнув, сказал добрый коллега. — Так и быть! Вижу, что у тебя сексуальный гиперкатексис. Из уважения к твоему почтенному возрасту, я сделаю вынужденный перерыв. Только ровно полчаса!

Я выписал Дашке пропуск, и через десять минут мы, словно отрок и отроковица после года монастырского воздержания, уже упивались небесной, божественной природой радости соития на столе у обозревателя, сбросив в пылу на пол все его секретные бумаги.

А вечером, после работы, мы с Дашкой умчались в мой убогий сераль. И снова и снова сливались в единую, шевелящуюся, копошащуюся, кряхтящую, пыхтящую субстанцию, вцепившись друг в друга, словно сорвавшиеся с цепи Ромео и Джульетта, словно хлебнувшие конского возбудителя Петрарка и Лаура, словно Отелло и Дездемона после долгой разлуки, словно обкурившиеся марихуаны Филимон и Бавкида, словно Адам и Ева сразу после осознания либидо.

Тогда я и предположить не мог, сколько чувственной радости, страданий и муки принесет мне эта страсть. Но это же прекрасно! Это же не физические муки, а всего лишь душевные продукты отходов жизнедеятельности Любви.

Греческие страдания

1

Всю последующую неделю я ездил на пожары. Сначала на водочные склады, потом на пожар на птицефабрике, потом в дурдоме. Два пожара в один день! Я становлюсь певцом пожаров! Главный специалист, певец «красного петуха»! О! Боги! Как это скучно: писать о пожарах! Потом писал о фабрике отечественных изделий № 1 в Баковке. Уже веселее. Там сегодня делают отечественные фаллоимитаторы, не уступающие по своим размерам и твердости западным аналогам. Гордостью за нашу промышленность наполнялось мое сердце. Но бывает еще хлеще. Ездил на бытовуху: старушка завела себе пятьдесят собак в квартире. Они лают, воняют, кусают, ссут, срут и спать не дают соседям. Пытались с участковым пробиться к ней, но бабушка, доморощенный самородок-кинолог, не открыла нам. Уговаривали через дверь, стараясь перекричать лай из псарни. Бесполезно. Обещала собак спустить. Не верить ей у нас не было оснований.

— Ну что вот с ней делать? — беспомощно разводит руками участковый. — Не выселять же!

Но это что! По сравнению с тем, что мой друг и начальник, креативный Витя Шуткевич оправил меня на Плешку (в парке, где собираются пидорасы), чтобы я сделал оттуда репортаж! Я, хряпнув для куража вискаря, покорно сходил на Плешку (парк у памятника героям Плевны). Там, естественно, меня, как новенького, сразу стали «клеить» обходительные, интернациональные старожилы, ветераны Плешки. Я, словно следак, подробно расспрашивал пристающих московских содомитов обо всех тайнах, секретах, скандалах, разоблачениях и тонкостях этого демократического, европейского движения. Мне даже предлагали деньги!!!! Неужели я настолько Прекрасен? В панике, в страхе и в отчаянии бежал я от центра противоестественного, бесчеловечного разврата.

А тут еще у входа в метро ко мне подошел худосочный малый в морском бушлате и сказал таинственным, интимным полушепотом:

— Брат! Товар интересует?

— Какой?

— Есть все. Колеса. Трава мазовая. Таджикистан. Кокос.

Да. Похоже, Москва сильно изменила мой облик. И не в лучшую сторону. Только что возле Плешки меня атаковали бесстрашные, уверенные в своей неотразимости пидорасы, возле метро наркодилеры приняли за «своего». На прошлой неделе возле «Пятерочки» два изнуренных борьбой с алкоголизмом, потрепанных персонажа с картин Босха-старшего пригласили меня третьим участником на скромный банкет. Я стал похож на всех асоциальных, маргинальных элементов, вместе взятых. Надо срочно менять стилиста.

— Надеюсь, до постели дело не дошло? — с напускной отеческой строгостью спросил Шутя, прочитав материал об обитателях Плешки. — Что-то ты как-то по-доброму, по-братски их коришь… Или мне показалось?

— Тебе смешно. А я пережил разочарование в человечестве и в высоких идеалах. Надеюсь, такие задания не станут доброй традицией.

Если бы не череда целомудренных, чарующих, мимолетных оргазмов в «Комсомолке», я бы сошел с ума от идиотизма московского быта.

2

Я сидел в кресле, в незнакомом патио и пил крепкий, зловонный мате. Такой крепкий, что внутри моей плоти пылал невидимый огонь. В мутном пространстве, в сиреневом мареве, вокруг меня покачивались сосны, пальмы и какие-то странные полупрозрачные фигуры. Меня изрядно пучило. Газы вот-вот норовили вырваться из живота моего, как пленники, почуявшие приближение долгожданной свободы. Но я не мог выпустить этих замученных пленников именно сейчас. Напротив меня в кресле сидела прекрасная женщина, двадцати лет, в малиновой накидке, с покрытой воздушным, тончайшим шарфом головой. От нее исходило голубоватое сияние и таяло в туманной дымке за ее спиной. Карие очи ее были исполнены какой-то вселенской, непостижимой мудрости. Черные пряди волос выглядывали из-под шарфа. Она смотрела на меня с непонятным мне осуждением. Я никак не мог вспомнить, откуда я знаю эту женщину. Мы, несомненно, были знакомы. (А чего бы нам сидеть за одним столиком?) И совсем недавно произошло нечто, что заставляет ее смотреть на меня с укором, а меня прятать смущенный взор.

— Зябко, — сказал я, — Great mope absorb me now. I don’t know — why!

— You try to braze me… — не то просила, не то — декларировала женщина вчерашним голосом и добавила по-русски: — Кого-то придется уволить, поскольку визу в Чили не выдали.

— Но я, ёпть, честно заполнил таможенную декларацию… — невнятно оправдывался я.

Я чувствую, как кто-то целует меня в затылок, но боюсь повернуться. Неведомая сила сковала мои члены.

— Заплати за квартиру и отдай ботинки в ремонт…

— Мне легче новые купить.

— Ой! Только не корчи из себя олигарха. Ты еще вчера бутылки сдавал в приемный пункт, чтобы водки себе купить, и носки прохудившиеся отдавал матушке штопать….

— It’s not likes me? When my Cock fool about in my briefs!

Кто-то звонит мне по телефону 790 5657895 и молчит. Но точно знаю: это звонят офицерские жены. Леня Репин бесцельно ходит по этажу редакции. Ему нечего писать. У него отняли главную тему — старинные московские улочки. Следом за ним идет унылый Би Би Кинг и раздает всем встречным медиаторы. Медиаторы сыпятся у него из карманов и торчат в ушах. Еще Пифагор знал в свое время, что у Бога нельзя просить ничего для себя, потому что никто, кроме Бога, не знает, что есть Благо для тебя? Когда-то я умолял Всевышнего, чтобы он вернул мне мою жену. А сейчас я с ужасом представляю себе ту серую жизнь, что ожидала меня с ней: унылый быт, борьба за выживание, ссоры, безобразные склоки, алогичная нужда и попытки уйти от суровой реальности в алкогольное пространство… Я выпил еще одну стопку абсента, и светильник моего разума стал угасать, но фантазия может насытиться и в темноте, сталкиваясь с неожиданными предметами и явлениями, поглощая их вакуумом своего нутра. Женщина потянулась за бокалом, но неловким движением столкнула его со стола. Я мгновенно, словно опытный ниндзя, среагировал и ловко подхватил его на лету.

НО!!!! О, ужас! О, срам! Dreck! Я, сосредоточившись на спасении бокала, совсем забыл о коварстве затаившегося утреннего метеоризма! Страшный, беспощадный, словно ураган Метью, взрыв вырвавшихся пленных газов потряс грохотом и черным дымом пространство на пять миль вокруг! Покачнулись верхушки сосен и пальм! Мгновенно завяли араукарии на клумбе возле статуи Андромеды. В океане поднялся уровень воды и сдохли дельфины. Взмыла с криком черным облаком в небеса испуганная стая удодов, зябликов и дятлов. Женщина, вскрикнув тонким, божественным голосом, в испуге закрыла лицо руками. И в этот момент я узнал ее. Краска стыда бросилась мне в лицо! Такого страшного Смущения я не испытывал еще никогда в жизни. У меня в жизни было много ситуаций, которые заставляли меня краснеть. Но подобного Позора не было никогда! Я готов был провалиться в Тартар! И я честно пытался это сделать, собрав в кулак все силы, данные мне Создателем. Но даже Тартар отказался принимать меня. Земля не разверзлась подо мною. Ведь я, первый из смертных, совершил невероятный, неповторимый грех бесчестия: я срамно перданул в присутствии Богородицы!

Болезненный тычок в спину вернул меня на Землю.

— Ты что, совсем уже охуел? — услышал я гневный, полицейский окрик Дашки. — Ты уже совсем меня за человека не считаешь? Что ты себе позволяешь, писатель хуев?

Кто я? Для чего мы пришли на эту планету? Я дома? О! Как прекрасно! Я на Земле! Я у себя дома! Я — живой! И мне уже не так стыдно! Ведь свидетелем моего позора оказалась всего лишь Земная блудница.

— Доброе утро! Это Ангел вылетел из меня! — с чарующей, блуждающей улыбкой пояснил я со знанием дела, радуясь, словно дембель, возвращению из Другой Реальности. — Они всегда в это время покидают меня!

— Фу! Вонючка! Сам ты Ангел, — уже мягче сказала она. Простила!

За завтраком Даша задумчиво ковыряет ложкой фрикадельку и мрачно буробит:

— О! Браво! Ты фрикадельки скрупулезно положил ровно по две штуки?!! Долго отсчитывал? Ну, правильно. Кто я такая? Просто — писательская блядь… Зачем ей фрикадельки? Так, Саш?

Я едва сдержался, чтобы не вылить ей суп с фрикадельками на голову! Пока она долгими, томительными часами мылась в ванной, я, словно Золушок, старательно, не щадя сил своих, сотворил завтрак, сервировал стол, налил бокалы утреннего вина, а она, вот так вот… Эх, баба!

Пришла в гости, сожри все с благодарностью и смирением и растворись во Вселенной! Что за натура? А я еще хотел взять ее на постоянное жительство. Неужели это — жалкая месть за утренний, нечаянный Вселенский Пук?

— Я же для тебя только дырочка? Так? Дырочка ходячая, которую можно вызвать, как дешевую проститутку, в любое время. И она прибежит, ночь, вьюга, метель, война….

— …Враг на подступах к Москве, у Волоколамска, — подсказал я.

— По хую! Дырочка собралась и прибежала! Куда хотите, Барин? В жопу? В пизду? В рот?..

— А ты? Ты сама, разве не получаешь удовольствия от нашего сумасшедшего соития, от моей филигранной техники ебли, подобной танцевальной конкурсной программе фигуриста Плющенко? — кричу я про себя. — Не ты ли кадаешься на меня, аки обкурившийся суккуб, лезешь проворными руками в лоно мое? Теребишь неистово и больно мою изнуренную плоть?! Секс необходим нам двоим в равной мере, для здоровья и самоутверждения! — продолжаю кричать я в душе, метафизически стучать по столу кулаком, так что разлетаются в стороны тарелки с вяленым шакалом, яйца дроздов всмятку, рагу из лабрадора в сметанном соусе, бульон из конского хуя, компот из опарышей…

По Канту — человек изначально зол. Я каждое утро, перед иконой, — прошу усилием своей и божьей Воли простить Зло, причиненное мне, убить память о нем, заставляю себя быть добрым и милосердным. Я давно уже вывел для себя магическую защиту от вторжения негативного потока: Настоящий мудрец никогда не спорит с больными и несчастными. Да и со здоровыми и счастливыми никогда не спорит. Он просто говорит им очень тихо, чтобы они не слышали: «Хуй с вами и с вашим мнением!»

— Нате! Вот вам все мои дырочки? А может, просто — подрочить и кончить в руку? Давайте! Я же просто — блядь! Санек! Ты — говнюк и эгоист! Тебе лишь бы куда-нибудь вставить свой писюн. Ты только хуй свой любишь! Кстати, ты как ёбарь — полное говно! Как я тебя ненавижу! Так живи же со своим хуем, говнюк хуев!

Тут она театрально и опереточно вскакивает, словно взбесившаяся Сара Бернар, как Эйседора Дункан опрокинув табурет, нервически, с силой швыряет ложку на пол, отчего та испуганной, обиженной кошкой подскочила и улетела навсегда за газовую плиту. Хлопнула с грохотом захлопнувшаяся входная дверь, отчего содрогнулся наш четырехэтажный дом. Верю! Изумительная, драматургически выстроенная сцена! Посыпалась штукатурка со стен. Завыли сигнальные сирены за окном. Страдальчески, словно от приступа геморроя, исказился лик постового гаишника, стоявшего возле остановки автобуса. За стеной испуганно взревел ребенок.

Дашка больна. У нее набор всевозможных болезней, включая аллергию, астму, язву желудка, кандидоз, синдром Кандинского, аритмию, прыщи, маниакально-депрессивный синдром и психоз. Она пригоршнями глотает таблетки, ходит в больницу на уколы и срывает свою ненависть к жестокой, несправедливой Судьбе на мне, очаровательном, невинном, пьяном Ангеле.

Мне впору в отчаянии броситься на койку и зареветь, уткнувшись в подушку, но…

Неожиданно позвонила секретарша Анечка из приемной Сунгоркина. Сказала, что меня желает срочно видеть Сунгоркин. О! Боги! Как это всегда меня пугает! Ведь это может означать, что ты где-то накосячил, кого-то в материале оскорбил, что-то напутал, подставил редакцию на бабки.

Владимир Николаевич Сунгоркин пил чай, закусывал бутербродом с салями и, судя по тому, что не плеснул мне с порога в лицо кипятком, пребывал в благодушном расположении духа.

— Садись. Бутерброд хочешь? Какой-то ты опухший. Не выспался? Похмелье? Неважно. У меня к тебе несколько неожиданное предложение: надо съездить в Круиз. Франция, Греция, Италия… Сможешь?

Дыхание мое перехватило. Непрошеные слезы радости, удивления, просветления были готовы вот-вот брызнуть из прекрасных глаз моих. Да я…

— Право, я не знаю… Это так неожиданно…

— …Там на корабле будет проходить очень красивый международный конкурс красоты «Мисс Пресса». От нас едет Анечка Ерошева. Поспособствуй, чтобы она стала первой! Опиши все в своем ироничном стиле. Согласен?

Согласен ли я? Давненько не был я в круизе в этой жизни! Никогда не был!

— А может быть, есть смысл, кроме описания конкурса, высадиться где-нибудь на Сицилии и написать про сицилийскую мафию? — соскочила мысль с языка моего. Меня несло.

— Делай что хочешь, лишь бы было интересно и смешно, — ответил безразлично Босс.

Да! Иногда судьба неожиданно подбрасывает тебе не только понос, похмелье, ярость случайной подружки, неуместную вялость уда, разлуку, предательство, болезнь, но и делает приятные сюрпризы: деньги, вино, джекпот, секс, круиз. В честь такой новости наутро я пробежал 10 километров вдоль Борисовских прудов, позанимался сосиской на турнике, покорячился гамадрилом на брусьях, побоксировал Джо Фрезером на спортивной площадке в парке. Потом сходил Святым Антонием в церковь. Поставил свечки всем своим друзьям, ушедшим в другие Миры и наблюдающим за мной сверху. Эх! Жизнь! Спасибо, Создатель. Я знал, что мое терпение будет вознаграждено, и вот почему.

Моя этическая община — это моя любимая газета — «Комсомольская правда». Она, как и все СМИ, немножко лукавит. Думаете, я этого не вижу? Увы, ложь, или назовем это мягко — лукавство, это удел всех СМИ. Каждое независимое СМИ отражает интересы определенных групп, которые питают его идеями, мыслями, темами и деньгами. Я очень стараюсь не погрязть во лжи, насколько мне позволяет моя профессия и специализация. И поскольку я далек от политики, экономики и права и пишу «развлекаловку» и светские «смехуечки», то мне это удается на славу, хотя, как часть этой общины, я такой же потребитель общего пирога. И в этом есть мое лукавство перед собой и Богом. Любая газета или ТВ-канал — это модель церкви. Каждая церковь призывает в свой приход прихожан. Разница между чукотским шаманом и европейским прелатом незначительна: в бубне и тонзуре. От прихожан зависит материальное и социальное благополучие церкви, прихода. Каждый прихожанин даст копеечку в копилочку на рекламу — голому СМИ — рубаха.

Каждый из нас льстит себя надеждою, что Создатель сделает нас счастливыми без того, чтобы мы потрудились стать лучше. Надо только сходить в церковь, дать на лапу Богу, и все будет ништяк. Речь идет о сделке. Мы ему бабла и молитву — он нам Благо и счастье.

Совесть — это страх, направленный на самого себя. Ты сделал нечаянную или умышленную мерзость и никто не видел? Да нет. Видел Некто, кто сидит в тебе и не даст тебе спокойно спать, пока у тебя есть время исправить свой косяк! Этого свидетеля нельзя купить, уговорить или убрать. Но его можно задобрить только Поступком, Подвигом, Добром.

Осуждали наши мамы про блядей фотороманы

Что там говорить! «Комсомольская правда» образца начала 2000-х была игривой и даже отчасти хулиганской. В то время меня сначала «арендовали» на фотороманы, а потом и вовсе «передали» из Московского отдела, в отдел спецпроектов. Нас накрыла эпоха фотороманов. Главной чертой наших фотороманов была, конечно, ирония. Никогда они не вызывали слез и паники! Генератором идей и моим шефом в те прекрасные времена был Алексей Ганелин. Оператором был Юрка С., он уже был ветераном отдела спецпроектов.

А поскольку я был единственным неженатым, бессовестным, разнузданным, бесшабашным, безбашенным и незакомплексованным членом группы, то главные безнравственные роли доставались мне. Если бы такая маза свалилась на меня в Голливуде, я сейчас бы писал эти строки, сидя у себя в особняке, словно Рокко Сифредди, на Хайленд-авеню или на холмах Санта-Моники. А вечером, приняв двойную традиционную дозу Chivas Rigal, гуляя по Голливуд-бульвару, с замиранием сердца проходил бы мимо своей звезды, выложенной неподалеку от звезды Джона Дрю Берримора, Элтона Джона и Чарльза Чаплина. Но это еще будет впереди. А пока мы, группа, возглавляемая Ганелиным, делали дерзкие фотороманы. Да такие дерзкие, что традиционные читатели «Комсомолки», которые читали нашу газету с самого ее основания, просто были ошеломлены. Такой дерзости они не могли себе представить ни даже в своих самых страшных ночных кошмарах, ни в наркотических глюках, ни в пьяном бреду. Ганелин выдавал тему.

Мы писали сценарий по заданной теме, покупали костюмы, набирали актерскую группу, вызывали проституток (для срамных съемок), выезжали на «натуру» и производили съемки. Мне казалось это каким-то бредом пьяного наркомана, но, как показывал опрос, эти фотороманы пользовались бешеной популярностью у читателей. Как выяснилось впоследствии: я ничего не смыслю в журналистике и общественном сознании. Я плохо учился в Университете, был выгоняем, потом вновь принимаем. Мы созидали фотороманы про политиков, олигархов, про выборы, про спекуляцию, девальвацию, коррупцию, проституцию… Не было в той жизни позорного явления, которое бы мы не чморили в своем боевом листке. Это был «Комсомольский прожектор»! Это были «Окна РОСТА»!

— Смотрите, Саша, вот вышла книга «Как внести разнообразие в супружескую жизнь», — говорил мне проникновенно шеф-куратор, — а давайте-ка обстебаем эту нелепость!

И закипела работа. Мы вызвали проститутку и поехали снимать фильму на квартиру к Юрке. На «Мосфильме» — дорого. А своей студии у нас до сих пор не было.

— Жена же будет ругаться, если узнает что мы тут, на нашем семейном одре, Мешка снимали с проституткой! — переживал Юрка всю дорогу.

— Не узнает! Мы по-быстрому и по-тихому, — успокаивали мы его.

— А ты ей этот номер газеты не показывай!

— А мы скажем, что у Мешкова дома снимали!

— Она знает, что у него нет дома…

Сценарий был прямолинеен и примитивен, как половой акт потомственного большевика. Жена, уставшая от унылого быта, предлагает мужу сделать банальный брачный секс ярким и незабываемым. (Она, якобы, до этого книжку вот эту прочитала!) И вот я сижу в одних труселях с газетой «Комсомольская правда» на диване. А вызванная на целый день проститутка (в роли жены) гладит уныло белье в эротичных трусиках. А я, якобы, не замечаю эротики: приелось все! Потом мы ложимся в койку, где я, примитивно так, пуритански, как старовер, без выдумки, пылкости и задора, попираю ее. Лицо мое при этом выражает озабоченность состоянием государственного стабилизационного фонда.

Надо сказать, что проститутка, украинская девица, яркая, красивая, с пышными формами, прекрасно и убедительно создала образ жены, уставшей от однообразного идиотизма унылой сексуальной семейной жизни. (Хотя, судя по ее учащенному дыханию, мне привиделось, что она начала заводиться.) Но, в ее глазах была написана такая тоска, плакать хотелось. Во время перерыва, когда коллеги сели за стол трапезничать, чем Бог послал, она смущенно, шепотом спросила меня как мужа, как человека, который только что понарошку совершал с ней развратные действия:

— Саша! Где тут пописать можно?

Я воспринял эти слова, как боевой конь — сигнал тревоги. Взял за руку и отвел ее в ванную для придания нашей съемки некоторого драматизма, творческого шарма и разнообразия (мы заплатили ей за весь день, так что же пропадать деньгам? Да и ей, поди, непривычно как-то без основной работы).

— А это тоже входит в сценарий? — вымученно ухмыляясь, спросила она, когда я ее развернул, словно избушку Бабы-Яги.

— Да, — ответил я рассеянно, — там так и написано: муж уводит ее в ванную и попирает ее.

В отличие от своих коллег, прекрасных блудниц, погрязших в однообразии сексуальных будней, она была сегодня не только объектом грязного, пытливого сексуального исследования и чувственного наслаждения забавного старичка-журналиста, но и актрисой. Завтра ее увидит вся страна! Она впервые снималась в фоторомане. Впоследствии, кстати, мы ее пригласили еще в один фотороман, который снимали в сауне, про депутатов, погрязших в пороке. Там в парилке (я играл депутата, погрязшего в блуде. Мне не надо было даже играть! Я жил этой ролью!) мы еще раз вступили в сладкую, порочную связь. Можно сказать, что я просто как бы «осваивал» бюджет фоторомана. Иначе — деньги на ветер! Она два раза в своей жизни стала востребованной актрисой. Я очень старался и там в ванной, и в парилке. Ведь за мной стояла великая газета! Если некоторые великие журналисты были лицом нашей газеты, то я в тот момент был как бы ее фаллосом, Приапом. «Фаллос «Комсомольской правды»! Звучит?! «Наш Фаллос» — так ласково называли его в родной газете» — напишут обо мне в Википедии, с надеждой думал я, попирая покорную и пыхтящую, словно стельная корова, порнозвезду, божьей милостью.

О! Если бы вы знали, сколько гневных писем от читательниц мы получили после выхода этого номера! Даже моя матушка, которая собирала все мои статьи, позвонила мне в слезах, заявив, что такой сын ее не нужен. Это был ядерный взрыв женского возмущения! А мужики-читатели нисколько не возмущались, потому что исполнительница главной роли была чудо как хороша.

— Не ожидала я от тебя такого! — сказала мне огорченно в коридоре ветеран «Комсомолки» обозреватель Инна Руденко.

— Я этого не хотел! — воскликнул я горячо. — Но ради любимой газеты я готов на все!

— Иди уж! Альтруист! — добродушно смеялась журналистка-ветеран. И я, как нашаливший пострел, смущенно покраснев от стыда, как (думаете, как рак? А вот и нетушки!) — как след от чирья, как использованная прокладка половозрелой девицы, рдея и вея, словно легкий сирокко, уносился вдаль по коридору шестого этажа. В то время стране нужна была развлекательная газета. И мы делали ее. Я выполнял свой гражданский долг! Два раза выполнил я его со своей партнершей по фотороману, по десять минут.

Не пара мы…

— Все! Вы напарники! — решительно сказал однажды нам с Юркой шеф Ганелин. — Будете работать теперь в паре! Ты добрый полицейский, — он ткнул пальцем в мою грудь, — ты злой! — безапелляционно указал он на Юрку.

Шеф повелел службе ОХО определить нам отдельный кабинет. Кабинет нам выделили просто замечательный, как одноместный номер мотеля, с кожаным диваном, телевизором и кондишеном. Кабинет этот стал для меня вторым домом. Я купил подушку, одеяло, зубную щетку и стал жить-поживать в своем новом домике, добра наживать. Через дорогу располагался фитнес-клуб, куда я ходил с утра смыть следы порока, поплавать, порезвиться, попариться и почистить зубы. Половину стоимости абонемента оплачивала «Комсомольская правда». И что интересно: кто чаще посещал фитнес, тому делалась еще большая скидка от «КП». Вот как заботилась «Комсомолка» о моем здоровье. Особенно хорошо было поплавать в бассейне наутро после бурной вечеринки. Сауна, бассейн. Я жил как Абрамович. Все плохое выветривалось через час, и ты шел на работу, как смазанный, отлаженный Терминатор после профилактического ремонта.

Мы с моим напарником Юрием были совершенно разными по своей природе, характеру, темпераменту и конституции созданиями. Я был на 15 лет старше и к тому времени отмотал небольшой срок по «бакланке», закончил Одесскую мореходку, отслужил в армии, был дважды разведен и воспитывал по телефону своего половозрелого сына. Напарник пока еще «нары не грыз», обручальных колец не нашивал, и не подтирал обосранную попку собственного дитя. Он тоже долг воинский отдал отчизне и имел большой опыт работы в центральных СМИ.

Мой новый напарник был заносчив и властен, как Сталин. Я был (до встречи с ним) невозмутим, спокоен, милосерд, деликатен, добросерд, терпим, безконфликтен, как Будда. Он родился в Москве и недолюбливал выскочек из провинции, типа меня. Я родился в провинциальном Таллине, рос в провинциальном Воронеже, учился в провинциальной Одессе и оттого весьма почитал и уважал выскочек из провинции (особенно одного «выскочку» из Санкт-Петербурга). Юрко был упитан и кряжист, как Денни Де Вито, я был ледащим, как Дон Кихот Ламанчский. Он был болезненно аккуратен и, подозреваю, ежедневно гладил даже носки. Я же, дитя улиц, обитатель подворотен, друг бомжей и проституток, был изысканно неряшлив и единственные носки надевал только в особо торжественных случаях. Да! Чуть не забыл! Еще я был скромен и красив, как Адонис. И вот такой тандем, как в голливудском фильме про доброго и злого полицейского, был создан беспокойным разумом шефа Алексея Ганелина в начале нулевых и ярко, словно факел, просиял аж целых пять лет.

* * *

— Бля…! Ну и вонь ты тут развел! Фу-у-у-у-у-у-у-у! — зажав нос руками, сморщив от отвращения свое гладковыбритое лицо, кричал в бешенстве мой напарник, придя ранним утром, аккурат в 11 часов, в наш новый кабинет. На дверцах шкафа висела, слегка зловоня, моя спортивная форма, пропитанная моим спортивным потом после изнурительной тренировки, постиранное полотенце, носки, трусы, под столом стояли мои многотрудные кроссовки, проделавшие со мной сегодня на тренажере дистанцию более 10 километров.

— Это что, так будет всегда такая вонь? — обреченно простонал Юрка, театрально, словно Чацкий в старательном исполнении провинциального актера второго плана, хватаясь за виски.

— Думаю, что — да! — ответил мягко я (я же милосердный! Добрый полицейский!). — Ведь я же тренируюсь в фитнес-клубе. Я хочу быть здоровым и крепким старичком.

— Это чудовищно! — прохрипел в негодовании напарник и, злобно включив компьютер, уткнулся в Интернет. — Ты веришь в Бога?

— Безусловно.

— Тогда ты должен смириться с телом, которое дал тебе Бог, — в Юрке проснулся несносный проповедник. Очень хитрый и прагматичный, как и все прелаты.

— А мне кажется, что тело — это Дом нашей Души и его надо содержать в порядке, тренировать и совершенствовать. Я вот потренировался, а потом попарил тело свое в сауне, искупал в бассейне.

— Ты хоть треники свои в бассейне стирай… — сказал он без всякой надежды, что я его услышу. — Прямо в трениках и ныряй! И трусы заодно постираешь и носки!

— Что?! Что ты такое ешь? Фу-у-у-у-у-у-у! — вскричал он однажды утром и подскочил в своем кресле на два дюйма, едва я только, по обыкновению, приступил к завтраку. А ел я всего-навсего «Доширак». Дешево, душевно и питательно. (Не подумайте плохого: «Доширак» мне за рекламу не заплатил!) Согласен: это не есть полезно. Но я в то время копил на квартиру и, экономя на всем, питал свою плоть самой дешевой пищей: чебуреки, беляши, шаурма, растворимая вермишель, кашка перловая, пшенная, греча, кефир, батон, репа, хрен, редька, свекла, лук, чеснок.

Конечно, такая пища вызывала непреодолимый метеоризм, но я ведь — деликатный и оттого мощный Баргузин чрева своего уносил я вдаль от людных мест.

— Это что: такой запах я буду всегда нюхать? — не спросил, а констатировал напарник.

— Можешь не нюхать. Это не обязательно. Но, похоже, дух этот будет тебя преследовать даже во сне, до тех пор, пока я не куплю квартиру, — улыбаясь кроткой, мягкой улыбкой Джоконды, ответил я ему.

Иногда я просил Юрко погулять полчасика, пока я в нашем кабинете предамся запретной страсти с очаровательной стажеркой из регональной «Комсомольской правды». Я же был бездомен, как Агасфер, и поэтому использовал для сладких утех рабочий кабинет.

— Ты превращаешь наш кабинет в вонючий притон, — всякий раз возмущался напарник. — Здесь царит не только запах твоих пропитанных потом кроссовок, несвежих трусов, дешевой вермишели, но и мерзкий дух Порока и женских выделений. Ну, хорошо… Погуляю полчаса. В пивной… Давай на пиво за аренду апартаментов. Что ты мне дал, жлоб???? Этого мало! Вот так-то лучше…

О! Как дорого обходилась мне плотская радость на рабочем месте! Зато мне не надо было везти предмет своей страсти во глубину московских трущоб Домодедова, где я снимал сырую, неухоженную однушку, напоминающую каземат княжны Таракановой на известной картине Флавицкого.

Лично я, полжизни проведший в казармах интернатов, морского училища, армии и тюрьмы, в те времена был весьма терпим и привычен к мощному зловонию носков, немытого девичьего лона, беляша, шаурмы, «Ролтона». Но позже, вкусив карпаччо из мяса молодой косули с шалфеем и трюфелями, лобстеров под соусом «бешамель», жареное филе мореного волка с яблочным террином и малиновым соусом, познав очарование отелей Hilton, Sheraton, утонченную красоту белья дорогих куртизанок и вкус настоящего десятилетнего виски, я разочаровался в своих ранних кулинарных и моральных пристрастиях.

Кстати, однажды, накануне приезда в редакцию «Комсомольской правды» Президента Владимира Путина, когда весь этаж редакции уже сиял, как боярские хоромы перед свадьбой, а туалеты пахли розами, как опочивальня Мессалины, к нам в комнату заглянул главный редактор Владимир Сунгоркин. Бегло оглядев наш скромный сераль (кабинет напоминал спортивную раздевалку в подвальной «качалке») с висящими повсюду элементами спортивного быта, понюхав кислый, пахнущий потом и «Ролтоном» воздух, поморщился и сказал нам с Юркой: «Завтра у вас выходной!» Так что мое увлечение фитнесом не только портило воздух в кабинете, но еще и помогло нам честно заработать дополнительный выходной.

На войне, как на войне

— А поезжайте-ка вы на войну! — сказал нам Ганелин. — Хватит ерундой заниматься.

В самом деле, фотороманы с проститутками нам и самим казались какими-то легкомысленными, что ли…

На войну так на войну.

В августе 2004-го в Южную Осетию пришла вторая война. В этом военном противоборстве использовалось не только стрелковое оружие, но и артиллерия. И хотя к концу месяца стороны удалось на несколько дней разъединить, август (роковое время в конфликте) 2004 года стал началом новой волны обстрелов, нападений, провокаций и перекрытий жизненно важных коммуникаций.

Полетели во Владикавказ. Переночевали в гостинице. Утром договорились с частником, чтобы отвез нас в Цхинвал. Едем из Владикавказа на старенькой «копейке», на частнике, через густой лес, в направлении Цхинвала. Время от времени встречаем по дороге деловито шагающих по обочине мужчин в гражданской одежде, с автоматами через плечо. Тогда еще было как-то странно встречать мужиков в лесу с автоматами через плечо. Чем ближе подъезжаем к Цхинвалу, тем отчетливее слышны взрывы и автоматные очереди. Приезжаем в Цхинвал. Пустынные улицы. Разбитые стекла в домах. Идем в штаб, прояснить обстановку. Обстановка хреновая. Со стороны грузинского села Тамарашени с утра идет массированный минометный и автоматный обстрел. Уже есть погибшие и раненные. Среди мирных жителей и воинов. Звенят стекла. Мелкие осколки с противным звуком врезаются в деревья. Садимся на такси. (Местным таксистам обстрел не страшен. Привыкли. Таксуют и в дождь, и в снег, и под обстрелом. Есть такая работа: под обстрелом таксовать.)

По улице Сталина выезжаем на границу Цхинвала с грузинским селом Тамарашени. Это оттуда раздаются автоматные и пулеметные очереди и противные разрывы мин. Седой таксист задумчиво морщится:

— Не надо ездить туда. Там убьют.

— А здесь что, безопаснее? — спрашиваем мы.

— Здесь нормально. Я вас за углом высажу. Там метров двести сами пройдете. А лучше — бегом.

Над головами противный свист. Минометы. В ста метрах от нас с промежутком в две минуты раздаются два мощных взрыва. Позже мы узнаем, что мины накрыли дом на улице Лермонтова. Погибла целая семья. Погибли дети.

Забегаем в каменный дом, откуда слышны автоматные очереди. Стены дома изрешечены пулями. На втором этаже в пустой комнате — сиротливо стоит детская коляска. На балконе крепкий, спортивный высокий боец в камуфляжной форме, не обращая на нас внимания, ведет прицельный огонь короткими очередями. Юрка в азарте стрекочет затвором фотоаппарата, перебегая с одного места на другое. Я сижу рядом с бойцом и с грустью наблюдаю, как он ведет прицельный огонь. Пули со стороны противника цокают в стенку и в железный щит балкона. С балкона нам видно, как по улице села Тамарашени, в такой же камуфляжной форме, перебежками перемещаются фигурки грузинских военных. Несколько пуль ударяются в стену чуть повыше моей головы. Штукатурка сыпется мне на буйную головушку.

Вот так погибну здесь и не успею расплатиться за свою новую квартиру, печально подумалось мне. Никогда не увижу свою мать, не обниму больше своих любимых девочек, никогда более не коснусь женской груди и лона… Будь проклят властитель, устроивший бойню! Ополченец, ведущий огонь в метре от меня, меняет рожок автомата и продолжает огонь. А я вдруг подумал: какое уродство — Война. Вот этот крепкий парень должен создавать детей, строить дома, сажать сады. Я — должен создавать семью. Или хотя бы дарить радость людям: веселить их, писать о трудовых победах, о новых стройках, о балете, о космосе, о Волочковой, о Баскове — в общем о прекрасной жизни. А мы вместо этого сидим под минометным обстрелом, под пулями, и никто из нас не знает, что, возможно, следующий снаряд разорвется рядом с нами и грохот взрыва станет для нас, здоровых мужиков, землян, последним звуком в этой жизни.

— Надо уходить с этого простреливаемого места! На другой стороне дороги тоже стоит наше подразделение (я как-то за эти часы сроднился с этими воинами, поэтому они и стали для меня «наши»).

— Можно на ту сторону перебежать? — спрашиваем мы осетинского командира в камуфляжной форме.

— Можно, — отвечает он, сделав предварительно пару одиночных выстрелов в грузинскую сторону. — Только по одному и перебежками.

Бежим, как договорились, перебежками. Сначала Юрка. Автоматные очереди с грузинской стороны становятся интенсивнее. Вдруг бегущий впереди Эдик, корреспондент «Ставропольской правды», нелепо взмахнув руками, падает. Фотокамера летит впереди него и разбивается вдребезги. Ему на помощь спешит Дима из ИТАР — ТАСС. Дима подхватывает его, и вдвоем они бегут в укрытие: бетонный гараж с железными дверями. Их окружают осетинские бойцы. Умело накладывают повязку. У Эдика хлещет кровь из ноги. Грузинская автоматная очередь не задела Эда. Кровавая рана только от падения.

Постепенно автоматные очереди переходят в одиночные выстрелы, а потом и вовсе замолкают. Нагрянула тишина. Неведомая пичужка где-то рядом пропела что-то тревожное

— Эй! — машет нам рукой командир Гена. — Идите сюда!

В углу гаража колченогий стол — полон яств: консервы, лаваш, сыр. Винная карта: бутылка чачи, домашнее вино. Автоматы стоят в углу. За столом небритые мужчины. Мы садимся на ящики. Штык-ножом открываются консервы. Первый тост за мир. Второй за погибших. Не чокаясь.

— Скажи! Почему миротворцы сегодня нас не поддержали? — спрашивает нас Алан со слипшимися от пота волосами. — Почему не стали занимать высоты, откуда грузины били по Цхинвали?

Мы не нашлись, что ответить. Напарник убегает в госпиталь — фотографировать жертв: раненых, убитых.

— Пошли со мной! — приглашает он меня уже издалека. Нет. Я не хочу смотреть трупы. Я боюсь трупов. Я плохой журналист. Не военный.

А вечером во дворе Дома правительства встретил президента Южной Осетии Эдуарда Кокойты. Усталый, но спокойный, в солдатской камуфляжной форме без опознавательных знаков. Он тоже только что приехал с передовой. Я задал ему этот же вопрос о миротворцах. Но он ответил неопределенно:

— Я тоже не понимаю их нерешительности.

Вечером из штаба передали в редакцию репортаж и фотки. А чуть позже все журналисты, приехавшие в эти дни в Цхинвал, собрались на съемной квартире и выпили за то, что остались живы. На следующий день думаем с Юркой, как вернуться во Владикавказ. Спрашиваем таксистов: кто сможет нас довезти. Никто не хочет. На той стороне еще не успокоились. Время от времени слышатся одиночные выстрелы. Один таксист предлагает:

— Давайте я вас через Тамарашени переброшу?

— Но там же грузинские военные!

— А вы в багажник полезайте! — легкомысленно предложил он. — Я так уже возил.

— А если проверят?

— Да меня все там знают. Я уже сто лет через Тамарашени езжу. У меня там родственники. И не всегда проверяют… Может, и на этот раз повезет.

В багажник «копейки» вдвоем не поместились. Багажник «копейки» совершенно не приспособлен для перевозки двух журналистов. Думаю, что работникам и конструкторам ВАЗа следует учитывать замечания. Напарник втискивается в кабине на пол за передними сиденьями. Наш осетинский сталкер накрывает его какими-то вонючими тряпками. Я лезу в грязный багажник. Кажется, что до меня в нем ехал цемент. Вдруг наша карета с противным скрежетом останавливается. Слышу иноземную речь.

«Ну, вот сейчас точно расстреляют, — думаю я с печалью, — теперь наверняка не рассчитаюсь за квартиру свою новую».

Но машина наша, к счастью, весело чихает, крякает, пукает, скрипит, дергается, трогается резко с места, и мы мчимся, трясясь, по деревенским грузинским ухабам и рытвинам. Пыль в багажнике такая, что я отчаянно чихаю. Не люблю я с тех пор в багажниках ездить хоть ты убей. Наконец наш спаситель останавливается и открывает багажник.

— Все! Дальше проверок не будет! — весело говорит он. — Садись в кабину.

Уф! Ах! Ой! Уй! Значит, все-таки расплачусь за квартиру!!!

О! дайте мне свободу!

Вернулись как-то с напарником Юркой после того, как отмотали небольшой срок в лагере политических беженцев в Добмаке, что под Варшавой. Мы там выдавали себя за предателей Родины, России и требовали польского гражданства. Нам пообещали дать его чуть позже. В лагере нас чуть было не убили ингушские «земляки». Но мы живы! Мы вновь дома! Здравствуй, Родина! Редакция. Родные лица. Охранник. Валя Львова. Милкус. Баранец. Вадик Прокопенко. Таджичка моет туалет, кивает мне приветливо, как старому другу. Я решил кардинально изменить свою жизнь и пойти по ней победоносной, спокойной поступью

— Ганелин у себя? — спросил я Анечку решительно.

— Да.

— Один?

— Один.

Я смело вхожу в кабинет. Ганелин оторвался от компьютера и, кажется, обрадовался.

— О! Вернулся, предатель! Живой? Странно…

— Да вот… У меня к тебе дело.

— На, держи, магарыч вам с Юркой, — он достал из ящика стола бутылку виски. Никогда еще я не получал магарыч за командировку. Такое бывает раз в 100 лет.

— Я как раз по этому поводу.

— По поводу виски? — на всякий случай спрашивает он.

— По поводу Юрки. Разлучи нас навек! Избавь меня от него.

— А что случилось? Он к тебе приставал?

— Если бы!

— Ты к нему приставал?

— Да нет. Просто у нас с ним постоянные разборки. Он кричит, обзывается, учит меня жить. Мы в постоянной ссоре. Скандалы каждый день. Я уже даже дома просыпаюсь по ночам с криком оттого, что ночью продолжаю с ним собачиться. Я никогда еще не жил в состоянии постоянного стресса…

— Но ты же старый и мудрый конь. Не можешь разрулить?

— Сил моих больше нет. Можно случай расскажу?

— Давай!

— Зашли в пивную в Варшаве.

— Не сомневаюсь.

— Он говорит: сними бейсболку.

— Правильно говорит.

— Я говорю: почему? Прокуренная пивная. Оплеванный пол. Все вокруг сидят в бейсболках, шляпах, касках, кипах, малахаях. Он говорит: если не снимешь бейсболку, я уйду!

— Ну, а что, ты не снял?

— Да все в пивной сидят в бейсболке.

— А он что?

— Мы, русские, должны быть выше.

— Правильно говорит.

— Ты это серьезно? Представь себя на моем месте! Мы — в Варшаве. Он встает и уходит! Но мы на задании! Куда я должен идти? У него фотоаппарат. А я без всего. Мы что, по отдельности должны работать? Мои действия? Вот он ушел. А я? Я что должен делать? Вернуться в Москву?

— И что ты сделал?

— Я побежал и догнал его.

— Не навалял?

— Нет.

— Вы, кстати, обещали мне польскую водку привезти.

— Мы ее купили. Но от отчаяния и радости выпили в поезде. Я сказал: давай доделаем задание. Вернемся, я скажу шефу, чтобы я с тобой больше не работал.

— Бейсболку снял?

— Снял. Так до конца и не надевал.

— Молодец. Вот так, Саша. Работа наша — это еще и компромиссы. Надо иногда и уступать. Тем более — бейсболка! Снял бы и сказал: «О! Юрка! Как ты прав!» Ну, это смешно. Ты же взрослый мужик. Чувствуешь, бык прет на тебя, отойди, сделай шаг в сторону. Где-то надо мудро уступать. Ты же старше его. Почему вы будете работать двоем? Ты — не журналист, но пишешь смешно. Юрка журналист. У него мышление стратегическое, строгое, журналистское. В результате, в таком миксе, получается хороший продукт. Иди и работай. И не беспокой меня.

— Но я когда-нибудь убью его.

— Буду крайне огорчен. Мы его с почестями похороним. А тебя с почестями в тюрьму отправим. Напишешь оттуда репортаж: «Как меня опустили».

— А с Варсеговым нельзя меня отправлять? С ним у меня гармония.

— Сопьетесь!

— А с Яськой? Или с Анечкой, секретаршей?

— Все! Иди работай!

— А ишшо там, в Московском отделе, одна такая есть….

— Иди, я сказал…

Неделю мы с напарником писали материал. Писать вдвоем с Юркой — это мука похлеще Дантова Ада. Не знаю, как писали Ильф и Петров, но мне такой тандем был не по вкусу. Мы сидим каждый за своим столом и вслух рассказываем о своих похождениях, по нескольку раз переделывая каждое предложение. Я бы написал это за пару дней с десятью перерывами на пиво.

— Когда я тебя писать научу! — восклицал Юрка с досадой, как будто я был недобросовестный ученик, а он мудрый наставник. Я чувствовал себя, как чеховский Ванька Жуков, которого сварливая хозяйка хлещет селедкой по невинному лицу. А между тем мои рассказы были опубликованы во всех юмористических изданиях России, Израиля, Канады. У меня к тому времени вышли три книжки рассказов, роман и повесть… Обидно ходить в учениках у задаваки и воображули.

После выхода материала на нас с Юркой свалилась Слава и почет. Мы ходили на разные ток-шоу, к Кире Прошутинской, к Лолите Милявской и еще к кому-то.

Мы работали в тандеме с Юркой долгих пять лет. Всяко бывало. Сорились ежедневно и ежечасно, даже дрались. Исколесили всю необъятную Родину. Бывали в жутких переплетах. В те годы я часто негодовал на него. А сейчас думаю: зачем? Это же было прекрасно: хороший полицейский и плохой полицейский. Вселенная развивается за счет разницы полюсов. А мы и есть — Вселенная.

Руси есть веселие пити…

1

Поди ж ты! Солнца луч любовно тронул ласковым прикосновеньем зраки мои. Уж утро славят гомоном своим ликующие птицы! Сладкоголосая гармония арфоподобных голосов ворон московских и бездомных, провинциальных галок встречала торжествующим хором румяную Аврору, а златокудрый Феб распускал по лицу земли светлые нити своих волос…

Ее тело источало амбру и мускус. Мое — запах пота, табака и водки. Ее глаза сочились киноварью, мои сочились пурпуром, свежим гноем и слезились…

— Где я? — просил я, нечаянно пустив утреннего петуха из пылающего Ада чрева своего. Прокашлявшись, повторил вопрос. Надо бы, по логике, конечно, начать с того: кто Она? Эта очаровательная голенькая фея с вызывающе лохматыми подмышками и шершавой, словно наждак, кожей жопы. Это я так вчера сходил на концерт Элиса Купера. И я расслабил пояс Времени, спустил трусы застенчивой Вечности. Бодуновый торчок охватил мое мужское начало.

— Как ты хочешь, чтобы я сделала? — слышу я нежный голос, чую дуновение перегарного ветерка на своей щеке.

— Моя сумка где?.. Там фотоаппарат… — тревожно восклицает все мое существо.

— В коридоре.

— Уф-ф-ф-ф-ф-ф-ф…

— Да расслабься ты. Все нормально. Вчера мы с тобой занимались такими постыдными вещами, — говорит прекрасная незнакомка, тяжело дыша от моего прикосновения к дрожащему лону, потом к сфинктеру, пошевеливаясь подо мной, покряхтывая, тревожно напрягаясь всем своим существом.

— Что? Постыдными? Я? Этого не может… Какими? — интересуюсь я тоном эксперта по постыдным категориям. О! Вязкая тягучая слюна утреннего поцелуя — родная сестра слюны смачного плевка в лицо. Иногда, толчками я чувствую себя глубоким старцем, ни на что, кроме ебли, не способным.

— Ну, там, в «Олимпийском», во время концерта… На последнем этаже, прямо… Потом в кустах, на остановке. Там люди были… на остановке… У меня даже линзы из глаз выскочили…

— На остановке? Срамно-то как! Да… Как-то неловко вышло с остановкой, не по-людски, — после получасовой паузы, покачав укоризненно головой, легко соглашаюсь я, увеличивая темп, переходя с блюза на фокстрот, потом на ча-ча-ча, а потом и на джайв. «Вроде я повесничаю и распутничаю, но все же работаю», — успокаивал я себя во время перехода с джайва на заключительное рубато.

Как мне спросить ее имя? Да и важно ли оно? Когда-нибудь я его таки узнаю. И, словно прочитав мои мысли, она оживленно спрашивает, больно и неловко обняв меня, игриво взлохматив мою кудлатую бошку:

— Ты хоть помнишь, как меня зовут? У тебя такая виноватая растерянность в глазах…

— Я это… как бы, виноват и растерян с утра, право…

— Записывай! Меня зовут Таня. Я с «Российского радио». Вспомнил?

Меня вовсе не удручают подобные казусы. Да, мы не представлены. Да, у нас не было прелюдий и совместных походов в театр и «Макдоналдс». Излишняя упорядочность, регламентированность бытия равнозначна торжеству энтропии. Задача моей жизни сопротивляться градиенту энтропии и противодействовать тепловой смерти Вселенной моей жизнелюбивой личности. Секунда, по имени Таня, изменила траекторию движения моей Вселенной. Рядом с ней я априори чувствовал себя будущим коварным изменщиком, нелепым неквалифицированным каменщиком-самучкой и смущенно прятал взгляд похмельных очей.

Есть фактическая память и есть — поэтическая. У меня доминирует поэтическая. Она отмечает прекрасные, абсурдные и эзотерические совпадения, которые именуются случайностями. Эти разноцветные, экзотические, волшебные птицы случайностей слетелись мне на плечи: ворона журнала «ФАС», крупный селезень «Комсомольская правда», упругая пичужка Таня с волосатым афедроном, громогласный сокол Элис Купер. Случайность и есть послание Бога, видимое, могучее и влиятельное проявление его Воли. Мы мечтаем о неведомом, не подозревая, что это неведомое может нести с собой как Счастье и Радость, так и Разочарование, Отчаяние, Беду и Горе. Трагедии Эсхила — это свидетельства неотвратимости судьбы и Божьей Воли. И если твое Будущее, в силу эзотерических случайностей, становится тебе ведомым — его все равно не отвратишь. Поэтому — лучше — не знать Будущего. И с желаниями своими быть осторожнее. НО Я, К ЖУТКОЙ РАДОСТИ СВОЕЙ, ЗНАЮ СВОЕ БУДУЩЕЕ! И НЕ БОЮСЬ ЕГО! ОНО — ДОБРОЕ!

Жутковатый, смрадный запах женского лона. Она с утра поставила на полную громкость до-мажорную симфонию Шуберта. Таня (о, как удивило меня утро!) работает в музыкальной редакции радио и еще учится на дирижера. Она все время негромко подпевает всей жизни и дирижирует. Иногда мне кажется, что она истово дирижирует симфонией соития, музыкой фрикций, пытаясь подчинить их темп своему дирижерскому замыслу. Мне сразу захотелось танцевать и еще сильнее — помочиться. Шубертовские повторы, обретающие статус великих истин, мягкая, ритмическая танцевальность, богатство тембров смешивались с журчанием моей мощной, удивительно ярко-желтой, крепкой, коньячной струи утренней мочи. Есть в этом утреннем звоне святое торжество Добра. Как будто Злые помыслы притворно золотыми звездами урины исходят из меня.

— Надо дарить людям добро, — вот мой оправдательный лозунг всякий раз, когда я просыпаюсь с незнакомкой или знакомкой. — Надо дарить людям себя!

Я остервенело отхаркиваясь, чищу зубы, вытравливая из себя Зло. Образ Зла для меня — это толпа, единение, равенство, марширующая демонстрация, массовое гуляние, споры, лайки и восторги в Фейсбуке, крики восторга от салюта, скандирование и духовная стандартизация. Мода, стремление к единой модели порток, шузов, трусов, к одинаковому образцу одежды, музыки, прически — это тоже Зло. Партия, армия, сленг, нацизм, большевизм, дискотека, выборы, танцы — одинаковое потряхивание чреслами в едином ритме — это зло. Все это убивает личность, подчиняет ее общему уставу. Да, я работаю в газете, и там тоже есть свой устав. Но, даже будучи членом единого коллектива, я стараюсь не петь хором. Я в газете — «не пришей к звезде устав»! Я не занимаюсь политикой и социальными проблемами. Я — клоун, гаер, шут. И шеф это понимает и не посылает меня в чужой огород.

Личность с ее сингулярностью тоже имеет свой устав. «Не лезь со своим уставом в чужой монастырь!» — это придумали жрецы чуждого мне монастыря… Я молюсь, нет, я обращаюсь с благодарностью к Даждьбогу, Перуну, Магомету, Осирису, Ахуре Мазде, Будде, Иегове, Христу и к Себе. И оттого, румяннорожий фавн, я счастлив по утрам лишь потому, что я не одинок. Нас много — Богов.

Истомленные еблей и нежностью, мы молча одеваемся, молча завтракаем. Наша вчерашняя детская необузданность увяла, как бегония в паленой водке, и перешла в патриархальные ласки. И снова сдавлен первобытный неистовый космический разум ярмом земной обыденности. Таня с отсутствующим взором мысленно дирижирует завтрак, одевание, дежурное лобзание и расставание. И выпив весь фиал блаженства, с неясной радостью в душе и со стрелою купидона в увядшем яшмовом стержне, бегу я на работу, чтоб труду отдаться без остатка. Что день сегодняшний мне предоставит? Какую радость или боль? Всему я буду рад.

2

Когда идешь по коридору «Комсомолки», скажем, в отдел иллюстраций, навстречу тебе идут прекрасные девчата и улыбаются тебе в лицо. Трудно сказать, что скрывается в этих улыбках: желание познакомиться ближе, древняя традиция коридора «Комсомольской правды», или у тебя просто ширинка расстегнута после спешного, творческого и некропотливого похода в туалет. Иногда судьба неожиданно преподносит тебе подарок. Любовь юной, прекрасной девы — это всегда подарок. А может быть, это премия за самоотверженную работу? Я всегда знал, что Подарки Судьбы надо заслужить! Трудом, покаянием, трезвым образом жизни, молитвами, добрыми поступками, прощением. Проблемы у меня возникали лишь с трезвым образом жизни. С покаянием у меня было все в порядке.

Идет по коридору, сияя в лучах ламп дневного света, прекрасная пухленькая незнакомка лет двадцати, широко улыбается, словно Джоконда на съемках Камеди Клаб, чуть ли не смеется в лицо прогрессивному журналисту. Останавливаю ее легким, ласковым движением руки, широко улыбаюсь в ответ, словно японец-дипломат, говорю в волнении (хотя, вроде бы, что волноваться? Только что накатил беспричинно с друзьями-коллегами в одном из «кабачков» редакции).

— А давай поужинаем вместе в сумерках?

— С удовольствием, — отвечает юное, безрассудное существо, не подозревая о моих порочных намерениях. Я вообще ее и вовсе не ужинать зову. Изысканная гастрономия меня, возросшего на перловой, казенной каше, волновала мало. Да и карта вин мне, воспитанному на Портвейне 777, была не интересна. Карта водок мне была ближе и понятнее.

— Тогда давай свой номер телефона, — говорю я бархатным баритоном, срывающимся на тенор. — Я тебе позвоню в пять.

— О! Я только в шесть освобожусь.

Я записываю ее телефон, мельком отмечая в своем помутненном сознании: «О! Мой любимый третий размер!»

— Рита, — подсказывает она, увидев, что я задумался над тем, каким именем ее обозначить в телефонной книге. — Я стажерка. Напишите «стажерка!». (Имя я изменил до неузнаваемости, чтобы, кроме нее, никто не понял, о ком идет речь! Вот такой я конспиратор.)

— А меня — Санчес…

— Да я знаю…

И вот мы уже мчимся на голубоглазом такси, на заднем сиденье, ко мне, в мой жалкий, съемный, однокомнатный сераль, в Домодедово. Она сидит молча. Ее горячая ладошка в моей руке. Ее ладошка говорит моей натруженной мозолистой ладони: «Да! Да! Конечно — Да! Твоя! Твоя! Навеки!» — «Зачем — навеки?» — спрашивает моя, лишенная романтики, прагматичная ручища.

Поспешно убрав бутылки со стола, бычки из пепельницы, трусы с батареи, задвинув ногой под диван ночную вазу, накрываю на стол: бутылка французского вина, нарезка колбасы, хлебушко. Что еще надо для романтического ужина?

— Может быть, не надо? — спрашивает она, когда после двух витиеватых, исполненных нежности и любви тостов, я беру ее за руку, чтобы проводить на одр. «Зачем она это спрашивает?» — думаю рассеянно я. Но при этом отчаянная журналистка, пока еще студентка-отличница, покорно идет за мной в спальню, кабинет и залу одновременно, сбрасывая по ходу немногочисленные одежды свои прямо на пол. После соития мы уже спокойно перешли на «ты» и болтаем о работе и жизни, как старые закадычные друзья.

В 11 часов она начинает собираться.

— Куда ты? Оставайся! — умоляю я нежным голосом, исполненным любви и надежды, втайне надеясь, что она уедет. Я, признаться, люблю спать один, похрапывая, попердывая, не таясь, разбросав усталые члены свои по всем просторам моего одра, чтобы никто не положил на меня свою ногу, не рыгнул спросонья в лицо.

— Ты ничего не понял, — вздыхает печально она.

— Да что такое? Что за тайны? — недоумеваю я.

Рита протягивает мне свою руку. Я галантно целую ее в пальчики. А! Вон оно что! На безымянном пальчике сверкает золотом обручальное колечко, не простое украшение, двух сердец одно решение, обручальное кольцо. Я вздыхаю, мысленно прошу прощения у «того парня» и еще раз горячо благодарю Создателя за то, что я снова не женат, и провожаю ее на такси.

На следующий день, изрядно охмелившись, я, встретив ее в коридоре, завлекаю ее на седьмой этаж, как бы покурить (там у нас тупик, двери заколочены), и брутально, варварски, язычески овладеваю ею, развернув к перилам лицом. Я слышу, как внизу, под нами, всего в двух лестничных пролетах от нас, в курилке громко смеются и что-то горячо обсуждают мои коллеги. Но! Похоже, мою юную возлюбленную, как и меня, увлекает такая маргинальная форма гендерных отношений. Семя мое драгоценное падает тягучим, липким, невзрачным дождем на кафельный пол.

— Мне кажется, я тебя люблю, — говорит она, оправляя свои одежды, не отрывая взгляда от истекающего семенем срамного уда моего.

— Тогда через два часа на этом самом месте! Я тебя тоже люблю.

Если бы вы знали, как способствует соитие на рабочем месте творческой мысли. Я, приплясывая микс джиги с сарабандой, жоком, вальсом, твистом и тарантеллой, возвращаюсь в свой кабинет, прыгаю за компьютер и через двадцать минут из моей просветленной головы фонтаном извергается репортаж, который я всего лишь час назад не знал, как начать и как кончить.

Эта прекрасная Муза самозабвенно вдохновляла меня еще пару лет. Впрочем, не она одна. И я восхищался собой, забыв о том, что я (мы), по сути, обманываем, возможно, прекрасного, чистого человека, к которому она возвращается после наших забав, обнимает его, и страстно отдается ему уже согласно закону общественных отношений.

Я поехал в Голливуд, думал, что меня там ждут

1

Она учится в Музыкально-педагогической академии, на дирижера, ведет программу на радио и три раза в неделю руководит детским хором в школе. Она энергичная трудофилка и неисправимая стахановка. Правда, она иногда приходит в белой рубашке с грязным воротничком и никогда не моет за собой посуду. Я пока еще не видел ее моющей у меня полы. Она приходит в мой дом, быстро, как новобранец, раздевается и падает в постель.

— Может быть, ты в ванную сходишь? — робко предлагаю я.

— Подумаешь, какие мы эстеты! — презрительно ухмыляется она и нехотя бредет в ванную. Что поделаешь: творческая личность.

У меня подозрение, что моя «дирижерка» имеет психическое отклонение, именуемое — логорея, иначе: безудержность речевой функции. Такое бывает при сенсорной афазии и латентной шизофрении.

Она разговаривает много, бессвязно, быстро, перескакивая с темы на тему, панически боясь, что не успеет высказать все, что накипело. В этом она сильно смахивает на Жириновского и Зюганова. Меня это не сильно беспокоит, если речь льется не во время интересного кино. Мы ведь все немного ебанутые: каждый по-своему. Нормальных людей в принципе — не существует. Кто-то помешан на власти, кто-то на музыке, кто-то на деньгах, кто-то маниакально желает всем зла и творит его. У меня тоже есть психические, вполне безобидные отклонения: я пожилой, по меркам ХIХ века, но люблю юных дам, выпивку, литературу, спорт и музыку. Я панически бегу физического труда.

— Знаешь, Сашок, ты должен гордиться тем, что я приезжаю к тебе.

— Я горжусь.

— Таких дур ты больше не найдешь.

— Да их просто не существует! Таких дурр…

— Вот моя младшая сестра никогда бы не стала встречаться с таким моральным и материальным уродом, как ты.

— А если попробовать?

— Ты взгляни на себя, — предлагает она. — Тебе уже скоро пятьдесят. У тебя нет ни машины, ни квартиры, ни денег. Ты, как гастарбайтер, живешь на съемной квартире. Ты даже подарок своей девушке не можешь нормальный купить.

— Это да, — огорченно вздыхаю я, принципиальный противник материальной составляющей гендерных отношений.

А Васька слушает да ест. Я поворачиваю «дирижерку», словно избушку лесную, лицом к окну, наклоняю и, в результате четких и слаженных оперативных действий, вхожу в нее. Что за глупое выражение «вхожу в нее»! «Кто там? Войдите!»

— После общения с тобой мне все мужики кажутся голубыми, — начинает она логорическое вещание. — Я тебе не надоела? А то у меня был один случай, когда я не решалась сказать одному молодому человеку, что он мне надоел. Мы с ним четыре года встречались. О! Какая я была сумасшедшая! За бокал вина могла отдаться. Так вот. Я пыталась показать своим видом, что он мне надоел, уходила в себя, молчала, телефон не брала, как ты вот сейчас мне показываешь. А сказать не решалась. Боялась обидеть…

Она, красивая, ленивая, ранимая, болтает без умолку, стараясь правильно строить фразы, словно упражняется на мне в красноречии, развивает риторические способности, как Демосфен с камнем во рту, так и она, с моим лингамом в своей йони. Совмещает приятное с полезным. Совокупление — приятное, болтовня — полезное упражнение для развития профессиональной дикции. Иногда она вдруг, во время соития, начинает дирижировать невидимым оркестром или хором, что-то мыча себе под нос. Это вообще картина для кисти Босха, Малевича или Марка Ротко.

— О! Если бы ты знал, как я люблю все Прекрасное! — пыхтит она.

— Я знаю. Это подтверждается твоим выбором партнера, — легко соглашаюсь я.

За окном снега. Борисовский проезд. Машины мчатся бесконечным потоком и светлым днем и темной ночью. Мы с «дирижеркою» у окна ритмично покачиваемся в такт фрикциям. Ее афедрон подвижен, словно веретено прялки. Между ягодиц небольшой, трогательный кустик пушистых волос. Мужик перебегал Борисовский проезд, поскользнулся и упал. Бедолага. То, что я не люблю ее, это мне давно понятно. Мальчишкой я влюблялся постоянно. Первая любовь в третьем классе. Записки. Трепет. Я рано узнал, что такое Ревность.

— Ты знаешь, я пробовала играть Карлхайнца Штокгаузена. Он ученик Мессиана. Ой, не так резко… Больно… Оторожно… Вот так… Его невозможно играть. Он же свою музыку оснащал еще и различными визуальными решениями. Жестами и прочими примочками… Произведения Штокгаузена отражают его космологию. Но всем известно, что он приемлет все религии, как западные, так и восточные! Ты все религии приемлешь?

— Я даже арианство приемлю, — отвечаю я, чтобы не показаться невеждой неотесанным.

— Ты веришь в реинкарнацию?

— Верю, верю, — успокоил я ее. — Я сам в прошлой жизни был лингамом…

— А я — не верю. Штокгаузен — ученик Мессиана, но он избегает мессиановского смирения и самоуничижения, как в своем творчестве, так и в своем поведении.

— Молодец какой! — восхищенно говорю я.

— Он верил, что является частичкой Сириуса, воплотившейся на Земле, чтобы посредством музыки исполнить специальную миссию…

— Молодец какой, — не перестаю восхищаться я Штокгаузеном.

— Он никогда не был модным. Его импульсы в эпоху деконструктивизма…

— О! Деконструктивизьма??? О! Ничего себе! Молодец какой! Ай да молодец!!!! — восхищаюсь я искренне.

Мужик на улице пытается подняться, восстать из снега, но, оказывается, он в стельку пьян и поэтому акоординален. Машины, замедлив ход, осторожно объезжают его. Я, наконец, с негромким, деликатным воем фонтанирую под аплодисменты невидимых ангелов Мессиана и Штокгаузена.

Она до сих пор не знает, что именно благодаря ей я внезапно написал сценарий на английском языке для Квентина Тарантино и уехал в Голливуд. Случилось это так. Перед Новым годом я поставил елку, повесил мандарины, надел новогодние трусы и позвонил своей «дирижерке», призвав ее на безумное, эротичное празднование Нового года. (Мы с ней весело отпраздновали встречу прошлого Нового года.) Но, к моему удивлению, она вежливо отказалась, сославшись на то, что обещала провести Новый год с любимой мамочкой (мамочка у нее парализована). Я стал лихорадочно звонить другим дамам, но все они коварно отказались отпраздновать со мной Новый год. У всех были весомые причины для отказа: «далеко ехать, плохо себя чувствую, уже праздную со своим молодым человеком, муж не пускает». Но я был уверен: главная причина заключалась в том, что они не любили меня. Как сговорились! Этот Новый год я встретил в гордом одиночестве на велотренажере (оставшемся в съемной квартире от прошлых жильцов), с бокалом вина в руках и с телевизором.

Рано утром 1 января, находясь в здравом уме и трезвом рассудке, я решил заявить миру о себе как о сценаристе. В 11 часов я включил в компьютере переводчик и стал писать сценарий. Не стреляйте в сценариста, успокаивал я себя — он пишет, как может. Конечно, в тексте сценария была куча ошибок, я же не американец какой, но я писал, искренне надеясь, что Квентин Тарантино простит мне мою безграмотность. А пусть он сам попробует написать сценарий на русском языке. Слабо? То-то же!

2

Сценарий назывался «Мой брат из Вселенной». Сюжет был закручен так замысловато, что в первый момент непосвященному могло показаться, что это записки не очень буйного пациента психоневрологического диспансера.

В различных частях нашей необъятной планеты, в Стамбуле, в Сингапуре, в Мехико, Токио, Лос-Анджелесе, в Челябинске (это я специально Челябинск включил, чтобы потом со съемочной группой в Россию прокатиться на голливудские бабки, а то ведь я истоскуюсь по Родине-то там, на чужбине, на фабрике грез-то), с некоторыми людьми происходят странные вещи. Они становятся обладателями сверхъестественной силы, сверхострого ума, каких-то необыкновенных психофизических способностей и внезапно начинают вести себя неадекватно. То вдруг начинают убивать случайных людей клюшкой от гольфа, то сами себе кухонным ножом для резки сала отрезают носик, или наоборот — выкалывают себе стамеской глазик, а то и просто взрываются и лопаются.

И только в конце выясняется, что на Землю прилетело из другой Галактики некое Создание в виде Разума или Идеи. Это Сознание-идея носится по Земле и вселяется в наших братьев, сестер и матерей, и тогда их начинает плющить, таращить и глючить. С нашей точки зрения, этот космический Разум какой-то ненормальный псих, идиот и придурок. Но с точки зрения вот этих космических созданий, это нормальный такой разум. Умничка. Он изучает поведение людей в экстремальных ситуациях и степень их сопротивляемости нашествию другого Разума.

Но у этого Разума-сознания на Земле есть определенный ресурс жизни, и если ему не заправить вовремя аккумулятор — он может отдать концы и нарезать кони, сыграть в ящик и протянуть копыта. Поэтому через некоторое время из Вселенной прилетел его Брат, чтобы зарядить аккумулятор этому Разуму и отправить домой отдыхать. А сам он должен остаться на Земле продолжить опыты. Ну, типа вахтового метода. Командировка у них такая к нам на Землю.

Моя идея понравилась редколлегии, и меня тут же отправили в Голливуд.

3

Лететь в Голливуд было жутко весело. Стюарды разносили вино. Но в унизительно маленьких бутылочках. Я пошел к ним в отсек.

— Извините, — сказал я аккуратному, длинноносому, как Пиноккио, стюарду. — Я корреспондент «Комсомольской правды» Мешков Александр. Не могли бы вы принести мне еще вина?

— О! Из «Комсомольской правды»? — обрадовался Пиноккио. — Пару месяцев назад с нами летел ваш Юрий Гейко. Знаете?

— Это мой друг, — сказал я.

— Он тоже весь полет жаловался на недостаток вина.

— Это наш тренд, — гордо сказал я.

— Вы знаете, у нас лимит для пассажиров, одна бутылка вина…

— Бутылешечка… — поправил я его.

— Да. Но вы можете приходить сюда, когда вам приспичит, и выпить здесь, сколько хотите, только чтобы пассажиры не видели.

Так я и ходил к стюардам бухать незаметно в отсек весь полет, пока не срубался до следующего пробуждения. По телику в салоне «Боинга» нон-стопом шел художественный фильм про Гарри Портера. Все 12 часов подряд. А по радио шла опера Джузеппе Верди «Чио-Чио Сан». А потом — «Тоска». По салону прогуливались японцы уже в спасательных жилетах, готовые ко всем неожиданностям. А что я смеюсь: в любую минуту самолет накроется, и тогда всем придет копец, а японцам хоть бы хны! Этот «Боинг» даже не был оборудован пивной.

4

И вскоре я, простой российский сценарист, вышел на жаркую американскую землю, подарившую человечеству картофель и сифилис, в аэропорту Лос-Анджелес, с рюкзачком за плечами, в котором лежали шесть экземпляров крутого фантастического боевика, зубная щетка, паста и запасные трусы, на случай нештатной ситуации. А в душе моей жили грезы ясновидца и большая надежда, близкая к уверенности, что наш с Тарантином фильм станет обладателем как минимум двух «Оскаров»: за сценарий и за режиссуру. А иначе не было никакого смысла тащиться через океан к черту на кулички.

Через несколько минут проворная маршрутка несла меня по хайвею в сторону фабрики грез, к фабричным паренькам и девчатам.

— Откуда ты, парень? — спросил меня весьма смуглый, если не сказать больше, сосед справа.

— Я русский. Сценарий для Квентина Тарантино написал.

— Сценарий? — обрадовался янки. — О!!! Ну-ка, ну-ка! Покажь!

Глаза его загорелись лихорадочным огнем. Я показал ему сценарий. Он повертел его в своих мозолистых руках, полистал своим сучковатым пальцем и, возвращая, сказал с восхищением:

— Классная вещь! А кто такой этот твой Джекки Парафино?

Я уже давно был наслышан об американской малограмотности от Михаила Задорнова. Но явь превзошла мои ожидания.

— Квентин Тарантино кинорежиссер такой, — объяснил я этому простому американцу. — «Унесенные ветром» смотрел?

— Ну…

— Ну так вот: это не его фильм. Он снимал «Криминальное чтиво».

— Все! Приехали! — сказал через час водитель. — Вон видишь двухэтажный дом. Там Тарантины живут.

— Нет! — возразил ему напарник. — В этом живет Брюс Уиллис со своей бабой. А Тарантинин дом следующий. Вон — где пальмы видишь во дворе — туда и дуй! — и он указал своим кривым, словно сучок, пальцем на громадный особняк с колоннами.

Судя по размерам жилища, дела у Квентина шли отлично. Сквозь заросли дрока видно широкое подворье с открытым бассейном и вертолетной площадкой. Огромный дом в три этажа с колоннами. В доме том, поди, одних сортиров штук десять, а то ведь случись чего-то несвежего съесть, можешь и не успеть добежать из одного края в другой. Нам всем знакома такая ситуация. Я вытащил свой сценарий на изготовку, чтобы сразу, в сенях, ошарашить моего гениального друга, и подошел к металлической двери. На двери той написано: «Нажми кнопку и жди».

— Кто там? — спросил меня низкий мужской бас из ящика. (Тарантино? Сам? Собственной персоной? — промелькнула по мозгам шальная мысль. Никогда ранее не слыхал его голоса. И сердце радостно забилось утренней пичужкой в уставшей груди.)

— Я — Саша Мешков из России, — гаркнул я охрипшим от волнения голосом прямо в коробку. — Я для вас сценарий фантастического боевика написал. Вот он у меня с собой! В руках!

— Не кричи! Какой еще там, на хер, сценарий! — взволнованно спросил мужик на том конце.

— Погоди, — сказал я. — Тарантино Квентин, режиссер, тут не живет?

— Какой еще, на хер, Тарантино? Никогда он тут не жил! Тут всегда мистер Джефф Аарон Шнифт жил, живет и будет жить!

И тут я вдруг все понял. Эти американские парни в маршрутке прикололись надо мной. И что-то меня такая досада на них взяла, что я тут же мысленно обругал их скверными словами. Но уже через пять минут досада прошла, а пришла жалость к этим, в сущности, неплохим парням, обделенным даром писать сценарии.

5

И я пошел искать Тарантино эх вдоль да по Лос-Анджелесу. Пешком пошел. Стремительно сгущались американские сумерки. Прямо на улицах, тут и сям, бродяги спят кругом. Их никто не трогает, и они никого не трогают. Они являются частью пестрого городского пейзажа. У некоторых бродяг есть такие тележки, позаимствованные в магазинах, в которые они собирают всякую утварь из мусорных контейнеров. Одна такая девушка лежит возле своей телеги, словно в спальне на тахте, ногу за ногу куртуазно закинула, словно у себя на диване, курит и в небо смотрит. Нормальная такая крошка. Только страшная очень. И одета не изысканно. Давно у стилиста уже не была. К тому же — у нее полна телега всякого барахла. Но я тоже не нищий! У меня в рюкзаке — бутылка коньяка и полная армейская фляга вискаря из дьюти-фри. Для представительского расхода и для внутренних проблем. А тут чую — бартер возможен!

— Привет! Выпить хочешь, крошка? — спрашиваю.

— Охотно, приятель! — ответила она, даже не взглянув в мою сторону.

Я налил ей в пластиковый стакан коньяку, и она его тут же залпом и махнула. Звали ее просто — Сара.

— Сара! Не одолжишь ли мне одеяло на одну ночь? — спросил я ее после того, как она махнула еще полстакана моего коньяка. — Я его даже не буду никуда уносить, а прямо рядышком с тобой и вздремну!

— Ложись, парень! Подстилай под свою задницу что хочешь! Барахла тут на всех хватит!

На том и порешили. Я расстелил на асфальте незамысловатую постель, положил под голову рюкзачок и разлегся, как барин какой. Сару вскоре развезло. Всевышний наслал на нее словесную диарею, и она начала рассказывать мне про свою странную жизнь. Говорила она быстро, но заплетающимся языком. Но кое-то я понял. Сама она из Портленда. Раньше была студенткой, должна была лоэром стать, а потом друг подсадил ее на кокаин, и она тут же автоматически, через год, перешла в бродяги. Но ей нравится такая беззаботная жизнь. А что — тепло, светло, а на бухло всегда можно заработать: банки и бутылки собирать по контейнерам. (Банки принимают по 10 центов!) Говорила она быстро и мутно. Грань между пониманием была тоньше волоска младенца.

Я хотел спать, но все-таки я был у нее как бы в гостях, поэтому долг вежливости вынуждал меня слушать. В конце концов голос ее уплыл в глубины космического пространства, и я отдался во власть Морфея. Проснулся оттого, что ее рука, озоруя, шаловливо шарила у меня в хмельном паху. И не без успеха. Но, когда я, достигнув состояния, когда все женщины прекрасны, преодолевая легкое отвращение, пытался снять с нее трусы, она вдруг отвернулась.

— Ты чего? Отказываешь сценаристу? Будущему миллионеру?

— Да я не против. Только дай мне еще немного выпить! — попросила она. Видимо, отвращение ко мне преодолевала. Под утро она меня разбудила еще раз, чтобы я ей плеснул еще немного и покрыл. К утру фляга была пуста, как, впрочем, и мои чресла. Когда мы прощались, она вдруг неожиданно призналась:

— Знаешь, а я ведь тоже сценарии пишу!

— Да ну тебя! — от такого признания у меня перехватило дыхание. Не люблю конкурентов. Она полезла в недра своего движимого имущества и извлекла тетрадь в яркой твердой обложке. Вся тетрадь была исписана мелким красивым почерком и исчеркана маргиналиями. Ее сценарий назывался «Outside», и начинался он словами: «One young tramp was on tact…»

6

Я зашел в ближайшее кафе, умылся и почистил зубы в ихнем сортире, выпил чашку кофе и летящей походкой двинул по Санта-Моника навстречу своей судьбе.

Как-то летним вечером, когда солнце клонилось к закату, зашел я в один кабачок на Голливуд-бульваре. Заказываю себе, как обычно, двойную порцию чаю с кофе. И вдруг слышу, как девушка за стойкой бара говорит смуглому пареньку по-русски:

— Я тебе в долг больше наливать не буду, пока не вернешь 100 баксов!

Русская оказалась. Аней звать. Мы с ней разговорились чисто по-русски, по-семейному. Я ведь для них был новым русским, в хорошем понимании этого слова. Я был свежим, только что оттуда. Ведь русских туристов в этой далекой стране почти нет. Дальше было все как в Библии.

Аня познакомила меня с армянским певцом Ашотом. Ашот познакомил меня с русским музыкантом, гитаристом и композитором Лешей Мастепаном. Лешка познакомил меня с Сергеем Сарычевым. Сам Лешка в России работал в популярной группе «Алые маки» и с Владимиром Мигулей. Сейчас играет в ресторане на гитаре. Лешка живет в Америке уже десять лет и очень истосковался по простому задушевному разговору. Мы с ним до шести часов утра зависали у других русских музыкантов. Впрочем, они тут все очень скучают по беседам на кухне. Мы беседовали о додекафонической музыке и постмодернизме, о дефолиантной базуке и об обстановке на Ближнем Востоке, о сублимации и влиянии лунного затмения на состояние души. Зависали мы с ним и у барабанщика группы «Альфа» и «Ария» Андрюши Баранова и у композитора Сереги Маркина.

7

Я пошел в самое чрево Голливуда, на Голливуд-бульвар, поближе к Звездам. Нашел в ближайшем перулке самый дешевый мотель под названием «Эль Виста» (50 баксов за ночь). На двери прилеплена жвачкой кокетливая обертка от «Сникерса» с надписью: «Извиняйте! Менеджер — в комнате 16». Полагая, что номер 16 — это и есть офис мотеля, я вошел туда без стука и только потом спросил запоздало: «Можно?» Раздался истошный женский визг, постепенно перешедший в поросячий. На кровати — взметнулись два смуглых обнаженных тела. Что они там делали без штанов, я так и не понял. Я в ужасе отпрянул. Что за чертовщина? Через прикрытую дверь я слышал грязную мексиканскую брань, исполняемую женским меццо-сопрано. Через минуту вышел хмурый, взлохмаченный, потный, изнуренный безумной, неистовой репродуктивной гонкой, мексиканский индивид, совсем не похожий на менеджера отеля. Без майки, по-домашнему, на ходу застегивая штаны, шатаясь, как пьяный боцман, он враскоряку повел меня смотреть номер.

— Это очень хороший номер, — пояснил он мне. — Правда, тут немного стены нет, но это ничего. Вода горячая все равно есть.

В душевой немного отсутствовало полстены. Дыра вела в сырой мрак коммуникаций. Но, несмотря на отсутствие полстены, как правильно заметил неистовый менеджер, горячая вода все равно была. Вопреки обстоятельствам! Казалось бы — нет стены — нет воды! Но тут была какая-то загадка.

— Кто там к нам поселился? — раздался рев из соседней комнаты, и в дверь просунулась голова афроамериканца в зимней шапочке.

— Русский, — пояснил менеджер.

— Спроси его, девочки нужны?

— Нужны, конечно! — ответил за меня менеджер. — Правильно я говорю?

— Кому и кобыла — девочка, — ответил я неопределенно. Мексиканец крепко задумался над моими словами. Через пять минут он принес мне альбом с фотографиями, каталог девочек. Как оказалось, все они живут тут же, в отеле. Так что это, в общем, не совсем отель, в привычном понимании. А еще говорят, что Америка — пуританская страна, и секса там нет! Я не думал долго. Указал на стройную африканочку, похожую на Уитни Хьюстон.

— Вот эта сколько стоит?

— Сто долларов.

— А вот эта?

— Сто долларов. Все по сто.

— Дорого, — сказал я.

— Семьдесят, — сказал купец.

— Пятьдесят, — поправил я.

— Сейчас она придет, — купец закрыл каталог.

— Мне сейчас не надо. Пусть придет в десять часов вечера.

— Деньги вперед.

— А вдруг мне не понравится?

— У нас такого не бывает, — ответил хозяин положения. Я отслюнявил ему пятьдесят долларов. Потом я искупался, немного вздремнул, сходил откушал гамбургер в кафешку, переоделся, постирался. А в десять часов раздался робкий стук в двери.

— Да. Да! — крикнул я по-русски.

Дверь открылась, и возникала она, как мимолетное, темнокожее, кряжистое, коротконогое видение в шортах. Я подскочил в койке. Может быть, номером ошиблась? Или — уборщица? Но это была точно не Уитни Хьюстон, и даже не Вупи Гольдберг, и даже не Вини Мандела. Блудница была похожа на поспешно и неумело созданную куклу Вуду.

— Привет! — улыбнулась она широченной улыбкой и села на койку, отчего та дала осадку до самого пола.

— Постой, — сказал я, оторопев, — здесь какая-то ошибка. Позови своего начальника.

— А в чем дело?

— Разговор есть.

Она тяжело, словно танк, поднялась и, медленно перваливаясь, сходила за администратором. Он явился, с сэндвичем в руках.

— Слушай, друг, — сказал я. — Я выбрал в каталоге юную и стройную девочку. А эта — толстая. Как это понять?

— Она хорошо поужинала! — рассмеялся предводитель мочалок. — Не капризничай, приятель. У нас тут не принято так обламывать. Назад пути нет. А не хочешь, как хочешь. Но деньги назад мы не отдаем.

Чуть не плача от отчаяния и потери денег, я вынужден был провести долгий час с толстой темнокожей крошкой-суккубом.

8

В Голливуде очень много всяческих актерских, режиссерских, сценарных курсов и школ. Они порой ютятся в каких-то маленьких неуютных полуподвальных помещениях. Студенты репетируют прямо в коридорах и в прихожей. Я присутствовал на занятиях бесплатно. Мой новый друг, сальвадорский паренек Карлос Диего Ортега, однажды сказал:

— Пошли сегодня ко мне. Там будет вечеринка и придет один мужик, он преподает у нас сценарный курс. Он тебе поможет устроить твой сценарий.

Карлос снимал уан-бедрум за $600 на двоих с итальянским студентом Тино. В квартире устойчивый запах иммортелей и потных промежностей. Тут и там креативно разбросано женское белье. Огромная китайская ваза корчила мне рожи в свете мерцающего фонаря. Ввечор пришли девочки: Скила, Руби, Эми и Мелисса, а сними спутник ихний — Хуан-шмаровоз. Сначала мы играли в фанты, потом Ортега читал нам свой сценарий «Гамадрилы — вперед!», заразительно смеясь на каждой странице. Время от времени он прерывался, прикладываясь к бутылке.

— Простите! Никак не могу бросить! — всякий раз приговаривал он с горечью.

Потом он бросил читать на полуслове, споро забил косяк и со словами:

— Проклятая зависимость! Не знаю, что с ней делать! — раскурил его по кругу. Где-то через час он удалился в спальню с Мелиссой, девой абиссинских стран, бросив мне на ходу:

— Дьявольщина! Проклятый порок задолбил!

Мне досталась толстая, капризная сабинянка, в очках, дочь местного номенклатурщика Скила. На все мои реплики она отвечала нервным ржанием. Мы станцевали с ней три тура Вашингтонской кадрили и два — «Израильской рябинушки». Я сбивчиво, с выражением, пересказал ей содержание «Муму». Она всплакнула. Успокаивая ее, я не заметил, как оказался с ней в туалете. Мы набрали полную ванну и залезли туда ополоснуться. В двери стучали.

Потом пришел Джеймс с азиатской подружкой Юрико. Принес виски, из которого мы сделали коктейль «Сопли святого Августина», смешав его с остатками ликера. Джеймс был простым оптовым торговцем патентованным силиконом для грудей. Сценарист пришел только в два часа ночи, но в таком состоянии, что не понял ничего из моего английского. Впрочем, я допускаю, что к двум часам меня в этой стране никто уже и не мог понять.

В Лос-Анджелесе я некоторое время жил у музыканта Сергея Сарычева, потом у барабанщика группы «Парк Горького» Саши Львова, потом мотались повсюду с виртуозным гитаристом группы «Круиз» Валерой Гаиной. Весело было…

9

Слух о том что в Голливуде завелся журналист из Москвы, быстро разносится по фабрике грез. Я как-то зашел в русскую газету «Контакт», посидели, выпили, поговорили за Россию. Меня снабдили телефонами земляков, которым удача улыбнулась в этой стране. Созвонился с Олегом Тактаровым. Он заехал за мной в знойный полдень. Был какой-то взъерошенный, злой, как волк. Я ему прямо в лицо так и сказал, что он на волка похож. Олег довольно ухмыльнулся.

— Хорошо бы, если бы так. Только что с проб. Час прошел. Пробуюсь сейчас на роль оборотня-волка. Не ел перед этим неделю. Только вода. Не тренировался совсем. Им нужен худой и злой волк. А у меня шея, как у быка. Сейчас мы заедем перекусим с тобой чего-нибудь. Иначе — я упаду.

Информация к размышлению.

Олег Тактаров. Родился в 1967 году в Арзамасе-16. Четырехкратный чемпион Европы и Евразии по джиу-джитсу. Чемпион мира по боям без правил. В Америку уехал в 1994 году. В Америке его называют «Русский медведь». Первая роль в Голливуде — эпизод в фильме «Самолет президента». Потом были главные роли в фильмах «15 минут славы» (с Робертом Де Ниро), «Роллербол», «Красная змея» и т. д. На сегодняшний день снялся в 19 фильмах. Работает в театре, снимается в телесериалах, консультирует спортивные клубы по всему миру, читает семинары по единоборствам.

Мы поехали перекусить в ресторан «Scatzi on main». Арнольд Шварценеггер его совладелец. Потом к бразильскому продюсеру Фредерико Лапенда! Пока я пил пиво, Фредерико внимательно изучал мой сценарий.

— По-моему, это уже где-то было, — наконец сказал он.

Потом Олег повез меня развеяться в спортзал. В тот самый, в котором тренируются и Сталлоне, и Шварценеггер, Брюс Уиллис и Майк Дудикоф.

10

“The world will soon be ready to receive you talant!” «Мир будет готов получить ваш талант!» На такие незамысловатые призывы завлекают нашего брата-сценариста. И мы — клюем!

Предприимчивые американцы научились делать деньги на сценаристах. У них есть вот такой еще сценарный бизнес. Читаю в газете объявления и натыкаюсь: «Не упустите свой шанс! Мы продвинем ваш СЦЕНАРИЙ!!! Опытный сценарист, успешно поставивший более 20 своих сценариев на различные студии, прочитает ваш сценарий и подскажет все ваши ошибки вместе с вами и подскажет адреса и телефоны режиссеров, кому их можно предложить!» Естественно — звоню. Спрашиваю условия. Условия просты — 250 баксов! Это жестоко, так обращаться с нами, со сценаристами.

— Едем к Сигалу, — сказал Тактаров.

«Ну а что, съезжу, — подумал я, — может, Стивен чем поможет. Уж он-то, поди, всех знает в Голливуде!»

11

Информация к размышлению.

Стивен Сигал. Голливудский киноактер. Родился в 1949 году. Воспитывался на Востоке. Мастер айкидо. Работал телохранителем диктатора Панамы Норьеги по заданию американского правительства. Снимался в фильмах «Смерти вопреки», «Над законом», «Захват», «Патриот», «Нико» «Нико1», «Нико2», «Нико3,4,5,6». И т. д. Знает много разных приемчиков. Может так шарахнуть по башке, мало не покажется!

— Ты не обращай внимания на некоторую скромность обстановки, в которой он живет, — предупредил меня Олег. — Это такое временное прибежище. Сейчас он переживает творческий застой. Он вообще почти ни с кем не общается. Для нас сделал исключение! Это с ним редко бывает. И еще. Никаких интервью он не дает. Мы едем просто в гости. Хорошо? Он не дает интервью! Не подведи меня.

Через час мы подъехали к воротам огромного особняка. В каком же он живет, когда у него дела идут отлично, невольно подумалось мне? Олег нажал кнопку на черном ящичке и сказал в него волшебные слова:

— Это я, Олег!

Ворота тут же открылись, и мы въехали во двор. Во дворе стояли десяток различных машин: порши, крейслеры, линкольны, ягуары разные. Мексиканский садовник любовно, с чувством, подстригал кусты. Другой, уже не садовник и не мексиканский, что-то там починял возле дома. По двору бегали, и что-то вынюхивали несколько огромных собак Баскервилей. Стивен Сигал со сдержанной, гостеприимной улыбкой вышел нам навстречу в синей такой японской рубашке, без воротничка. Я его в одном фильме видел в ней. А может быть, у него их две. Не знаю. Не считал. Стивен пожал руку Олегу и мне. Пожатие было не крепким, чтобы руку мне не сломать, наверное. Он был великан, этот Сигал. Я не думал, что он такой двухметровый шкаф. С ним была симпатичная юная девушка. Не похожа на сестру. По крайней мере, он ее несколько раз обнял и поцеловал совсем не по-братски.

Олег представил меня, Сигал представил себя, и мы стали беседовать о том о сем. Он предложил мне слегка подкрепиться. Вино и фрукты. И никакого мяса! Я вином подкрепился ничего так…

Хорошо сидим. Я вкратце излагаю Стивену увлекательную концепцию своего сценария. Сигал сказал, что это, конечно, замечательно, увлекательно и прекрасно, но не в его вкусе.

— Я не снимаюсь в фильмах с фантастическим сюжетом, — сказал он.

Если не считать фильмы, где он один убивет одной левой рукой сотню-другую здоровенных мужиков, — подумал я с добрым сарказмом. Потом мы поговорили о том о сем, и вскоре по его настроению я вдруг почувствовал, что ему скучно, что пора бы и честь знать, хватит уже лясы точить. На прощание я попросил Стивена запечатлеть для всемирной истории кинематографа нашу с ним историческую конференцию. Мало ли, может быть, через год-другой будем вспоминать о ней на съемках моего фильма. Я сказал:

— Стивен, давай снимемся не просто как на паспорт, а вроде как бы мы с тобой обсуждаем серьезные вопросы, допустим, вопросы международной безопасности.

Он говорит:

— О'кей! Так даже интереснее! Давай ты начинай.

Мы вручили фотоаппарат его девушке (а может быть — жене), встали втроем, Олег, я и Стивен, под живописным дубом и я начал разговор.

— Знаешь, Стивен, мне кажется, прогрессивные силы человечества должны забыть о вражде и объединиться против современного терроризма.

Такая неожиданная, свежая идея Стивена слегка ошарашила и, я не побоюсь этого слова, огорошила. Как снег на голову. Но думал он не долго.

— Да! — согласился он, провожая глазами огромного пса, который почему-то понюхал мои штаны. Что-то его в них привлекло. Взгляд Сигала при этом выражал очень серьезную озабоченность вопросами современного терроризма, тем более что в фильмах ему частенько приходилось сталкиваться с этим вопросом. Мы были похожи в эти минуты на трех отделившихся от остальных четырех представителей Большой семерки.

— Это очень серьезная проблема, — продолжил он, не меняя выражения лица. — Тем более что моя собака серет, где захочет и когда захочет.

Олег Тактаров сжал губы, стараясь сохранить серьезное выражение дипломата.

— Да, — вздохнул я, осознавая глубокую взаимосвязь терроризма с дерьмом собачьим. — С точки зрения природы она ведет себя весьма разумно.

— Это да! — легко согласился Сигал. — Но она засрала весь сад. Невозможно прогуляться, чтобы не вляпаться в ее гавно. Вот что скверно.

— Но она осуществляет важную функцию — удобряет землю.

— А вчера она трахнула белочку, — продолжил с грустью Сигал.

Воцарилось гробовое молчание. Казалось, было слышно, как где-то в кроне дуба плачет оскорбленная белочка и как Олег с тихим стоном пытается сдержать хохот. Я на всякий случай отодвинулся подальше от собачки, которая до сих пор с каким-то повышенным и нездоровым интересом изучала мои штаны. Стивен сказал это так серьезно, как если бы говорил о вопросах эмпирического критицизма или о переписке Каутского с Лениным. Ни один мускул не дрогнул на его мужественном, словно высеченном из гранита, лице. Тут Олег не выдержал и расхохотался. Съемки закончились. На фотографии все же мы Сигалом получились серьезными буками, типа депутатов госдумы, как и договорились. На прощание я не удержался и спросил Сигала, что он думает о России?

— Я люблю Россию, — совершенно серьезно ответил он. И мне показалось, что сейчас он уже по-настоящему искренен. Спасибо тебе, Сигал! Тогда я еще не знал, что через несколько лет этот великан станет моим соотечественником. Я решил, что непременно приглашу Стивена в свой фильм. Он мне понравился своим непринужденным поведением.

— Запомни его таким, каким ты его только что видел. Больше ты его таким никогда и не увидишь, — сказал задумчиво Олег, когда мы мчались по трассе прочь от дома Сигала. — Я его сам таким никогда не видел. Он очень мрачный в жизни. Кстати, сейчас мы едем устраивать твой сценарий к одному молодому, но очень известному голливудскому сценаристу! Его зовут Кристиан Гудегест.

12

Информация к размышлению.

Кристиан Гудегест, самый известный из молодых сценаристов Голливуда. Приехал из Британии. По его сценариям сняты такие фильмы: «Beyond city limits», «Diablo», «Director F.Gary Gray», «Skeleton coast» с Мелом Гибсоном, «Wish you were here» Джоша Хартнета, «Black flag», «Cage».

В общем — работает парень. На вид ему лет тридцать. Кристиан зажиточный сценарист. Он весел и удачлив. И конечно же талантлив. Мы приехали к нему на ранчо в самый разгар калифорнийской полуденной жары. Несмотря на занятость (он заканчивал новый сценарий, который заказал ему известный продюсер), Кристиан нашел время почитать мой сценарий, пока мы прогуливались с Олегом по саду.

— Ты знаешь, твой сценарий никто читать не будет! — сказал он бодро.

— Это еще почему? — искренне возмутился я такому небрежению к моему творению. — Грамматических ошибок много?

— Это полбеды. Хотя тоже существенный недостаток. Он свидетельствует о твоей безграмотности. Но существует определенная форма подачи сценария. Если ты захочешь повторить свою попытку — оформи его как следует. Оформление сценария — очень важная вещь. Ее проходят на сценарных курсах и на факультетах в университете кино. Вот у тебя видишь какой мелкий шрифт? Это значит, что режиссер сразу выбросит это в корзину. Его надо будет очень сильно убедить в том, что это самый талантливый сценарий! Правила оформления есть на специальном сайте в Интернете. Найди этот сайт, оформи правильно свой сценарий и тогда приезжай. Мы попробуем его кому-то продать.

13

Времени у меня оставалось мало. Меня ждали дома с победой. А я так и не снял фильм по своему сценарию! Надо было что-то предпринимать. И тогда я пошел в русскую газету «Контакт». Русские должны помогать друг другу, думал я.

Обстановка в редакции обыкновенная: народ ходит туда-сюда с бумажками, звонит по телефонам, на холодильнике надпись-предупреждение: «Коллеги, плотнее закрывайте холодильник! А не то…» Большой аквариум с рыбками, на котором надпись по-английски: «Ловить рыбу запрещается!» Но едва я вошел, я сразу учуял атмосферу праздника. Вроде бы все работали, но в то же время и как бы уже праздновали. И не ошибся: у главного редактора Любы Перенаго был день рождения. Я попал. Всей компанией едем к ней домой. Там, конечно, слово за слово, бокал за бокалом. Похулили немного российское правительство, российскую инертность. Потом похулили американскую действительность и воспели хвалебную песнь человеку труда. Постепенно перешли к сценарию.

— Люба! Что делать, — говорю. — Сценарий у меня для Тарантино! А он и духом не ведает!

Люба не долго думала.

— А давай дадим интервью с тобой в газете и на телевидении, и ты об этом заявишь на всю Америку! И пусть тогда он сам тебя ищет!

У Любы кроме газеты «Контакт» есть еще и телевидение «Радуга». На следующий день мы написали с ней текст и приступили к работе. Люба ради такого случая даже сняла предвыборное выступление какого-то сенатора с уже сверстанной полосы газеты. Такие вот проворные люди работают в Голливуде.

А уже через два дня интервью вышло в газете, где черным по белому было написано, что мой сценарий ждет Квентина! А еще через день передача с моим интервью прошла по телевидению. (Я под шумок туда и гитариста-виртуоза группы «Круиз» Валеру Гаину с собой позвал. Мы и с ним сделали интервью!) Теперь я уверен, Тарантине все равно кто-нибудь да и расскажет о моем сценарии, и тогда он сам позвонит мне и скажет:

— Сашка! Куда ты пропал, скотина такая! Я тебя обыскался! Где там твой сраный сценарий! Приезжай! Будем смотреть!

14

А потом я вдруг соскучился по Родине и по Москве. Мне мучительно захотелось туда, где на берегу старицы, заросшей меандром, ятрышником, бузиной, терном, жимолостью, склонились над водой старые вязы, туда, где поет свою утреннюю песнь выхухоль и вторит ему запоздало старая выпь. Туда, где царит беспечность и озорство, где мотаются на ветру судьбы грязные подштанники моей жизни. Я попрощался со всеми своими друзьями. В «Контакте» устроили «отходную» и, конечно же, по обыкновению, так ею увлекся, что чуть было не забыл о том, что мне сегодня уезжать. Спасибо, Валера Гаина заехал, напомнил и отвез меня в аэропорт.

Все! Вот и сбылась моя мечта идиота: я съездил в Голливуд. Хотя, по сути, я корчил из себя сбрендившего шута, возомнившего себя великим сценаристом. Я грезил по ночам и ржал по утрам от своих грез. Но зато я обрел много друзей. И они все понимали мой абсурдный замысел и не осуждали меня. Записная книжка разбухла от адресов и телефонов. Мы теперь частенько переписываемся по «мылу».

И еще раз убедился в одном: каждый из нас способен воплотить в жизнь любую свою мечту, любой дерзкий план (Как ГАЗПРОМ!). Лишь бы он был наполнен добром и любовью. Можно поставить себе цель политическую или экономическую, можно — интимную, сексуальную, а можно — просто хорошую. Надо только очень захотеть и, самое главное, приложить все свои силы к осуществлению этой мечты. Вот такой вот утешительный вывод!

P.S. Да! Чуть не забыл! Самое главное: если вы пишете сценарий для Голливуда — пишите его без ошибок и придерживайтесь стандартных требований его оформления! И все у вас получится! И будет вам счастье!

Колдовская любовь

1

Странно, но когда я читаю записки, воспоминания журналистов, своих коллег, я поражаюсь почти депутатской, рахметовской, монашеской, нравственной чистоте жизни этих людей. Никогда они, в воспоминаниях, не срывали женских трусов на лестничных площадках, никогда они не совершали стремительное феллацио в залах кинотеатров, в вагонах поездов, в сортирах самолетов.

Словно это даже не журналисты, а роботы бесполые, запрограммированные на чистую, светлую, безгрешную жизнь революционера, воспетую Чернышевским в романе «Что делать?».

Совершать половой грех на работе, в редакции «Комсомольской правды», было мне как-то постыдно сладко. Ну, во-первых, само понятие: вот я, простой паренек из провинциального города Воронежа, попираю даму, коллегу, пишущую на темы нравственности, на лестничной клетке великой газеты! На лестничной клетке, по которой ходил Маяковский и Мандельштам. Это все равно что, будучи Президентом, предаваться постыдным утехам в Овальном кабинете!

2

Жизнь моя превратилась в череду странных, туманных и необъяснимых, как катрены Нострадамуса, историй перевоплощений. Я, словно в магазине диковинной, карнавальной, антикварной, театральной одежды, примеряю на себя различные наряды.

Интересное задание, интересная тема, с драйвом, со стебом — это Праздник, Дар Божий. Но, чтобы получить его (как, впрочем, и другие Дары Судьбы), надо потрудиться на серой ниве унылых будней. О чем только не приходится мне писать. Заседание Московской городской думы, заседание организаторов Грушинского фестиваля в Министерстве культуры, спор о незаконном кладбище домашних животных, Международный день лысых людей (Есть такой! Чтоб мне жить без гонораров!), украли пожарную машину, нарисовали петуха в лифте, выставка детского рисунка, открытие музея эротики (с фуршетом!) — тоже я!

Я две недели работал в африканском ресторане «Лимпопо», чтобы написать очерк о невыносимости бытия официанта. В основном я приносил блюда и убирал посуду со столов. Но иногда и принимал заказы. Мне это не нравилось. Посетители ресторана смотрели на меня свысока. И я это ощущал кожей.

Иногда мы с коллегой, моим новым африканским приятелем Винсентом из Ботсваны, «пыхаем» в подсобке. У него чудесная «дурь». Говорит, что афганская. Ближе к ночи я потихоньку «набирался» остатков алкоголя (некоторые клиенты тупо недопивали), хотя старался пить так, чтобы коллегам не было сильно заметно. Я не ездил к себе домой, на далекую «Домодедовскую». Унылый путь бухого путника в метро претил мне. Слишком далеко. Я благополучно провел дюжину ночей у Дианы, тучной, словно Годзилла, сорокапятилетней гадалки, живущей рядом с рестораном. Мы познакомились, когда я ее обслуживал.

— Плохая энергия от тебя исходит, — сказала она, задумчиво оглядывая меня, проворного, худого халдея. Я не стал объяснять ей, что эта энергия и аромат, излучаемый мною, имеют ботаническое происхождение и приобретены после двух косяков, которые я выкурил в один нос в подсобке.

— Посиди со мной, отдохни, — пригласила она меня, положив свою пухлую, жирную, как оладь, лапу поверх моей костлявой длани.

— Только, если после работы, — многообещающе бормочу я, но, словно загипнотизированный, приземляюсь на стул, пока никого в зале нет.

— На тебе порча. Я сниму ее с тебя бесплатно, — воркует она, щедро подливая мне в бокал «Мартеля». Несомненно, она владеет гипнозом! Или «Мартель» был настоящий. Но я оказался в е чертогах.

Диана была профессиональной, зажиточной чародейкой, гадалкой, экстрасенсом, магом, колдуньей, феей. Череп Йорика на полке в прихожей. Таинственный полумрак. Запах благовоний. Кабинет обшит бордовым плюшем. Естественно — магический шар на столе! Серебряные шандалы. На шее золотой крест, величиной с патриарший. Все пальцы в золотых «болтах».

Я имел неосторожность в первую нашу ночь любви попрать ее, словно Зевс, три-четыре раза (Пьян был как раз настолько, что она мне показалась прекрасной Еленой. Ничего не помню! Не ведал, что творю!). Она теперь думает, что так будет всегда… Наивная, наивная колдунья. Она подливает мне чарку за чаркой.

— Приворотное зелье?

— Гы-гы-гы… Да я тебя и без зелья приворожу!

Знает, что, когда я напьюсь, жирный Змей Плотского Желания моего поднимет свою тяжелую, хмельную, жеребячью голову в сияющей белизне свежих, атласных простыней. И она ненасытно снимала с меня порчу каждую ночь, пока я был официантом, что потом плохо сказывалось на моем внешнем облике и производительности труда. Я терял очарование вместе с остатками мужской мощи. Ох! Если бы не бесконечный источник «Мартеля», не спальня барокко с шелком простыней, не утренний слюнявый поцелуй, не знаю, как бы я пережил эту эпоху. Диана сторонница неестественных, вычурных поз, экспериментов, источала удушающий аромат неведомых благовоний. Наша показушная, драматическая любовная возня напоминала схватку двух немолодых, уставших цирковых борцов, изо всех сил старавшихся не разочаровать публику. А я, похотливых дел самородок, в каком-то тупом отчаянии духовного одиночества, хотел поглубже засадить в морщинистую, волосатую щель Вечности свою непонятную, необъяснимую Вселенскую печаль.

— У меня там началось, но совсем мало… Не бойся… Сейчас ущербная Луна проходит зону Скорпиона….

Диана с плебейской манерностью щеголяет суетливой и бестолковой эрудицией, тараща на меня свои черные, пугающие, избыточно накрашенные глазищи, словно у нее обострилась базедова болезнь:

— Смерть, Саша, это непознаваемое квазибудущее, квазипространство, всепоглощающее несуществительное, высший эсхатологический парадокс нашего замкнутого мозга….

— Если ты бросишь меня, ты не сможешь больше быть с другими женщинами… — угрожает сластолюбивая Диана, убедившая всех и себя в первую очередь в том, что она — потомственная колдунья в десятом поколении.

И Вечность накрывала меня своей бескрайней Йони. Пространство раскорячило свои индиговые гениталии во Времени. Я пил изысканное бухло, я видел сны на африканском языке, я с каннибальским восторгом питался качественной ресторанной жратвой: лобстерами, печенью цесарки, филе ангуса, крокодилами, и по утрам выдавал идеальный в структурном отношении стул, но понял, что не в жратве счастье, и уж не в идеальном стуле — априори. А счастье лично для меня в том, чтобы просыпаться не по звонку, а по желанию тела. И идти на работу с радостью, не спеша, не боясь опоздать и получить за это пиздюлей.

Быть всю жизнь самим собой скучно. Мне хотелось примерить на себе все модели жизни.

Куба — любовь моя

1

Я, как всегда, робко, словно дворовый мальчик, постучался в кабинет главного редактора Сунгоркина. Впрочем, я вообще никогда не врывался к нему по-свойски: вихрем, в грязной обуви, голый, бухой, с бутылкой виски в руке, с чипсами в другой, без стука, с пьяной, грязной бабой. И будучи пьяным, вообще обходил этот кабинет стороной, быстро, в кривую припрыжку, словно раненый лось.

— Говори, — сказал Сунгоркин, не отрываясь от компьютера.

— Фидель Кастро помирает, — я застыл в двери в скорбной позе казака из фильма «Чапаев».

— Чем я могу ему помочь?

— Надо мне ехать срочно на Кубу, пока он живой. Там сейчас революционные настроения. Я учился в мореходном училище с кубинцами. Они мне врать не будут. Я у них остановлюсь, поговорю с простыми кубинцами, а не с журналистами и махровыми коммунистами. Простые кубинцы хотят развитого капитализма, как у нас. Я хочу поговорить напоследок с Фиделем. Я его люблю.

— Поезжай, — сказал он, не отрываясь от экрана монитора. — Только недолго!

2

В 1970 году я был непутевым курсантом Одесского мореходного училища. Именно там я впервые в жизни встретил настоящих иностранцев. Это были кубинцы. Для меня они были существами, явившимися нам из параллельного мира. У них был другой цвет кожи, говорили они на странном, музыкальном наречии, похожем на быструю румбу. Это были золотые времена разнузданного разгула советско-кубинской дружбы. По радио звучали кубинские песни, на гастролях зажигали кубинские музыканты, в кинотеатрах шли кубинские фильмы (очень даже смелые по тем временам), по телевизору показывали энергичного, подтянутого, стройного, романтичного, бородатого лидера Фиделя Кастро, резко контрастировавшего с нашим сутулым руководством. А нас, курсантов, время от времени отправляли в порт: разгружать корабли со светло-коричневым кубинским тростниковым сахаром. С моими заокеанскими друзьями: Педро, Хорхе, Мариано, Родриго, Энрике и Хулио, мы создали первый кубино-советский ВИА: три гитары, йоника, барабаны, маракасы, тумба, конга, бонго. (Это помогло нам избежать разгрузочных работ, тусклой и нудной учебы и строгого строевого пуританства курсантской жизни.)

Мы разъезжали по городам и весям, играя на танцах, вечерах интернациональной дружбы, распевая ритмичные кубинские колядки и частушки, отплясывая неистовую гуахиру, хабанеру, сальсу. Мы ели одну пищу (макароны по-флотски, сырок «Дружба»), пили одни напитки (компот, вермут и портвейн № 77), имели свой общак, в том числе и из девчат. Мы были безнравственны, озорны и беспечны. Каникулы проводили вместе, играя по вечерам на туристической базе отдыха для иностранных студентов. «Уанта намера», «Ла вамба», «Ке сера». Проводить каникулы дома им было не по карману, а нам по фигу. У нас был легитимный зарубежный репертуар. Музыканты помнят: в те суровые времена все ВИА обязаны были играть только позитивные советские песни, исполненные светлой радости и патриотизма и к тому же — утвержденные отделом культуры и комитетом ВЛКСМ. А мы были вне закона. Эх! Сколько страсти и неясного заморского томления было в тех песнях. Я не понимал, о чем я пою, но радость получал вселенскую. Тогда я знал о Кубе все (я был рядовой жертвой пропаганды). Я словно жил на Кубе. Но курсантство закончилось внезапно. Через четыре года мы получили дипломы, тепло и пьяно попрощались, всуе обменялись непригодившимися адресами и разъехались строить развитой социализм по разным странам: я в Латвию, мои друзья — на Кубу. Климат на планете становился все теплее, а отношения между нашими странами все холоднее. Вничью закончилась холодная война. Россия втихаря вывела с братского острова свой ограниченный контингент. Бравый Фидель постарел, сменил военный китель на ладный костюм. Многим показалось, что самый ортодоксальный и непоколебимый марксист наконец-то поколебался. Но мало ли, что нам показалось. Я понял: надо ехать в страну моей разухабистой юности. Заодно проведать моих беспечных жизнерадостных амигос: Педро Баланиос, Хорхе Родригес, Мариано Кастанио, Родриго, Энрике и, главное — Хулио, моего лучшего друга.

3

Кода мы получали багаж в аэропорту Хосе Марти, я заметил, что абсолютно все кубинцы, прилетевшие со мной из России, несли к выходу (внимание!!!) огромные тюки с джинсами! И вот тут-то я понял, что я не просто приехал на Кубу, в страну моей памяти и мечты, я возвратился в развитой социализм!

Скажу больше: Куба — самый крупный остров Кубинского архипелага. Площадь свыше 110 000 км2. Длина острова 1250 км. Население 11 миллионов. Язык — испанский, но каждый пятый сносно говорит по-английски. На Кубе — «развитой социализм». В 2002 году социализм объявлен, в соответствии с конституцией «неприкосновенным».

4

Вполне приличный автобус везет нас на всемирно известный (всем, кроме меня) курорт Варадеро. Оттуда я начну свое незабываемое путешествие. Заодно, передохну с дороги. Мы обгоняем «Жигули», «Москвичи», «КамАЗы», «ГАЗ», «МАЗ», бортовые «ЗИЛы», в кузовах которых едут в дальние края очень веселые и очень смуглые кубинцы. Они приветливо машут нам руками. Им все равно, из каких мы краев: мы для них туристы — источник дохода. Таращась по сторонам, с удовлетворением отмечаю, что отсутствует главный признак культа личности — громадные портреты главы государства, как это бывает в тоталитарных государствах (В том же СССР!). Только изредка — портреты Че Гевары!

Варадеро — это уникальное место на земле. Гнездо империализма, оазис вызывающей капиталистической роскоши, окруженное пустыней беззаботного социалистического равенства и нищеты. В общем, ложка меда в бочке дегтя. Кубинцы экспроприировали это гнездо у американского мультимиллионера Дюпона, известного в Первую мировую войну торговца динамитом. Представьте себе, что на Варадеро есть гольф-клуб мирового уровня с парадоксальным витиеватым названием «Варадеро гольф-клуб имени 40-летия триумфа революции». Причем играют на этом революционном поле опять проклятые империалисты-миллионеры. Кстати, революционер Че Гевара тоже любил погонять шары в этом клубе. А сейчас там снова миллионеры правят был. Простому революционеру там не место.

В отеле девушка ресепшен дала мне ключ с номером моего номера. Я стал блуждать по хитро закрученным коридорам, пока не наткнулся на очаровательную мулатку, которая, стоя круглым подвижным задом ко мне, словно матрос пиратской шхуны, драила полы шваброй.

— Скажи-ка мне, крошка, где вот эта комната? — я показал ей мою карточку. Она вытерла руки о фартук, бережно, словно невеста жениха, взяла меня за руку и повела в покои. Рука моя трепетала в ее ладошке. Сердце мое билось пойманной птицей, я зарделся, словно послушник в женской бане. Подойдя к двери, она взяла мою карточку, эротично вставила ее в щель, открыла двери и, пропустив меня, вошла вместе со мной.

— Ты очень красивый! — бессовестно солгала мне в глаза девушка, закрывая двери. Я прекрасно осознаю, что я не «очень» красивый. Я «просто» красивый, такой, знаете ли, неприметной для обычного взгляда мужской красотой. Только после двух двухсотграммовых стаканов рома можно заметить мою красоту! Однако не успел я опомниться, как был нежно толкаем и, словно неуклюжий и везучий боец ММА, опрокинут на диван. Такого необузданного напора я ранее не встречал. Ни одна россиянка, ни итальянка, ни англичанка не поступала со мною так бесцеремонно. После четырнадцатичасового полета я был слишком слаб, чтобы оказать ей достойное сопротивление. Она попрала меня с каким-то задором, играючись, без каких-либо усилий. Судя по некоторым деталям, девушка тщательно готовилась к встрече со мной: ее нижний фасад сверкал, как голова маршала Блюхера перед встречей с Лениным. И вот что я подумал: а ведь как хорошо, что я дальновидно отказался от услуг боя!!!!

5

Я достал из сумки десять песо и протянул их Марианеле, так звали усердную мулатку.

— Я не проститутка! — залилась краской она до кончиков курчавых волос (или мне показалось?). Я был приятно поражен. Дело в том, что я принципиально против односторонней оплаты сексуальных услуг. С какой стати? Кто из нас получает большее удовольствие: я или она — это еще вопрос. Поэтому я считаю, что традиционная экономическая доктрина, когда мужчина платит, должна быть пересмотрена на международном уровне. Меня устроили бы паритетные отношения. Заметив, что я собрался поспешно спрятать деньги обратно, она, словно регбист, технично успела выхватить их.

— Но если ты хочешь сделать мне подарок, это — другое дело! — сказала она.

— Конечно же, это подарок, — согласился я, про себя кляня свою нерасторопность. Не удалось мне на этот раз минимизировать нецелевые бюджетные расходы. Она ушла драить палубу, а я придавил Морфея пару часов, после чего отправился поприветствовать великий Океан. Всю ночь я предавался Бахусу вместе с армией канадских туристов в многочисленных барах отеля, в котором все включено, в том числе и бухало. На Варадерских курортах очень много канадцев. Для них Куба как для нас Турция. В течение вечера, чтобы не дать себе засохнуть и не потерять квалификации, я честно пытался соблазнить итальянскую девушку Сабрину и, на всякий случай, еще русскую девушку Таню из подмосковных Мытищ, но тщетны были все мои усердия. Обе девушки легкомысленно, но вполне дружелюбно отказали мне в близости. Но мне, если честно, это уже было не очень-то актуально. Посему первую ночь я почивал в одиночестве.

6

На следующее утро, едва только первые лучи солнца коснулись своими кончиками верхушек пальм, я был разбужен полицейским стуком в двери. На пороге стояла сияющая Марианела. Она хомячком прошмыгнула в номер мимо меня и стала сразу торопливо и деловито раздеваться.

— У меня до работы целых полчаса, — пояснила она свое появление. — Я проходила мимо, думаю, как ты там?

Такая забота, конечно, меня растрогала, хотя я лег спать два часа назад. Зато в этот раз Марианела раскрыла мне страшную тайну кубинских мачо.

— Никакие они не мачо! Это халявщики и лентяи. — Марианела грустно усмехнулась. — Они только бухают и живут за счет женщин. Они только на словах крутые. Им даже любовью заниматься лень. Им белых подавай!

— Какая безвкусица! — поддакнул я.

— Кубинки не любят кубинских мужиков. На Кубе почти все браки распадаются. — Она тяжело вздохнула, с досадой хлопнув себя ладошкой по круглой коленке. — У меня тоже распался. Я одна воспитываю сына. Тебе сигары кубинские нужны? — неожиданно не в тему спросила она. — Настоящие. Очень дешево.

7

Я попросил помочь найти моих кубинских друзей-однокурсников переводчицу Фернанду. Через два дня она позвонила мне и дала адрес моего друга Энрике. Остальных найти не удалось. Он жил в Сантьяго-де-Куба. Это у черта на куличках. Но мне ничего не оставалось делать, как ехать к нему.

Перемещался по Кубе я неспешно, как, впрочем, и жил на этой Планете. Шел пешком, любуясь необъятными кубинскими просторами, ездил на самых различных транспортных средствах. В черте города — на гужевом транспорте, на различных тарантасах, каретах, на мотокарах (мотороллер с будкой), велокарах (велосипед с будкой) и на ногах.

8

В маленькой деревеньке неподалеку от городка Сиего-де-Авила чернокожая баба, лет пятидесяти, в ветхом лифчике и желтых, линялых, российских, таких родных, знакомых по детству рейтузах времен Карибского кризиса, развешивает на крыше постиранное белье. Увидев меня, ничуть не смутилась своих не очень гламурных рейтуз, оживилась, расплылась в щербатой улыбке, машет призывно мне, рукой показывает на свой лобок:

— Иди ко мне, амиго! Нам будет хорошо! — Мы оба от души смеемся, понимая, что это шутка. (Но, кстати, а почему бы и нет?)

Я вдруг подумал: а вот в нашей российской глубинке могла бы русская баба лет пятидесяти так утонченно и изысканно пошутить со мной? Думаю, что нет. Никогда в российской глубинке ни одна русская баба, лет пятидесяти, таким образом не шутила со мной. Нашей бабе лет пятидесяти, изнуренной постоянным трудом, бытом и пьянством мужика, не до шуток. Они, к сожалению, забывают об эротике к сорока годам.

Я пью пиво в уличном деревенском пабе, типа — киоск. Проходящие мимо деревенские девчата пожирают меня глазами, останавливаются и бесстыдно таращатся. Иностранцев здесь, в этой глуши, не бывает по определению. Одна из них, черная-пречерная Памела Андерсон 48-го калибра, с худеньким трехлетним мальчиком, подсаживается ко мне.

— Купи мне пива, амиго. А сыну шоколадку.

Сына зовут Мики. Девушку зовут Эстер. Такие вот на Кубе бывают странные имена. Эстер даже не кубинка, а гаитянка. Муж у нее был кубинцем, да сгинул в неизвестность год назад.

— У нас почти все бабы разведенные, потому что мужики — говно! — говорит она с каким-то омерзением. Где-то я уже это слышал. Микола стучит ногами по столу, что-то орет не своим голосом по-испански, мешая беседе. Я купил ему еще одну шоколадку, и он умолк, потрясенный щедростью белого мучачо.

— Я могу сделать тебе такое, чего ты никогда не испытаешь ни в России, ни в Америке, — сказала загадочно Эстер.

— А в Африке испытаю? — спросил заинтересованно я. Неужели вульва — поперек?

— Только на Гаити!

Я прожил большую жизнь, и мне казалось, я уже все видел. Когда я все же согласился, мною руководила не банальная похоть, а неистребимая журналистская тяга к познанию неведомого.

— Пошли! — сказал я решительно.

— Двадцать песо, — так же решительно сказала Эстер.

— Но только такое, чего я не увижу ни в России, ни в Америке! — уточнил я, противник всяческой банальщины.

— Клянусь! — засмеялась блудница.

Проклятое журналистское любопытство! Ну, никак не дает оно мне покоя ни светлым днем, ни темной ночью! Неясная тревога овладела мною. Что? Что вытворит со мной сейчас эта прекрасная, иссиня-черная колдунья?

9

Мы шли с Эстер и с маленьким Мыколой вниз, по узкой деревенской улочке, уложенной булыжником, сопровождаемые завистливыми взглядами десятка несчастных кубинок, оставшихся без моей ласки и денег. Мужиков, сельских кубинских механизаторов, которые могли бы мне навешать пиздюлей, за совращение главной деревенской красавицы, на улицах не было видно. Эстер привела меня в каменную хижину, более похожую на маленький хлев. Но с душем. Но без горячей воды. Единственная комната была перегорожена цветастым покрывалом с мексиканским узором. В результате получалось — две: спальня и гостиная. Пахло рыбой, сырой пепельницей и гниющей тряпкой. Эстер застелила шаткий одр мятой, чистой, на ее взгляд, простынею и пошла принимать холодный душ. Мыколу она усадила за стол, дала ему карандаш, кусок газеты «Гранма» и наказала сидеть тихо. Я, сняв свои смердящие ризы, лежал в ожидании невиданного сексуального таинства. Эстер вернулась, запеленатая полотенцем. Ее формы были совершенны. Овал ее иссиня-черного лица был безупречен, как яйцо Фаберже.

— Выпей вот это, — протянула она мне глиняную пол-литровую чашу с мутной жидкостью.

— Ага! Сейчас! Не буду, — наотрез отказался я. Знаю я ваши штучки! Когда-то в Греции меня таким образом вырубили албанцы и забрали самое дорогое: гитару. Сейчас выпью и засну крепким сном, а потом ищи рюкзак в чистом поле.

— Ты боишься, что я тебя отравлю? Смотри! — она шумно, словно ассенизаторская машина, сделала пару мощных, стограммовых глотков из чаши. — Это надо сделать, если хочешь летать.

Я сделал несколько глотков и чуть было не исторг на одр недавний завтрак, вчерашний обед, и ром, и пиво.

— Все хорошо, все отлично… — приговаривала Эстер, поглаживая меня по чреслам. Меня еще несколько раз передернуло и отпустило. А потом поперло. В голове зазвучал хор ангелов, по жилам разлилась теплая истома. Эстер, словно избушка, повернулась ко мне таким образом, что ее папайя оказалась перед моим лицом, и стала шептать какие-то заклинания над моим пахом. Необыкновенное блаженство вдруг охватило меня. Словно легкий теплый ветерок касался моей плоти. Она ласкала меня своим шепотом. Немного, правда, смущала непосредственная близость непроходимых джунглей незнакомой папайи, но я старался не думать об этом. Вдруг, когда я уже почти был наверху блаженства, как гром среди ясного неба, раздался крик Мыколы: «Мамо!» Эстер выскочила стремительной черной пумой, с гневом отчитала маленького кайфолома и через секунду вернулась снова. Пришлось снова выпить зловонного зелья. В этот раз оно показалось мне уже не столь противным. То, что она практиковала, я бы квалифицировал как вербально-тактильный секс. Она возбуждала не то дыханием, не то легким касанием. Ощущение было такое, словно оргазм длился полчаса.

Я восстал от этого сна совершенно удрученный, опустошенный и обновленный и расплатился с ней без сожаления.

— Можно мне на посошок еще вот этого? — я кивнул на чашу. Как-то быстро я подсел на зелье.

— Конечно! — благодушно сказала Эстер, с нежностью разглядывая денюжку. — У тебя нет какой-нибудь майки ли джинсов? А то у нас тут вообще нет никакой одежды.

Я подарил ей фирменную майку с надписью «Комсомольская правда», которую я приберег для Фиделя Кастро. Пусть здесь, в кубинской глубинке, красуется на прекрасной женской груди название далекой русской газеты. Она это заслужила больше, чем любой Президент. И газета, и Эстер.

10

Я постепенно продвигался к моему другу в Сантьяго, останавливаясь в различных городках. Поначалу я дивился на древние постройки позапрошлого века, на старинные конные экипажи и повозки, на экзотические автомобили, похожие на музейные экспонаты, на яркие велокары и шустрые мотокары, и конечно же на грудастых, ногастых и задастых мулаток, но вскоре все они стали казаться мне похожими друг на друга, как сестры-близнецы. Это в России мулатки — экзотика. Здесь они — однообразные, коричневые будни.

Городок Баямо, вставший на моем пути, по нашем меркам — районный центр. Он, несмотря на некоторую кажущуюся захудалость — столица провинции Гранма, той самой, откуда началась великая Кубинская революция. Баямо славится не только тем, что дал стране 22 генерала, участвовавших в войнах за независимость, но и самыми красивыми мулатками на земле. Я легко нашел комнату для ночлега всего за 20 песо, но без кондиционера, зато с холодным душем. Зато с сортиром в помещении. Правда, апартаменты располагались рядом со скотным двором, откуда доносились страшные крики свиней. Насколько различал мой слух, их было три. Они почему-то вели ночной образ жизни.

Аборигены тепло приветствовали меня, ласково улыбались, приветливо махали руками. В одном из узких переулков в тесном дворике пела и плясала мулатствующая молодежь. Завидев меня, они толпою, словно цыгане, выскочили и бросились обнимать меня, как брата. Баямки, словно русалки в омут, затащили меня во двор, понудили меня танцевать. Пацаны налили какой-то гадости в стакан и стали требовать, чтобы я выпил.

— У Хосе день рождения! — показывали они на худенького негритенка лет пятнадцати. — Выпей за его здоровье. Таков закон.

— Мне нельзя, я болен, — печально поведал я, не в силах заставить себя выпить это вонючее пойло.

— Тогда купи ему подарок! — нашли альтернативный выход праздные баямцы.

— Пива! Пива ему купи! — заорали пацаны.

Мы пошли в магазин, и я купил им двадцать бутылок пива. Когда мы вернулись во двор, одна шустрая кудрявая чаровница мулатка, сверкая очами, пылко схватила меня за руку:

— Пошли, амиго, я тебе мой дом покажу!

Я, признаться, очень люблю смотреть дома незнакомых девушек. Тем более на Кубе. Мне все здесь было интересно. Мы, нагнувшись, пролезли в низкую нишу, вошли в небольшой внутренний дворик, поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. На минуту какое-то неприятное предчувствие охватило меня и тут же отпустило. Куда я прусь? Зачем? Эх! Лучше бы оно меня не отпускало! Проклятое журналистское любопытство! Всегда оно подставляет меня. Мужики! Никогда! Слышите? Никогда не ходите смотреть дом с молоденькими мулатками!

11

— Вот это моя комната! — сказала девушка, закрывая за собой двери на засов. Сказать, что комната была скудно обставлена, было бы для нее комплиментом. Там стояла лишь кровать, сиротливо покрытая матрацем. Обои были кем-то старательно ободраны, и синеватая штукатурка постыдной наготой взирала со всех сторон на меня.

— Уютненько! — похвалил я. Со двора слышались звуки зажигательного танца. Девушка вдруг стала подпевать, энергично вихляя бедрами, элегантно сбрасывая с себя немногочисленные одежды: шорты, майку, трусы. Прямо ни дать ни взять «9,5 недель»!

— Не стоит этого делать… — сказал строго я. — Ну-ка! Оденьтесь немедленно!

Я в панике пытался открыть засов, но девушка тянула меня за руки, танцуя со мною ламбаду в одиночку. Она, смеясь, наступала на меня своей папайей, игриво тыча мне в лик презервативом: дескать, не боись, все чики-пуки.

— Перестань, крошка, — вяло и неохотно вырывался я от нее. После того, что с нами случилось, я, как корреспондент великой российской газеты, должен был на ней жениться. Два раза. Я сфоткал ее пару раз и спустился вниз.

Там за столиком сидел чернокожий громила с выпученными глазами, похожий на Надежду Константиновну Крупскую, только черную. Перед ним стояла бутылка рома. Второй мужик, помельче, стоял рядом. Сбылись мои худшие предчувствия. Почему-то лучшие сбываются реже.

— Ола! — тепло приветствовал я их мимоходом и попытался было незаметно пройти мимо.

— Постой! — остановил меня рукой за майку тот, что похож на Крупскую.

— Только быстро, я тороплюсь, — сказал я. — Сигар мне не надо.

— Садись! — сказал мрачно Крупский. Я благоразумно последовал его приглашению.

— Соледад еще нет восемнадцати, — грустно заметил он, закуривая.

— Ничего! — успокоил я его. — Будет еще. Кстати, кто он, этот твой Соледад?

— Это та девушка, с которой ты только что переспал, — сказал он, и добавил со значением: — Она моя сестра.

— Сестра-а-а-а-а? — протянул я, — Хочу тебя успокоить: она осталась невинной. Видит Бог, у нас ничего не было.

Они переглянулись с приятелем. Хряпнули на моих глазах по чарке рома, а мне даже не налили!

— Слушай сюда! — вдруг рассвирепел брат Соледад, стукнув по столу. — Если хочешь уйти отсюда целым, плати пятьсот песо!

Он таращил на меня злые выпученные глаза, словно у него обострилась базедова болезнь. Его наглый наезд полностью дестабилизировал меня.

— За что? — возмутился в свою очередь я (но не очень сильно, по столу, по крайней мере, не стучал).

— Мой дядя работает в полиции! Понял? — продолжал свирепствовать Соледадин брат. — И когда он придет сюда, составит протокол, мы будем свидетелями. И ты сядешь на двадцать лет.

— Зови дядю! — сказал я, хотя не очень хотел его видеть. — А я позвоню консулу и своему адвокату.

Я достал свой давно разряженный мобильник и стал беспорядочно тыкать пальцем по кнопкам. В это время спустилась маленькая провокаторша, ладная, аппетитная Соледад. Она со святым бесстыдством села с нами за стол.

— Хорошо! — согласился брат, с жадностью разглядывая мой мобильник. — Пятьдесят пять песо, и разойдемся, как друзья.

— Может, лучше я женюсь? — спросил я.

Сошлись на тридцати, как настоящие, закадычные амигос. Он даже налил мне рому, а коварная Соледад проводила до дому. Друзья мои! Будьте осторожны! Они там все родственники! У них семейный бизнес! И еще: в кубинской глубинке плоские розетки, и без переходника вы ничего не зарядите. А переходника в глубинке не купишь.

12

Я снял комнатку в уютном домике, на окраине Тринидада. Аренда комнат на ночь здесь вполне легальный бизнес. Хозяин апартаментов Луис, крепкий чернокожий мужик лет сорока, тыкал мне под нос пожелтевшую, словно египетский папирус, лицензию, чтобы я не сомневался в его честности. Вечером, перед сном мы немного поговорили о политической ситуации в мире и невыносимости кубинского бытия, выпили с ним «ночной колпак». Луис в молодости занимался боксом, сейчас пробивался изготовлением сувениров: бус, фигурок ангелов и т. д. Его жена Фернанда имела постоянную работу: учила детишек младших классов. Трудно было не заметить, как Фернанда плотоядно смотрит на меня, но я легкомысленно не придал этому значения. Все кубинские девушки смотрят плотоядно на тебя, если ты хотя бы на секунду остановил на них взгляд. А если ты, нарушив все правила приличия, смотришь две секунды — то она подмигнет тебе и скажет, как ты здорово выглядишь, и попросит угостить бокальчиком «мохитос». А там уж как ты решишь.

— Я слышал, что кубинские женщины не любят кубинских мужчин? — задал я провокационный вопрос. Лучше бы я его не задавал. Я чуть было не разрушил еще одну кубинскую семью. Воцарилась неловкая пауза.

— Кто это тебе так сказал? — мрачно удивился Луис.

— А за что их любить? — произнесла мрачно Фернанда, прежде чем я успел ответить на вопрос главы семьи. — Живут за счет женщин, работать не хотят. Бусы они делают! Которые на хрен никому не нужны! У него есть специальность — составитель поездов. А он игрушки лепит.

— Я не собираюсь гнуть спину на государство за 12 долларов в месяц! — повысил голос Луис. — У меня одна жизнь! Вот ты, Алехандро, сколько зарабатываешь в месяц?

— Когда как… — туманно ответил я. Мне стало вдруг стыдно за свою зарплату.

— Но за 12 долларов станешь ты рубить тростник или работать составителем поездов?

— В 70-х годах я работал за 40 долларов в месяц. Правда, тогда доллар стоил три рубля…

— За 40 и я бы, может быть, стал работать. Но не за 12!

— А мне, значит, за 12 долларов можно вставать каждое утро и идти в проклятую школу! — возмутилась Фернанда, — Чтобы ты мог пожрать! И выпить! (Она в сердцах забрала бутылку со стола и унесла ее на кухню.) Далее разговор шел на повышенных тонах на великом испанском матерном. Она кричала ему из кухни, он отвечал ей из-за стола с сигарой в зубах.

— Сигары тебе нужны? Настоящие? — спросил уставший от перепалки Луис.

— Нет, — отрекся я поспешно.

— Настоящие гаванские.

— Я не курю!

— А девочки? У меня есть сестра — пальчики оближешь! — Он облизал свои пальчики, иллюстрируя, какая у него прекрасная сестра. — Всего двадцать песо.

— Не сегодня. Я очень устал, — сказал я.

— Десять, — продолжал торговать сестрой Луис. — Двадцать лет. Грудь вот такая, — он растопырил руки на расстоянии тридцати сантиметров от своей грудной клетки. Так рыбаки показывают свой улов. — Она в соседнем доме ждет. Ну? Мужчина ты или кто?

— Ладно, — сказал я. — Только не сегодня, а завтра в шесть часов утра.

— В восемь, — поправил Луис.

— В шесть, — стоял я на своем. Я — ярко выраженный жаворонок. И с шести до восьми мне нечем себя занять.

— Спокойной ночи, Луис, Фернанда! — Я откланялся и спешно отвалил на свой одр, на второй этаж.

— Пять песо! — теряя последнюю надежду, прокричал Луис мне вдогонку.

Комнатка моя была размером с голубятню. Любой клаустрофоб скончался бы уже на входе, только не я. Спал я неспокойно. Мне снилась толпа мулаток, несущихся за мной по авенида Буэндиа с криком: «Держи, хватай его за чико!»

13

Проснулся мокрый от пота (кондиционер не работал), содрогнувшись от требовательного стука в дверь. Полиция?

— Алеандро! Ты проснуся? — раздался нежный голосок Фернанды.

— Теперь — да.

Она вошла вместе с радостной утренней улыбкой и запахом кофе. В руках — поднос с дымящейся чашкой кофе. Поставив его на тумбочку, она ласково провела рукой по моим жидким, непокорным вихрам, заставив меня, циника и кутилу, смутиться. Я вдруг почувствовал себя одиноким цветком мака в бескрайнем поле конопли. И вообще, кофе в постель я не хотел. Я много лет по утрам пью исключительно только зеленый чай, красное вино, коньяк, водку, а теперь уже и ром. К тому же я зубы не почистил. Там скунс насрал. Но обижать женщин, стариков и детей не в моих правилах.

— Хочешь быть моим чико? — не дождавшись ответа, она без предупреждения стала раздеваться.

— Нет! — вскричал я так испуганно, как если бы меня собирались кастрировать. — У вас — муж, Фернанда! Опомнитесь!

Я успел заметить, что трусики у нее были цвета разбавленной колы. Со вчерашнего дня она заметно принарядилась и теперь представляла собой ходячий ювелирный магазин. А говорит — бедствуют: пальцы в голде, на шее одновременно три цепуры с кулонами.

— Он вернется только завтра! — беспечно сказала она, залезая ко мне под простыню, аннексируя половину кровати. Может быть, Луис прислал ее мне вместо вчерашней сестры? Секс здесь, друзья, бизнес семейный. Надо отдать кубинкам должное: все они умело пользуются презервативами. Оно и понятно: лечение может им стать в копеечку. Фернанда неожиданно быстро и артистично громко усмирила свою плоть и угомонилась, впитывая в себя, словно губка, изнуряющее блаженство совокупления.

— Ты сколько здесь будешь жить? — спросила она, сладко потягиваясь.

— Фернанда! — раздался мужской крик снизу. Она вздрогнула так, что тряхнуло кровать, встрепенулась, как лошадь от укуса слепня. Сердце мое оторвалось от плоти и упало в бездну паха. Блять! Опять я влип на бабки и на духовность! Луис вернулся? Полиция нравов? Это опять — конец! Проклятая неуемная журналистская жажда открытий новых йони! Опять она подставила меня! Да что же это такое!

— Фернанда! Мать твою! — продолжал орать снизу мужчина.

— Это Диего! — успокоила меня Фернанда. — Он из милиции. Не бойся. Он мой дядя. Наверное, просто хочет по службе узнать, кто здесь поселился.

Она шустро вскочила, оделась за 45 секунд, как сержант второго года службы, и спустилась к Диего. Через минуту раздался ее голос.

— Алеандро! Спустись на минутку! С тобой хотят познакомиться.

Я спустился. Там в самом деле стоял аккуратный мент в фуражке, в рубашке с коротким рукавом, с наручниками на поясе. Я церемонно представился. Он посмотрел документы и остался доволен.

— Как вам Куба?

— Просто замечательная страна! — ответил я.

— Есть хорошие сигары! Не надо? Настоящие, кубинские, — предложил дядя. Милиционеру я не мог отказать и купил одну за два песо. Потому что я был счастлив. Мне опять повезло. Что такое два песо по сравнению с ревнивым мужем? Я родился в смирительной рубашке. Через час я уже мчался подальше от ревнивых мужей по хайвею на стареньком «Москвиче» к моему другу в Сантьяго-де-Куба. За окном проплывал унылый, обезбоженный мир социализма с его лукавыми революционными плакатами, а водитель Педро бесперспективно пытался на испанском языке наладить со мной вербальный контакт.

14

На следующее утро я уже проснулся в городке Камагуэй (ранее известном под названием Санта-Мария-дель-Пуэрто-Принсипе) в маленькой комнатке с деревянными жалюзи, с фарфоровой статуэткой Богородицы на столике и древним, пожелтевшим дагеротипом в рамке с изображением какой-то мулатки в чепце. Проснулся я от крика первого петуха. Первый петух кричал чисто по-кубински: не «ку-ка-ре-ку», как положено, а «ко-ка-ро-ос!».

Окончательно продрав красны русы очи, я обнаружил в предрассветной действительности две новости: одну хорошую, другую не очень. Хорошей новостью было то, что рядом, отвернувшись, посапывало смуглое голое женское тело изящной кувшинной формы. Я заглянул за покатое плечо. Губастая, курчавая, густобровая головка. Другая новость была менее жизнеутверждающей. Я не обнаружил в маленькой комнатке своего рюкзака. Да я бы не придал столь большого значения этому факту, если бы рюкзак был пустым, но в нем были мои пляжные тапочки, добрая сотня презервативов (ни хуя я себе норму поставил!), зубная щетка, паста, трусы, деньги, кредитная карточка, видеокамера, фотоаппарат, мобильник.

И если без презервативов я бы как-то худо-бедно и обошелся бы, укротив свои желания (Да что там их укрощать-то? Что они — тигры, что ли? Они уже давно укрощены сами по себе), то без щетки, карточки и денег, фото- и видеоаппаратуры я как без рук. Я теперь не смогу поесть, и вообще вернуться на свою заснеженную родину. А если добавить, что там были зарядные устройства для фотоаппарата и телефона, то ко всему прочему я не могу позвонить ни на родину, ни в консульство, которое находится в далекой Гаване.

— Как тебя зовут? — осторожно, чтобы не обидеть вопросом, тронул я свою неожиданную соседку по кровати за покатое плечо. Она очнулась, вздрогнув всем своим красивым матовым крупом, села и тупо уставилась на меня, словно спрашивая: «Кто ты, прекрасный юноша?» Я попытался выяснить причину своего присутствия в ее жизни, но неожиданно выяснилось, что она не понимает по-английски. О русском я вообще молчу.

Стоя посреди комнаты без штанов, словно Аполлон Бельведерский, я показывал ей пантомиму, как я надеваю рюкзак на плечи, иду по улице. Потом, якобы удивляясь, оглядывался и хлопал себя по плечам: где рюкзак? Нету! И, протягивая к ней руки, как бы спрашивал: где же он? Моей пластике мог бы позавидовать сам Марсель Марсо. Но она, далекая от европейской школы пантомимы, только сильно смеялась, полагая, что я решил ее с утра рассмешить. Она что-то говорила по-испански, но я не слышал в ее монологе слова «раксэк». Я так понял, что она ничего не знает о судьбе, постигшей его. Я вышел во внутренний дворик, надеясь, что оставил рюкзак перед дверью, как вежливый японец — тапочки. Но рюкзака не было и во дворике. О! Я мог его спрятать в сортире, чтобы воры не нашли. Но и в сортире не было ничего даже отдаленно напоминающего мой рюкзак. И тогда я понял, что это конец моего благополучия и начало новой, некомфортабельной жизни человека без документов и без прошлого. Возможно, мне придется остаться здесь навсегда…

15

Исабель, так звали мою новую знакомую, сходила куда-то прогуляться и через пять минут принесла мне мой рюкзак и бонус — кубинский сэндвич. Кубинский сэндвич — это такой батон, разрезанный пополам, в середине которого лежит кусок колбасы, сыра и листок салата. Что бы его откусить, надо иметь очень большой рот, иначе порвешь тот, который имеешь. Но, как известно, от голода и жары рот расширяется. Исабель напоила усталого шалого беложопого старца душистым утренним кофе. Потом, показывая на часы, похоже, сказала, что пора мне и честь знать. Я с чувством пожал ей руку, потрепал по груди и вышел вон, за калитку. Городок Камагуэй встретил меня ярким солнцем, ровным людским гомоном, скрипом и треском повозок, запахом лошадиного дерьма. Я не спеша шел вдоль по улочкам навстречу новым приключениям, навстречу новой случайной любви.

16

Наконец я, продираясь сквозь сексуальные тернии, достиг Сантьяго-де-Куба. Я волновался перед встречей с другом, однокурсником Луисом, как еврей перед первым обрезанием. Двери его дома выходили прямо на улицу. Через металлическую решетку видна деревянная дверь. Звонка на двери не было, и я стал трясти решетку, издающую противный лязг. Наконец, в глубине дома послышались шаркающие шаги. Двери растворились, и я увидел через решетку перед собою седого, изможденного, неопрятного старика афрокубинца в серой, застиранной майке.

— Мне бы Луиса… — спросил я по-английски.

От волнения я пустил петуха, и имя моего друга потонуло в сиплом хрипе.

— Кого? — прохрипел старик. И только тогда я по интонации и по каким-то невидимым и неуловимым признакам опознал его. Да! Это был Луис: мой друг, однокурсник, выпускник мореходного училища, кутила, бретер, певец, музыкант, весельчак, лентяй и задира.

— Уна каса, бое скриви-и-и-и. И кесьера номье ра-а-а-а-адоо-о-о-о… — затянул я нашу любимую песню.

Старик смотрел на меня с недоумением. Что за хрен с утра фальшиво воет у его дверей?

— Ленин! Одесса! Партия! Мореходка! Комсомол! Мир! Дружба! Советский Союз! — продолжал я пробуждать воспоминания. Глаза Луиса постепенно округлялись. Он дрожащими руками стал открывать засов на решетке. Мы обнялись и замерли. Не знаю отчего, но мы, два моряка, вдруг позорно заплакали. Мы стояли минут пять, пялясь друг на друга и хлюпали носами, не в силах что-либо произнести.

— Ты что здесь делаешь? — наконец спросил он.

— Тебя ищу, — ответил я, сморкаясь в платок.

17

Обстановка для праздника в доме Луиса была, прямо скажем, не самая подходящая. Восьмидесятилетний отец его лежал при смерти, и младшая дочь была уже пять лет прикована к постели параличом.

Мы решили отпраздновать встречу в ближайшем кабачке. Я накрыл поляну. И зажурчал ручеек рома, и полилась стремительным водопадом задушевная беседа. Жизнь Луиса после окончания мореходки пошла было в гору. Он был молодым, перспективным специалистом, работал в порту мастером смены. Первое время поддерживал связь с нашими ребятами, даже как-то собирались вместе один раз, но потом потерялись, как это зачастую бывает. Знает только, что мой лучший друг Хулио умер от сердечной недостаточности в 2000 году. Почти пять лет после возвращения из СССР Луис катался как сыр в масле. Зарабатывал почти пятьдесят долларов в месяц. Был даже одно время партийным работником.

Женился. Родил ребенка. Развелся. Потом снова женился. А потом вдруг заболела дочь, рухнула экономика, лишившись советской поддержки, и он остался не у дел. Употребление с горя крепкого рома и курение сигар сильно отразилось на его облике.

— А что, без нас — никак?

— Ну а как же? Вы перекрыли нам нефть, а без вашей нефти флот встал. Корабли ржавеют, распродаются. Тысячи людей остались без работы. И я в том числе.

Заметив пионерский значок с изображением Ленина у меня на груди, он с удивлением спросил:

— Ты все еще веришь в него?

— А ты?

— Я — нет.

Луис уже не был тем весельчаком и острословом. Он был аполитичен и пессимистичен.

— Луис, кто станет президентом?

— Рауль, естественно! Кто же еще? Они же — мафия и никому власть не отдадут. Ты не пиши, что это я тебе сказал.

Да! Я отлично помню, как под звуки бравурных маршей мы, советские граждане, тоже как один шли на выборы и голосовали единогласно за единый блок коммунистов и беспартийных. Водка лилась рекой, и продавали дешевую колбасу.

18

Ведомый чутьем и удом, я неспешно бродил по Кубе, по городам и весям, часами беседовал с тамошними мужиками и бабами, с мелкими бизнесменами и служащими, с безработными и «бомбилами», с «ночными бабами» экономкласса, барменами, торговцами, крестьянами, учителями и рабочими. И с великим удивлением отмечал: как все-таки похожи наши народы! Это просто поразительно. Ни один народ в мире так не похож на русских, как кубинцы. Давайте будем честны к себе и объективно сравним нас.

Кубинский мужик ленив и развращен бездельем и праздностью. Так уж исторически сложилось, не приучен он к труду. В течение многих лет Куба была громадным курортом. Но ведь и русский издревле славен своей хитростью, вороватостью, неприязнью к труду и вековым ожиданием халявы на печи, будь то скатерть-самобранка, волшебная палочка, инвестиционный фонд, МММ, говорящая щука или еще лучше: всемогущая баба — Василиса Премудрая, которая все тебе добудет, да и попирать ее можно нахаляву. Оттого-то и успешно гуляют по Руси финансовые пирамиды, играющие на столпах национального генотипа — халявности и лени.

Возвратился на Родину я с чувством глубокого удовлетворения. В аэропорту меня встречала моя любимая крошка. Она принесла мне теплую куртку, потому что на улице было минус 25, а я был в летних ризах. Как хорошо все-таки, что есть Любовь! Как прекрасно, что мы покончили с развитым социализмом! Остались, конечно, рудименты в нашем сознании. Но мы и с ними покончим! Один из таких нравственных рудиментов не заставил долго ждать. Однажды моя девушка встретила меня в слезах.

— Саша! Ты… Ты предал меня… У тебя на Кубе были женщины!

— С чего ты взяла, дурочка? — побледнел я от страха, готовый провалиться сквозь землю.

— У тебя в компьютере фотографии твоих кубинских… девушек, — с трудом нашла она наиболее приличное слово для обозначения голых дам, запечатленных на фотографиях, обнимающих меня в разных эротических позах. Она залезла в мой компьютер без официального моего разрешения! Это и есть рудимент социалистического сознания и коммунистической бдительности. Мне с трудом удалось убедить ее, что это были постановочные съемки, для убедительного рассказа о свободных нравах и обычаях этого жизнерадостного народа.

Как я пытался снискать мировую славу на порнониве

Я никогда не отличался высокими моральными принципами. Попытки советской идеологии социализма воспитать меня согласно Моральному кодексу строителя коммунизма (был такой кодекс. Висел во всех присутственных местах!) были обречены на провал. Увы, я рожден порочным. Про меня редко говорили: «О! Какой это невероятно чистый, словно лесной родник, святой человек! Все юбки до одной мимо себя пропускает». Я всегда, сразу после выхода из притягательной пучины блудного порока, наивно успокаивал себя мыслью, что таким создал меня Бог, по образцу и подобию своему. И вообще, вся наша жизнь предопределена. Мы лишь покорные исполнители Божьей Воли. Я не считал Блуд грехом, будучи уверен в том, что если Создатель даровал нам плотское влечение и сделал секс высшей радостью, то надо пользоваться этим даром и дарить его без остатка. Однако Бог наделил меня зачем-то еще и совестью. Зачем ему удумалось запрягать в одну повозку мула и трепетную лань? Если бы не Совесть, все было бы нормально. Но иногда я испытывал сильный дискомфорт.

Однажды в своей электронной почте обнаружил странное послание на английском языке. Меня приглашали для участия в международном порнофестивале в Барселоне. Писала некая Наташа, член организационного совета фестиваля. Она написала, что внимательно следит за моим творчеством и считает, что я непременно должен стать участником. (Я один раз принимал участие в съемках порнофильма в Санкт-Петербурге у отечественного порнографа Сергея Прянишникова, о чем написал в газете.)

Вот так Слава о моем моральном облике достигла Испании.

Для фестиваля в Барселоне мне надо представить свой фильм. Само провидение посылало мне этот фестиваль. Я всегда мечтал снять свой порнофильм и прославить Отчизну. Я написал заявку Сунгоркину. «Езжай, прославляй!» — сказал он.

И вот я приступил к съемкам собственного порнографического блокбастера — по своему сценарию. Назывался он «Когда бедуины плачут».

О чем фильм

Один 52-летний арабский бедуин, связанный со спецслужбами Пентагона (главную роль я отдал себе. Да там всего-то две главные роли: чего делить?!), захватывает в заложницы русскую красавицу. Бессердечный лиходей требует, чтобы плененная россиянка выдала ему страшную военную тайну, подвергая ее унизительному и изощренному сексу. Но отважная девушка стоически сносит все пытки, держа язык за зубами, не произнеся ни слова. Фильм получился немой. Так и не узнав военной тайны, потрясенный мужеством русской девушки, растроганный басурманин со слезами на глазах отпускает ее домой в Чебоксары, после чего раскаивается и кладет конец сотрудничеству с Пентагоном. Некоторую кажущуюся аморальную тенденцию этого фильма, продиктованную спецификой жанра, я уравновесил политической глубиной замысла и социальным пафосом. Снимал я фильм у себя дома, с одной камеры, с одной точки, с одной девушкой, без дублера, продюсера и оператора, в автоматическом режиме. Бюджет фильма был крайне мал. Тысяч десять мне выделила редакция на съемки. Поэтому я обошелся без массовки и без пиротехники. Я сэкономил на актерском составе. Я не стал вызывать проститутку, а снял в роли отважной русской девушки, свою знакомую учительницу истории, покладистую красавицу Наташу. Мне, молодому, крепкому, полупьяному пятидесятилетнему мужичку, в те прекрасные времена все девушки, от 20 до 30 лет, которые служили мне своим упругим телом, казались сказочными красавицами. А если нет, то я догонялся вином до кондиции восприятия Прекрасного Мимолетного Видения.

Наша малочисленная съемочная группа работала очень серьезно, хотя во время съемок лично меня мучили позывы смеха. Я впервые играл жестокого араба. Да я добрых арабов не играл. В результате получился малобюджетный, короткометражный фильм (18 минут 21 секунда. Именно столько времени пентагоновский бедуин пытал несчастную красавицу без прелюдий и сантиментов). Наш гонорар мы с Наташкой пропили сразу после съемок в баре боулинга. Я очень сильно рассчитывал на победу в Барселоне, хотя бы на утешительную премию в номинации самых малобюджетных фильмов.

Блеск и мишура порноискусства

Крупнейший европейский фестиваль эротического искусства беспрепятственно проводится ежегодно в Барселоне в выставочном комплексе La Farga вот уже 14-й год. Я прилетел в Испанию, снял дешевую комнатку в пригороде Барселоны, в городке Мальграт-де-Маар (час примерно на электричке), и утром явился в организационный комитет фестиваля. Я нашел девушку Наташу, которая пригласила меня на фестиваль. Она, несмотря на русское имя, оказалась чистокровной испанкой, кудрявой симпатяшкой. Наташа навесила на меня бейдж участника и сказала:

— Ты, Саша, можешь беспрепятственно и бесплатно пользоваться всеми радостями фестиваля.

Я тогда не придал значения этим словам. Но лишь впоследствии смогу оценить щедрость организаторов фестиваля. Зал выставочного комплекса был полон разнополыми, разновозрастными и разноязычными гостями. Началу действа, этой эротической мистерии были присущи здоровый испанский оптимизм и жизнелюбие. Под мрачные аккорды органа из мрака и дыма на центральную сцену вылез мужчина в белой шляпе и черной пиджачной паре. Он несколько минут осуждающе всматривался в зал, затем достал пистолет и равнодушно выстрелил в первые ряды похотливых сластолюбцев. Все вздрогнули, но никто не упал. Стрелок дунул в ствол и спрятал пистолет в кобуру. Что символизировал этот акт, я по простоте душевной не понял. Зато следующий акт по своей незамысловатости был понятен даже ребенку. Вихляя бедрами, вышла яркая раскрепощенная девица, явно не учительница, расстегнула мужчине ширинку и стала делать то, что в другом общественном месте считалось бы поведением, оскорбляющим человеческое достоинство. Но ни один мускул не дрогнул на лице парня. Он по-прежнему мрачно смотрел в зал, не замечая аморальных действий дамы, словно в его жизни ничего особенного не происходило.

Но вскоре он неожиданно оживился, сбросил с себя маску оскорбительного безразличия, брюки, трусы (лишь шляпу оставил на голове и галстук на шее, чтобы уж не совсем голышом предстать перед публикой) и стал заниматься с дамой любовью (если слово «любовь» вообще уместно в данном контексте) с радостной увлеченностью малыша, которому подарили новый конструктор «Лего». Конструировал он с полчаса и под аплодисменты зала финишировал с криком «Опа!», радостно воздев руки к небу. Потом артисты с достоинством раскланялись, забрали в охапки свои разбросанные по сцене одежды и, взявшись за руки, словно дружные скауты, покинули сцену.

Это был своеобразный салют в честь открытия фестиваля.

И тут же, словно по команде, на многочисленные сцены выставочного комплекса La Farga выскочили другие артисты и начали увлеченно заниматься непотребством: девы ласкали дев, тщедушный паренек страстно тискал своего товарища, где-то две девушки раздевали белокурого крепыша, а там, вдали, два голых мальца ласкали по очереди двух девчат. Садомазохисты водили на цепочках униженных партнеров, словно грейхаундов на выставке собак. Некоторые горячие девчата выступали в одиночку: под звуки зажигательного фламенко запихивали внутрь себя разные игрушки и, наоборот, извлекали из себя цепи, сверкающие праздничные шарики, блестящие металлические штифты, какие-то шомпола, карданы.

Девчата на этом празднике Блуда были просто восхитительны! Ну почему? Почему все греховное так прекрасно? Зачем, Господь, ты создал столько прекрасных, сладких искушений и одновременно ввел понятия Греха, Совести и Блуда? Какой смысл сакральный в сдерживании плотских, человеческих и в то же время божественных, волшебных желаний? Вот это мне и не нравилось в Земных религиях. Я понимал, что не Бог вынуждает нас усмирять свою плоть, а церковь и жрецы. Вспомните, какой насыщенной сексуальной жизнью жили древние Языческие Боги! Никаких запретов. Запреты появились потом, с появлением Церкви. Великий философ Дмитрий Мережковский поведал мне однажды об этих переменах в своем могучем романе «Христос и Антихрист».

Для развлечения, радости и облегчения чресл гостей фестиваля в зале были установлены такие небольшие фанерные кабинки, где за небольшую плату можно было предаться сладким утехам. Мне, как участнику фестиваля и режиссеру фильма, такая услуга предоставлялась бесплатно. Тогда-то я и понял таинственный смысл фразы испанки Наташи. Поскольку кабинок было много и для меня весталки служили своим телом бесплатно, я истощал свои чресла безмерно. Ведь там и бар работал интенсивно. А алкоголь и блуд всегда шли рядом по земной жизни! Покидать этот рай земной мне не хотелось. Вот я и не покидал его.

В общем, «Калигула» — часть вторая.

На фестивале я увидел чудо: одна хрупкая девушка извлекала из своих недр цепь длиною 20 метров! Куда там до нее Дэвиду Копперфилду. Он, поди, и двух-то из себя не вытащит. Я был потрясен, поражен, удручен. Поистине мы не знаем и сотой доли возможностей человеческого организма. Ее звали просто Соня-бейби. Соня оказалась простой и разговорчивой испанской девушкой. (Девушкой? После такого рекорда?) Мы с ней душевно поговорили.

— Да, это действительно рекорд, — сказала она скромно. — Кроме меня, на Земле никто такого не делает.

(Твою мать! Каким жалким я показался себе в этот момент!)

— Ваш рекорд занесен в Книгу рекордов Гиннесса?

Соня горестно вздохнула.

— Они почему-то не стали заносить. Хотя там много совершенно нелепых рекордов. Некоторые плюют на 20 метров, и их заносят.

— А что приятнее — засовывать или вынимать? — поверхностно знакомый с особенностями женского организма, наивно спрашиваю я.

— Конечно, вынимать! — смеется чемпионка.

Кстати, Соня-беби на этом фестивале была заслуженно признана лучшей испанской актрисой.

Как зажимают нашего брата — молодого порноактера и режиссера

Но после пресс-конференции мне удалось выловить Мигеля Рамоса, члена оргкомитета, говорящего по-английски.

— Вот я, Мигель, фильм вам привез на фестиваль, — ткнул я ему свой скромный DVD.

— Хорошо! Пошли! — сказал он, наконец, по-английски.

Мы прошли в зал, где стояли мониторы и несколько человек сдержанно, без эмоций смотрели на бессюжетные безобразия, творившиеся перед их глазами.

Парень вставил мой диск в дисковод. Я сидел, нервно ерзая на своем стуле, как Сакко и Ванцетти в последние минуты жизни (они провели эти минуты на электрических стульях). С первых же кадров он еще сильнее помрачнел, будто смотрел похороны своей бабушки.

— Ты это на что снимал? На телефон?

— Почему? На Panasonic! Первого выпуска. Да вы посмотрите на сюжет! Это же бомба!

Он послушно посмотрел еще пару минут. Но его не торкало, не цепляло и даже не перло с моего шедевра.

— Существуют рамки жанра, — поучал он меня. — Герой должен быть красив, молод и обладать мужской мощью. А у вас урод какой-то…

— Вообще-то это я… — деликатно заметил я ему. Тот, нисколько не смутясь, взглянул на меня мельком и пробормотал:

— В жизни вы лучше.

Критика фестиваля — в лице этого парня — очень резко отозвалась о моем фильме, обвинив меня в непрофессионализме, национализме и амбициозности.

— Да ты не волнуйся! — успокоил меня позже Боб Джек, единственный представитель российской порнографии на этом фестивале, основатель кинокомпании Tanya Tanya Film. — Они тут только своих продвигают. Этот фестиваль — промоушн испанской порнопродукции. Кто платит, тот и заказывает музыку.

Я потом узнал, что крупнейший европейский фестиваль эротики FICEB — это семейный бизнес самого крупного клана производителей взрослой кинопродукции. Они организуют фестивали в Испании, Португалии и Мексике. Конечно, зачем им пиарить скромного российского кинематографиста? Мне стало легче, как боксеру, который задавил противника, но его засудили.

Что наша жизнь? Бордель!

1

Однажды ранним осенним утром я повздорил со своей единственной, горячо любимой девушкой. Я обыкновенно просыпаюсь очень рано, медитирую и пью в одиночестве чай на кухне и анализирую вчерашний день, ставлю ему оценки по пятибалльной системе. Если день был на двойку — то думаю, как исправить оценку. И надо же случиться такому! О! Нет! Ужас! Я рассыпал чайную заварку, потом бегло и рассеянно вытер стол ладошкой. Но несколько чаинок позорным вызовом и постыдным свидетельством моей неряшливости, хамства, неуважения, плебейства остались лежать на столе. Через пару часов проснулась моя любимая, умылась и стала готовить завтрак. Я любовался ею. Женщина, шуршащая на кухне, стоящая задом к тебе в беленьких трусиках — эта картина, достойная кисти Буанаротти, Малевича, Марка Ротко!

— Я не уборщица убирать за тобой, — сказала вдруг резким голосом моя крошка, хмуро вытирая стол тряпкой. Небо за окном заволокло тучами. Каркнула встревоженно ворона. Завыла автомобильная сирена. Пролетел над крышей сверхзвуковой истребитель СУ-27. Грохнула петарда. Взвыла шутиха. Перднула за стеной старушка, соседка Амалия.

— Вот я бы просто вытер стол без комментариев, — резонно заметил я. — Стоит ли такая мелочь, как чаинка на столе, замечания? Ведь только что, минуту назад, у меня было прекрасное настроение!

— Если бы ты вытер за собой, я бы не сделала замечания.

— Я вообще-то и полы мою, и пылесосю квартиру! И не бурчу: напылила тут. Я что — уборщик — за тобой пыль убирать? Я просто убираю. С радостью. Потому что это наш дом!

Слово за слово, костер распри разгорался на наших глазах. Мы с каким-то необъяснимым упорством подбрасывали в этот костер сухие палки упреков и нелепых доводов своей псевдоправоты. В конце концов я в сердцах оделся и отправился сначала в бар, потом, уже бухой, в бордель, куда я имел обыкновение время от времени заглядывать, в минуты отчаяния и сексуальной абстиненции.

Возвращаясь домой, я поймал себя на мысли, что меня беспокоит вопиющий факт, что проституция в России набирает обороты. Неутомимые труженицы чресел, лон и лядвей из российской глубинки заполоняют юридическое пространство страны. Время от времени по телевидению демонстрируются героические репортажи о разгроме милицией очередного притончика или разгона уличной торгово-закупочной точки разврата. А на следующий день девчата вновь и вновь выходят на трудовую вахту. Это явление по-настоящему взволновало меня, неуемного борца за нравственность, пребывающего в перманентной тревоге за Россию в целом. Неужели с этим нельзя покончить? Но попробовать надо, решил я.

Редактор Сунгоркин стремительно шел по коридору прямо мне навстречу. На ловца и зверь бежит. Я расплылся в улыбке, располагающей к неторопливой, душевной беседе. Он на бегу пожал мне протянутую руку, словно бегун эстафетную палочку.

— Я тороплюсь. Иду обедать. Давай, что там у тебя.

Я семенил за ним, на ходу излагая не то идею, не то — просьбу, не то — мольбу…

— Я бы хотел организовать бордель…

— Интересно. Увлекательное дело. Где? — одобрил Сунгоркин, не сбавляя скорости. — Надеюсь, не в редакции?

— В Иваново.

— Хороший выбор. Там много девушек…

Он вихрем ворвался в трапезную «Комсомолки», пронесся кометой с семенящим за ним хвостом, мимо вкушавших пищу сотрудников и, скрывшись за дверью ВИП-зала, сел за стол, предусмотрительно уставленный для него чудесными яствами: супом, макаронами, свиной отбивной и компотом.

— Естественно, для этого потребуются средства. Бордель без средств не создашь… — продолжал я, стоя рядом со столом. Сунгоркин уже торопливо хлебал ложкой щи, солянку, уху, борщ или суп из черепахи, я, по рассеянности, не определил.

— Где ты такие кеды достал? — спросил он, на секунду прерывая стремительный прием вареных пищевых продуктов, с удивлением и с завистью чеботаря изучая мою незамысловатую обувь. — Я думал, что их уже не выпускают. У меня такие в восьмом классе были.

— Это Ральф Лаурен, — ответил я. — Ну, так, Владимир Николаевич, как же с борделем?

— Нормально. Создавай! Ты только с юристами нашими проконсультируйся, чтобы тебя не посадили, и если это в рамках закона, то — вперед! Я так понял, что ты только легко обозначишь свою деятельность сутенера. Иначе дело уголовное. Вовлечение… Будь осторожен.

— А средства на организацию борделя?

— Пиши записку. Но будь рачителен. И не забудь видеосюжет сделать для Интернета.

Я написал записку: «Главному редактору. Прошу выделить мне средства в такой-то сумме для организации борделя в городе Иваново (городе невест). Средства необходимы для оплаты апартаментов, скромного питания, для рекламы и объявлений о приеме на работу в бордель и на представительские расходы».

В переводе на наш, человеческий язык это означало: «на бухло и на блядей». Нормальный человек, наш читатель, прочитав такую служебную записку, немало бы удивился широте диапазона деятельности «Комсомолки».

2

Мы поехали на задание с фотокором Олегом. Он совсем недавно пришел в «Комсомолку» из региональной редакции «КП». Был он счастливо женат, добр, чист и полон честолюбивых планов. Он буквально рвался в бой.

Город Иваново с виду строг, суров, но чист. На лицах прохожих нет следов разнузданного порока. Огромный угрожающий монумент легендарного наркома Михаила Фрунзе возвышается над кустистым центральным парком. Глаза его, как у Зевса, мечут молнии, а ручища революционера тянется к маузеру, словно желая покарать врагов нравственности.

Сняли мы с Олегом по объявлению аккуратную двухкомнатную квартиру неподалеку от площади Ленина за 2 тысячи в сутки. Хозяин апартаментов, худенький паренек двадцати лет, даже не спросил документов, торопливо спрятал гонорар и исчез из нашей жизни, совершенно не тревожась за судьбу мебели, ковров, кухонного серебра и телевизора (два). Видимо, мы создавали впечатление слишком честных и справедливых людей.

Я дал объявление в ивановские газеты о том, что московская фирма «Этуаль» (слово мне это понравилось, такое эротичное) приглашает стройных девушек на VIP-работу в сфере досуга в Москве» и стал ждать сонма звонков.

3

В субботу с утра и до обеда телефон разрывало.

Некоторые девчата, узнав, что ВИП-работа связана с оказанием сексуальных услуг, возмущались и разочаровывались в идеалах добра и справедливости. Другие же — наоборот: живо интересовались деталями, местом будущего проживания, социальным пакетом, предстоящими доходами. Я составил список желающих прийти на кастинг и назначал время из расчета, чтобы на каждую девушку приходился хотя бы час. Я решил, что собеседование буду проводить на кухне, а тест-драйв в спальне.

Поэтому мы с Олегом установили потайную видеокамеру на кухне, завалив ее кухонными полотенцами. Договорились, что пока я буду встречать кандидатку в коридоре, Олег включит камеру и уйдет в комнату. А когда я уведу ее в спальню, он выключит камеру.

К вечеру наша квартира превратилась в веселый такой избирательный политический штаб с налетом легкой эротики. К нам в квартиру стали поступать девчата, чающие заработать немного валюты своими чреслами с представителями власти. Были они разные по цвету, размеру и темпераменту. Хряпнув стакан «Мартини» и закурив предложенную сигарету, они пускались в откровения, не торопились покидать наш очаровательный сераль, ломая нам график работы. Правда, фотографироваться на портфолио большинство почему-то отказывались, ссылаясь на секретный характер своей работы. После собеседования, некоторые претендентки, представляющие для меня известный интерес, уходили в душ, а потом, ко мне, в опочивальню.

«До чего же прекрасно работать в “Комсомолке”», — думал я, провожая очередную претендентку.

4

Наши соискательницы сексуального труда были разные по форме, но одинаковые по содержанию. Почти все они были из глубинки (ивановских не было вообще. Они все трудились в Москве), из неполных и неблагополучных семей. Все уже вкусили в разной мере радости сексуального найма (рабством его язык не поворачивается назвать. Никто их насильно там не держит.) Работой довольны, а зарплатой не очень. Причиной, толкнувшей их к регулярным занятиям проституцией, называют, как правило, недостаток денег. Заметьте, не их отсутствие, а всего лишь — недостаток. А кому их достает? Абрамовичу? У него, мы убеждены, их тоже недостаток, но он же нашел себе более целомудренное занятие. К переезду в Москву девушки относятся с настороженностью. Уж больно пугает Белокаменная криминальными сводками.

Танечка из Ряжска, двадцатилетняя белокурая, пышногрудая красавица, в иные дни зарабатывает две-три тысячи рублей. А раньше она почти полгода, по глупости, отдавалась только нелегкому труду швеи, и зарабатывала до 10 тысяч в месяц (когда «камуфляжку» шила). Стоимость ее услуг — 1600 рублей в час (у других — 1000–1200). Из них половину она отдает хозяйке картеля. (Средняя нагрузка девушки хороших форм — 4–5 клиента в день.) Иной месяц выходит до тридцати тысяч рублей, поскольку клиенты бывают непостоянно. Но хотелось большего.

5

Дела поначалу шли хорошо. Я «собеседовал» девушек, добросовестно заносил их данные в ноутбук. Я проводил поверхностный осмотр тел и, как бравый военком, удовлетворенно ставил в анкету резолюцию: «Годна».

Однако вскоре нагрянули «братки», и нам пришлось спешно ретироваться. Хорошо, что не избили и не отняли аппаратуру.

В автобусе Олег сидел рядом со мной мрачный, нахохлившись, смотрел в окно и молчал.

— Ты чего — перепугался? — спросил я (хотя и сам здорово перепугался).

— Не в этом дело, — мрачно и где-то даже злобно буркнул он.

— А в чем? — забеспокоился я.

— Ты вроде бы говорил, что любишь свою девушку? Что вы вроде бы даже жениться собираетесь?

— Да, — ответил я, — и это правда.

— А почему же ты так? С этими…

Такого поворота я не ожидал. Парень был слегка ошарашен сексуальной натуралистичной составляющей нашей командировки и моей самоотверженностью в сборе материала. Я трудился, не жалея гормональных сил, как Стаханов!

— Это — работа, Олег, — ответил я с нотками искреннего дидактизма. — И ради работы я должен был пройти через этот ад. Чтобы все было по-честному, как в жизни… А в жизни все селекционеры сначала проводят ходовые испытания с кандидатками!

— Да уж, — усмехнулся горько Олег.

В стриптизеры я пойду — пусть меня научат!

Очередной кризис набирал обороты. Тысячи прекрасных работников остаются без постоянной работы, влача жалкое существование. Но есть такие редкие профессии, спрос на которые малоизучен и непредсказуем. Одна из них — стриптизер. Влиться в армию мускулистых красавцев, посвятить остаток своей жизни искусству красиво раздеваться под музыку перед дамами — я как-то раз и решил, пока тело мое еще не одрябло и лик не исказила непривлекательная гримаса беспощадного Времени.

Всю свою прошлую жизнь я обнажался как-то бездарно, некрасиво, недостаточно грациозно, впопыхах, в потемках, нелепо подскакивая на одной ноге. Собственно, и одевался я примерно так же. Интернет выдал мне адреса и телефоны нескольких кузниц кадров мужского стриптиза. Я позвонил в первую попавшуюся.

— Я бы хотел выучиться на стриптизера.

— Вы хотите работать стриптизером? — вопрос был мне ответом.

— Зарабатывать деньги! — уточнил я.

— У нас есть двухнедельные, любительские и полугодовые профессиональные курсы.

— Мне покороче.

— Мы как раз набираем новую группу.

В течение месяца я добросовестно посещал школу эротического танца. Безвременная утрата трех тысяч рублей стала для меня мощным стимулом. Танцором я оказался, прямо скажем, худым, но усердным. Поначалу мне показалось, что Терпсихора за что-то осерчала на меня. Мои движения были угловатыми и нелепыми, как у пьяного эпилептика. Но я знал, что только упорный труд сделает из меня танцора. Замечания Учителя Степана в основном касались только меня.

— Александр! Плавнее и мягче, — вы же не боевое искусство изучаете! Это танец, а не отработка смертельных ударов! Тазом работайте так, будто хотите доставить удовольствие любимой…

Стандарты мирового стриптизерского искусства входили в мое сознание, постепенно становясь частью моей натуры. Мое усердие в конце концов было вознаграждено. У меня даже походка слегка изменилась. Она стала летящая, как у Таранды или Лепешинской.

— Вы должны понять, что искусство стриптизера основано на импровизации и творческом осмыслении образа, который вы создаете, — внушал нам Степан. — Вы можете представить себя злым волшебником, доктором, солдатом, жестоким рабовладельцем или нежным поэтом.

— А прапорщиком можно?

— Можно. И президентом можно. Исходя из образа, вы строите свое поведение и создаете новые движения. И ни на минуту не отрывайте глаз от дамы, для которой вы работаете! Во взгляде должна быть испепеляющая страсть.

Я уставился таким испепеляющим взглядом в свое отображение в зеркале, что мне показалось, что изображение дрогнуло, пришло в сильное душевное смятение, переходящее в панику.

— Отлично, Александр! — впервые одобрил меня Степан. И мне было приятно. По-моему, взгляд у меня получался лучше всего. Я внес в стриптиз качественно новую манеру испепеляющего взгляда. До меня история мирового стриптиза вообще такого взгляда не знала.

Обстановка у нас на занятиях была веселая и доброжелательная. Уже на втором занятии мы учились, как правильно снимать с себя рубашку, майку и брюки. Стриптизные саморасстегивающиеся, самосрывающиеся, улетающие брюки, снабженные кнопками по бокам, для занятий нам выдавали казенные. Но в будущем мы должны были сшить в ателье собственные брюки.

— Когда вы срываете с себя брюки, постарайтесь не запутаться в них. Не смотрите на них, а смотрите на кнопки! Все должно быть отработано до автоматизма, — поучал нас Степан. Портки я научился красиво срывать с себя довольно быстро. Они стремительной черной тенью улетали вдаль. Сниманием рубашки я тоже овладел в совершенстве. Рубашка улетала в пространство плавно, как спасающий свою шкуру призрак.

— Не торопитесь ее снимать. Снял слегка, обнажил плечи и снова надень. Подразните даму!

Такова была особая стриптизерская логика: пусть дама слегка помучается. А если ты ей сразу все покажешь, то это уже эксгибиционизм, а не стриптиз.

После окончания курсов я понял, что за место под шестом мне придется немало побороться. Но уверенность в силе искусства стриптиза придавала мне силы. Я не стал мелочиться и пошел сразу в самый престижный дамский клуб. К моему удивлению, меня не встретили криками восторга. У входа в клуб меня остановил огромный встревоженный секьюрити.

— Это вы что ль стриптизер? — спросил он, глядя уже мимо меня.

— Да! Это так! — с достоинством отвечал я.

— Где работали раньше?

— Я работал по вызову, — солгал я.

— К сожалению, у нас нет вакантных мест стриптизера, — сурово отрезал «ежик». — Зато есть место дежурного платной стоянки.

— Это из-за возраста? — обиженно предположил я.

— Почему? У нас есть стриптизеры и постарше вас.

И тогда я дал объявление в газете и в Интернете: «Пожилой интеллигентный стриптизер, представитель парижской школы стриптиза, превратит для вас холодный зимний вечер в волшебную сказку. Недорого». И стал ожидать многочисленных заявок от скучающих богатых дам, жаждущих поскорее инвестировать в настоящее искусство лишние пять-десять тысяч. Я не подозревал, что где-то совсем рядом уже напряглись одинокие, скучающие дамы…

На страничке бесплатных объявлений в Интернете я рядом со своим текстом разместил свой поясной портрет топлес, и уже на следующий день мой ящик закидали письмами-приколами доморощенные праздные остроумцы.

— Как бы во время танца отец не отдал конец!

— Лебединый танец дедушки на кладбище.

— Невынасимые икономические условия вынуждают российских пенсионераф выходить на подмостки ночных клубов. Завтра вся страна будет танцевать бес штаноф.

— Всякий стыд потеряли онанисты. Лишь бы не работать.

И это самые приличные отзывы. Горько было осознавать, что наша профессия столь презренна в пролетарской среде. Мои заблуждения по поводу того, что у нас всякий труд в почете, развеялись, словно утренний туман. Я не судил этих людей, поскольку и сам раньше заблуждался по поводу стриптизеров, считая их профессию нижним пластом массовой культуры, кичем, стереотипным коммерческим псевдоискусством, со свойственным ему агрессивным экспансионизмом. Теперь, когда я окунулся в этот пласт, я понял, что это далеко не так. И мне предстояло развеять миф об этой профессии. Я стал готовить свою собственную, не похожую ни на что оригинальную программу. Такой программы еще не видела наша стриптизирующая страна. Созидая танец новой эпохи стиптиза перед зеркалом в коридоре, я запоздало сожалел, что из-за своего эгоизма и лени я так долго лишал добрую прекрасную половину человечества счастья наслаждаться своим искусством.

Сюжет и хореография моего танца были новаторскими и авторскими. Мой герой, гордый мачо, в застегнутом наглухо френче военного образца (я купил его в военном колледже в Каракасе), в военной кубинской фуражке, пляшет танец непримиримой борьбы за свободу. Он пытается снять с себя надоевшие военные одежды, но невидимая пуританская сила возвращает их на место, застегивая снова и снова пуговицы. Он освобождается от военной фуражки. Наконец ему с трудом удается освободиться от гимнастерки. Вдохновленный первой победой, он пытается снять с себя майку. Но майка не снимается. Мачо разрывает майку, словно цепи тоталитаризма, обнажая перед прогрессивной общественностью, наблюдающей за борьбой, свой изнуренный борьбой торс. Мой герой пытается освободиться от штанов. Это спортивные штаны Nike с кнопками по бокам, специально сконструированы для стриптиза. Он с видимым усилием расстегивает их по одной кнопке. Драматизм борьбы нарастает.

Он танцует канкан свободы. Но что-то ему мешает! Что? Трусы! Но что такое трусы по колено для настоящего мачо? Он не без труда срывает трусы (я их подпорол по бокам), но под трусами оказываются еще одни трусы, представляющие собой кусочек ткани спереди и две веревки по бокам, мне их прислала из Америки одна читательница. Трудно представить себе под ними еще одни трусы, разве только фиговый лист. Наш мачо, победоносно сияя худыми ягодицами, покидает сцену под аплодисменты публики. Таково было либретто моего балета. Но ему не суждено было воплотиться. Я безнадежно опередил свое время. И как выяснится скоро, публика оказалась не готова.

Один на всех — мы за ценой не постоим!

Несколько раз мне звонили по телефону какие-то хулиганы, недоросли и девчонки и самозабвенно прикалывались. Я уже подумал, что моя карьера стриптизера закончится, не начавшись, но неожиданно, сразу после Нового года, меня в самом деле пригласили поработать. Судя по голосу, драматическому баритону, звонившая дама была в годах или много курила и пила. Это был первый взрослый человек, откликнувшийся на объявление.

— Сколько вам лет? — бесцеремонно спросила эта мужелюбка, словно суровый кадровик оборонного предприятия.

— Пятьдесят четыре, но выгляжу на все тридцать, — пошутил я.

— Вы крупный? — спросила она в лоб.

— Смотря относительно чего — крупный… — уклончиво ответил я.

— Сколько в вас весу? — как мне показалось, раздраженно спросила заказчица. Не часто в жизни я продавал себя по весу, как свинину, оттого я был слегка удручен.

— Семьдесят, — сказал я, бессовестно прибавив себе три кило, набив таким образом цену, как на сельском рынке.

— Семьдесят! — передала моя собеседница кому-то стоящему рядом,

— Ну, вы совсем раздеваетесь? — уточняла мужефилка.

— Существуют определенные рамки. Все зависит от желания заказчика!

— Ну, и сколько за все? — спрашивала сластолюбка.

— Раздеваться совсем?

— Сначала не совсем. А там посмотрим, — она гулко и зловеще рассмеялась в трубку.

— А сколько будет зрителей?

— А это имеет значение?

— Самое прямое.

— Три дамы.

— Шесть тысяч! — мгновенно подсчитал я. Уж если и ехать куда-то с теплого дивана, в мороз, в пургу, демонстрировать свое хозяйство, то хотя бы не совсем бескорыстно. Я филантроп, но не до такой же степени. По две тысячи с каждой вуайеристки — это очень даже по-божески. На том конце молчали пару минут. Дама с кем-то совещалась. Вопрос был явно сложный. Чувствовалась напряженная драматургия, подобная отношениям России с Украиной в вопросах транзитного газа.

— Завтра можешь приехать? — неожиданно перейдя на «ты», наконец спросил дамский баритон. Я, человек, привыкший к утонченной форме обращения, вздрогнув от такого амикошонства, согласился, но сразу подумал, что можно было запросить и больше. В полдень следующего дня я, еще пару раз прогнав танец у зеркала, собрал сценический костюм и выехал в Замоскворечье, к месту своего выступления и грядущего триумфа плоти. Стриптизофилы и стриптизоманы и вумены России еще не знают, какой их ожидает необычный маргинальный стриптиз! Но и я не знал, что мне ждать от моего сюрприза…

Это был могучий сталинский дом. Просторные лестничные пролеты, широкие, словно танцевальные залы, парадные, на площадке можно запросто играть в настольный теннис или в гольф. Двери мне открыла дама, наверняка помнившая еще похороны Сталина. Корма ее была настолько велика, что казалось, что у нее под парчовой юбкой был скрыт тюрнюр. Она была увешана гирляндами сверкающих золотых украшений, словно кремлевская елка. Я понял, почему ее интересовал мой вес. Мы смотрелись рядом, как взрослый Валуев с Дени Де Вито в младенчестве. Полагаю, что идти в ночной клуб с таким тюрнюром ей было не с руки, а дома отчего не развеяться? Увидев меня, маленького, юркого, с тинейджерской котомочкой за плечами, она не сумела сдержать оскорбительного для стриптизеров смеха, хотя смеяться следовало мне. С каких это пор худоба смешит толстяков? Тело ее колыхалось, как «Титаник» после столкновения с айсбергом.

— Мы вас ждем! — сказала она, когда приступ прошел. — Разуваться не надо.

— Здравствуйте, — сказал я, как и подобает интеллигентному стриптизеру. Но в этом доме, видимо, не было принято приветствовать пожилых интеллегентных стриптизеров. Какой-то неприятный холодок пробежал по моим членам.

— Я должен посмотреть площадку! — деловито, словно квалифицированный молдавский плиточник, сказал я хозяйке. В просторной зале в оном углу стояла елочка и домашний кинотеатр, в другом полукругом стояли мягкие кресла и диван, в которых расположились четыре (!!!) кряжистых зрелых дамы в вечерних платьях! Получается, одна дама пришла нахаляву, не заплатив ни драхмы! Перед этими перезрелыми крошками стоял стол, уставленный фужерами, вазами с фруктами, конфетами, разнокалиберными бутылками. По телевизору шел фильм про жизнь современных цыган.

— Добрый вечер! — приветствовал я зрителей. Дамы молча кивнули, с любопытством разглядывая меня, как диковинного хомячка.

— Где у вас музыкальный центр? — спросил я деловито. Центр оказался в другой комнате, и его пришлось срочно переместить в залу. Причем сделал это я — артист. Я выставил нужные мне треки на принесенном с собой диске и удалился переодеваться в артистическую уборную, которая была по совместительству и зрительским туалетом.

— Выпьете перед выходом? — появилась в дверях душевная хозяйка с бутылкой вискаря и фужером, в то время как я уже стоял в одних труселях. Она, похоже, волновалась не меньше моего.

— На работе не пью! — гордо отказался я, тем более что от волнения уже влил в себя двести грамм из собственных стратегических запасов. Когда, наконец, я, рядовой солдат стриптиза, горя отвагой, вошел в залу мягкой эротичной поступью, в креслах сидело уже восемь дам-с, не считая хозяйки! Среди вновь прибывших была даже одна юная особа, лет двадцати, видимо, чья-то внучка.

Мой выход был встречен жидкими хлопками. Лишь одна толстушка, в пурпурном платье, при моем появлении пришла в совершенный восторг, авансом, априори воскликнула «Браво!» и разразилась бурными одиночными аплодисментами. Я выключил верхний свет, включил душераздирающую композицию «She’s gone» Оззи Осборна и заступил на трудовую вахту. Замерцал инфернальным светом мой стриптизерский дар. Вышел я слегка зажатый горнилом пуританского воспитания, но с каждым движением становился все раскованнее и свободнее. Поначалу зрительницы смотрели мое шоу вдумчиво и напряженно, как если бы это были «Макбет» или «Пер Гюнт». Но постепенно лед непонимания таял, и единодушное ликование масс нарастало. А когда я стал совращать пол, женщины различных возрастов радовались, как дети. Своим искусством я как бы консолидировал массы, ощущая себя в этот миг некой объединяющей идеей. Я, с твердой решимостью борца за торжество плоти, сбросил мундир, словно ненавистные идеи чучхе. Дамы в этом месте как-то приуныли, кроме моей утонченной фанатки, крикнувшей в этом месте «Бис!». (Она повторяла это безо всякого повода, время от времени, как мантру.) Возможно, причиной уныния стала моя мышечная масса, которая оставляла желать большего, но к настоящему искусству она не имела никакого отношения. И пусть, пусть я, дерзкий разрушитель консервативных шаблонов, войду в историю стриптиза хоть и как самый худой танцор, но зато и как реформатор, сломавший вековые традиции и устаревшие трафареты формализма в стриптизе и внесший в него боевой революционный душок.

До ближайших зрительниц было рукой подать — метров пять. Как и положено, по должности и по сюжету, я старательно испепелял по очереди своих пожилых сестер страстным взглядом. Скупым, но подвижным языком пластики я пытался передать этим отрезанным телевизионными шорами от реальной действительности людям свое эстетическое видение проблем свободы истинного творца в современном мире, приблизить к ним художественный образ — одинокого, страдающего от оков пуританства мачо, пытающегося разорвать цепи запретов общества и оголиться (до известных пределов!). Эх! Жаль, что жанровая эстетика стриптиза не позволяла мне раскрыться полностью.

Трагический финал — все облажал!

Эстетический продукт, создаваемый мною, был авторским, новаторским, не рассчитанным на массового зрителя. И все-таки, время от времени, раздавались восторженные хлопки моей преданной поклонницы, ее визги в до мажоре и восклицания «Браво! Молодец!». Значит, замысел ею ухвачен! Даже если один человек в зале, пусть даже в некотором подпитии, искренне сопереживает моему герою, это значит, что не всуе затрачены мои творческие силы и наступил-таки долгожданный коренной перелом в этом искусстве, превративший его из рутины формализма в мощное орудие воздействия на сознание масс!

Когда я, разгоряченный успехом, будучи уже в одних минимизированных трусах, расплывшись, как мамкин блин, в торжествующей, победоносной улыбке, доверчиво приблизился к массам на расстояние вытянутой руки, моя разгоряченная фанатка, крепко сбитая, кряжистая леди в красном платье, оттеняющем ее пурпурное лицо, вдруг изловчилась и с торжествующим криком охотника-папуаса, поймавшего рукой страуса, богатырской хваткой, бессмысленно и жестоко, вцепилась в мое хозяйство! Видимо, мое шоу пробудило в ней дремавшего уролога. От неожиданности и боли я оцепенел. Раздался взрыв такого гомерического хохота, коего не слышали ни зрители Comedy-club, ни стены палат для буйнопомешанных. Я был единственный, кто не понял шутки. Мало того, что мне это было физически больно, мне было досадно как режиссеру, продюсеру, артисту за сорванный финал. Скорбная история одинокого человеческого сердца осталась недосказанной, песня недопетой. Финал был скомкан и безвозвратно утерян. Это все равно как если бы такое случилось с исполнителем роли Гамлета в тот миг, как ему надлежало бы навеки упасть замертво.

Смеялись бабоньки долго. У многих на глазах были скупые слезы. Они вытирали их платочками. Я, терзаемый досадой, собрал свой разбросанный по полу нехитрый реквизит и, не теряя достоинства (в хорошем, первичном понимании этого слова), сделал книксен и послал им прощальный воздушный поцелуй. Гордой балетной поступью я удалился одеваться в артистическую уборную. Одеваясь, я слышал, как в зале по-прежнему время от времени раздавались раскаты хохота. Видимо, шло жаркое обсуждение спектакля. В прихожей меня ждала хозяйка с деньгами.

— Тут семь, — сказала она, протягивая деньги и вытирая слезы. — Может, посидишь с нами? Устал, поди. Выпьем, потанцуем? — Она снова прыснула. Смешно ей, видите ли.

— Извините, не могу, — засопел я обиженно.

— Обиделся? — спросила она просто. — Это ж просто шутка…

— Да, ерунда. Обычное дело. Без этого у меня и не бывает. Просто сегодня еще два концерта, — соврал я на прощание, пряча трудовой заработок в карман. Итак: я пробыл на новой работе в общей сложности сорок минут. Неплохо! Впервые мое хозяйство принесло мне столь приличный доход. Но, ребята, те, кто идет за мной: всенепременнейше, надевайте бандаж! Я вас умоляю!

P.S. Эти нахалки после этого дерзнули пригласить меня еще и на старый Новый год! Ну, каковы! Я отказался, сославшись на то, что именно в этот день даю благотворительный концерт в доме престарелых.

Я выставил в интернет-версию «КП» видеоурок, где я бескорыстно обучил своих читателей высокому искусству стриптиза. Эффект был потрясающим. Вся страна стала танцевать стриптиз. А я снискал много теплых слов благодарности от читательниц.

И теперь, когда мне Сунгоркин при встрече говорит с улыбкой:

— Если будешь так мало писать, я тебя уволю. — я отвечаю ему легкомысленно, наивно считая его слова доброй шуткой:

— Ничего! Я в стриптизеры пойду….

«Бесконечная» любовь

Хочешь, чтоб кончала дама — не давай ей пить не грамма!

Джакомо Джилорамо Казанова, Париж, дневники 1757 г.

«Забери меня отсюда», — пришло сообщение СМС среди ночи от Эллочки, моей коллеги. Ага! Сейчас я вскочу и бегом помчусь в неизвестность, забирать эту своенравную и обидчивую девчонку, склонную к перемене и к клубным приключениям. Наутро увидел ее в коридоре редакции. Понурую, попранную, изнуренную, но светящуюся гордостью. Дело в том, что Эллочка не шибко красива, но породиста. Молодость и страсть ее главное украшение. В молодости все женщины красивы. Но молодость категория проходящая… И вот уже и к ней подкрадывается подлый тать, возраст, когда надо цепляться за уплывающий айсберг.

— Почему ты меня вчера не забрал? — с укоризной спросила она.

— А что было вчера?

— Меня пригласили поужинать.

— Кто посмел?

— Жопин (фамилия изменена по этическим соображениям).

— Жопин? Ах он… Как же… Он же… И ты пошла? — оставшиеся после жизненных потрясений пегие волосы на моей голове встали дыбом, — Он же женат!!!!

Мне трудно было представить, что этот строгий, задумчивый редактор отдела, семьянин, рассудительный трезвенник, мог пойти на такое! Эх! Жизнь «на этаже» всякий день преподносила мне страшные сюрпризы.

— Они уже давно чужие. Он разводится, — успокоила меня Элла, но как-то неуверенно.

— После вчерашнего ужина?

— А я же тебя просила: своди меня в ресторан.

— Да что там хорошего, в ресторане твоем?

— Там музыка, люди, роскошь, атмосфера…

— Но я тебе предлагал поужинать дома. Кухня! Полумрак. Борщ! Пельмешки! Музыку бы включил! Свечи зажег! Танец приватный под водочку…

— Не бойся, у нас ничего не было. Только петтинг!

— Уфф-ф-ф-ф-ф! Пойду поставлю ему бутылку. Хотя он не пьет… Тогда — себе!

— Смейся, смейся…

Я был абсолютно уверен, что одним только петтингом вечер не мог завершиться, поскольку Эллочка заводится от одного только похотливого взгляда. Чем я себя успокаивал? Я просто с большим трудом убедил себя, что не стоит осуждать женские измены. Ведь это всего лишь рудименты, отголоски древнего языческого обычая религиозной проституции, когда девушки раз в год принадлежали все мужчинам. Осознай себя частью человечества и смирись! И что же по такому пустяку комплексовать? Первобытные люди, как и я, считали половую жизнь обычным актом, вроде ежедневной уринации и дефикации, вроде чесания мудей, и не видели в ней ничего постыдного или грешного.

Вчера нашел между страниц прошлогоднего ежедневника $100. Но не находка меня обрадовала, а присутствие Создателя. Это он мне говорит: не выбрасывай ежедневники — там твои файлы памяти.

В них я кратко излагаю содержание дня и, главное — произвожу строгую фиксацию количества, вида и качества совокуплений.

— Но зачем? — спросил меня как-то за обедом мой приятель Вадик, когда я ему поведал эту тайну. — Зачем тебе знать количество половых актов? Чушь какая-то… Делать тебе нечего. Ты не загружен работой. Надо сказать Сунгоркину.

— Для контроля состояния здоровья, мой друг. Я слежу за динамикой. В прошлом году, допустим, было 200, а в этом 100, значит, надо добавить в следующем, чтобы придерживаться нормы.

— А какая у тебя норма?

— А вот этого я тебе, буржуин, никогда не скажу. Она у каждого своя. Вот я — вывел для себя среднюю цифру исходя из прошлых лет.

— А если норма не выполнена, а дамы рядом нет, для того, чтобы догнать до нормы?

— Добавляй до нормы рукой в конце года, но график держи! Мое твердое убеждение, пусть не бесспорное, что ебля — это единственный оптимальный вариант преодоления отчужденности, сродни алкоголю и наркотикам.

Жизнь непредсказуема и удивительна. Вчера ты влачил жалкое существование, собирая бутылки в парках и садах, чтобы сдать их с выгодой в приемный пункт, а сегодня ты обедаешь в ресторане с Филиппом Киркоровым или с Анной Лорак где-нибудь в Мумбае. У меня все сложилось именно так. И я, не раз и не два, сытно трапезничал с королем попа Филиппом Киркоровым в Мумбае, после унизительной нищеты, когда случайный надкусанный чебурек казался мне сказочной мацой.

Но все по порядку. В судьбе не бывает случайностей. Все подчинено строгой закономерности. Даже мелочи.

Вот появилась у меня на работе — Вика. О! Вика! О! Непредсказуемая и непонятная! Она ворвалась в мою чистую, высоконравственную «комсомольскую» газетную жизнь стремительным, игривым, бесхитростным, порочным вихрем, взметая Вселенскую Истерическую пыль вокруг меня. Я в то время был безнадежно, платонически влюблен в девушку из отдела хорошего образования. Но жил платонически и стоически, без долгожданного соития, манящего, воздушного, чистого, словно первый робкий поцелуй на школьном балу. Знаю: надо смелее быть! Но преодолеть робость в этот раз я так и не смог.

Зато Вика словно тайфун ворвалась в мой кабинет, бухая, словно слесарь после премии, металлург после плавки, биндюжник после очередной биндюги, словно корреспондент, одним словом. До этого у нас была пристрелка, разведка. Мы пристально, словно Штирлиц и Мюллер, словно Кришна и Будда, словно Инь и Янь, приглядывались друг к другу в коридорах «Комсомолки». Я даже несколько раз оглядывался, чтобы более детально изучить тыл этой новой фрейлины.

— Можно с вами сфтокаться? — неожиданно спросила она меня как-то в коридоре. — Подружкам покажу. А то не поверят.

Я онемел на минуту. Она опередила меня, за что ей честь и хвала.

— Со мной можно не только сфоткаться, — сказал я с развязностью пьяного Дон Жуана, игривый старчо (так меня называет Коля Варсегов).

Я сфоткался с ней в коридоре. На прощание сказал:

— В кабинете лучше получится.

— Ловлю вас на слове! — словно амур крылышками, взмахнув на прощание цветастой юбчонкой, пропела она.

— Ебешь? — глядя вслед удаляющейся упругой попке, спрашивает строго мой состаканник, ментор, ветеран «Комсомолки», матерый обозреватель, бретер и бабофил Б.

— Да как-то нет пока….

— Вот я смотрю на тебя, Мешок: худой, тощий, бедный, старый, похотливый, небритый, вонючий…

— С «вонючим» не согласен…

— Протест не принят. Взгляд алчный, недоебанный… Сам ты какой-то придурковатый. Неужели тебе еще бабы дают?

— Не всегда, — с сожалением признаюсь я. — Да если и дают то далеко не те, которых я бы желал. Вот, к примеру, Ангела Меркель…

— …Жениться тебе надо, Санек, — вздыхает по-отечески матерый обозреватель. — Да. Девки любят героев. Сейчас ты на волне. Ты — звезда. Хоть и елочная, картонная. По сути, ты — редакционный дурачок! Блаженный! Тебе многое позволено. Такой нужен на определенном этапе. А через год-другой — волна сойдет, смеяться будет запрещено, и ты станешь обыденным, заурядным старичком, пишущим никому не интересные, бессовестно приукрашенные мемуары. И станешь никому не нужным, ворчливым, занудным и банальным пердуном.

— Я буду курочек в деревне разводить…

— По утрам, шаркая и прихрамывая от подаргы, морщась от геморроя, ты будешь приходить в пивную похмелиться. Ты будешь хвастать перед местными мужиками фотографиями, где ты изображен со знаменитостями, с Сигалом, с Киркоровым…

— О! У меня есть фотка, где я с тобой!

— И со мной тоже… Но мужики, уже привыкшие к чудаковатому, зловонному, надоедливому старичку, сующему всем под нос странные, грязные и мятые фотографии, будут посмеиваться в усы и угощать тебя пивом… А пока, сынок, пойдем: угощу тебя рюмкой водки.

Он был во многом прав, этот мудрый военный эксперт. Но даже такая мрачная перспектива не могла омрачить моего естества. Я спустился в магазин, купил вискаря, винаря и шоколадку, на случай, если Вика в самом деле заявится. У меня в кабинете в тот момент, некстати, находился писатель, непризнанный гений, Задожопин. Он страстно хотел, чтобы я написал восторженную рецензию на его книгу. Такие писатели встречаются в нашей действительности. Они готовы заплатить большие деньги за хорошую рекламу. А я, продажный журналист, не готов написать свое восхищение на унылую, нудную книгу о платонической любви Задожопина к прекрасной юной Вакханке, где не нашлось места здоровой эротике и сексу. Ни одного матерного слова!

Вика ворвалась нагло, словно ОМОН, нагло уселась на стул рядом с писателем Задожопиным, отчего тот насторожился, напыжился. (Она чуть было не промахнулась и не грохнулась на пол.)

Воцарилась неловкая пауза.

— Минуточку! (Это я Задожопину.) Ступай домой, — сказал я ей сурово и, взяв под локоток, подвел к двери. — И где же ты так накатила изрядно?

— В отделе, ик, политики… Я была вынуждена…

— Это я должен был быть на твоем месте. Ступай домой, поспи, а потом ко мне приезжай.

— А куда?

— Вот сюда! — я крупными печатными буквами написал ей адрес на квитанции из прачечной, поцеловал в губы, крепко, по-дружески, пожал ее грудь третьего размера. Хотя я абсолютно не верил в то, что она проспится и придет. Однако, ни свет ни заря, ровно в два часа ночи, раздался звонок в дверь. Я посмотрел в глазок, открыл: предо мной стояла принцесса Вика, опустив глаза долу, в совершеннейшем хламе, в жопито, в драбадан, в ураган, в сисю. Голова ее болталась, словно сорванная кувшинка. Ее хрупкую тушку поддерживал крупный, под центнер, усатый мужик, таксист, в дерматиновой куртке под крокодила. Он сверился с адресом на моей давешней квитанции из прачечной.

— Ваша? — спросил он, кивая на норовящую упасть Вику.

— Моя. Спасибо!

— Она сказала, что вы заплатите за проезд, — сказал центнер.

— Заплати ему, — выдавила Вика, — я к… Сумку и ко… потеряла…

Я заплатил, принял волшебный груз и аккуратно, словно хрустальный артефакт, возложил его на диван. Она была не по-девичьи мокра снизу. Но даже Ленин и Тутанхамон восстали бы, увидев ее бесстыдно обнаженные лядвеи. Я замедленно освободил ее от мокрых одежд. О! Боги! Если бы вы видели это совершенное женское тело! Зевс! Ты слышишь меня? Кришна! Отзовись! Я не стал себя сдерживать и бесстыдно овладел ею: сонной и беспомощной. Она несколько раз восставала из небытия, что-то бурчала себе под нос и гладила меня ручкою по макушке и по мошонке. Ночью она, восстав, слепо бродила по комнате в поисках туалета. Упала пару раз, произведя шум немалый.

— Тебе не надо домой? — спросил я ранним утром, едва только первые лучи солнышка позолотили верхушки пальм в саду моего ранчо, едва только первые визги сигнализации дворовых машин не оповестили Мир о существовании угонщиков.

— Ты будешь смеяться, но представь, Саша, я никогда в жизни не кончала! А ведь я два года замужем!

— Да ладно. Это как? — подскочил я на два дециметра в койке.

— Что как? Как — замужем?

— Да нет. Как это — не кончала?

— Просто: не кончала. Ну, девчонки, подружки, рассказывают: о! Как это здорово! О! Как я там кончала, оргазм и все такое, о, как я дико орала. Есть у тебя пиво, водка, вино, вода? А я даже не знаю, как это — кончать. И какое это… Спасибо. Это что? Виски? Ты вот кончаешь ведь каждый раз? Так? Тьфу! Гадость какая паленая!

— Ну, так. Не каждый, конечно… Но все же как правило. Мой образ жизни не предполагает кончать каждый раз.

— А вот представь себе: я никогда! Ни разу! Когда я однажды случайно дотронулась до тебя…

— Точно случайно?

— …Меня словно током ударило. И я поняла: вот человек, с кем я кончу.

— Ты все еще пьяна. Пьяным трудно кончить.

— Я хочу кончить с тобой.

(Вот как на самом деле должна звучать известная строчка песни группы «Наутилус Помпилиус»!)

— Это естественное желание каждой российской женщины: кончить со мной.

— Очень смешно…

— Ну что ж! Будем сейчас работать, — сказал я с интонацией опытного кончателя Учителя. — Начнем! Давай! Показывай: с чем пришла. Что там у тебя! Та-а-а-а-ак. Все на месте. В чем же дело? Муж тебе нравится?

Я включил на полную катушку эротическую музыку AC/DC и впервые в жизни приступил к лечению фригидности.

— Это вот и есть твой пупырышек, с которым ты будешь меня приводить к оргазму? — горько усмехнулась пациентка.

— Отвечать на вопрос! Про пупырышек ни слова!

— Ладно. Молчу. Давай, доводи меня до оргазма.

— Групповуху пробовала?

— Как интересно! Я уже возбудилась…

И началась работа. Трудная, долгая, нервозная, но интересная. Я чувствовал себя врачом-исследователем, пытающимся избавить прекрасную половину человечества от чумы фригидности. С чего начать? Что делать? Как нам реорганизовать этот недуг? Для одних людей тараканы — это мерзость, ужас и паника, а для других это изысканный деликатес.

— Огурец пробовала?

— Нет, только дидло.

— Ты слишком ограниченна в сексуальных средствах. Ты стесняешься огурца?

— Да. Он — зеленый! Я его боюсь.

Когда говорят об органах чувств, называют нос, язык, пальчик, но никогда лингам или клитор (тот же лингам). Нос служит приемником сигналов запаха. Рот, язык — приемником вкуса, кожные окончания пальцев могут помочь разобраться в форме и половой принадлежности окружающих предметов. Глаз тут еще хороший помощник. А вот клитор и лингам способны донести до тебя сладкое, первобытное ощущение, что ты сейчас дашь жизнь другому человеку или овощу! Срамной уд и клитор — это совершенный, прекрасный результат эволюции простых и недифференцированных органов чувств низших животных. Что-то я повторяюсь?

— Он — холодный. Бр-р-р-р-р…

— Прими его таким, какой он есть! Согрей его теплом своей души…

— Пупырчатый! Кривой!

— Мы все — не совершенны!

Шли минуты, часы, дни. Увы! Все было напрасно.

Такая у нас была овощная, «бесконечная» любовь. Она так и не кончила, ни в этот раз, ни в другой, ни в третий. Мы пробовали сеансы много раз. Потом я встречал несколько раз ее мужа, который довел ее до такого фригидного состояния. В сауне. Шучу. Красавец! Атлант! И понял: не мы с ним виноваты. Она была лишена Создателем физиологического счастья оргазма.

Газета «Комсомольская правда» на протяжении своего существования постоянно менялась, в зависимости от политического, экономического и нравственного состояния страны. Меня взяли для того, чтобы развлекать читателей, смешить их, в общем — эдаким редакционным клоуном. Я хулиганил, прикалывался, и отрывался на полную катушку! Писал порой такое, отчего у традиционного, привыкшего к строгому, официальному, сухому газетному стилю читателя волос дыбом вставал. И не только волос. Да! Это я, первый в «Комсомолке», организовывал бордель в Иванове, снимал порнофильмы и возил их на фестиваль порноиндустрии в Барселону. Полина Варывдина, самый строгий корректор страны, завидев меня в коридоре, сложив руки на груди и едва сдерживая себя, чтобы не пасть от смеха ниц, восклицала: «О! Секс Символ Комсомолки!» И я рдел, как пенис гамадрила. Я даже стал однажды человеком Года. Ну конечно, не за свои сексуальные похождения, а за материалы о них!

Шаолинь, Шаолинь — ни тебе ни янь, ни инь!

1

Захожу с утра, перед планеркой, к Главному, с коварным замыслом отправки себя в длительную интересную командировку. Захожу на цыпочках.

— Что привело тебя ко мне? — спрашивает Сунгоркин.

— Я хочу поехать в Шаолинь. Побыть там монахом, овладеть боевыми искусствами.

— Леня Захаров уже писал о Шаолине лет пять назад.

— Но ведь не монахом он был!

— Ну, не знаю. Если только толстушка возьмет. Иди к Барабаш. В ежедневку точно не пойдет. Ты же мало писать не можешь: эпопею напишешь.

Иду к Наташе Барабаш, редактору толстушки.

— О! Классно! Давай! — обрадовалась Наташа. — Напиши, как они там по потолкам бегают. И сам побегай…

И я поехал. Так просто: наобум, без предупреждения. Не могут же мне китайские братья навек отказать побыть монахом месяц-другой.

Чем хорошо мое положение в «Комсомолке», что никто не ограничивает меня во времени. Хочешь — месяц по потолкам бегай, а хочешь — два. Главное — совесть не потерять.

Темной ночью я прилетел в город Чанчжоу, что неподалеку от Шаолиня. Молчаливый, словно сталактитовый воин, таксист отвез меня в отель. На следующий день я уехал в уездный город Дэнфен. От него на такси доехал до деревни, где стоит Шаолинь. Огромный бронзовый монах, навеянный, видимо, гением позднего Церетели, встречал туристические автобусы суровым монашеским взором. Дыхание в зобу моем сперло от охватившего трепета. По обеим сторонам аллеи, ведущей к вратам в монастырь, многочисленные торговые палатки. Тут тебе и статуи Будды, и самурайские мечи, кинжалы, звездочки, монашеские посохи (О Великий Бодхидхарма! Эти посохи еще сыграют в моей судьбе зловещую роль!), нунчаки гламурные, со стразами, четки, браслеты, китайские вазы V века, носки, трусы и, конечно же, хит продаж: майки с надписью «Шаолинь».

И вот я внутри! Асфальтированная аллея ведет меня к замысловатым пагодам исторического комплекса. По дороге, в небольшом зале, на освещенной сцене я посмотрел шоу шаолиньских монахов. Монахи были чудо как хороши! Они легко бегали по стенам (правда, невысоко, метра на два всего), гнули горлом копья и ломали головой металлические мечи… Я вышел с представления ошеломленный и укрепившийся в желании самосовершенствоваться именно здесь. Скоро! Скоро и я буду прыгать на два метра в высоту! Позже я узнал, что эти парящие под потолком парни не совсем монахи. Вернее, совсем не монахи, а концертная бригада акробатов, своим шоу зарабатывающая деньги на содержание монастыря. А настоящие монахи прыгают значительно ниже.

2

Неожиданно для себя я и сам стал достопримечательностью Шаолиня. Я ходил по лестницам и площадям храма в форме офицера национальной гвардии Венесуэлы, и все туристы смотрели на меня, как на древнюю пагоду, как на Царь-колокол, как на Эйфелеву башню и старались сфотографироваться на моем фоне. А самые смелые просили на могучем китайском языке жестов сфотографироваться с ними.

Я купил монашескую одежду сенг фу за 300 юаней, переоделся в нее и возвратился в монастырь уже готовым монахом. Я не сомневался, что на этот раз я останусь здесь надолго. Казалось, сам Бодхидхарма подталкивал меня к воротам монастыря.

Стоило мне надеть монашеское одеяние сенг фу, как мой и без того высокий рейтинг возрос в сотни раз. Мой выход в свет в одежде шаолиньского монаха вызвал не меньший переполох, как если бы на Красной площади приземлился темнокожий африканский паренек с двумя головами в форме гаишника. Или если бы тот же самый темнокожий паренек в рясе Патриарха бродил по Сергиеву Посаду или голышом по Ватикану. Туристы ходили за мной толпами, любовались мной, как «Джокондой», снимались со мной в обнимку. Потрогать меня выстраивалась очередь, как за водкой во времена «сухого закона». Моей востребованности позавидовала бы любая панда. Да что там панда! Николай Басков, прознав, что меня любят больше, чем его, в слепом отчаянии женился бы на каком-нибудь монахе, а Филипп Киркоров бросил бы напрасно петь и ушел бы в Шаолинь рядовым затворником. Случись мне в этот звездный час помутиться разумом и провозгласить себя президентом всея Китая, никто бы не стал возражать. Но я, непрактичный человек, не воспользовался ситуацией. И даже не стал взимать плату за снимки с собой. А ведь если бы я брал хотя бы по юаню за каждую фотосессию, то к концу года мог бы купить этот самый Шаолинь.

В конце дня я сполна ощутил тяжкое бремя Славы. Рот устал улыбаться, тело утомилось позировать. Не завидуйте, ребята, фотомоделям! Нелегко им хлебушко достается!

Сегодня в монастыре Шаолинь 200 монахов и 20 монахинь. Иностранных граждан в монахи Шаолиня пока не принимают, но храм постоянно посещают буддисты различных национальностей.

Шаолиньские монахи почитают три сокровища: Будду, его учение, дхарму и монашескую общину. Они свято исполняют пять основных запретов (усе): не убий, не укради, не прелюбодействуй, не лги и не бухай!

Я нашел главного Монаха, Учителя, словно рекомендательное письмо, всучил ему фото, на котором я стою вместе со Стивеном Сигалом у него в саду. Некоторое время Учитель недоуменно смотрит на фотокарточку, которую я настойчиво сую ему в руки, пытаясь идентифицировать персонажей композиции.

— Кто это? — спросил он наконец по-китайски (я уже начал его понимать).

— Вы в самом деле не знаете Его? — спросил я с некоторой укоризной, словно неузнанный сын лейтенанта Шмидта. Учитель что-то грустное ответил мне. Наверное, извинялся, что за недостатком времени пропустил что-то важное в этой жизни.

— Это Стивен Сигал, известный буддист! Мой друг! — сказал я, не в силах более испытывать терпение монаха, полагая, что уж после этого наставник должен преклонить предо мною колени. (Ну хорошо, хотя бы просто почтительно поклониться.)

Как я выяснил позже, ничего странного и постыдного в том, что здесь не знают Стивена Сигала, Брюса Уиллиса или Чака Норриса, нет. В Шаолине нет телевизора.

3

Мы добрых полчаса беседовали с Учителем на разные темы на разных языках. О чудо Шаолиня! Мы начали понимать друг друга. И пусть! Пусть монахи отказали мне в крове и пище здесь, в таинственных кельях Шаолиня. Но зато при помощи знаков и схемы, нарисованной на листочке моего письма, они послали меня учиться. Да, да! Друзья! Я был послан не куда подальше, а неподалеку — учиться ушу настоящим образом! Здесь на громадной территории, принадлежащей Шаолиню, располагаются многочисленные школы традиционных китайских боевых искусств.

Тренировочный центр ушу — Сонгшан Шаолинь — так называлась школа, куда меня послали. Небольшие бараки казарменного типа. Койки в два яруса. Во дворе на веревках сушатся спортивные костюмы, кроссовки. Китайская пацанва разных возрастов в мгновение ока плотным кольцом окружила странного лысого человека в одеянии монаха. Принимать меня вышел наставник китайской внешности лет тридцати. Для полноценной беседы пригласили Венду Янга, менеджера отеля. Он, по сравнению с другими шаолиньцами, которые вообще не знали иностранных языков, довольно бегло говорил по-английски.

— К сожалению, у них нет групп, подходящих вам по возрасту! — перевел мне Янг сообщение наставника.

— Отлично! — в восторге воскликнул я. — Больно мне надо со стариками тренироваться!

— Жить будете здесь, — указал мне Венда на маленькое помещение с двухъярусными койками внутри. Но мне — не привыкать. Такие были и в тюрьме, и в армии.

4

Наставник Чанг Йог ознакомил с незамысловатым расписанием. Оно слегка насторожило меня, сибарита, пройдоху, бретера, дуэлянта, неженку, жадину и эпикурейца. Посудите сами (да не судимы будете).

6.00 — 7.00 — Подъем. Зарядка.

7.10 — Завтрак.

8.30–11.30 — Тренировка.

12.00 — Обед.

12.30–14.00 — Свободное время.

14.00–17.00 — Тренировка.

17.30–18.00 — Ужин.

18.40–19.40 — Тренировка.

20.30 — Отбой.

— Завтра ровно в шесть часов вы должны быть в строю! — перевел мне на прощание строгие слова Учителя переводчик.

На новом месте мне так и не удалось заснуть. Боялся проспать. Едва только первые сладкоголосые китайские петухи пропели свою утреннюю песнь, из динамиков раздался ужасный звук неведомого духового инструмента. Так должны были звучать трубы, разрушившие стены Иерихона! Я первым выскочил на тренировочный плац, взволнованный, лысый, молодцеватый. Из своих казарм выползали заспанные китайские мальчишки, курсанты тренировочного центра Сонгшан Шаолинь. Самому младшему курсанту было лет пять, самому старшему — 56. (И это был я!) Мой инструктор-наставник мастер Йонг определил мое место в строю. Я оказался самым рослым в моей новой команде.

— Равняйсь! Смирно! — звучали резкие команды (перевод мой). — Левое плечо вперед! Бегом!

Я с некоторым опозданием выполнял команды инструктора. Вот все побежали, и я побежал. Все повернули налево, и я за ними.

— Е-А-Е! Е-А-Е! — покрикивал бегущий сбоку отряда 14-летний парнишка по имени Вэй. Полагаю, что это означало: раз, два, раз! Вэй был помощником мастера Йонга. (Он был продвинутым парнем и общался со мной при помощи электронного переводчика.) Мы бежали мелкими шажками, чтобы малыши поспевали за нами. Мимо, обгоняя нас, пробегали отряды из других шаолиньских школ. Они выкрикивали в такт шагам какие-то стихи-речовки. Типа: «Мы ушуисты, ребята плечисты! Кто с нунчакой к нам придет, от нунчаки и умрет!»

Утренняя тренировка — самая лояльная. Мы прибежали на площадку и стали растягивать связки. Пацаны легко задирали ноги к головам и легко садились на шпагат. Мои ноги не гнулись, а связки не растягивались. Мальчишки, глядя на мои потуги, иронично переглядывались, а иногда дерзко хохотали. Но у меня появился 10-летний друг, который взял меня под опеку. Звали его Во, по-нашему — Вовочка. Меня пацаны звали просто Са-Са, по-нашему — Саша.

5

У меня началась новая, унылая до умопомрачения жизнь курсанта. На завтрак, обед и ужин мы ходили строем с речовкой. Питались мы в курсантской столовой с пугающим казенным минимализмом интерьером. У меня, как и у каждого курсанта Шаолиня, была персональная металлическая посуда, состоящая из трех приборов: глубокая кастрюлька и две металлические тарелки, которые мы сами мыли под краном и каждый раз несли с собой в столовую. На раздаче пожилой повар-китаец наваливал в нашу посуду жареных овощей. Мясо случалось редко, в составе рагу, пару раз в неделю. Вареные яйца — через день. Из большого чана мы уже сами черпали серо-бурую похлебку из риса. Хлеб необычайной белизны был в виде шариков. Пайку можно было повторять несколько раз, но почему-то не хотелось. Да я не замечал, чтобы кто-то из пацанов часто бегал за добавкой. Пища эта, похоже, была весьма полезна для моей плоти. Но я, словно по любимой девушке, тосковал по супу с грибочками, по яичнице дымящейся, ой да с помидорчиками, по картошечке с салом, по свиной отбивной, по креветочкам, омарам, да мидиям, да по селедочке солененькой, эх да со стопариком…

6

Трехчасовые дневные тренировки были для китайских пацанов настоящим праздником торжества юного тела. Для меня же — сущим наказанием. Мало того, что у меня практически ничего не получалось, а тело не слушалось меня, жило своей, особой, непостижимой жизнью. Другая беда — это многочисленные зрители. Да, да! После девяти часов в Шаолинь запускали посетителей, и нашу тренировочную площадку окружала толпа, чтобы поглазеть на тренировку нелепого лысого старца. Особую радость доставлял зрителям момент, когда я, кряхтя и громко постанывая, словно тенор-геморроик, садился на шпагат, а после этого меня со шпагата дружно поднимала вся группа. После таких тренировок я ходил враскоряку, словно раненная в пах уточка. Я был для зрителей как забавная зверушка. Они надрывали животики, глядя на мои нелепые телодвижения. Наиболее наглые китайцы могли прямо во время тренировки подойти и сфотографироваться со мной. Мой мастер их иногда грозно шугал, но чаще случалось так, что он из жалости позволял сняться со мной, словно от этого зависела их оставшаяся жизнь и благополучие.

7

На трехчасовой тренировке мы занимались ударной техникой, работали с монашеским посохом, разучивали сложные комплексы упражнений. Это было сложное чередование невероятных поз, запомнить замысловатую последовательность которых мне никак не удавалось. Для человека, который никогда не занимался восточными единоборствами, сложность еще заключалась в том, что решающее значение имела даже такая «мелочь», как ты ставишь пальцы на руках. Мастер Йонг, впервые столкнувшись с подобной человеческой бестолковостью, явно маялся. Однажды он подошел ко мне и протянул бумажку, на которой было написано по-английски:

— Что вы хотите получить от тренировок?

Я ответил через Вэя:

— Мастер Йонг! Простите меня! Мне, похоже, поздно стать Великим мастером ушу! Я просто хочу определить: что же это такое? Какая тайна в этом учении?

После этого со мной стал индивидуально заниматься Вэй. Что интересно, друзья, в свободное от тренировок время мои товарищи по школе, вместо того чтобы предаваться безделью и праздности, валяться на койках, играть в салочки, продолжали оттачивать мастерство, тупо повторяя упражнения, которые на занятиях у них не шибко получались. Никто их не заставлял. Они были настоящие фанаты ушу и Шаолиня. Пару раз в неделю мальчишек сажали на занятия в классы. Там они изучали основы буддизма, историю Шаолиня и прочую теорию. Я один раз посидел на занятиях. Моей сообразительности оказалось достаточно, чтобы понять суть выражения: «Это для меня — китайская грамота». Но тогда я еще не знал, что таинственный и мудрый Шаолинь готовит мне жестокое испытание!

Цена за обучение в школе Шаолиня колеблется для иностранца от 7 до 9 тысяч евро в год. Для гражданина Китая это составит 10 тысяч юаней.

8

В голове моей «динь-динь»! Не забуду Шаолинь!

Когда я ноги свои к носу задирал, я, как роженица, неистово орал…

Начались суровые курсантские будни. Подъем! Бегом, марш! Раз, два, три! Э-А-Э! Э-А-Э! Кия! Ой, блин! Отбой! Бесконечные тренировки с утра до вечера.

Однажды у меня на тренировке заклинило шею. Во время исполнения упражнения голова повернулась вправо, а назад не встала, а так и зафиксировалась в этом положении. Что-то там заклинило в поворотном механизме. Шея и раньше у меня при резких поворотах хрустела и трещала, как ствол старого баобаба. А сейчас я стал похож на фараона с египетской фрески. В таком неестественном повернутом положении я подошел к мастеру Йонгу и, поклонившись всем корпусом, хрипло проскрипел:

— У меня проблема, мастер! В таком положении я не могу продолжить тренировку.

Мастер Йонг стал разминать мне шею, стараясь поставить голову на место. Но шея была против. Тогда он повел меня к своему мастеру, известному целителю мастеру Джао, кряжистому китайскому мужику лет сорока. Тот повел меня в небольшой храм при школе. Там он осмотрел мою шею и приказал знаками снять обувь. Мы зажгли благовонные палочки, поставили их в вазу с песком на алтаре у ног статуи смеющегося золотого Будды и пару минут помолились. Затем он усадил меня на коврик и стал безжалостно мять, ломать и крутить большие пальцы ног. От боли я пару раз вскрикнул. Мастер Джао только довольно улыбнулся. Пальцы ног после этого еще долго болели, зато шея моя стала подвижнее, чем у молодого гамадрила. И посейчас ею ворочу, как хочу.

9

Монахи Шаолиня в глубокой древности бродили по Китаю, проповедуя чань-буддизм, поддерживая свое скудное существование подаянием. Для защиты от разбойников, которых было в те времена не меньше, а, возможно, даже больше монахов, они умели использовать любые предметы, которые оказывались под рукой, превращая их в смертоносное оружие. Например, тапочки, цепочку, четки, пояс, палочки, чашу, куда кидали монеты, из которой они ели. Но самым любимым предметом, которым они убивали незадачливых рыцарей гоп-стопа, был, конечно же, монашеский посох. Искусством владения этим оружием у нас в группе владели даже самые маленькие студенты, в чем я убедился на собственном опыте. Даже в свободное время они крутили посох так, что в глазах рябило. Как-то раз после дневной тренировки мы с моим десятилетним однокурсником Фаном шалили на полянке тренировочными посохами: как бы я, разбойник, нападал, а он, монах, защищался. Во время одного из выпадов я наткнулся лбом на посох монаха. Удара я не почувствовал. Было совсем не больно, но у меня на лбу моментально вскочила огромная шишка. Я не замечал ее и вечером продолжил тренировки. А утром заметил, что опухоль увеличилась и стала сползать на глаза. Тут уж я перепугался и снова обратился к мастеру Йонгу. Он освободил меня на день от тренировок. Лицо мое утратило былую привлекательность и стало где-то даже слегка омерзительным. Меня водили к какому-то старичку-лекарю. Он что-то шаманил и колдовал над опухолью, но она упорно не покидала моего лица. И я ушел от людей в горы Сонгшань, чтобы не портить им настроение. И там, в горах, ко мне явилась истина. А ведь это не мальчик Фан ударил меня посохом в лоб. Это Бодхидхарма наказал меня за лукавство. Ведь я совершил грех: не сказал Учителю, что приехал в Шаолинь не из праздного любопытства, а для того, чтобы написать материал. Я попросил прощения у Бодхидхармы. Через два дня шишка исчезла, будто ее не было совсем, и я стал чище и прекраснее, чем когда-либо прежде.

10

В старину тот, кто возжелал покинуть монастырь Шаолинь и уйти в мир, должен был помериться силами со стражами и, преодолев 13 застав с механическими «деревянными людьми» — архатами, наносящими уходящему монаху мощные удары со всех сторон, — дойти до центральных ворот. Если ему не удавалось или он получал травму, не совместимую с дальнейшим передвижением, он оставался на второй год — до тех пор, пока не научится нормально драться. Меня почему-то отпустили без этой утомительной канители. Мне даже показалось, с некоторой радостью. Провожать усталого старца, пожилого однокурсника, вышла вся группа. Вовка дергал меня за рукав и о чем-то настойчиво спрашивал. Мне казалось, что это был вопрос: «Когда ты снова вернешься?» А Учитель, мастер Йонг, сказал через своего сержанта Вэя:

— Приезжай на следующий год! Я буду заниматься с тобой бесплатно!

Да, друзья, я так и не овладел в совершенстве шаолиньским ушу. Я по-прежнему прыгаю вверх не выше двух метров и робею при виде шаолиньского монашеского посоха. Я так и не научился правильно разбивать головой кирпич, не ломаю ухом и носом алебард и мечей, не пользуюсь нунчаками и не бегаю по вертикальной стене. Да и по горизонтальной стене не помню, когда бегал. Слишком сложной оказалась для меня эта древняя оздоровительная боевая техника. Но теперь я с удовольствием делаю по утрам некоторые не очень опасные для костей упражнения. Мне даже порой кажется, что они помогают мне быть добрым (хотя куда еще добрее?), стройным и бодрым. А на шпагат я уже больше не сажусь даже за большие деньги… (Хотя мне и малых денег за шпагат никто не предлагает!) И нормально себя чувствую.

11

Меня сегодня спрашивают некоторые скептики: ну хорошо, мастером ушу ты не стал. Но хотя бы пороки победить помог тебе твой Шаолинь? Отвечаю: еще как помог! Я там совсем перестал материться, метаться, тревожиться, копаться в себе. А чего метаться, чего копаться? Кругом монастырь! Мечись — не мечись, все равно завтра на тренировку! Пьянство? О нет! Только не это! На территории Шаолиня, конечно, есть и рестораны, и продаются в буфетах и ларьках спиртные напитки для тех туристов, которые не могут воспринимать красоту исторических артефактов иначе как только через призму алкоголя. И многие покупают и воспринимают. Но наши интенсивные тренировки исключают алкоголь в любых дозах. Блуд? Какой там блуд? Тренировки — наш единственный и главный блуд! Хотя есть женщины в шаолиньских селеньях! Но для того, чтобы волочиться за ними, надо опять же очень много выпить. А какие тогда тренировки? Ты просто после первых же упражнений отправишься на постоянное жительство к Бодхидхарме!

Я думал, что страх перед пороками оставит меня за стенами монастыря. Но я поборол этот постыдный, сковывающий мои члены страх и вышел в мир. Когда я все же, с какой-то непонятной радостью покинув стены Шаолиня, остановился на постой в маленьком отельчике в городке Донгфен, среди ночи меня разбудил телефонный звонок и нежный девичий голос спросил на трогательной смеси русского и английского:

— Вума хосес?

Вума? Хосес? Здесь? В социалистическом Китае? Далеко же шагнула демократия в этой глубинке! Страх Порока! Я больше не боюсь тебя! Уходи от меня! Вон! Прочь!

— Вума! Ес! Ес! Вума немедленно! Сию минуту, вума! — хрипло закричал я в отчаянии в трубку, словно радист тонущей подводной лодки, как и подобает человеку, только что возвратившемуся от Бодхидхармы и пережившему мучительное воздержание и изнурительные тренировки тела и духа. По сути, я чувствовал себя дембелем, возвратившимся в отчий дом Порока. Видимо, нравственное учение Будды не на всех действует. Я вскочил с койки, как боец микс файта после нечаянного нокаута, готовый принять на одр дюжину китаянок. Надел штаны (зачем, спрашивается?), пригладил редкие вихры, накатил стакан китайского бухла. И в этот миг раздался желанный, сладкий, словно пение Баскова, стук в дверь. Предо мной стояла очаровательная девушка с прыщавым личиком. Еще утром она стояла на ресепшен, и, записывая мои данные паспорта в журнал и, как мне показалось, окинув меня оценивающим взглядом, подарила мне многообещающую улыбку. Значит, мне не показалось. Значит, есть высшая справедливость в этом китайском мире.

— Проходи, милая! — сияя, словно медный таз Китайского Императора Цинь Шихуанди, династии Суй, гостеприимно обнял ее я с вызывающей нежностью монаха. Она натянуто улыбнулась, нервно оглянулась и вошла в номер. Вся прелесть этой ночи заключалась в том, что она совсем не говорила ни по-русски, ни по-английски. Знаками и звуками, похожими на щебетание козодоя, она показала, что ей надо в душ, смыть дневную грязь и трудовой пот. Знаками показала, что не хочет раздеваться при свете. Я выполнял ее прихоти беспрекословно, словно раб. Мы любили друг друга в темноте на ощупь, и свет нашей любви освещал тесную келью бывшего шаолиньского монаха. На ощупь любовь была прекрасна: упруга, гладка и податлива. В темноте я не видел ее китайских знаков и не слышал трелей, лишь кряхтение и пыхтение. Может, она еще что-то показывала, не ручаюсь. Я ручался только за ее перси и лядвеи. Через пару часов я знаками показал ей, что у меня кончилось бухло, и она знаками и трелями трясогузки показала, что у них ночью бухла не купишь.

Я не спал всю ночь, безумно и бесстыдно расточая свою мужскую силу, нерастраченную в моей, скудной на плотскую любовь, курсантской и военной юности. Но — почему так в жизни получается? В Москве меня ждала любимая женщина, можно было бы и потерпеть пару дней. У каких-то мужчин это способ ложного самоутверждения. Кто-то делает это из-за гипертрофированного либидо. Кто-то из-за неудовлетворенности в постели с женой. Я знаю свою причину. В моем мозгу еще живет та боль неудовлетворенного мальчишки, курсанта, которому женщины массово отказывали в интимной близости. Или же он просто не умел соблазнять. Но факт остается фактом. Я, наконец созрев и перезрев, не пропускал ни одной юбки (исключение составляют только шотландские килты. Их я великодушно пропускал), ни одного лифчика, ни одних панталон, ни одного тюрнюра, ни одного капора и пелерины, ни одной йони, ни одной перси.

Ушла прыщавая китаянка на рассвете обогащенная русским опытом и символическим гонораром в 100 юаней, знаками и щебетанием сойки показав, что завтра не прочь еще раз прийти, после работы. Днем я предусмотрительно позаботился об угощении и пополнил запасы вина. С последним я немного перестарался и позорно вырубился. Так что не дождался и не услышал стука в дверь. Утром восстал совершенно разбитый и в таком прекрасном виде отправился в аэропорт.

Коль с утра сблевал — значит, вчера «зажигал»!

Любишь бухать — люби и блевать!

Эвелин Коровин, блогер, рокер, хакер, бутлегер, г. Электрогорск, Московской области

Шел мелкий, противный дождик. Хмурые, серые от тоски солдаты в камуфляже выстроились неровной шеренгой с винтовками Сергея Мосина наперевес (калибр 7.62. Точная копия винтовки Манлихера! Ну, ни хуя сами не можем создать! Все копируем!). Спиной к кирпичной стене конюшни стояли враскоряку перед ними, на расстоянии десяти метров, глазастые красавицы-школьницы, с косичками и пурпурными бантами в косичках, в коричневой школьной форме, в белоснежных фартуках. Они дрожали от ужаса и жались друг дружке. Некоторые из девочек описались от страха, и желтые струи девичьей мочи стекали стремительными весенними ручьями по бледным ногам в башмаки.

— Огонь! — рявкнул толстый усатый офицер в форме австрийского офицера Первой мировой войны, со шлемом Кайзера на голове, и дал отмашку рукой в белой перчатке. Тишиной отозвалось пространство. Лишь только всхлипывания и тихий вой перепуганных девочек, отличниц, робко нарушали ее.

— Я сказал — огонь! Fire! Блять! — взревел в истерике офицер и еще раз взмахнул перчаткой. Солдаты не шелохнулись.

— Я всех… Я, клянусь Буддой, всех под расстрел! — уже неувереннее произнес офицер, носитель шлема Кайзера. Кто-то из солдат демонстративно громко выпустил газы.

Вот это да! Вот это сенсация! Нет! Солдатские газы — не сенсация! Расстрел школьниц — сенсация! Отказ стрелять — сенсация! Я лежал на сырой, пожухлой траве за косогором и наблюдал за этой страшной картиной. Я, жалкий раб своих сексуальных страстей, непременно должен завтра об этом написать в номер! Эти солдаты — настоящие герои! Стараясь не обнаружить себя, я напряг всю свою внутреннюю силу и медленно, преодолев земную гравитацию, взлетел невысоко над поверхностью косогора и направил себя в сторону Москвы…

— Сане-е-е-е-о-о-о-о-к! — заплакали жалобно школьницы, возздев руки ко мне. — Сане-е-е-е-о-о-о-о-че-е-е-к!

Что они делают! Сейчас офицер заметит меня и подстрелит, как белку в глаз, из маузера!

— Сане-е-е-е-о-о-о-о-че-е-е-к! — продолжали стонать школьницы.

— Тихо! — шепотом крикнул я и, приложив палец к губам, проснулся. Палец мой был в самом деле прижат к губам.

— Сане-е-е-е-о-о-о-о-че-е-е-к! — услышал я стон школьниц. Что это? Это слышу наяву!!! Я ущипнул себя. Больно.

— Сане-е-е-е-о-о-о-о-че-е-е-к! — продолжали стонать школьницы со стороны двери в коридор, но уже хриплым стоном раненого вепря. Я включил ночник. Возле двери, в непристойной, вызывающей позе, во всей своей прекрасной срамоте, неопровержимым свидетельством падения российских нравов, валялась, словно выброшенная, сломаная Барби, голая Люсенька.

— Что? Что случилось! — тревожно воскликнул я.

— Я упала! Я в дверь твою ебаную въебалась мордой. О! Я ссать хочу! — простонала Люсенька.

— Я сейчас обоссусь! — пообещала она. И я верил: она сдержит свое обещание тут же, сию минуту, в комнате, если я не приму срочные меры.

Я, как фронтовой санитар, осторожно поднял ее и отволок, словно раненого пулеметчика, в туалет и бережно, чтобы не повредить стульчак, усадил упавшую и падшую красавицу на него. Мощная струя чуть было не разбила вдребезги мой итальянский унитаз цвета индиго. Вид Люсеньки был жалок, лохмат, одутловат и неприличен. Цвет ее лица тоже был индиго.

Еще вчера вечером, на корпоративном Празднике — Юбилее «Комсомольской правды», в ресторане она танцевала гавот, фокстрот и галоп одновременно в длинном бальном платье не то Кастиль Бежара, не то от Юдашкина. Да и она ли это была? Она! Помнится, мы, по старой привычке, уединились в самом романтичном месте ресторана, в женском туалете, где предались развратному отправлению средней, и самой сладкой, физиологической нужды. Но в двери настойчиво стучали разгневанные перспективные пользовательницы туалета и жалобно вызывали нас оттуда, жалея справить самую быструю, ординарную, малую нужду. Наконец, мы, сопровождаемые беззлобным, веселым улюлюканьем и завистливым смехом, вышли из кабинки и поехали восвояси ко мне домой. Мы смогли бы с успехом совершить соитие и в такси, но это было бы заурядно, по-семейному, без драйва, фантазии и адреналина. Поэтому обошлись заурядным дорожным феллацио. Но во время феллацио ей вдруг захотелось блевать, поэтому пришлось прервать феллацио, остановить такси и блевать. И так три раза.

Дома мы продолжили корпоративный юбилей, но уже в более тесном, но более веселом кругу: вдвоем. Мой бар стремительно пустел. Но кроме бара, бухло у меня, по привычке еще недавно женатого человека, обычно припрятано в разных местах под крышей дома моего. Под диваном я нашел бутылку вискаря. Выпили. Потом танцевали на кухне. Два немолодых, голых, разнополых человека, журналиста, родители взрослых детей. Вот отчего она проснулась среди ночи на полу. Утром Люсенька, бледная и взъерошенная, словно зомби из фильма ужасов, снова и снова блевала, слегка омрачив ревом рожающей ртом лосихи светлую и бодрую радость безмятежного утра. Я же, напротив, чувствовал себя неприлично превосходно, выпив пару баррелей нефильтрованного пива. (Я два раза в месяц играю на гитаре в пивном баре, в паре миль от дома. Со мной расплачиваются нефильтрованным пивом!) Потом я посадил ее в такси и отправил домой, к мужу, на лечение и на воссоединение семьи. А сам остался по-прежнему одинок, как солитер в теплом желудке своего уютного сераля. Через пару часов телефонный звонок прервал мою одинокую, поэтическую, утонченную печаль. Звонил Исаак, веселый, энергичный, бизнесмен.

— Санек! Ты чем ее так напоил? Она все такси заблевала!

Дело в том, что Исаак — тоже Люсенькин любовник. Нас у нее — двое. Мы с ним знаем о существовании другу друга, знакомы лично и, без конвенций и соглашений, без вульгарной ревности, просто уважаем право каждого на Люськину йони. «Мне для хороших людей — пизды не жалко!» — говорит Люсенька. И я думаю: и правильно! А что ее жалеть? Ее же меньше не становится! Они же не стирается, как грифель, от частого пользования, а лишь цветет и хорошеет с каждым днем, словно клумба, ухоженная коллективом усердных садовников!

Трудно быть братом

Брат не тот, с кем можно пить! Брата нужно заслужить!

Каин Адамов, брат Авеля Адамова

«Комсомолка» подарила мне радость дружбы со многими прекрасными людьми: Витя Баранец, Вадик Прекопенко, Саша Коц, Леня Репин, Дашка Завгородняя, Андрюша Павлов, Яська Танькова. Но настоящую творческую и человеческую радость я испытал, когда нас стали посылать в командировки с Колей В. Шеф-редактор Леша Ганелин почему-то редко отпускал меня одного в командировки. Наверное, радел за мое здоровье.

— Тебе дай унитаз, ты разворот будешь о нем писать. Ты же неудержимый, безнадежный графоман! У тебя словесная диарея, — объяснял он мне свой новый «объединительный» проект.

— Ну, дай же! Дай же мне написать про унитаз! Хоть одну полосу!

— Вот именно. А Коля мастер лапидарного слога, он тебя будет сдерживать.

Коля почти ровесник мне, тоже провинциал, тоже морячок, как и я. Мы стали друзьями и долгими ночами, за бутылочкой «огненной воды» могли проводить в задушевных беседах о творчестве, о Боге, о любви, о счастье, о дамах… Мы стали настоящими братьями. Не ругались, не дрались, делились последним стаканом вина.

В Баку трусами торговали, а нас шпионами признали

У пограничной полосы не купишь женские трусы

Фейзмуддин Абдулхламидов, начальник пограничного пункта, г. Амишбэрмэк

1

Хорошо, когда на ум приходит хорошая тема. К примеру, поехать в Голливуд и предложить Квентину Тарантино свой сценарий. Или вразвалочку сойти на берег с круизного судна, без денег, без выпивки, без закуски, на каком-нибудь незнакомом острове Майорка или Молокаи, и попытаться нелегально выбраться оттуда домой. Хорошая идея — это случайно найденный клад. Но за каждой случайной находкой — стоит титаническая работа умища! Мне идеи приходят порой, но, как правило, вульгарные и неприличные. Это тоже клад, но он неприличный, и поэтому годится только мне, а не газете с мировым именем.

А иногда нам подбрасывал менее экзотичные, но забавные темы шеф Ганелин Алексей. А нам только дай забавную тему, мы ее так отшлифуем, так изуродуем, измордуем, что она станет не просто забавной, а трагически-уморительной. Вызывает Ганелин меня на ковер, закуривает и говорит тихо (он громко никогда не говорит):

— Вот смотри. У нас в основном торгуют на рынках азербайджанцы. А почему бы вам с Николаем не съездить и не поторговать в Азербайджане?

— Женскими трусами, к примеру! — восхищенно подхватываю я и радостно смеюсь, представив себя торговцем женскими трусами.

— Почему — трусами?

— Смешно, — отвечаю, не в силах сдержать смеха. Я в самом деле порой смеюсь до слез при виде некоторых женских трусов. Есть такие образцы труселей, которые способны своим видом заставить гоготать даже сурового Сталина.

Будучи застенчивым студентом университета, я был тайно влюблен в эту стройную татарскую девчушку-мажорку, дочку директора книжного магазина, но робел к ней подойти и пригласить на чашку водки. Через двадцать лет мы встретились случайно с ней на улице. Я поначалу даже не узнал ее. Она стала невероятно толстой женщиной, похожей на японского тяжеловеса, борца сумо. Выпили, как водится. Утром я, поглаживая складки бугристого рельефа ее титанического тела, поведал о тех далеких робких чувствах бедного юноши. Весьма криво ухмыльнувшись, она сказала с печальной иронией:

— Ну и дурак же ты, Мешков! Если бы ты знал, как мне тогда ебаться хотелось! Аж зубы сводило! Хоть с кем-нибудь! Хоть с тобой! И ни один гад не предложил! Я ждала, когда же ты осмелишься! Трус! Из-за вас, таких уродов, мы, красивые, молодые девки, неебанные ходили.

С тех пор ее трусы 60-го размера лежат в моем сундуке, пересыпанные нафталином, рядом с тельняшкой, обрезом, отрезом органзы, пейджером, астролябией, логарифмической линейкой, арифмометром и дембельским альбомом — немым укором. А я, возможно, несколько запоздало, методично предлагаю себя всем, даже самым красивым девушкам, подряд. Ну и что, что 99 процентов мне категорически отказывают? Зато меня потом не мучает сомнение и совесть. Я свой долг выполнил!

— Что смешного в женских трусах? — кустистые брови Ганелина в недоумении взметнулись вверх. — В общем, закупайте товар и поезжайте в Баку. Мне кажется, из тебя получится неплохой купец. Как вас, русских торговцев трусами, там встретят… Как посадят… Забавная история может получиться.

Договорились с братом Колькой, что он будет покупать женское белье (непременно только отечественное!), а я матрешки, деревянные ложки, средства от тараканов, ваксу, бельевые прищепки, гвоздодеры, электрические розетки, платки павловопасадские, чайные ситечки и прочий российский ширпотреб, пользующийся, по слухам, необычайным, невероятным спросом в Азербайджане, как цветные пуговицы в Африке. И еще — хрен. Говорят, в Азербайджане с хреном плохо.

— А хрен зачем? — спросил недоуменно брат В.

— А хрен его знает, — ответил я. — А если серьезно, то хрен — это истинно российский продукт!

Николай явился в пустующий магазин женского белья, кряжистый, бородатый мужик, в посконных портках, пахнущий пивом и разносолами, и стал внимательно, словно опытный криминалист, с видом эксперта, изучать и ощупывать бюстгальтеры, трусики, рассматривая их на свет, как бы изучая на предмет дырок. По тревоге была поднята вся охрана магазина. Все два охранника. Они тревожно обступили всей шоблой бородатого эксперта нижнего женского белья.

— Вас, мужчина, что конкретно интересует?! — беспокойно спросила продавщица после часа пристального наблюдения за манипуляциями привередливого покупателя.

— Я еду с особой миссией на Кавказ, — пояснил, как ему показалось, обстоятельно Николай, — и соответственно, мне надо много женского белья… Не подскажете: какой колор трусов предпочитают азербайджанки?

— Обычно берут черный, эротичный и немаркий, но иногда и другие цвета берут, — ответила неопределенно продавщица. На ее лице отразилась напряженная работа мысли: Кавказ, трусы… Как это связать?

— Та-а-ак! — протянул понимающе Варсегов. — Хорошо. А размеры какие берут?

— В среднем от 48-го по 54-й, — не задумываясь отвечала продавщица. — А бюстгальтеры обычно большие — от 3-го по 6-й номер.

Варсегов восхищенно покрутил головой.

— Дайте десять черных трусов 50-го размера, десять — 52-го, и десять кроваво-красных — 54-го. Хотя нет. 54-го кроваво-красных дайте двадцать штук! А пятьдесят шестого нет? И еще дайте двадцать лифчиков третьего размера и тридцать экземпляров — шестого размера! Колготок теплых дайте пар тридцать. Всех размеров. Рейтузы у вас есть?

— А как же!

— Рейтузы тоже заверните. Самые большие!

Казалось, что этот предприимчивый коммивояжер собирается одеть в русское нижнее белье весь Кавказ. Продавщицы засуетились. Давно у них не было столь крупных оптовых закупщиков российского женского белья. Да, собственно, никогда не было. Секьюрити восхищенно смотрели на этого удивительного купца, окладистою бородою своей напоминающего Афанасия Никитина.

2

…И вот мы в столице братского Азербайджана, с огромными китайскими клетчатыми сумками, с коими имеют обыкновение приезжать на вещевые рынки гости Москвы. Остановились, благоразумно, в крупной гостинице, недалеко от рынка. Чтобы с сумками по городу не таскаться. Уважающий себя коммерсант не будет через весь город таскать сумки с трусами и хреном. Погуляли по городу, осмотрелись. Купили пару пузырей гранатового вина (В Москве такого не найдешь!) и вернулись в номер.

— Интересно, — задумчиво сказал я после второго стакана гранатового вина (вкусное оказалось!), а как здесь обстоят дела с проституцией?

«Не так давно я пытался покончить с этим позорным явлением в Иваново и в России в целом. Почему бы не покончить с ним заодно и в Баку? — подумал я. — Если, конечно, оно тут есть».

— А это мы сейчас посмотрим, — сказал брат Николай и отправился на ресепшен. На ресепшене сидел азербайджанец с золотой цепью на шее, при усах и в спортивном костюме, словно тренер азербайджанской сборной по керлингу.

— А что, брат, есть ли девушки в гостинице?

— А как же! — оживился усатый тренер: — Вам сейчас прямо?

— Прямо сейчас, — ответил Николай и добавил с императивными интонациями: — Немедленно.

И прямо сейчас, через две минуты, ко мне в комнату постучали две улыбающиеся чернобровые аборигеночки. Одна, полная, в спортивном костюме, будто только что с тренировки по сумо, вторая — моего, сорок шестого, размера. Выпили гранатового вина, поговорили о жизни, о дружбе наших народов. Девушки работали в гостинице уборщицами, а это вот, что они к нам на ночь пришли, это так, халтурка. Вскоре я, закрывая дискуссию, сгорая от научного любопытства, предложил брату своему отправляться со своей спортивной девушкой в свой номер, тренироваться. Ведь завтра нам рано вставать и идти трусами торговать! Впервые в жизни! Надо ведь учитывать, что раньше мы вообще трусами не торговали, ни в Азербайджане, ни в Иране. Ночь была бурной и плодотворной. Моя девушка оказалась проворной и тактичной. Лоно у нее был выбрито невероятно гладко, словно подбородок прапорщика-снабженца отдаленного таежного гарнизона перед приездом министра обороны. Чувствовалась в этом и забота о своем теле и уважение к зарубежному партнеру. Ночь страстной, интернациональной, неуемной любви обошлась мне всего в тысячу рублей.

3

Еще с вечера мы с Николаем облюбовали один из центральных рынков Баку, где продавалось все: от ржавых гвоздей, шурупов, фашистских, советских орденов до черной икры и модных одежд от ведущих мировых кутюрье, купленных в Турции. А наутро, чуть свет, мы заняли какой-то прилавок, разложили платки и хрен, расставили матрешки, развесили трусы, развернули российские флаги и портрет Путина.

Я обошел весь базар, но таких трусов, как у нас, я не встретил. Не было и хрена на прилавках. Но в процессе торговли цены на трусы пришлось корректировать. Варсегов продал с убытком с десяток красных кружевных дорогих трусов большого размера, уверяя, что именно этот фасон и размер носит сама Пугачева Алла и Памела Андерсон. А я убеждал покупательниц самодельной фальшивой справкой с печатью, где заверялось, что все трусы заряжены положительной энергией лучших московских чародеев и магов!

Время от времени к нам подходили азербайджанские мужики и пожимали руки. Просто из уважения к русским. Нас, торговцев женским бельем и хреном, это сильно грело. Не было никакой враждебности: вот, мол, понаехали тут! А вскоре вообще стали угощать домашним вином.

— Да, — сказал хмуро брат В. — Ну, поторговали, ну и что? Об чем писать? Надо что-то дельное придумать! Дельное и хитрое.

Вернулись в гостиницу с жалким остатком товара. Похоже, прибыли «Комсомолке» наш Торговый Дом не принес. Стали думать, как жить дальше. Не возвращаться же домой без товара, без денег и без статьи! Сходили еще раз за гранатовым вином. И что вы думаете? Придумали! Гранатовое вино провоцирует взрыв идей. Николай долго и внимательно изучал карту Азербайджана, купленную им в винном магазине.

— Так-так-так, — приговаривал он, словно Тамерлан перед наступлением. — А поедем-ка, брат, на границу с Ираном! — он решительно стукнул кулачищем по карте Азербайджана, лежащей на столе. — Вот сюда! — он ткнул пальцем в точку на карте рядом с Каспийским морем. «Астара», — прочитал я.

4

Ночь мы провели за бутылочкой, другой, третьей гранатового вина.

А ранним утром прибыли на берег Каспийского моря, в город Астара, на самый юг Азербайджана, впритык к иранской границе.

Пройдя по пустынной улице, мы уткнулись в небольшую чайхану. С десяток голосистых мужчин здесь сидели в сей ранний час и… лопали водку! Столы сервированы бутылками водки и пепельницами. Вот тебе, бабушка, и Рамадан! Табачный дым стоял коромыслом. При виде странных существ мужики напряженно притихли и стали разглядывать нас в упор.

— Салам, братья! — сказал я, поклонившись сразу посетителям.

В ответ они вежливо посаламились и сразу спросили:

— Вы какой национальности будете?

Как будто не видно.

— Русские мы!

Пока братья, притихнув, осмысливали русского паренька в арабском платке на шее, мы засели подальше в угол. Подошел грузный чайханщик, спросил:

— Из Сибири приехали?

— Нам бы это, супчику горячего, жирного!

— Суп?

— Суп! Суп! Суп! — пронесся ветерком шепот эха по всей чайхане.

— Слыхал, Альбухаир! Они заказали суп! Не может быть, Наджмуддин! Да ну нах, Шахрияр!

— Э-э! Кто же с утра супы кушает?! — не на шутку возмущенно удивился чайханщик. — Водки возьмите!

Объяснили чайханщику, что водку мы кушаем только вечером, поэтому и с утра нас тянет на жирный суп.

Я все-таки, приверженец своей генеральной специфической темы, чтобы как-то спланировать предстоящий рабочий день и вечер, справился:

— Скажи, брат, а девушки запрещенные в вашем городе есть?

— В Астара все ест! — гордо заулыбался хозяин. — Дэвушки ест, хороший! Когда надо?

Девушки в Астаре, как выяснилось, стоят совсем недорого, от 20 долларов, по причине массовой безработицы и низкой платежеспособности населения. Зато черная икра, несмотря на жуткое браконьерство, стоит, как и в Москве, под 300 долларов. спаивается контрабандной из Азербайджана водкой и получает информацию о бескрайних свободах у постсоветских собратьев, где царят демократия, водка, секс! Что немыслимо в исламском Иране.

Вечером решили прогуляться по вечернему городу, подышать морским бризом, поболтать с местными контрабандистами, слегка поинспектировать ночные заведения. Зашли в игровой зал (и сюда докатилась игровая эпидемия!). Крохотная комнатка с парой безмолвных компьютеров. Хозяин, молодой паренек Адил, обрадовался даже таким неазартным посетителям: пусть дохода не будет, зато побеседует с умными людьми.

— А что, Адил, невесты в городе есть? — спросил Николай.

— Много.

— Я друга привез жениться, — он кивнул на меня.

Я поперхнулся чаем и закашлялся. О таких поворотах сюжета надо предупреждать хотя бы минуты за две. Согласно неожиданному сценарию я сразу гордо напыжился, как племенной бык на выставке народного хозяйства.

— Саша добрый, богатый и щедрый… (Тут новоявленный сват поправился.) Щедрый душой человек… Он, увы, был уже дважды женат, но всякий раз неудачно. Все жены были стервами, непокорными и своенравными. А мы слышали, что местные девушки славятся своей красотой, нежностью и кротостью.

— Да! — с затаенной гордостью произнес Адил. — У меня есть как раз одна такая! Сейчас я ее приглашу. — И он стал тут же тыкать пальцем в телефон. Николай вдохновенно расхваливал меня, словно пройдоха цыган хромого коня.

— Он добрый, хозяйственный и богатый, — привел он три главных козыря, хотя достаточно было и последнего.

— Мы хотели бы сегодня только посмотреть! — предупредил я заранее, встревоженный, словно перепел, угодивший в силок. Испугался того, что сразу придется знакомиться с родителями.

— Я понимаю! — успокоил меня Адил.

— А каков с меня калым? — не могу успокоиться я. — А то я с собой взял совсем малость…

— Не надо калым! Даром отдадим! — сказал в рифму Адил. И столько было поэзии в этих словах, столько надежды. Я совершенно поник. Везти с собой в Москву азербайджанскую жену я не планировал. Но тут дверь отворилась и вошла она… Сердце у меня екнуло где-то в районе паха, дыхание участилось. Девушка была красива той яркой, точеной восточной красотой, которая так привлекает европейцев. Черные бездонные глаза, как два прыжка из темноты, на щечках ямочка, полумесяцем бровь, чувственные карминные губы. Адил стал ей что-то говорить, указывая на меня. Девушка, не отрываясь, смотрела мне в глаза, иногда бросая какие-то короткие фразы Адилу.

— Ее зовут Айгуль. Ей 18 лет. Она уже была замужем. Но муж — преступник. Он ее бросил и сейчас сидит в тюрьме. Она не говорит по-русски.

Адил обращался исключительно к Николаю, словно речь шла о случке породистых собак. Айгуль что-то спрашивает Адила. Адил пепреводит. Айгуль спрашивает: сколько Саше лет?

— 51! — бодро отвечает сват. Но заметив удивление в глазах невесты, спохватившись, добавляет: — Но он очень здоровый! Ну, просто — очень здоровый! Просто — бык, какой-то. Ходит постоянно в спортзал и ведет здоровый образ жизни! Постоянно его вижу в спортзале. Как приду в спортзал, а он уже там: гири поднимает. Постоянно! Не пьет! По праздникам только. У него еще о-го-го!!! — неизвестно что имея в виду, сказал В. тоном вагонного торговца ваксой, стеклорезами, носовыми платками и семечками. Если бы он продавал меня таким же образом в Баку, за мной уже выстроилась бы очередь.

Айгуль оценивающе смотрела на меня, как покупатель на живой товар. Мне показалось, что ей хотелось пощупать мое хозяйство, посмотреть зубы, попросить сделать пару кругов по комнате. Такое ощущение, что меня выдавали, а не я сватался. После подробного осмотра товара она что-то коротко сказала Адилу.

— Она согласна! — перевел Адил. Это прозвучало, как счет «девять» на ринге после сокрушительного удара. Я обалдел от подобной поспешности в деле решения столь важного вопроса, как построение первичной ячейки общества. Конечно, с одной стороны, это совсем неплохо иметь такую красавицу жену. Но это же, наверное, хлопотно. Я уже давно не был так близок к женитьбе и напугался не на шутку.

— А что она умеет делать? — спросил хозяйственный Николя. — Видите ли, у нас все женщины работают.

Снова короткий диалог другой стороны. Айгуль, не отрываясь, смотрела на своего нового повелителя, привыкала к своей жалкой участи.

— Она хорошая хозяйка, — перевел Адил, — будет сидеть дома и воспитывать детей!

Я совершенно закручинился и поник головой. Она собирается мне еще и детей рожать или с готовыми приедет?

— Хорошо! — бодро сказал сват. Тепло пожал руку участникам переговоров с азербайджанской стороны. — Мы с Сашей посовещаемся и завтра дадим окончательный ответ. Завтра в семь часов на этом самом месте!

Всю ночь мне снился кошмарный сон: будто я женат и вокруг меня бегает чернявая детвора, мал мала меньше…

5. От тюрьмы не зарекались…

В тюрьме хорошо, а дома — лучше.

Ганнибал Лектор

…Мы долго шагали на запад вдоль иранской границы, помеченной деревянными столбами с проржавевшей колючей проволокой, и спрашивали по деревням: где здесь контрабандистские тропы и какой товар возят туда-сюда? Нам поясняли охотно, что проволока кончается во-он там, за горячими ключами, повыше в горах. С уходом Советской Армии много проволоки растащили на личные нужды, огороды, и теперь взять ее просто негде. Государство проволоку не производит. А контрабандисты, знамо, везут в Иран водку, поскольку Иран — страна непьющая, из Ирана везут наркотик. Каждый день на той стороне пьяниц публично порют на глазах у жен и детей, а те от позора и горя закладывают еще больше и мечтают об азербайджанской свободе. Несомненно, что дыры в границе содержатся и стерегутся на деньги Америки — осенила нас мысль. И как только Иран сопьется, тут штатовцы и возьмут его голыми руками!

6

— Парень! — спросил я полусонного, безусого пограничника, стоявшего с автоматом подле колючей проволоки. — Где тут можно границу перейти? Мне в Иран надо…

— Вон тама! В горах, — махнул рукой паренек в сторону синеватых горных вершин. — Тама колючая проволка кончается…. Здесь не нада. Мине накажут. Тами все ходят.

Мы шли мимо деревень, изредка заходя в магазины, попутно угощаясь вином и угощая местных мужиков. Мужики встречали нас, путников, тепло и так же тепло провожали. Мы отмахали километров 20, все выше поднимаясь в горы. Исчезли из виду последние погранвышки… С нашей стороны хорошо была видна иранская жизнь. Буквально в миле от нас, на иранской стороне, проходила оживленная трасса. Огромные трейлеры, джипы, повозки мчались, сломя голову, по шоссе. Там шла своя непонятная для нас жизнь. Загадочный Иран манил нас, как непознанная женщина.

— Говорят, иранки чудо как хороши! — вслух подумал я, зачарованный импульсивным ритмом иранской жизни.

— Я там тоже никогда не был! — понял мой замысел В.

Вопрос ликвидации географической безграмотности был решен в считаные секунды. Где-то рядом, в горах, кончалась колючка и начиналась свобода передвижения! Мы направили свои натруженные стопы в сторону Тегерана. Это будет неожиданный, крутой поворот в материале о торговле женскими трусами в Азербайджане. А когда мы однажды разулись, для того чтобы перейти бурную горную речку, вставшую на нашем пути, неожиданно сзади раздался рев автомобильного мотора и дорогу преградил военный «козел» «ГАЗ-69». В нем сидели два солдата и один гражданский мужчина 58-го размера с военной выправкой. Неужели нас заложил приветливый продавец из сельской лавки, у которого Николя простодушно спросил кусачки перекусить колючую проволоку? А может, это сделал гостеприимный чайханщик, у которого мы пили чай? Или пацаны, юные друзья пограничников, которые бежали за нами полкилометра, что-то крича на своем языке. Кто он, неизвестный смельчак, который получит тридцать сребреников за нашу поимку? Мужчина вышел из кабины.

— Позвольте взглянуть на ваши документы, — вежливо попросил он, как если бы это касалось домашнего дембельского альбома.

— Документы у нас забрали в гостинице. На регистрацию, — ответил смущенно В.

— А что вы делаете на границе?

— Да вот, ноги в речке решили омыть.

— А кто вы?

— Мы занимаемся проблемами туризма, — на всякий случай предупредил его я, чтобы он не подумал чего-нибудь. — У туризма сегодня много проблем.

Странное объяснение поразило бывалого пограничника, который совершенно некстати оказался на поверку начальником местной службы госбезопасности. Помыть ноги в пограничной речке — желание, столь естественное для нормального человека, занимающегося проблемами туризма, может показаться противоестественным для нормального пограничника.

— Позвольте пригласить вас в машину, — повел рукой в сторону «козла» начальник.

— Здорово! А куда мы поедем? — поинтересовались, в свою очередь, мы.

— Если вы не против, я вас доставлю в Астару. Там нам будет удобнее выяснить обстоятельства вашего пребывания на границе.

Через сорок минут военная машина остановилась возле гостиницы. Администратор гостиницы был неприятно поражен, увидев своих постояльцев в сопровождении главного сотрудника безопасности.

— Эти проживают у вас?

— Да! Это туристы! Они приехали налаживать туристический бизнес.

— Ну, что, убедились, что мы не врем! — сказал я, удовлетворенный тем, что нас признали, и протянул руку, чтобы тепло попрощаться. Но начальник службы безопасности руки не подал.

— Мне придется вас обыскать! — мягко объявил он. — Вы задержаны при попытке перехода государственной границы Азербайджана с целью скрыться в Иране.

Каково же было его изумление, когда он обнаружил у нас в карманах удостоверения корреспондентов «Комсомольской правды».

— Я попрошу вас остаться в номере и не покидать его без моего разрешения.

— Ну, хотя бы в магазин можно сходить? — жалостно спросил я. — Мы голодны, и сушняк в горле от волнения.

В магазин он нас отпустил в сопровождении двух автоматчиков. С таким эскортом мы явились перед изумленной продавщицей, привыкшей к тому, что мы раньше приходили без автоматчиков. Несколько покупателей почтительно расступились перед нами. Не каждый день в магазин приходят покупатели под конвоем.

— Дайте-ка нам вина! Вон того! Две бутылки, — гордо сделал заказ Николай.

— Три, — поправил я его. — Ночь предстоит трудная.

— Да. Три. И водки. Две.

— И тушенки! И колбасы. И хлеба буханку, — скромно добавил я.

7

Всю ночь мы думали-гадали, как бы сбежать из-под гостиничного ареста. И куда бежать? Кругом горы. До Москвы далеко. К тому же в холле обеспечивали нашу безопасность с десяток задумчивых офицеров, а за окном прохаживался одинокий часовой. Чтобы подстраховаться от тюремного срока, мы вбили в свои телефоны вымышленные номера с именами Джорджа Буша-младшего, Кондолизы Райс, Кофи Аннана, Джо Кокера, Владимира Путина, Фиделя Кастро Рус, Мордехая Вануну, Пола Маккартни и даже Эхуда Ольмерта!

Если бы простым парням из азербайджанского КГБ довелось полистать наши телефонные книжки, у них непременно случилась бы падучая от запоздалого осознания того, кого они осмелились захватить в плен. Заснули мы, «конспираторы», глубоко за полночь, когда, как всегда, внезапно закончилось вино. Утром нас разбудил настойчивый стук в дверь.

— Доброе утро! Как спали? — заботливо, словно мать Тереза, спросил офицер. — Если вас не затруднит, то собирайтесь, вас ждет машина!

Через какую-то пару-тройку часов мы, узники совести, в сопровождении двух офицеров КГБ уже мчались по трассе в сторону Баку.

— Вам, наверное, хочется кушать? — заботливо спросил один из них.

— Не только кушать! — ответили мы, еще раз поразившись проницательности сотрудников спецслужбы. Резко заскрипели тормоза, и машина остановилась возле придорожной чайханы. Через десять минут у нас на столе стояли три бутылки вина, овощи и горячий хаш.

— Мне очень симпатичен ваш президент, — дипломатично развлекал нас за завтраком «конвоир». — А кого вы видите президентом, когда кончится его срок?

— Его же и видим, — отвечали мы уверенно, чтобы невзначай не обидеть будущего президента.

Насытив свою плоть, мы, прихватив с собой еще пару пузырей, продолжили наш путь в республиканский КГБ. После сытного завтрака Николай стал несносным шоуменом, балагуром и ритором, которому позавидовал бы даже Андрей Малахов. В ходе беседы он безуспешно пытался выяснить: хотят ли азербайджанцы воссоединения с Россией, сколько они получают за службу, есть ли «дыры» в границе, как фамилия начальника погранзаставы Астары, как относится азербайджанский народ к сексуальной революции, какова численность военного контингента в Астаре, сколько боевых машин пехоты на вооружении погранотряда, как обстоят дела с проституцией, «дедовщиной» и педерастией в армии… Но венцом этого вербального натюрморта был глубокомысленный вопрос:

— Что для вас есть любовь?

Он поставил в тупик не только утомленных многочасовым допросом чекистов, но и меня, привычного к метафизическим ужимкам судьбы. Хотя, когда В. перешел на любовь, офицеры облегченно вздохнули.

— Великий русский поэт Сергей Есенин очень любил Азербайджан! — вспомнил вдруг Николай, поразив чекистов широтой размаха своего интеллекта. — Вот послушайте, как он пишет о нем! В этих скупых строчках заключена вся его неистребимая страсть к этой земле. «Шаганэ ты моя, Шаганэ, потому что я с севера, что ли…» — начал декламировать он с пафосом провинциального шпрехшталмейстера и неожиданно для всех запнулся. По всей видимости, разум его, привыкший к водке, дал сбой из-за употребления вина и безнадежно завис, словно старый, промокший «Пентиум».

— Шаганэ ты моя, Шаганэ, оттого что я с севера, что ли… — предпринял он очередную попытку, но опять в этом месте запнулся. — Что за черт! — грязно выругался он. — Что за хрень? Я же наизусть все его «Персидские мотивы» помню!

Он в каком-то исступлении возводил очи в крышу машины, словно искал там подсказку, и беззвучно шевелил губами. Заинтригованные офицеры, открыв рты, сидели в немом ожидании продолжения этого чудесного стихотворения. Чем кончится эта загадочная история с Шаганэ? Со стороны Николая было бы просто непорядочно оставить наших сопровождающих в неведении, поэтому он по-своему вышел из положения.

— Короче, он ей шаль подарил, влюбился! Ну, и овладел ею, как водится. После отъехал на пару дней, а она уже другому дала. Говорила, русский не заметит, сердцу — песнь, а песне — жизнь и тело. Думает, раз пьяный, значит, дурак! А он заметил и больше ее не стал попирать. Хотел застрелиться, но передумал и уехал с самыми щемящими воспоминаниями об азербайджанских девушках!

Раздался всеобщий вздох облегчения. Такой благополучный исход всех устроил. И поэт не шибко попал на «бабки», да и Шаганэ тоже не внакладе.

8

Всю дорогу от Астары до Баку мы с В., пользуясь благосклонностью чекистов, пили азербайджанское вино для поднятия духа, ностальгировали по прежней вольной жизни, по интернационализму, напевали незамысловатые мотивы русских народных песен и ко времени прибытия в Баку наш дух достиг прямо-таки вселенской высоты. Поддерживая друг друга, мы вошли в главную цитадель азербайджанской безопасности.

В республиканском КГБ не было накрытых столов в честь «дорогих иноземных гостей», нам не пожимали рук и не похлопывали дружески по спинам и плечам, но, судя по всему, нас тут ждали. Сотрудники якобы случайно выходили посмотреть на двух бородатых русских «резидентов». Нас провели в скудно обставленный кабинет следователя. Предложили сесть. Напротив нас на стене висел работающий телевизор. Звук был отключен. Показывали какую-то драму из азербайджанской жизни.

— Я предлагаю тост за Президента Эльхама Алиева! — провозгласил неожиданно В., доставая из своей котомки початую бутылку водки.

— Нет! — строго поднял руку чекист.

— Что? — в изумлении воскликнул Николай, словно увидел перед собой живого Гитлера. — Вы не хотите выпить за великий, трудолюбивый азербайджанский народ и за его президента Алиева?!

Следователь напряженно смолк. Мысли безумной пляской исказили правильные черты его восточного лица. Он стремительно встал и запер двери на ключ.

— Только быстро! — сказал он.

В. не спеша, как тамада на свадьбе, набулькал ему в стакан.

— Хватит-хватит-хватит…

Они чокнулись.

— За Алиева и за Азербайджан! — провозгласил торжественно, будто на торжественном приеме в Кремле, мудрый тамада и, подняв бутылку, словно пионер-горнист горн, стал торжественно, артистично и изящно, как солист балета, пить водку из горла.

— Вот теперь порядок, — крякнул он, удовлетворенно отрыгнув, передавая мне бутылку, словно эстафетную палочку. — Теперь я могу с вами общаться на равных!

«Лишь бы только стихи не начал читать! — подумал я. — Тогда точно не выпустят!» Но изнуренный классикой еще в пути, В. всего лишь стал громко выражать свое недовольство арестом, потому как вопросы следователя посчитал недостаточно корректными. Громко, словно разъяренный прокурор, он обличал азербайджанскую систему правосудия вместе с КГБ. Размашисто жестикулируя руками, требовал немедленной встречи тет-а-тет с председателем государственной безопасности, а потом передал свой мобильник следователю.

— Там есть телефон Владимира Владимировича Путина! Позвоните ему и скажите, что я здесь. А заодно объясните, почему вы нас здесь томите!

— Стойте! Наша редакция горит! — в ужасе воскликнул я. На экране телевизора я отчетливо увидел нашу редакцию, охваченную черными клубами дыма. На балконе шестого этажа, в районе столовой, где мы имели обыкновение обедать летом, металась наша повариха, тетя Таня. — Да сделайте же звук! Скорее дайте звук!

Следователь испуганно и послушно включил звук. Передавали экстренное сообщение о том, что здание Дома печати, на улице Правды, где расположена редакция газеты «Комсомольская правда», охвачено пламенем.

— Мне нужно срочно в Москву! — сказал я решительно, и стал собираться в дорогу. Я вспомнил, что в кабинете лежит моя эксклюзивная, пропитанная потом, спортивная форма, американская гитара, а у меня в столе, в ежедневнике, спрятана заначка, одна тысяча долларов, сотенными купюрами. Я с рачительностью Плюшкина копил деньги на свою собственную квартиру. И эти деньги, спортивная форма и гитара вот-вот могли исчезнуть в пламени пожара! Я готов был за них броситься в огонь, под пенную воду пожарной кишки.

— Боюсь, вам придется задержаться, — угомонил меня следователь жестом.

— Позвоните Путину! — напомнил Николай. — Скажите, вот я задержал двух ваших журналистов! Вашего друга Николая арестовал я! Накануне вашего визита к нам! А у них еще и редакция горит!

Следователь нерешительно покрутил телефон Варсегова и бережно, словно птенца, вернул телефон разбушевавшемуся, словно Каспий в непогоду, узнику.

— Простите, но я не имею никаких полномочий звонить столь высокому человеку, — скромно пояснил он. — А вы лучше поясните, что вы делали в приграничной зоне без специального разрешения? И почему вы выдавали себя за представителей туристического бизнеса?

Тут В. сам стал «звонить Путину», но «звонки срывались».

— Что за связь тут у вас, черт побери!

Когда меня вывели покурить и пописать, сопровождающий офицер сказал, с опаской оглядываясь на кабинет следователя:

— Я вижу, что вы человек умный и рассудительный…

— Да, это так, — не стал спорить я.

— Ради Бога, успокойте своего друга! А то могут быть серьезные проблемы!

— Успокоить?! — удивился я, зная крутой нрав Николя. — Да он сегодня спокоен, как далай-лама! Я никогда ранее не видел его таким спокойным! Видали бы вы, что он устроил в КГБ Тбилиси!

Камня на камне не оставил!

Через час, так и не добившись от нас вразумительных объяснений по существу заданных вопросов, чекисты передали нас из рук в руки сотрудникам российского консульства. Мы облегченно вздохнули. Наконец-то мы у своих! Но наше счастье было преждевременным!

9

— И все-таки почему вы не поставили в известность официальных представителей российского консульства о своем визите в Баку и о характере журналистского задания? — в который раз пытал нас сотрудник консульства.

— Это еще с какой стати мы тут перед вами объясняться должны?! — искренне удивился В.

— Эх! — в отчаянии воскликнул я. — И вы тоже подозреваете нас в шпионаже! Вы не поверите, но мы уже устали от допросов!

В тот момент я по своей детской наивности надеялся, что нас тут насытят чаем с пирожками, угостят коньячком, на худой конец.

— А вы вообще помолчите! С вами будет отдельный разговор! — почему-то обрубил меня мой соотечественник, даже не удостоив взглядом. Видимо, потому, что борода у В. была больше. — У азербайджанских спецслужб более чем достаточно оснований для вашего задержания!

(Какой ужас! Наверное, он имел в виду мои неуставные взаимоотношения с горничными гостиницы. Неужели они прослушивали мою любовную возню с уборщицей?)

— Да-а-а-а… — протянул в задумчивости В. — Сколько раз сталкиваюсь в своей работе с вашим братом за рубежом и еще, и еще раз убеждаюсь в бесполезности вашей деятельности! Вы же, по сути, ни хрена не делаете! — вв отчаянии хлопнул себя по ляжкам он. — Вы безрассудно тратите российский бюджет и наше время для того, чтобы написать в отчете, как вы слаженно сработали, и таким образом оправдать свои зарплаты!

— Не скажите! — не согласился консульский чиновник и почему-то обиделся. — Никто не может дать гарантии, что вам бы не устроили какую-нибудь провокацию, не подбросили бы наркотики. И тогда вытащить вас было бы невозможно! Вот тогда бы вы подумали, нужны мы здесь или нет! Благодарите судьбу, что все это произошло накануне встречи президентов России и Азербайджана. И сейчас ваша задача — как можно скорее покинуть Азербайджан!

— Мы полетим отсюда тогда, когда сочтем нужным! — твердо сказал Коля, и градус его гнева опять стал подыматься.

— Тогда знайте, что путь в Азербайджан заказан вам навсегда!

— О нет! Это жестоко! — невольно воскликнул я. За это время я успел прикипеть сердцем к этой плодородной земле с ее горами, полями, горными речушками, с ее шаурмой, лавашом, пловом, хашем, гордым и гостеприимным народом, с нежными уборщицами гостиниц. После бурного завершения нашей беседы меня отвел в сторону один из сотрудников консульства.

— С вашим другом, я вижу, разговаривать бесполезно. Но вас я попрошу: забирайте его и завтра же, слышите, завтра же убирайтесь… в смысле уезжайте домой! Это в интересах России!

Осознав всю стратегическую значимость нашего отсутствия в Азербайджане, наутро я, после двух стаканов гранатового вина, все ж таки убедил Николя не мешать большой политике и покинуть страну. Тот с неохотой согласился. Мы сели в самолет и вылетели в Москву.

В Шереметьево меня встречала прекрасная фея, юная и восторженная, со слезами счастья на глазах.

— Ой! Как ты зарос! — радостно причитала Танюшка, теребя мою щетину. — Мы сейчас в «Российской газете» сидим. Друг на друге. Вас там не били? Ой, как здорово! Один компьютер на десять человек, — щебетала она, словно выпущенная на волю канарейка. — Редакция выгорела полностью! Туда не пускают! Мы так за вас переживали, когда вас арестовали! Сгорели все этажи. Все залито водой. Но твои деньги, которые в ежедневнике, Лешка вынес с пожара! С тебя бутылка. Да не мне, дурачок! Лешке! Он, рискуя жизнью, вынес их из пожара. Мы сейчас живем как беженцы на вокзале. Нам туда бутерброды и чай доставляют.

Мы сели в баре, заказали по сто пятьдесят грамм за встречу, за Родину, за «Комсомолку» и Свободу.

— Да-а-а-а-а, Сашка! Я-то думал, что ты нормальный мужик, воин и блядун, а ты, оказывается, старый педофил! — огорченно сказал Николя, глядя вслед (вернее, в зад) моей крошке, когда та, преувеличенно драматично, словно топ-модель, вихляя бедрами, устремилась в туалет, припудрить носик.

— У каждого есть свои недостатки, — туманно возразил я.

Ничего не ответил брат, лишь что-то прошептал одними губами, неслышно. Видимо — проклятие педофилам Вселенной.

— Ты же ей жизнь сломаешь, — произнес он мрачно. — Ты же не собираешься на ней жениться?

— Ну… я пока не знаю… Может быть, собираюсь, — промямлил я виновато, как нечаянно пукнувший на уроке провинившийся двоечник, как второгодник, застуканный физруком за онанизмом.

— Да какой ты муж? Посмотри на себя! Пьяница, блядун, старец! Она тебе в дочери годится. Тебе уже о душе пора думать… Ведь промурыжишь ее и бросишь, а ей замуж надо, детей надо рожать! Эх! Кобель ты блудливый! Тьфу!

Колька от огорчения и досады на меня заказал еще сто пятьдесят грамм водки и, не чокнувшись, махнул залпом стакан, потом рукой махнул и, не закусывая, ушел в неизвестность, оставив меня наедине с моей жизнерадостной девушкой, с изнуренной муками совестью, которая тоже смотрела на меня изнутри души моей с осуждением и укором, как Тарас Бульба на Андрия, взглядом Муму на Герасима из-под воды.

Брат мой, Колька, был истинно русским человеком высокой, ранимой, нравственной культуры. Он частенько корил меня за половую неразборчивость, моральную распущенность, за богохульство, за злоупотребление спиртными напитками, за разгильдяйство, граничащее с идиотизмом. Но я не обижался на него, как не обижаются на подзатыльник старшего брата.

Позже, акклиматизировавшись в холодной Москве, мы с моим братом внимательно следили за переговорами глав наших государств, и их результаты вселили в нас большую надежду. Мы твердо верили, что после публикации нашего материала границу с Ираном в Астаре укрепят новенькой, сверкающей на солнце колючей проволокой, дехкане получат новые рабочие места, их блудные сыновья вернутся в отчий дом, азербайджанских красавиц обеспечат достойной зарплатой и женихами, а главное, туристический бизнес возродится, и мы наконец-то сможем вернуться в Астару, на этот раз настоящими туристами, и еще раз послушать звуки саза и пение ашугов, поесть хаш, плов, хурму-мурму, шашлык-башлык и люля-кебаб.

Через неделю был опубликован озорной и беззлобный очерк о наших похождениях. Если в нем и трунили, то в основном над собой. Но, как оказалось, такая легкость и безобидность повествования виделась только нам. После публикации материала было много сердитых и даже — гневных откликов, где нас обвиняли в великорусском шовинизме и национализме. На электронную почту редакции «Комсомольской правды» пришло письмо от злобного Анонима из Азербайджана, в котором он, от лица всех мусульман, на чисто русском языке, спрашивал редактора Владимира Сунгоркина: кого он предпочитает видеть убитым первым: Мешкова или Николя? Впрочем, он предлагал альтернативный вариант: Сунгоркин должен был дать команду опубликовать в «Комсомольской правде» открытое обращение мусульман Азербайджана к мировому сообществу, и тогда нас, возможно, и не будут сразу убивать. Там, в этом письме, были гневные призывы к свержению власти и беспощадной войне с неверными, поэтому Сунгоркин предпочел этой уступке наши с братом Колькой жизни. Письмо это было, конечно, направлено, куда и кому следует. Не знаю, нашли чекисты этих безумных исламистских радикалов или нет, но мы с Колей, на всякий случай, спрятались на время, залегли на дно, ушли в подполье.

«Комсомолка» в огне

Неделей ранее.

Москва. 13 февраля 2006 года. 10 часов утра.

В тот день ничто не предвещало беды. Не перебегали толпами дорогу сотрудникам «Комсомольской правды» черные кошки с пустыми ведрами. Черные тучи не водили хороводы на мрачном небе. Не каркали злобно вороны. Никто не рассыпал соль и не надевал трусы наизнанку. Тайной покрыта причина беды. То ли звезды так сложились в этот день, то ли легкомыслие человеческое, то ли чей-то злой умысел…

Начинался обычный рабочий день. И как всегда, начинался он с планерки в «Голубом зале». Выступила сердитая «свежая голова», «перетерли» ошибки, ляпы, неудачные заголовки, подтрунили над виновниками и перешли к обсуждению следующего номера. И тут, как черный буревестник, как удар пыльным мешком из-за угла, в «Голубой зал» вошел охранник и, просто так, без особой тревоги в голосе, сказал громко и четко:

— Мы горим!

Стали неспешно выходить, спокойно делясь впечатлениями о тревоге. Но что это? С другого конца коридора стремительной стеной надвигалось плотное, черное, зловонное облако густого, едкого дыма. Бежать за вещами, деньгами, документами и куртками в кабинеты было уже поздно! Из такого черного дыма назад уже не выбраться! Все сотрудники ринулись по лестнице вниз, на улицу, кто в чем был: в легких кофточках, в тапочках! Выбежали на улицу Правды, взглянули на свой родной шестой этаж и ахнули. Из окон валил густой черный дым. А вскоре в некоторых окнах уже заплясали яркие языки пламени.

В том страшном пожаре сгорели серверы, компьютеры, личные вещи и документы сотрудников. Но уцелело знамя «Комсомольской правды» и все ордена, а также — знаменитый мемориал Эрнста Неизвестного, посвященный журналистам, погибшим на войне. Сгорели архивы, подшивки газет, уникальная библиотека «Комсомольской правды», содержащая старинные книги, энциклопедии, издания ХIХ века. Но самое страшное: погибла женщина, буфетчица.

Когда случился тот великий пожар, трудно было даже предположить, как сможет выйти следующий номер газеты. Вышел, как и все остальные. Бродя среди суеты, среди коробок с бумагами, среди обгоревших компьютеров и принтеров, среди растерянных коллег своих, я вдруг вспомнил одну мистическую историю.

Он «накаркал» пожар

Товарищ! Не плюй в колдуна! Не то Он пошлет тебя «НА»!

Гаитянская народная мудрость

В самом начале моего безумного, пылкого романа с «Комсомолкой» меня отправили на вечер Анатолия Кашпировского, мага и чародея. Чародей Кашпировский уже давненько не посещал нашу доверчивую и легковерную отчизну. «Я открою вам свою тайну!» — так назывался единственный творческий вечер известного кудесника, который состоялся в московском концертном зале «Меридиан». Узнать тайну Кашпировского собрались не только явно больные люди, инвалиды, убогие старушки и калики, но и, как выяснилось, люди со скрытыми отклонениями, а также, вполне нормальные, но очень любопытные. Всего около тысячи человек. Плюс я!

Анатолий Михайлович опаздывал на встречу на полтора часа, время от времени сообщая организаторам по мобильному телефону этапы своего поступательного приближения к месту встречи. Пробки задержали всемогущего мага. А заставить рассосаться московские пробки даже ему не под силу! Это вам не шрамы. Неожиданно я почувствовал острый позыв малой нужды. «Началось! — мелькнула шальная мысль. — Из машины воздействует, шельмец!» Многие зрители потянулись в туалет вслед за мной.

— Если ваша газета хочет долго жить, вы должны принести материал нам на подпись, — предупредила меня миловидная женщина, секретарь Кашпировского. После такого заявления мне стало не по себе. Появился маг неожиданно, когда в зале агонизировала последняя надежда узнать его великую тайну. Энергичный, невысокий, накачанный, импульсивный и желанный, словно Ленин.

— Анатолий Михайлович! А можно вас фотографировать на сеансе? — спросил я, остановив его в фойе, с присущей мне деликатностью.

— Я сегодня непрезентабельный! — рассмеялся он. — Но у меня есть готовые, хорошие снимки.

— Да вы отлично выглядите! — нагло заверил я его.

— Да? — он недоверчиво посмотрел на меня. — А вы до конца будете?

— Боюсь, что нет! — с сожалением сказал я, взглянув на часы.

— Зря! — загадочно усмехнулся он. — Там в конце такой падеж начнется! Весь зал будет лежать!

В зале мощно грянули первые звуки баховской токатты и фуги ре минор. Публика дружно, не сговариваясь, встала со своих мест, как во время исполнения гимна СССР. А когда сам Кашпировский появился на сцене, зал стоя приветствовал его аплодисментами, как президента.

— Извините, что заставил ждать, — сказал он, приветливо улыбаясь. — Хотя сам я ничего против ожидания не имею. Ожидание наслаждения лучше самого наслаждения.

И в чем-то он был, безусловно, прав. И после короткой преамбулы Анатолий Михайлович честно стал рассказывать нам свою страшную тайну. Тайна заключалась в том, что Кашпировский придумал новое учение, а некоторые средства массовой информации, в частности «Комсомолка» — тут он многозначительно посмотрел в мою сторону, — его искажают и безо всякого основания обзывают дьяволом и сатаной. Честно, это не я! Я не могу искажать то, чего не знаю. А вот сейчас я узнал суть учения и теперь передаю его без искажения. Значит так: у всех нас существует в мозгу память о нормальном состоянии нашей плоти. Ее и пробуждает на своих сеансах Анатолий Михайлович. И тогда организм наш начинает без лекарств исправлять ошибки и сбои в программе нашего организма. Вот и все!

Потом Анатолий Михайлович рассказал несколько притч о своих деяниях, о чудесных исцелениях бесноватых и прокаженных и ответил на многочисленные записки. Вопросы были разные: серьезные, интимные, коварные, страстные и игривые. Вот что я узнал из ответов Кашпировского. Живет он в последнее время то в Америке, то — в Чехии, но постоянно путешествует по миру с выступлениями. Хотя по паспорту — он москвич. Жизнью своей доволен вполне. Интимная жизнь с женой у него в порядке. Виагрой не пользуется. И так нормально получается. Без виагры. Денег — куры не клюют. За месяц работы в Польше, к примеру, заработал 300 тысяч долларов. Сейчас в Израиль приглашают. Пишет книгу афоризмов и воспоминаний. Но очень медленно. Шлифует каждое слово.

— Я вас очень люблю! — читает следующую записку Кашпировский. — О! Только не это! Не надо меня любить! — восклицает он в отчаянии. — Я заметил одну странную вешь, — признается он. — Те, кто меня любит, состоят на учете в психдиспансере. Или же потом, в конце концов, его все равно ставят на учет.

Потом он вызвал на сцену желающих участвовать в его эксперименте. Я выскочил в числе первых. Всего нас, желающих испытать чары чудодея, набралось человек тридцать-сорок.

— Сейчас вы все упадете! — предупредил он нас. — И вам станет хорошо! Вы вспомните свое первозданное нормальное состояние.

Одна седовласая старушка, нелепо взбрыкнув ногами, совершив немыслимый кульбит, типа петли Нестерова, тут же повалилась на пол, громко стукнувшись головой о дощатый пол. Кашпировский укоризнененно посмотрел на нее. Перестаралась бабка, рано упала. После такого эффектного начала Кашпировский стал подходить к участникам эксперимента и дергать их за руки. Зрители падали на пол, как бакинские комиссары, укладываясь неровными рядами. По тому, как глухо ударялись их головы об пол, трудно было заподозрить их в симуляции бесчувствия. Женщины падали некрасиво, смешно, враскоряку. Но это мало заботило их в эти минуты. Некоторые пытались подняться, но тут же падали вновь, остановленные требовательными командами Анатолия Михайловича «Лежать!».

Несколько раз Кашпировский подходил и ко мне, но, пристально взглянув в мои бездонные, но честные глаза своим тяжелым, немигающим взглядом, проходил мимо, укладывать оставшихся стоячих. Признаюсь честно, сердце мое при этом бешено колотилось раненой птицей о хрупкие прутья клетки грудной.

Было жутковато и не совсем смешно. Наконец, когда все уже лежали бездыханными на полу сцены, Кашпировский в последний раз подошел ко мне и сильно дернул за руку. Я трепыхнулся, как гуттаперчевая кукла, но устоял. Он дернул еще раз. Еще сильнее. Но падать мне совсем не хотелось. Убоялся я удариться затылком об пол. А еще больше убоялся я неизведанного воздействия таинственной инфернальной силы А ему — валить меня с ног тоже расхотелось. Наше дальнейшее взаимодействие лишилось всякого смысла.

— Иди-ка ты в зал! — с тихо, с сожалением, сказал он.

Я облегченно вздохнул. Пронесло! В хорошем смысле этого слова. Потом Кашпировский спустился в зал и стал заваливать сидящих зрителей на пол, выбирая их по каким-то одному ему известным признакам. Ползала уложил-таки! А одна женщина, испугавшись, шустро вскочила и убежала. Кашпировский ее не догнал. Хотя и мог при его атлетической комплекции.

— Ишь! Не хочет! — пояснил он зрителям.

Такие вот чудеса! В конце вечера он всем лежащим благосклонно разрешил подняться и занять свои места. А исполненные благодарности зрители несли ему цветы и целовали руки. Кашпировский великодушно подставлял свои руки, словно кардинал Ришелье какой.

— Ну что, «Комсомолка», довольна? — спросил меня удовлетворенный Анатолий Михайлович после представления.

— Если ты напишешь про меня дурно, ваша редакция СГОРИТ! — сказал мне на прощание Кашпировский. Утром, когда я уже заканчивал материал (писал не дурно и не хорошо — откровенно), он позвонил главному редактору Сунгоркину и сказал так:

— Вчера на моем сеансе был ваш корреспондент, Александр Мешков. Он был пьян. (Ложь! Я был постыдно и неправдоподобно трезв. Как этого не заметил великий и всеведущий экстрасенс — непонятно! Меня фотографировал мой друг, великолепный фотограф Илюша Питалев. Он подтвердит, если что. Да вот она — фотка!) Сунгоркин пообещал чародею лаконично:

— Накажем.

Но наказывать не стал, поскольку знал цену подобным магическим заявлениям.

Мысль материальна. Хорошо это или плохо, но это так. Сбываются и хорошие, добрые чаяния, и дурные мысли. У «Комсомолки» всегда было много врагов: обиженных, оскорбленных, не восхваленных, разоблаченных. Но, к счастью, во все времена ее триумфальной деятельности друзей и почитателей у нее было намного больше.

Любовь и в больнице — любовь!

Труды дают нам честь и похвалу.

На свет Трудом восходит вверх могущество героя,

Любовь от всех приобрела Анет,

За то, что хорошо она ебется стоя.

А. Пушкин

Случалось ли вам, господа, учиться математике у костоправа? А навещать в публичном доме знакомого швейцара? А танцевать с африканцем «польку» или «цыганочку»? А тереть мочалкой в баньке морщинистую спину распаренному старичку в коротких фильдеперсовых чулочках? А мять яйца констеблю или церемоний мейстеру? Нет? И мне не доводилось. Но зато я пару лет работал журналистом в районной больнице! Правительство Москвы предоставило «Комсомольской правде» временное убежище в заброшенном, аварийном здании больницы на улице Правды.

Началось великое переселение редакции «Комсомольской правды» в старое, покинутое медиками здание поликлиники на улице Правды. Лечить, оперировать, восстанавливать людей в этом ветхом здании уже опасно, а создавать газету еще пока вполне можно.

В фойе на первом этаже висят списки: кто в какую палату распределен. Я нахожу свою фамилию. Получается, я распределен в хирургическое отделение. Бегу занимать себе лучшее место. В хирургическом отделении уже стоит двухместный кожаный диван (утеха холостяка и неверного, похотливого семьянина!). Для меня этот вид мебели имеет весьма большое, тактическое, эротическое значение на работе, поскольку «Комсомолка» для меня и рабочий кабинет, и трапезная, и бар, и опочивальня.

Когда я задерживаюсь в редакции допоздна и остаюсь ночевать в своем кабинете на мягком диване, то явно слышу над собой жуткие крики женщин и нерожденных детей. В этом кабинете делали аборты.

В нашем новом офисе общественные отхожие места не делятся на традиционные дамские и мужские. Туалеты — общие. Кто первый занял, тот и оправляется первым. Но в этом на первый взгляд неудобстве есть свои преимущества. Во время рабочего дня мы иногда уединяемся в пахнущей искусственной хвоей кабинке с коллегой Люси, игривой и смешливой чаровницей, спортсменкой, гедонисткой, примерной семьянинкой и сексуальной хулиганкой. Она же не может, без веской причины, всякий раз ездить ко мне ночевать, поскольку муж будет, несомненно, против. А на работе — пожалуйста. Сколько хочешь. Я давно подбирался к ней, чувствуя ее буйный, неуемный сексуальный потенциал весталки. Но она отказала мне два раза. А на третий раз согласилась пасть жертвой моих низменных желаний.

— Ладно, давай, — сказала она мне однажды за праздничным столом, потрясенная моей настойчивостью. А я уже и забыл: что — «давай»? Проклятый склероз! Но вовремя вспомнил. Случилось эта оказия во время очередного праздника. Художник-карикатурист Валя Дружинин праздновал юбилей и отмечал очередную награду, полученную на международном конкурсе художников-карикатуристов. Валя Дружинин участвует во всех конкурсах карикатуристов и все награды широко отмечает. Вытащил он столы из кабинетов и накрыл поляну прямо в коридоре. Подходи всяк, кто свободен! Пей, гуляй! Люди проходят мимо: остановятся, накатят стопку, съедят бутербродик с красной икрой, с колбаской копченой или чурочку суши, скажут доброе слово, тост и дальше спешат себе, трудиться, писать статьи, верстать, искать ошибки, руководить процессом, считать прибыль, искать рекламу. Потом обратно идут люди, накатят, скушают кусочек торта и дальше идут: работать. Валя Дружинин берет гитару, поет свои задорные песни. И уже никто никуда не спешит, и день рабочий идет к закату.

Так вот и мы с чаровницей Люси в тот памятный день и ночь так нагрузились изрядно бутербродами с икрой заморской, что сами не заметили, как руки наши соприкоснулись, потом ноги соприкоснулись, потом тела наши затрепетали, и оказались наши тела случайно ночью темной в моем хирургическом кабинете, на кожаном диване, сжимаючи друг друга сильными руками в страстных объятиях, словно два бойца Bellator MMA в последнем раунде. Мы, конечно, издавали разные звуки, заявляя о себе, будто голосистая роженица и горластый рожениц. Бойцы Bellator MMA всегда издают разные подобные звуки. Без этого и схватка — не схватка! Без звуков и не бывает яркой и громкой Победы! А что таиться? Ведь ночь глубокая на дворе и в больнице нашей. Но, как оказалось, не одни мы не спали ночью этой.

Внезапно раздался настойчивый, требовательный стук в дверь. Так стучат судебные исполнители, гестаповцы и рейдерские захватчики. Мы замерли на полуфрикции, затаив дыхание. Кто? Кто может стучаться к нам в будуар без приглашения? Почтальон? Но на вахте сидит охранник! Посыльный с пакетом? Но ведь ночь! Я, осторожно ступая босыми ногами по кафельному полу, подошел к двери.

— Кто там? — спросил я вежливо.

— Откройте немедленно! — раздался строгий женский голос из-за двери.

— А что случилось? — продолжал интересоваться я.

— Откройте немедленно, или я вызову милицию!

Женщина за дверью не оставляла мне выбора. Милиционер — последний и совершенно лишний человек, которого я хотел бы увидеть в разгар любовной интриги. Я открыл дверь и увидел перед собой очаровательную женщину. Насколько я помню, она была комендантом этого здания. Я был немало удивлен. Немало была удивлена и она, увидев перед собой прекрасного, словно Адонис, статного, взлохмаченного, пьяного и голого журналиста с мировым именем. Ну, хорошо, хорошо! Не с мировым! Просто с именем!

— Вы тут что… — гневно воскликнула она, с возмущением и некоторой завистью заглянув вглубь кабинета и увидев на диване голую даму, стыдливо прикрывающую срамное, гладко выбритое место нашей легендарной многофункциональной газетой.

— Давайте, это… как ее… собирайтесь и уходите домой… — нелепо завершила комендант (это военное звание, как никому другому, подходило ей в этой ситуации) начатую фразу. — Я завтра напишу про вас докладную главному редактору.

— Про что вы напишете? Мы что тут, хулиганим, что ли? — спросил я, чувствуя за собой силу Земной Правды. — Мы что — стекла бьем, деремся, какаем под дверью, мусорим, материмся или песни неприличные горланим? Мы чинно отдыхаем после рабочего дня…

Тенью сомнения затмило свирепый взгляд комендантши. Четкости мой оправдательной речи, моим неопровержимым аргументам позавидовали бы адвокаты Генри Резник и Падва. А Плевако вообще бы от зависти падучая хватила.

— Собирайтесь немедленно и покиньте помещение! — тупо и уже не так свирепо повторила комендант, не имея достаточной юридической подготовки, чтобы противопоставить свои жалкие, пуританские, инквизиторские аргументы моим — светлым и жизнеутверждающим аргументам.

— Увы! Куда идти мне? На улицу? Чтобы меня убили и ограбили бездомные бандиты? — печально вопрошал я, взывая коменданта к человечности, политкорректности, к абстрактному гуманизму, лояльности и солидарности. — До открытия метро еще три часа. А там и рабочий день начнется. А я должен вовремя сдать важную политическую статью!

— Докладную я все равно напишу, — сказала устало женщина. И слово свое твердое, комендантское, сдержала, написала! На следующий день ко мне подошел ее заместитель, хороший мужик, и сказал негромко, опасливо оглядываясь, словно разведчик, передающий мне секретные сведения:

— Комендантша написала на тебя докладную записку. Сказала мне, чтобы я Сунгоркину отнес в приемную. Я докладную выбросил, — гордо завершил он. Я, растроганный героизмом этого простого россиянина, выпивший после дерзновенной ночи пару баррелей пива, чуть было не расплакался. Это реально был Поступок Подпольщика-партизана на оккупированной врагом территории. Ведь комендантша могла узнать об этой каверзе! И тогда — прощай, «Комсомолка»! Прощай склад, оклад и премиальные. Правда, редактор наш к половым проказам и шалостям коллектива был весьма лоялен и даже тайно приветствовал романы на работе. А где еще любить, жуировать, блудодействовать и шалить бедному журналисту, занятому журнализмом круглые сутки? Дома, что ли, с женой? Это — абсурд! Чувство благодарности и долга на секунду унесло меня в магазин. Мы распили с заместителем бутылку коньяка, в знак мужской солидарности и благодарности.

Как я чуть в Индийском океане не сгинул

Как порой прекрасно в Рамадан пересечь Индийский океан.

Афанасий Никитин, путешественник, негоциант

1

День засыпал. Сумрак накрыл Москву. Журналисты России выключают компьютеры и расходятся по домам, по любовницам, в театры, музеи, в пивные, в бары и пельменные. Опустел и коридор шестого этажа редакции «Комсомольской правды». Лишь один журналист не расходится по домам и пельменным. Он ждет, когда закончит работу его любимая девушка, чтобы увезти ее домой и предаться с ней пороку прелюбодеяния. Этот журналист — я. Я сижу в кабинете один и читаю скучную и слюняво-блевотно-целомудренную «Исповедь Руссо». Неожиданно дверь растворяется и в ней возникает светлый образ главного редактора Сунгоркина Владимира Николаевича.

— Один? — спрашивает он, с удивлением обнаружив меня, легкомысленного и не самого добросовестного трудофила, после рабочего дня на рабочем месте.

— Совсем один, — скорбно отвечаю я. Сунгоркин входит в кабинет. Садится рядом на стул. Увидев на столе фотографию, на которой мы с Николя сидим за бутылкой водки, берет ее в руки.

— Молишься, что ли, на нее? Где это вы?

— Всяко бывает, Владимир Николаевич. Это мы в Баку, трусами торгуем.

— Работаешь?

— Работаю.

— Признайся честно, сколько ты сегодня принял на грудь?

— Нисколько, — отвечаю гордо я и делаю мощный, шумный выдох в его сторону, как гаишнику.

— Странно. Но почему? — еще больше удивляется он. — Ведь после семи можно.

В самом деле, согласно неписаному редакционному законодательству, праздновать юбилеи, проводы, новоселье, отпуск, именины, сватовство, поминки, первую получку, отходную и просто выпивать для здоровья и куража разрешается высшим повелением после семи. Пей — не хочу! Я разрушаю его представления о Воле.

— Мне подружка не велит, — смущенно признаюсь я. — Я ее жду.

— Я уж обрадовался, что ты усердно так работаешь до ночи. Ты мне объясни, Саша, почему ты так мало пишешь для газеты? У тебя меньше всех строк за год получается. Никто меньше тебя не пишет в редакции. Да я думаю, что и в стране никто не пишет меньше.

— Я убежден, что и в мире никто не пишет меньше меня. Но так получается. Я много времени провожу в командировке. Потом долго и медленно пишу….

— Но Скойбеда и Сапожникова тоже в командировках неделями бывают. Но пишут в два раза больше тебя. Ладно. Проехали. Есть какие-то интересные задумки?

— Есть одна. Я собираюсь с Федей Конюховым яхту гнать из Сейшел в Грецию.

— Что за яхта? Когда?

— Яхта Вадима Цыганова, мужа певицы Вики Цыгановой. Мы ее будем гнать мимо Танзании, Кении, Сомали, Эфиопии… Перелет мой на Сейшелы Вадим оплачивает…

Сунгоркин помолчал, прикидывая что-то в уме.

— Веселая, однако, у вас компания собирается. Ладно. Сомали — это хорошо. Только перегоняй яхты в свой отпуск, а не в рабочее время. Ладно?

— Хорошо.

2

— Зачем ты ввязываешься в эту дурацкую авантюру? — спросил меня перед отъездом мой коллега, умудренный военный журналист. — Оно тебе надо? Вы же вдоль Сомали неделю будете идти! Убьют, потопят. Они же безумцы. Ради чего? Ради славы? Тебе слава нужна? Ты же не мальчишка, а взрослый мужик. Жена. Дача! Фазаны! Тебе, в твои года, надо жить без риска, наслаждаться счастьем. Откажись, глупыш, пока не поздно! Не хотелось бы оплакивать тебя в ресторане…

Насчет того, что я уже взрослый мужик, это он очень проницательно заметил. А насчет риска и славы я тогда совсем не думал. Что греха таить: я наивно предполагал слегка развлечься, отдохнуть от суеты редакционных будней. А что: Сейшелы, креолки, йо-хо-хо, бутылка рома, яхта, Индийский океан, рыбалка, Персидский залив, Средиземное море.

Дело в том, что муж и продюсер певицы Вики Цыгановой, автор текстов ее песен, Вадим Цыганов решил перегнать свою яхту «Святая Виктория» из порта Сейшельского острова Махэ в Грецию. Двухмачтовая шхуна «Святая Виктория» спущена со стапелей в Дании в 1949 году и была изначально рыболовецким судном. Прошла все моря, океаны и была с почетом списана на заслуженный отдых по истечении положенного для кораблей срока. Мачты ей достроили во время реконструкции.

Яхта стояла в порту, и каждый месяц Вадим платил за место у причала по штуке баксов. Причем сам он вырывался на Сейшелы весьма редко, поскольку был занят различными проектами. Мало того, что он своей жене концерты и гастроли устраивал, так он еще и мебелью креативной, элитной занимался. У него мастерские мебельные. Когда тут на Сейшелы ездить? А в Грецию можно и на выходные слетать, порыбачить на своей яхте. Но на то он и продюсер и шоумен, что из перегона яхты он сделал общественно значимое событие. Он решил переправить через моря и океаны икону и мощи святого Федора Ушакова, как символ могущества российского флота и в память о святом. (Мощи висели на шее Федора Конюхова на веревочке, в мешочке.) В 2002 году героический адмирал Федор Ушаков был канонизирован русской православной церковью и является покровителем Российского военно-морского флота. Но не все об этом знают. Вадим Цыганов, планировал пройти на «Святой Виктории» от Сейшельских остовов до Греции по местам побед русского флота под командованием адмирала Федора Ушакова над французским, алжирским и турецким флотами. Мы собирались везти на корабле икону святого Федора Ушакова и частицу его нетленных мощей и предполагали собрать деньги на строительство храма в его честь в Сергиевом Посаде.

Кто не знает:

Ушаков Федор Федорович (1745–1817) — флотоводец, адмирал, политик и дипломат. Один из создателей Черноморского флота, с 1790 года его командующий. Одержал множество исторических побед в морских битвах с минимальными потерями. Разработал новую тактику морских сражений. Успешно провел Средиземноморский поход русского флота в войне против Франции, штурмом овладел крепостью Корфу. Канонизирован воин Ушаков православной церковью в 2000 году. На острове Корфу в честь святого установлен памятник, его именем названа улица.

Для придания значимости Вадим попросил возглавить экспедицию через Индийский океан Федора Конюхова. А с Федором Конюховым мы учились в одно и то же время в Одесском мореходном училище. В те далекие времена он был застенчивым и не очень общительным курсантом. Он стеснялся своего имени Федя и девушкам представлялся, как Николай. А знаете — почему? Потому что после выходя фильма Гайдая «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» имя Федя было дискредитировано главным отрицательным героем одной из новелл. Помните? «А может, не надо, Шурик?» — «Надо, Федя, надо!»

А сейчас Федор Конюхов — это знатный российский путешественник, яхтсмен, заслуженный мастер спорта по спортивному туризму, член Союза художников СССР, автор более 3000 картин, член Союза писателей России, автор 11 книг. Первый россиянин, побывавший на Южном и Северном полюсах, на Эвересте. Совершил 4 кругосветных путешествия, 15 раз пересек Атлантику, один раз на весельной лодке. Православный священник (диакон).

Такие вот бывают совпадения. Мы созвонились с Вадимом, и он согласился взять меня в команду.

Я решил мужественно в течение трех недель переносить все эти напасти: рыбалку, креолок, ром. Полагаю, что я был не одинок в своей самоотверженности. Хотя, несомненно, были среди нас люди, которыми двигали патриотические и духовные интересы. Так что даже я, грешный, не обремененный добродетелью, мог впоследствии, насупив значительно брови, в умной и свободной беседе с какой-нибудь очаровательной крошкой, за бокалом сидра, прихвастнуть при случае, что вложил свою лепту в возрождение русской духовности.

3

Неожиданно-негаданно, приключения наши начались задолго до шторма в Индийском океане. Исполненная отваги и благородных, оптимистических планов команда: спонсор и шеф Вадим Цыганов, знатный путешественник Федор Конюхов и мы — случайные, неквалифицированные авантюристы, — Сашка Мешков, аспирант-океанолог, исследователь аномальных явлений, Леня Гаврилов, казак, военный историк, владелец антикварного магазина, Влад Середа — сели на самолет и полетели на Сейшелы через Катар. В салоне было много свободных мест. Я сел в кресло у окна. Рядом со мной вообще никого не было. А наши ребята скучковались в одном месте, в трех ярдах позади меня.

— Саня! — радостно окликнул меня Леня Гаврилов, двухметровый упитанный, паренек. — Пошли к ребятам! Там наливают!

Мне почему-то именно в полете хотелось побыть одному, медитировать, размышлять, смотреть на облака. Тем более что меня совершенно не интересовала фраза «Там наливают!». Подумаешь: наливают! Да что я, алкаш дворовый, что ли? Меня на «наливают», на фразу эту, не купишь! Потому что я загодя и сам, благоразумно, по традиции, затарился с запасом в дьюти фри своим любимым вискарем. Я переобулся (на катарских авиалиниях выдают одноразовую сменную обувь, зубную щетку, полотенце, мыло, шампусик), выбрал в телевизоре кровавый боевичок (там были фильмы на всех языках!) и приготовился к прекрасному, беззаботному досугу. Через пару-тройку часов принесли чудный обед с красным вином. (Я заказал паэлью.) Жизнь казалась мне прекрасной. Там, в Москве, мои коллеги ходят по редакции, суетятся, мучительно соображают: что делать? Как жить? Что писать? А я сижу в салоне катарского самолета, сытый, довольный, и скоро увижу мировой океан.

Однажды, проходя после посещения сортира мимо благородной компании моих друзей, я заметил, что они разговаривают несколько громче и оживленнее, чем раньше. Их общение постепенно становилось похожим на предвыборные телевизионные дебаты. А еще через час, я услышал со стороны моих дискутировавших друзей крики «Чурки! Бляди! Суки! Я вас всех….!», кряхтение борьбы без правил и глухие удары по плоти. Рядом со мной на кресло плюхнулся Федя Конюхов.

— Не ожидал я от него такого! — сказал он, тяжело дыша. Я оглянулся и увидел фрагмент скульптурной группы «Лаокоон и его сыновья» Агесандра Родосского. Только на этот раз, жреца Лаокоона скручивал удушающим приемом не змей, а его сыновья. Мой тучный друг, исследователь аномальных явлений Гаврилов, вскормленный салом с молоком исполин, сдерживаемый с двух сторон компаньонами, пытался вырваться из их цепких рук. Невыносимое страдание и гнев были написаны на его красном лике, обезображенном гримасой греческой трагедии.

— Давай держаться от них подальше, — сказал Федор. — Наверное, их заберут в полицию. В Катаре сейчас великий пост Рамадан. А он вишь-ты, как…

Естественно, подумал я, что для мусульманской полиции будет благом арестовать буйного, бухого неверного. По радио объявили о том, что самолет идет на посадку в столице Катара городе Доха. Попросили занять свои места, отключить телефоны и пристегнуть ремни. Но именно в это время схватка достигла своего апогея. Крик торжества вырвался из зева Гаврилова, он сумел на секунду вырваться из томительного клинча. Подбежали стюарды, чтобы усмирить бушующую плоть аномального исследователя. Некоторое время умиротворенный Гаврилов, уставший после схватки витязь, сидел молча, насупившись, словно обиженный Гаргантюа, у которого отняли чупа-чупс. Но едва только пассажиров пригласили к выходу, как он словно очнулся от комы.

— Убью! Суки-и-и-и-и-и…

Сдерживаемый Вадимом Цыгановым и Владом Середой, он прошествовал мимо таможни, мыча нечленораздельные лозунги. В туалете Вадим, пытаясь привести в чувство и в светлый рассудок разъяренного члена команды, провел удачную серию ударов по корпусу разбушевавшегося Лаокоона, отчего тот согнулся пополам. И в этот самый момент вошла полиция и всех арестовала. Мы с Федей избежали этой участи, поскольку прикинулись незнакомцами.

— Нам придется с тобой вдвоем идти через океан на «Святой Виктории». Ты не боишься? — мрачно спросил он, когда мимо нас провели скрученного полицейскими Леню.

— Нет, — ответил я, даже не задумываясь.

Буквально через три минуты после объявления нашего рейса на Сейшелы прибежал запыхавшийся, словно марафонец Фидиппид, Вадим Цыганов.

— Мужики! Летим отсюда!

— О! Хорошо! Значит, теперь уже втроем пойдем через океан, — обрадовался Федор.

— Дела плохи, — сказал Вадим — Парней наших задержали. Но обещали завтра отпустить.

— Пусть этот буян летить домой, — сказал сурово Федор. (Федор говорит с акцентом жителя глубокой сибирской деревни.)

— Да, это даже не обсуждается, — согласился Вадим. — Представляешь, если такая гора в океане начнет буянить? Он яхту перевернет!

На этот раз мое место в салоне самолета оказалось рядом с Цыгановым. Место Конюхова оказалось далеко позади. Вадим достал из недр сумки початую бутылку виски. Праздник продолжался.

— Слушай! — загорелся вдруг Вадим. — А получается даже лучше, чем могло быть. Смотри, какие препятствия с самого начала чинят нам злые силы. Это же для твоей статьи прекрасная деталь. Но мы все равно идем вперед. Не все дошли до финала, но мы не сдались!

— Конечно, я напишу, как мы пытались уладить международный конфликт, — согласился я. — Это же первое суровое испытание твердости нашего духа.

4

И вот наконец мы прилетели из суровой, деловой и распальцованной Москвы на беззаботные и праздничные Сейшелы (через суровый Катар) на остров Махэ ранним тропическим утром. Когда мы, получив наши рюкзаки, вышли на площадь возле аэропорта, Федор сказал задумчиво:

— Ты, Саша, не вздумай писать в свою жалкую желтую газетку о том, что произошло в Дохе.

— Я буду писать правду, — ответил я, как и подобает отвечать прогрессивному журналисту.

— Ты не напишешь об этом, я сказал! — взорвался отец Федор. — Мы начинаем Богоугодное дело! Икону Святого Федора пронесем по местам Славы российского флота!

— Тем более, нельзя начинать такое дело со лжи! — сказал я. — Вот скажи, Федор, почему я должен обманывать читателя? — спросил я.

Великий путешественник попытался возразить мне, но, не найдя аргументов, в гневе бросился на меня. Я ловко, насколько позволял мне рюкзак за спиной, увернулся от его броска, и в ту же секунду мы схватились с ним в мертвой схватке, готовые растерзать друг друга за Правду. Каждый — за свою. Но у меня она опиралась на аргумент свершившихся на наших глазах фактов, а у Федора, на Религию.

Я верю в Бога, но Вера и Религия в моем сознании стоят не на одном уровне. Вера — это от Бога, а Религию создали люди для своих целей. Вадим Цыганов растерянно и деликатно, стараясь не причинить боли, пытался нас растащить в стороны, словно рефери зарвавшихся боксеров. Федор изловчился и сорвал с лица моего очки, отскочил в сторону, словно гепард, и, с торжественным видом финалиста, разломил их об коленку и, бросив на землю, растоптал их ботинком.

— Теперь ты точно ничего не напишешь, — сказал он.

Я несколько разочаровался в капитане и в святости нашей экспедиции. Но что делать: служители церкви иногда жестче, чем велит истинная Вера, доказывали правоту своих взглядов силой своей. Апостол Петр отсек ухо пареньку, слуге священника. Апостол Павел ослепил своего оппонента, препятствующего его проповедям, волхва Элима на острове Пафос. Федор возжелал побить меня и ослепил, лишив меня очков моих, лишь за то, что я был не согласен с его взглядами. Все мы созданы из одного божественного теста.

В какой-то момент великая скорбь о человеческой жестокости охватила меня, и расхотелось мне переплывать Индийский океан в такой компании. Я тихо помянул всех невинных жертв религиозных войн, убиенных лишь за то, что верили в других Богов. Мы свято чтим память мучеников, принявших смерть за Христа, но проклинаем миллионы тех братьев наших иноверных, кто пострадал от воинствующих христианских миссионеров за другую Веру, за Аллаха, за Кацалькоатля, Перуна. Но возвращаться домой, в Москву, еще больше не хотелось. Я подумал: ничего, поживу на Сейшелах месяц-другой и поеду домой. До океана мы добирались, храня суровое, скорбное молчание, надутые, как быки.

5

Наша двухмачтовая яхта «Святая Виктория», красавица, похожая на экзотическую игрушку для взрослых детей, спряталась в маленькой бухте в порту Виктория. Она вполне бы сгодилась для декорации фильма о пиратах.

— Елки-палки! — воскликнул в отчаянии Федор Конюхов, беглым взглядом осмотрев судно. — Да это же не яхта… Это же… На ней нельзя в океан! На ней только девок вокруг острова катать да рыбу ловить в двух милях…

На «Святой Виктории» в самом деле можно было бы замечательно провести уик-энд и медовый месяц или домашний арест. Там был бар, столовая, кают-компания с телевизором и музыкальным центром и самое необходимое устройство для перехода через океан — сауна. Да, да! Самая настоящая сауна! Какой океан без сауны! Вода, да и только!

Вадим стоял с виноватым видом, словно пионер, нарушивший «честное пионерское слово», потерявший галстук, застуканный за курением в сортире.

— Нельзя на ней идти через океан. Потонем! — повторил Федор.

На следующий день прилетели из Катара Влад Середа и неистовый борец, правокачатель, исследователь аномалий Леня Гаврилов.

— Отец Федор! Простите меня! — дрожащим от похмелья, волнения и раскаяния голосом тихо сказал он, подойдя к Конюхову.

Федор хмуро смотрел в даль моря и молчал.

— Я клянусь: до конца плавания ни капли не возьму в рот. Возьмите меня, пожалуйста, в плавание. Простите. Умоляю вас…

— Ступай, — вздохнув, сказал Федор. — Что ж с тобой поделаешь…

На корабле нас встречают остальные члены команды: двадцатилетний сейшельский капитан Стефан Холтшаузен, его ровесник, яхтсмен Вадик Штепенько, механик Джеймс Джейми 35 лет из Филиппин, его землячка и по совместительству невеста и судовой кок, девушка с романтическим именем Кармен Виллапана. Джеймс и Кармен частенько напевают свои филиппинские песни, наш казак Влад Середа постоянно читает Акафист и поет казацкие песни, Федор тоже напевает что-то посконно русское, так что в дополнительном саундтреке у нас необходимости нет.

6

Через рай порока достигаешь ада добродетели.

Франц Кафка

— Ты это… — говорит мне за ужином Федор. — Не серчай на меня. Погорячился я. Это с каждым бывает. Пиши все как есть… Правду пиши!

Я обнимаю Федора, как брата. Все мы грешны. Все подвержены порокам: гневливости, блуду и чревоугодию. А я еще, ко всему, и бухаю. Но пьянство — не грех! Среди списка смертных грехов нет пианства! Я — искал! Нету! Это просто шалость, недуг духа и дурость! Но нам дарована великая радость Дара Прощения и Любви. Не всем, правда. Только — Избранным!

7

Я уже писал, что от нашей шхуны веяло романтикой и стариной! Так вот эта самая «старина» дала о себе знать уже через час нашего пробного плавания. Вышел из строя основной генератор, гикнулись аккумуляторные батареи. В машинном отделении хлюпала вода. Да вдобавок во время швартовки к нашему борту катера с сейшельским дизельным механиком по имени Одри еще и вырвало крюк вместе с куском борта. Такие вот бывают незадачи с шестидесятилетними созданиями. В этот момент наша яхта показалась мне эдакой симпатичной бабулькой, пустившейся в пляс на свадьбе после стопки самогонки, и неловко упавшей после первого же фуэте.

Вся команда дружно взялась за ремонтно-уборочные работы. Мы, неквалифицированные матросы, Леня, Влад и я, драим палубу, откручиваем и закручиваем гайки. Джеймс, Вадим и Стефан, перепачканные соляркой, возятся в машинном отделении. И так, почти два дня. Мы делаем еще один пробный выход. Ничего не отвалилось. Вечером собираемся в кают-кампании, которая теперь для нас еще и часовенка.

— Все. Работы завершены. Судно готово к походу. До того, как нас встретит наш военный корабль, будем три дня идти мимо Сомали, — объявляет Федор. — Будем идти без света и с выключенными радарами. Они могут нас засечь своими радарами. Никому свет не включать в каютах и ни в коем случае не курить! Огонек сигареты виден очень далеко. Вахту будем нести по 4 часа. С военными я договорился, что они встретять нас и будут сопровождать по океану, там, где контролируют сомалийские пираты, — добавил главком Федор (кстати, питерские казаки, присвоили ему звание генерала казацких войск.) — Но 200 миль этого пути нам придется проделать без прикрытия…

— А если захватят? — спрашивает Влад с доброй улыбкой.

— На все Воля Божья… — отвечает отец Федор. — Тогда надо вести себя спокойно. Не паниковать. Не провоцировать пиратов. Выполнять все требования. И молиться… А нести вахту будем по два человека: один стоит у штурвала и следит за маршрутом, другой смотрить вокруг, чтобы пираты не подошли внезапно. Чтобы у нас было время сообщить нашим о том, что нас захватили.

После ужина отец Федор, переодевшись в рясу (Федор Конюхов закончил семинарию в Петербурге, и теперь он диакон), снимает с корабля изображение Зевса и прикрепляет на его место икону Георгия Победоносца. Потом благословляет нас, освящает корабль, а после молитвы мы, перекрестясь, поднимаем якорь. Вадим, машет прощально нам с берега. Он будет встречать нас в Джибути, где мы планируем заправиться. Он будет страховать наш поход с суши, и если, не дай Бог, сомалийцы все же захватят нас — будет искать деньги на выкуп. Нас на судне восемь человек. Мы веселы, жизнерадостны, сыты и пока еще не знаем, какое страшное испытание готовит нам судьба.

8

Идем на восток, мимо Танзании. Скорость 6–8 узлов (это примерно около 15 километров). Океан ведет себя спокойно. Шторм всего три балла. Ночью тучи и дождь, днем ведро. Мы иногда даже загораем на верхней палубе. Шхуну, конечно же, побалтывает, но пока терпимо. Первое время нещадно задевал плечами и головой все безответные переборки и косяки. Потом вроде бы привык. Качка в основном бортовая. Мы ходим по кораблю враскоряку, но никто пока не блюет. Коварная морская болезнь пока еще не поразила нас. Трапезничаем мы на палубе, за огромным столом, придерживая руками тарелки, кастрюли и ложки, чтобы они не падали на пол. Пока что мы еще спокойны и не знаем, что такое настоящий шторм. И поэтому, когда Стефан с суровым выражением лица за ужином наставляет нас: «По палубе в одиночку не ходить, особенно ночью. Смоет за борт, и никто не заметит! Даже если судно будет тонуть, без моей команды за борт не прыгать!» — мы добродушно смеемся. Ну и шутник же этот Стефан! Он — самый молодой из нашей команды, оттого старается показаться серьезным и значительным.

Проворный и юркий, словно цирковой гимнаст, капитан Стефан, чемпион Сейшел по фишингу, вылавливает огромного желтого тунца, килограммов на тридцать (если бы я, по обыкновению русских рыболовов, показывал это рукой, не хватило бы моей руки!). Тунец сердито мечется, (Не нравится ему! Не любит фишинг!), прыгает, отчаянно бьется о палубу, норовя порвать на части всю команду. Ну, его чувства понять можно. Наконец Стефан специальным ножом ловко разрезает грудь тунца, вырывает у рыбы сердце, и невезучая тварь затихает, поникает головой, признав неудачу, готовая к отправке на камбуз, где ее ждет поющая филиппинка Кармен.

Вечером нас ждет сушими и жареный тунец. Кстати, Кармен до того, как попала на корабль, работала на разделке рыбы, на фабрике консервов, и никогда не готовила еду. Это было первое путешествие в качестве кока. Мы ощутили это на себе в первый же день. Она так мощно, по-фабричному, сдобрила рыбу уксусом и приправами, что вся команда ходила после ужина с перекошенными лицами, как разгневанные Франкенштейны, проветривая растворенные рты.

— Она не очень хороший повар, — смущенно оправдывался ее жених, механик Джеймс. — Раньше она никогда не готовила, но я ей буду помогать. Она хорошая…

Я подумал: лишь бы механик оказался настоящим, а уж кока мы как-нибудь потерпим. Меню наше не так разнообразно и гламурно, как в «Макдоналдсе», но зато все натуральное, чистое, полезное: рис, макароны, рыба, яйки, консервы, печенья. От такой благодати я начал лосниться, как вороватый приказчик, быстро отросли волосы в моем носу, на ушах, ногти на ногах уже царапают палубу. Шумят величественно волны. Мерно гудит двигатель. Снизу доносится мирная ария фабричной девчонки Кармен, усердно драющей кастрюлю. Давеча я имел дерзость сказать ей, что у нее прекрасный голос. Теперь она поет чаще и громче. Голосок у нее чистый, прозрачный, такой какой-то весь золотой, почти как у Баскова.

9

Без приключений, без захватов и выстрелов, спокойно прошли Танзанию, Кению. Прошли экватор. Там, по старинной морской традиции, бросили бутылку с дружеским письмом внутри на английском языке. Так, мол, и так, товарищи! Мы, такие-сякие, прошли экватор на яхте. Если выловили наше письмо, сообщите по адресу. Представляю разочарованные рожи сомалийских пиратов, когда они выловят эту бутылку. Думаю, не ответят они на наше письмо.

Все было прекрасно, если не считать, что дизельный двигатель снова капризно заглох. Джеймс снова окунулся в свою родную мазутную стихию, в машинное отделение. Судно встало в дрейф. Капитан Стефан неожиданно с палубы нырнул в океан.

— Я запрещаю купаться! — успел крикнуть вслед пяткам юного капитана командующий Федор. И тут же послышался еще один всплеск. Это нырнул с борта в океан закадычный друг Стефана, казак Вадим. Парни резвились в океанских волнах, как дети дельфинов, ныряли, кричали и фыркали.

— Отец Федор! — обратился с мольбой к Федору Конюхову другой казак, Влад, очарованный брызгами купальщиков. — Дайте мне ваше благословение искупаться в чистых водах океана.

— Не даю, — сухо ответил Федор. — Здесь полно акул. Мы ничем не сможем им помочь, если акулы нападут.

Казак Влад, смутясь, смиренно покорился.

— Мальчишки совсем, — огорченный анархией, задумчиво сказал Федор, глядя на плескающийся непокорный сегмент команды. — Если бы знал, что капитану двадцать лет, еще бы в Москве отказался от этого путешествия.

Идем мимо Сомали в надежде, что пираты спят усталые и пьяные. Но Сомали, как говорится, одна не приходит. Постепенно усилился шторм до восьми баллов. Яхту стало швырять из стороны в сторону, словно бумажный кораблик. Она покачивается словно уточка, недовольно покряхтывает, поскрипывает старыми досками. Ворчливо скрежещут на палубе стянутые канатом пластиковые бочки с горючим, словно предчувствуя неладное. В холодильнике что-то с шумом перекатывается. Время от времени на камбузе на пол с грохотом падают кастрюли. Вы будете смеяться, но настроение у команды как-то сразу изменилось. Нет, мы не плакали ночами в подушку и не бились в истерике. Но появилась какая-то непостижимая, вселенская тоска, напряженность и вполне объяснимая тревога.

Захотелось домой, на диванчик, под плед. «В такой шторм только очень буйный, свихнувшийся сомалийский пират может выйти в море грабить!» — успокаивал я себя, надеясь втайне, что сомалийские пираты, очень умные, рассудительные люди, спят сейчас крепким сном или, на худой конец, резвятся с девчонками. Ведь должны быть у них и другие развлечения, кроме абордажа.

Вечером Федор собрал нас в кают-компании.

— Заверните паспорт и деньги в целлофан. Они постоянно должны быть при вас. Спасательные жилеты должны быть или на вас, или рядом с вами.

Вадим раздал нам спасательные жилеты. Несколько спасательных комплектов лежали наготове в рубке.

— Спать рекомендую здесь, — сказал Федор. — В каютах опасно. Можете не успеть выскочить на палубу в случае крушения.

С этой минуты мы жили в режиме чрезвычайного положения и ни на минуту не расставались с документами и спасательными жилетами. Даже в туалете. Исследователь аномальных явлений Леня Гаврилов неожиданно проявил себя как образец здорового практицизма. Он деловито собрал всю свою видео- и фотоаппаратуру, софиты, штативы для съемок, все свои пожитки, трусы, носки, гавайские рубашки, завернул все свое хозяйство в два пластиковых мешка и обвязал их спасательными жилетами. Мешки получились размером с Леню. Сам Леня со своими мешками стал похож на зажиточного оптового «челнока» из Чебоксар.

— Галеты и печенья не бери. Размокнут в воде, — порекомендовал ему Влад.

— Возьми лучше пару банок джема из папайи, — посоветовал я. — Неизвестно, сколько будем болтаться в океане.

— Смейтесь, смейтесь, — невозмутимо отвечал исследователь, коленом утрамбовывая багаж. Тога он еще не знал, что всуе все его труды…

10

Корабль мимо сомалийского берега идет ночью темной по навигатору, без огней, радар выключен. Мы даже говорим шепотом. Сказать, что нам было не страшно, значит нагло солгать, чего я, страстный поборник сущей правды, не могу позволить. Шутить мы стали чаще, а смеяться реже. Подбадриваем друг друга, как можем. Вахту несем парами, по четыре часа. Один — стоит за штурвалом, второй пристально смотрит в сторону сомалийского берега, чтобы, завидев пиратскую лодку (они обычно идут без огней), успеть задать стрекача, криком «Полундра!» заставить содрогнуться Вселенную и разбудить своих спящих мирным сном товарищей. А потом багром скидывать нелепо карабкающихся на яхту смуглых, как смоль, флибустьеров в воду, до тех пор, пока команда не почистит зубы и не приведет себя в порядок, а капитан успеет за это время сообщить по рации всему миру, что пора собирать деньги на выкуп. На худой конец, у нас есть автоматический буй EPRIB, который в экстренном случае будет автоматически подавать сигналы бедствия, до тех пор, пока его не взорвут. Но в глубине души каждый из нас надеется, что до буя дело не дойдет. Уром увидел, как упал и ударился виском об угол сундука в рубке казак Влад Середа и на миг потерял сознание.

— Ну, ладно, мне по работе надо, Леня фильм делает, Стефан деньги зарабатывает, Федор по привычке… — говорю ему, когда он приподнялся. — Ты-то чего пошел с нами?

— А я хочу показать, что казаки сегодня не только водку жрать стаканами могут, да «Любо!» кричать… — отвечает он, морщась и потирая ушибленный висок. И тут я вспомнил, что по батюшке я — цыган, и национальная гордость наполнила все мое существо! Да! Мы, блин, тоже не только можем приставать на вокзале «Мущщина, спросить можно?» да носить кольца не простые, а кольца золотые!

Сомали — африканское государство, находящееся сегодня в состоянии гражданской войны. Является базой пиратов Индийского океана. Основным источником бюджета полевых командиров является пиратство, захват заложников. Сомалийские пираты оснащены современными быстроходными катерами, автоматическим оружием и гранатометами. Для обеспечения безопасности судоходства в зоне пиратства осуществляется патрулирование силами ВМФ России, Индии и стран блока НАТО.

11

Еще за неделю до начала похода Вадим Цыганов вел переговоры с Израилем, чтобы они сопровождали нас вдоль побережья Сомали, до Джибути. Израиль согласился посадить на борт «Святой Виктории» своих бойцов, чтобы они шквальным огнем из автоматов обратили пиратов в позорное бегство, но оценил свои услуги по 1600 долларов за бойца в сутки. Причем настаивал как минимум на четверых человек, чтобы им не пришлось бегать по кораблю, выбирая удобные огневые точки, ведь, как известно, пиратов удобнее убивать одновременно с четырех сторон. Вдоль Сомали нам предстоит идти, по приблизительным расчетам, неделю. Нам придется продать последние штаны, чтобы заплатить израильтянам за конвой. Но, на наше счастье, узнав о благородной духовной цели нашей океанской миссии, на помощь пришли российские моряки. Федор Конюхов договорился с командованием ВМФ, что воль Сомали, до Джибути, нас будет сопровождать российский буксир. Но до встречи с российским буксиром оставалось еще полтора дня. Полтора дня рядом с сомалийским берегом. Я с надеждой поглядывал на икону святого Федора Ушакова, висящую в углу кают-компании, и ловил себя на мысли, что думаю о том, что же будет с иконой и с нами, если нас все-таки захватят. И даже слабая перспектива того, что за нас вскоре будут поднимать бокалы и поминать с теплотой и пусть даже с гордостью, меня мало успокаивала. Да тут еще выяснилось, что волны заливают дырявую палубу и вода затопляет машинное отделение. Помпа не успевает откачивать. А Сомали-то, вон, совсем рядом!

— Отец Федор! Благослови меня! — просит казак Влад. — Пойду Акафист почитаю.

— Благословляю, — отвечает отец Федор. — Иди. Читай.

12

Шторм крепчал. Волны, величиной с двухэтажный дом, с шумом перекатывались через палубу. Вскоре на яхте с пугающей частотой начались падения. Падали стулья, летели с полок книги. Да что книги! Грохнулся на мокрую палубу заботливый и внимательный друг, механик, старина Джеймс. Я видел, как он бережно нес вахтенному тарелку с макаронами и от резкого крена и толчка, крякнув, словно подбитая утка, свалился рядом с рубкой. Тарелка с драгоценными макаронами улетела за борт. Акулы сегодня отведают на ужин итальянских деликатесов. Ночью я слышал с камбуза грохот разбивающихся тарелок. Тарелки летали по пищеблоку, как инопланетные аппараты. Никогда на земле не подозревал в них таких аэродинамических качеств. Часть из них залетела даже в кают-компанию и разбилась вдребезги. Все бы это было забавно, если бы не трагично. Неприятность случилась с известным исследователем аномальных явлений Леней Гавриловым. Восстав ото сна, он, по обыкновению, зашел в кают-компанию, чтобы поприветствовать живых товарищей. Он не успел и рта раскрыть, как судно дернулось и дало резкий крен. И тут произошло нечто странное. Леня, гигант весом в центнер, каким-то чудом преодолев силы гравитации, вертикально взмыл вверх, словно ракета типа «воздух-диван», и стремительно полетел в сторону дивана. Леня, за свою жизнь исследовавший немало аномальных явлений, впервые сам стал аномальным объектом. Словно ядерной боеголовкой, исследователь врезался головой в спинку дивана, отчего спинка из мореного дуба разлетелась, а судно тряхануло так, что на камбузе вдребезги разбились остатки фарфоровой посуды. Стоявший в это время за штурвалом бывалый мореплаватель Конюхов Федор слегка побледнел и едва слышно прошептал:

— Ужели в риф врезались?

Признаюсь, в первый момент я подумал, что Леня — агент сомалийских спецслужб, специально подосланный к нам, чтобы сделать пробоину в корпусе корабля. Но, увидев его искаженное от боли лицо, отбросил нелепую мысль. Леня не мог пошевельнуть шеей. Он заподозрил у себя компрессионный перелом шейных позвонков. Два года назад он уже ломал шею, правда, в других обстоятельствах. Двигаться ему было мучительно больно, поэтому он теперь постоянно лежал. Мы серьезно подумывали о его эвакуации. Но как? Я тоже передвигался по судну боком, на четвереньках, как большой белый краб, потому что однажды поскользнулся на мокрой палубе и, едва успев схватиться за борт, чуть не выплеснулся за борт вместе с очередной волной. А вечером пришла еще не очень приятная новость. Буксир, который шел нас сопровождать, из-за шторма задерживается на день. Шансы сомалийских морских бандитов захватить «Святую Викторию» неожиданно возросли.

13

Мне выпал почетный жребий нести вахту с Федором Конюховым. Теперь два раза в сутки по четыре часа мы с ним проводим в беседах, воспоминаниях, дискуссиях и спорах. (У меня теперь есть новые очки.) Во время плавания, по старой морской традиции, запрещено говорить о доме и женах. Но именно о них мы и беседуем каждую вахту, чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных дум. Со мной Федор реализует себя как педагог, безуспешно пытаясь внушить мне отвращение к блуду, праздности, сквернословию, богохульству и к Бахусу.

— Если спасешься, Сашка, то женись сразу непременно и сына второго роди! Хватит тебе блудить! — почти приказывает он. — Сына Федором нареки! В честь Федора Ушакова. (Про себя он скромно умолчал.)

Я уже мысленно готов родить хоть пятерых сыновей, только бы спастись. Зато в профессиональном обучении Федор достиг более ощутимых успехов, научив меня ориентироваться в пространстве по компасу и радару, крутить штурвал, управлять яхтой, фактически дал в руки кусок хлеба. Теперь, в случае чего, я могу перегонять яхты олигархов через океан. Сам Федор практически сутками не уходит с мостика, помогает дежурить всем сменам. Управлять судном в шторм оказалось весьма сложно. Чуть зазевался, и яхта уже становится бортом к шквалу, к встречному течению, и тогда ее буквально накрывает волной и опрокидывает на поверхность океана. (В это время на камбузе летают тарелки, в кубриках падают со своих шконок на пол наши больные друзья.) Однажды я незаметно задумался, впал в какое-то забытье и, кажется, к своему стыду, задремал. А когда взглянул на навигатор, обомлел: яхта шла в обратном направлении! Я не заметил, как ее развернуло! Еле-еле восстановил курс.

— Если выживем, Сашка, картину с тобой напишем и книгу, — с присущим ему «оптимизмом» говорит Федор ранним утром, прихлебывая из кружки кофе, которое приносит добрый друг Джеймс.

— Выживем! — не очень уверенно отвечаю я. — Я, Федя, для этого случая заныкал бутылку французского коньяка от таможенников у себя в каюте. Как только покажется земля — мы ее откроем!

Промолчал Федор.

— Пираты в такой шторм не выйдут в море. Они же не дураки! — со слабой надеждой, что пираты — не дураки, сказал я.

Федор не разделяет моего неуверенного оптимизма.

— Пираты — это еще не так страшно. Там хотя бы теоретически нас выкупить могут. А вот Индийский океан — самый коварный и непредсказуемый из всех океанов. Я его всегда боялся. Если шторм усилится, наша яхта переломится пополам. Дерево уже старое. Кит может запросто помять. Можем и на риф налететь. Идем к острову Сокотра, а у нас даже карты нормальной нету. А там рифов знаешь сколько! Так что все еще впереди. Ты смотри во все глаза.

А я уже представляю себе, как мы высадимся на долгожданном острове Сокотра и я останусь там до тех пор, пока не наступит штиль. А если не наступит — то и навсегда. Женюсь, рожу детей, построю дом, посажу дерево. Лучше жить на острове Сокотра, чем устроить праздничный ужин для акул плотью своей.

Сокотра (Йемен) — один из самых изолированных в мире архипелагов. На архипелаге — уникальный растительный и животный мир, характеризующийся высокой степенью эндемизма. По этой причине Сокотра внесен в список всемирного наследия ЮНЕСКО. До нас близ острова Сокотра потерпел кораблекрушение апостол Фома по дороге в Индию. Жители Сокотры ввиду изолированности архипелага, обусловленной отсутствием регулярной транспортной связи, особенно в сезон муссонов, почти не испытывают на себе влияния внешнего мира. На этой изолированной от мира Сокотре в те времена страшного шторма и урагана тревоги в моей душе я и мечтал в покое и трудах праведных закончить свои дни.

14

Вся наша команда, включая невинных жертв морской болезни и разрушителей диванов, утром выскочила на палубу, и глазоньки свои вперила в горизонт, из-за которого вот-вот должны появиться наши спасители, российский буксир «СБ-36», с автоматчиками на борту. Несколько автоматчиков должны были, согласно плану, перебраться к нам на борт, чтобы защищать нас от пиратских лодок. Наконец наши истошные крики заглушают шум накатывающих на яхту океанских вол:

— Наши! Вижу! Ви-и-и-и-и-жу-у-у-у-у-у!

Маленькая точка надежды на горизонте. Это был первый корабль, повстречавшийся на нашем тернистом пути.

Расстояние между нами сокращалось с каждой минутой. И вот уже видны трубы, мачты, люди на палубе. Уже видно, что, по крайней мере, двое из этих людей — женщины.

— Федор! Мы восхищаемся вами! — говорит по рации капитан «СБ-36» Сергей. — Как ваша команда на маленькой яхте такой шторм выдерживает! Даже нас на большом буксире так болтает!

Мы сближаемся на максимально возможное расстояние и фотографируемся на фоне буксира. Экипаж буксира фотографирует нашу яхту. Еще пару мгновений, будет спущена шлюпка, и мы поедем в гости к морякам, а к нам высадят автоматчиков. Шансы пиратов получить за нас выкуп уменьшались с каждой секундой.

После оценки штормовой ситуации капитаны обоих кораблей приходят к обоюдному и неутешительному мнению: высадка десанта на нашу яхту опасна для жизни бойцов. Огромные многотонные волны просто расшибут спасательную шлюпку с моряками, если не о борт буксира, то об нашу яхту. Нам было видно, как болтает тяжелый буксир на волнах. Его нос то зарывался в океан, то взмывал вверх, к небу. Пересесть на него можно было только с воздуха. Но вертолета у нас с собой не было. Мечта попить чаек за теплой беседой в кают-компании российского буксира пошла к дну. Было принято решение перенести высадку автоматчиков на наш борт до тех времен, пока шторм не стихнет, после дождя, в четверг. А пока шторм только набирал силу и становился с каждым часом все сильнее и сильнее. Ночью он достиг десяти баллов. Я упал с койки и вывихнул плечо. Но это полбеды. Самое страшное то, что каюты и машинное отделение стало заливать водой, а помпа вышла из строя. Генератор снова зачах. Вышел из строя джойстик автоматического управления судном. Штурвал прокручивался на одном месте и слабо влиял на направление судна. Подходило к концу топливо. Передняя мачта от шторма раскачалась и норовила в любую минуту упасть на рубку или в океан. А поскольку она была прикреплена к яхте металлическими тросами, то она бы волочилась за нами, обеспечивая судну стабильный крен в 45 градусов. Механик Джеймс, перепачканный мазутом, в отчаянии метался по кораблю, как зайчик-энерджайзер, едва успевая устранять неполадки. Ребята с буксира были готовы с нами поделиться топливом. Но технически это было невозможно. Они по рации, как могли, подбадривали нас, но помочь ничем не могли. Океан на нас обиделся и не позволял нашим спасителям к нам подойти. Они ходили вокруг нас кругами, поскольку скорость буксира была в два раза выше нашей, а снижать ее они не могли без вреда для двигателя.

15

Утром нашу яхту стало так кренить, что возникла реальная опасность опрокидывания. Скорость упала до двух узлов. Тогда Федор приказал нам менять курс и идти в открытый океан. Смена курса неожиданно возмутила сейшельского капитана Стефана.

— Пусть он объяснит мне, почему я должен менять курс? — горячился Стефан, кивая на Федора. — Я не собираюсь в шторм идти в открытый океан! У нас топливо на исходе. Мы же планировали идти на йеменскую Сокотру! Заправляться там.

Конюхов знает по-английски всего несколько надежных, волшебных слов типа: «норд, вест, ист и сауз», которые выручали его в трудные минуты и помогли ему объездить все моря и океаны. Например, его выражение: «Ай кофе ноу!» означает: «Я не хочу кофе». Поэтому он не смог с помощью своего словарного запаса объяснить непонятливому Стефану такую простую вещь. Переводил Вадим.

— Стефан! Федор уже был на Сокотре. Там нет бухты. Там много скал. К ней нельзя подойти в такой шторм. Надо становиться кормой к волне, чтобы не опрокинуться совсем, и идти в открытый океан.

Стефан нанимался на наше судно на три недели. Ровно за столько планировали мы дойти до Греции. Он торопился в Англию, к своей невесте, чтобы сделать предложение, и поэтому каждый лишний день в океане мучительно отдалял момент исторического события. Мы предупредили по рации «СБ-36», что сменили курс. Парни без вопросов, беспрекословно пошли за нами. Едва мы только повернули, ушли от боковой волны, и направились в открытый океан, как судно перестало швырять, болтать, колбасить, скорость увеличилась до 7 узлов, стало относительно спокойно. Через мгновение в дверях рулевой рубки появился Влад. Лицо его излучало удивление, изумление и душевный экстаз. В глазах стояли слезы.

— Отец Федор! Вы не поверите! — воскликнул он, всплеснув растерянно руками. — Только что закончил читать Акафист и сразу шторм утих!

— Почему не поверю? — ответил Федор Конюхов. — Я же сам вижу…

— «Святая Виктория»! «СБ-36» на связи! — раздался тревожный голос в рации. — Ребята! Мы слева на радаре засекли какое-то судно. Довольно крупное. Не отвечает на запросы. Будьте осторожны. Не отклоняйтесь от курса. Мы будем выяснять…

16

Я вижу на своем радаре светящуюся точку. Точка крупная. Она медленно приближается к нам. Это какой-то большой корабль. На всякий случай гасим все огни. К сожалению, не можем увеличить скорость, чтобы задать стрекача, двигатель работает на пределе.

Через час ребята с буксира «СБ-36» сообщают:

— Все нормально, мужики! Это индийский сухогруз!

Камень с шумом падает с наших плеч.

— Не зря я, значит, Акафист сегодня читал, — улыбается счастливо Влад. Три дня назад, когда шторм достиг десяти баллов, чума нашего похода — морская болезнь — стала безжалостно косить экипаж. Мучительные головные боли свалили сладкоголосую филиппинку Кармен, лишив нас саундтрека и горячей пищи. Мы теперь питаемся исключительно сухими галетами и газировкой. Не встает с постели после точного торпедирования головой дивана могучий титан Леня Гаврилов. Коварный недуг не пощадил даже выносливых, закаленных потомственных казаков Вадима и Влада. Таблетки не помогают. Влад постоянно читает Акафист, и болезнь, говорит, вроде бы, немного отступила.

У меня болит голова и плечо, но не из-за морской болезни. Я повредил эти члены, упав со стульчака, когда пытался неловко справить естественную, но большую нужду в гальюне. Ах, господа, знали б вы, какой цирковой акробатической сноровки требует этот простой и вроде бы привычный процесс во время десятибалльного океанского шторма! Я скакал на непокорном унитазе, вцепившись в умывальник, словно техасский ковбой на бешеном мустанге, и все-таки опрокинулся, перепачкался в продуктах собственной жизнедеятельности, будь они неладны, перепугался и ушиб свою бедовую головушку. Иногда я готов был плакать от обиды и отчаяния, как обманутая корнетом курсистка. Иногда, свалившись среди ночи с кровати на пол каюты, ловлю себя на мысли, что умирать именно сейчас совсем не хочется. Еще так много, оказывается, надо успеть сделать. Эх! Мать честная! Только бы вернуться! (Теперь это мое любимое выражение.) Начну новую, праведную жизнь, маму проведаю, сына повидаю… Только бы вернуться. Лишь только неутомимый трудяга, механик Джеймс, «золотые руки», время от времени появляющийся из машинного отделения, чтобы напоить нас кофе, с присущей ему светлой улыбкой заставлял меня улыбаться в ответ и делать вид, что все в этой жизни очень даже отлично. Джеймс починил дизель, рулевое управление и помпу. Мы с ее помощью перекачали в топливный бак последние остатки горючего со дна бочек.

— Идем в Оман! — говорит вдруг решительно Федор, показывая точку на карте. — Горючего хватит только до порта Райсут. Иначе судно потонет. Видишь, как мачта накренилась!

Вот так у нас порой резко меняются планы. Мы вроде бы в Грецию шли.

17

Однажды во время нашей вахты, когда мы были с Федором в рубке вдвоем, я, поборов стеснение, попросил трубку, позвонить в Россию. Набираю самый любимый номер и слышу далекие длинные гудки, а затем родной голос своей единственной и самой близкой женщины на Земле:

— Алле!

Слезы заволакивают мои глаза. И вот они уже бегут соленым необъяснимым потоком. Дьявольщина! В рот мне пароход, в жопу якорь! Я так давно не плакал!

— Это я.

— Санечек! Любимый! Ты уже в Москве?

Неведомая сила сковывает мои уста, и я ничего не могу молвить. Слезы сбегают по моим небритым щекам стремительным потоком. Я отворачиваюсь, чтобы Федор не видел моего позора.

— Мы пока еще в океане, малышка.

— А Сомали прошли?

— Да, моя хорошая, все отлично. Как ты?

— Да я… Мне плохо без тебя. Приезжай скорее.

Воцарилась неловкая пауза. Снова гудки. Федор некоторое время смотрит на меня с плохо скрываемым укором.

— Чтобы женился на ней, когда вернемся! Слышишь, Сашка? И сына чтоб родил! — кричит он.

— Слушаюсь, капитан! — обещаю я.

У меня в каюте на месте иконы висит Ее фотография. Если бы меня спросили тогда, как выглядит Бог, я бы сказал — вот так. Я молюсь на эту фотографию каждое утро и каждый вечер. Христианские инквизиторы наверняка, прознав про это, казнили бы меня, узнав о моем инаковерии. Я не яростный поборник благочестия в ритуалах и церемониях, в постах и публичных, хоровых молитвах и покаяниях чужому мужику в рясе, я не читаю Акафист. Я хожу в Церковь в будни, когда там никого нет. Эзотерические предания, мистерии и Знания первых христиан были задушены человеческим, земным разумом людей, пытавшихся спонтанную и естественную Веру превратить в организованную, упорядоченную Церковь, с бухгалтерией, архивом и отделом кадров. «Царство Небесное внутри вас!» Это главный постулат Веры. Все остальное — суета от лукавого. Изнурение себя постами, воздержанием, лишениями, эпитимьями, веригами и власяницами придумали люди. Зачем? Бог дал нам эту жизнь не для страданий, но для радости, он дал нам наше тело, чтобы мы дарили радость и телесное наслаждение себе и любимым своим. Молитва идет у меня от сердца. Я ее не сочиняю, я ее говорю так, как велит мой разум.

Как-то после очередной вахты я завалился у себя в сырой каюте. Спать я не мог. Я даже в самый страшный шторм, когда команда, надев спасательные жилеты, собиралась наверху, в кают-компании, чтобы, едва только шхуна перевернется, успеть выпрыгнуть в океан, предпочитал спать в каюте. Потому что знал наверняка, что даже если спрыгну в океан, спастись — шансов нет. Буксир в такой шторм не сможет поднять нас на борт, мы разобьемся на хуй о железный борт. И акулы тут же нас подхватят. Да и захлебнешься в первые же минуты. Поэтому — какая разница, где принять смерть? Я старательно вызывал к себе приятные воспоминания своей мятежной жизни: образы любимых девушек, праздников, веселья, кутежей. Неожиданно двери каюты распахнулись и в темноте возник силуэт отца Федора.

— Сашка! Вставай! — рявкнул капитан с ярко выраженными императивными интонациями в голосе.

«Мы тонем? Пробоина?» — заметались мысли в моей буйной головушке.

— Доставай свою бутылку!

— Какую… Мы что, дошли?

— Земля!!!! Сашка! Земля!!!

Как? Земля? Какая такая земля? Я ушам своим не мог поверить! Я и не чаял ужо… Неужели мои молитвы дошли до моей Любимой???

Я вскочил, как новобранец по сигналу тревоги. Полез под нары, достал расфуфыренный, красивый пузырь французского коньяка, купленного в дьюти-фри. Я ее запрятал от сейшельских таможенников под кровать и пообещал Федору достать ее, как только достигнем земли. О! Сколько раз я в отчаянии хотел во время шторма, когда яхта наша ложилась в океан бортом, скрипела, норовя развалиться, выдуть напоследок, на посошок, эту бытылку перед тем, как отправиться на корм акулам Индийского океана! Пусть я буду для них и выпивкой, и закуской в одном флаконе тела моего. Но что-то меня останавливало. На палубе уже собралась вся команада. Мы разлили бутылку по кружкам и подняли их с криком «Урр-а-а-а-а-а-а-а!»…

Мы худо-бедно прошли-таки Сомали без потерь и вошли в Аденский залив! Конечно, никто из нас не горланил по этому поводу торжественных гимнов и ораторий, как какой-нибудь Краснознаменный ансамбль песни и пляски, зато уже шли по океану гордо, не таясь, с включенными сигнальными огнями. (Хотя именно в Аденском заливе орудуют в последнее время пираты, потому что к берегам Сомали суда идут с неохотой. Пиратам обидно и скучно без торговых кораблей и еще кушать очень хочется.)

Стоя за штурвалом, я пристально вглядывался в горизонт, мечтая первым увидеть долгожданную землю. Пусть не русскую, оманскую, африканскую, контрафактную, китайскую, да на худой конец, хоть сомалийскую. Лишь бы Землю! Обнять ее, погладить ее руками, прикоснуться к ней.

О, други мои! Как я люблю теперь Землю! Я готов ее обрабатывать, поливать, холить. Никогда! Слышите! Люди! Никогда не бросайте мусор на Землю и не плюйте на нее! Это наша Маменька! Мы подошли к порту Райсут поздним вечером. Земли не было видно. Но я отчетливо видел красное зарево, огни большого порта. Я чувствовал своим длинным носом запах настоящего коровьего помета! Дыхание жизни! Это был запах моей Земли! Я готов был целовать ее! Я был исполнен благодарности к земле Омана настолько, что был готов провести здесь остаток жизни. Правда, не знаю, были ли готовы простые оманцы к такому повороту в их жизни?

18

Когда я увидел утром Землю Омана, желание целовать ее у меня слегка поубавилось. Порт Райсут был запущен, неопрятен и небрежен, как старый, бедный трудоголик-холостяк. Занятый трудом, он не особо заботился о своем внешнем виде. Рядом с нашей яхтой пришвартовались два индийских корабля с коровами на борту. Именно от них исходил мощный, неистребимый запах коровьего помета, который я безошибочно распознал за десять миль. В Индии, как вы знаете, коровы священны. В Омане — не очень. Индус, в отличие от оманца, корову не съест и не обидит. Но ведь коровы имеют обыкновение время от времени размножаться, и скоро их станет больше, чем индусов! Вот их и продают в арабские страны на съедение. Коров сгружали на машины в сетках, пакетами по пять, семь штук, совсем забыв об их священном статусе. Священные животные, еще вчера мирно бродившие по индийским городам и вкушавшие бананы прямо со столов уличных кафе, сегодня не могли осознать столь разительной перемены в их жизни и оттого громко и обиженно ревели.

Два дня нам не позволяли выходить в город. В стране был Рамадан и все учреждения были закрыты. Едва мы только получили визы, как отправили раненного диваном Леню в местный госпиталь, а сами отправились устанавливать памятный крест в Христианском центре города Салалах, в благодарность за наше чудесное спасение и в память о православном русском святом, адмирале Федоре Ушакове. Кстати, христианский центр расположен компактно, в своеобразной маленькой резервации, вдали от жилых кварталов, чтобы не смущать мусульман. Церкви маленькие, одноэтажные, и никаких, слышите, никаких колоколов! Так что религиозная толерантность бывает разная.

Наша любимая старушка, яхта «Святая Виктория», две недели самоотверженно и бесстрашно спасавшая нас от нелепой смерти в пучинах бушующих океанских вод, надолго встала на капитальный ремонт. Вышел из строя двигатель, сломалось рулевое управление, помпа, шатается мачта, в машинном отделении пробоина. Оманские механики в синих форменных комбинезонах деловито, словно муравьи, снуют по кораблю с инструментами в руках.

Мы пережили страшный шторм, бурю, ураган и шок, пару раз попрощались с этой прекрасной жизнью, со своими любимыми и близкими. И сейчас кому-то из нас наверняка кажется, что это произошло не с нами, что это был всего-навсего безобидный ночной кошмар. Но в то же время это было необходимое испытание, чтобы понять себя, понять, правильно ли ты живешь.

И словно прочитав мои мысли, ко мне подходит брат мой Федор Конюхов, сын рыбака, дружески хлопает своей ручищей по плечу, словно веслом, и говорит с оптимизмом и чарующей улыбкой:

— Сашка! Не расслабляйся! Весной пойдем с тобой через всю Эфиопию мимо Сомали на верблюдах!

P. S. Через пару лет Вадим Цыганов напишет книгу «Сударыня Масленица», в которой опишет этот поход. В том страшном шторме в Индийском океане он с нами не был, но атмосферу передаст верно. Правда, на странице 59 он уверенно сообщит, что я сотрудник газеты «Московский комсомолец» и на «Святой Виктории» «он (я то есть) натерпелся страху больше, чем за всю свою нелегкую жизнь папарацци». Но я не обижаюсь на эти безобидные неточности, а, напротив, благодарен ему за этот поход. Откуда ему знать, что я никакой не папарацци и, кроме шторма в Индийском океане, «за свою нелегкую жизнь папарацци» испытал не меньше страху и во время сидения в тюрьме, во времена путешествий, голодного бомжевания, обстрела и бомбежки.

Как московский нелегал пол-Европы задолбал!

Клюют не только петушки, но и бабушки!

Георгий Златомуд, теоретик секса из Смаглеевки

Утро. Седой туман стелется полупрозрачной вуалью над озером. Пичужка поет утреннюю песнь, призывая к сладкому соитию трелями своего страстного, неуемного пичужа. Ужо и рыболовы Земли споро закинули в водоемы снасти: удочки, сети, аммонал. Мне всегда была чужда нечаянная радость ожидания поклевки. Я не могу часами тупо следить за неподвижным поплавком и остервенело, словно молодой сеттер, вскакивать при каждом его покачивании. Обычно на скучную удильную забаву меня и оселом не заманишь. Мне надо, чтобы сразу клевало, а я бы лишь методично выдергивал добычу и сваливал ее в бочку. Но, тем не менее, я, словно древний, голодный славянин Мудослав, сижу на берегу озера, возле ивушки склоненной, на корточках, в руце — корявое, сучковатое удилище. Поплавок изредка легонько играет, обманчиво подрыгивается. Золото Авроры в час утренний блестит. Зефир струит зерцало вод, язвимых лютых бедствий жалом. Легкий ветерок рисует рябью абстрактные картины на бурой глади озера. Лягушки-певуньи устроили нестройный утренний дивертисмент.

Неожиданно раздается треск ломаемых сучьев. Откуда-то сзади, из-за зарослей облепихи, словно заблудившийся Фавн, выходит мужчина, удивительно похожий на главного редактора «Комсомолки», слегка опухший, с сучьями, застрявшими в волосах, в синем комбинезоне, перепачканном известкою, и, небрежно кивнув непокрытой, клочной головою, присаживается рядом, подложив под себя свежий номер «Комсомольской правды» и уперев ноги в чахлый пень.

— Поймал что-нибудь? — спрашивает после долгого молчания он.

Я киваю в сторону ведра, где плавают кверху пузом два погибших от моих ловких подсечек братана-ротана.

— Погоды-то какие стоят чудные, право! — поделился наблюдениями я, чтобы поддержать диалог.

— Ну, и в чем тогда смысл твоей рыбалки? В этих двух дохлых мальках?

Я и сам хорошо понимаю, что смысла в дохлых ротанах не больше, чем в изучении мозга и разгадке категории Счастья.

— А в чем тогда смысл нашей сраной работы? — словно иудей, вопросом на вопрос иудея отвечаю я.

— В том, что мы создаем продукт, в котором нуждаются люди, — ответил редактор немедленно.

— Ха-ха! — рассмеялся я ему в лицо. — Это коварное лукавство. На самом деле мы деньги зарабатываем. И смысл нашей работы — убедить наших внушаемых читателей в том, что они в нас нуждаются.

— Тебе что, не нравится работать журналистом? — став строгим на вид, шеф, причмокивая, раскуривает толстую сигару «Romeo & Juliett». Из зарослей облепихи выходит толстый черно-белый кот и, высокомерно оглядев нас, неспешно устраивается возле моих ног.

— Не нравится. Ох, не нравится. И никогда не нравилась мне журналистика. Еще студентом, зубря основы научного коммунизма, я понял, что учит она нас лгать своим же братьям и отцам. Журналистика — от лукавого! Ране она выполняла церковный заказ и царский. Сегодня мы выполняем заказ тех, кто нам платит. Вот я вообще не имею политических убеждений, мне они по фигу, но я работаю в «Комсомолке» и должен отражать ее политику.

— Да что ты гонишь? Какое отношение твоя писанина имеет к политике? — возмутился редактор.

Я не смутился.

— По крайней мере, я уяснил, что не должен трунить над Путиным. Так ведь? В нашей газете правдоподобие давно уже равно правде.

— Труни! Кто тебе мешает? Труни! Давай! Все же трунят! «Камеди Клаб» вообще пародии на него делают. Ты чего не трунишь?

— Да вообще-то я им доволен!

— Ну, слава Богу. Камень с плеч.

— Вообще, когда журналист берет на себя миссию Пророка или резонера, ментора, это вызывает обоснованное раздражение. У меня, в частности. Ведь многие читатели гораздо умнее нас, самозваных, самовлюбленных, обуянных гордыней мудрецов. И вы, и я, и Скойбеда, и Варсегов, и Сапожникова, и многие другие, возомнившие себя инженерами человеческих душ, посвященными жрецами, почему-то убеждены, что нам нужно говорить, поучать, писать, печатать как можно больше, что все это нужно для блага человечества. И все мы, отрицая, поучая, не замечаем того, что мы не знаем простого: что хорошо, что дурно. Но мне, ветру, орлу и сердцу творца — нет Закона! Я уже давно понял для себя: я не вправе кого-то учить, а просто хочу творить свободно.

— Да каждый писатель, даже на уровне подсознания, поучает читателя. Он берет на себя право творить свободно, излагая свою правду. Тем самым вынуждая читателя ее принимать.

— Или — не принимать! А в «Комсомолке» я подсознательно боюсь своим суждением обидеть героя материала или читателя, у которого есть свое собственное иное мнение. Я всегда имею их в виду, когда пишу для газеты.

— То есть когда ты пишешь свои похабные рассказы, тебе плевать на мнение читателя?

— В рассказах и романах, я никому не навязываю своего мнения. Я не для всех пишу. Это газета на всех рассчитана. Я пишу только для своего вероятного единомышленника, гипотетичного брата по разуму. Пусть даже их будет пять или десять.

— Робеспьер! Смутьян! Сочинитель, стиходей, твою мать, — недовольно ворчит редактор, нервно отхлебывая коньяк из плоской фляжки. — А что же ты тогда работаешь в «Комсомолке»? Кто тебя держит, правдолюб хренов? Уходи в писатели! Освободи место тому, кто любит и ценит журналистику!

— Ага! Уходи! Мне здесь хорошо платят. Я — продажный. Мне деньги нужны.

— Для чего тебе деньги?

— Ну как…

— Чего тебе не хватает? У тебя дача, машина, жена… Как она с тобой живет, с алкашом????

— Для того, чтобы свободно, без нужды и забот о хлебе и вине, предаться свободному творчеству.

— Особенно о вине? Это все гнилые отмазки, мой лживый друг. Lame excuse!!!! Поэт Велемир Хлебников был бездомным и писал на улице. Александр Грин не всегда имел деньги на хлеб и бухло, но его, в отличие от тебя, будут помнить в веках. Эдгар По — нищенствовал. Достоевский жил в долг. Ты написал свой лучший роман «Zopa», будучи голоден.

— Ага! Еще Диоген в бочке жил и создал философию, а парень из Назарета питал свою плоть жалким подаянием, но сотворил великое учение… — добавил я, схватив удочку. Поплавок внезапно исчез в глубине вод. Я резко подсек и вытянул огромную рыбину, величиной с половозрелого мериноса. Рыба отчаянно билась в моих руках, пытаясь убежать на родину, на глубину, но я левым боковым ударом унял ее патриотические порывы. Редактор некоторое время молча и бесстрастно курит сигару, глядя на неравный бой венца творения и водоплавающей пищи.

— Беспорядок в твоей башке обличает присутствие Музы, но отсутствие любви! — сказал он, прокашлявшись. — А спорадическое везение — Верой и Любовью Бога.

В камышах крякнула кряква. Прошелестела листвой прибрежная брюква. Откликнулась усохшей соплей внеземная буква.

— А вот скажите мне, Учитель, всю жизнь отдавший журналистике, а правда, что журналистике приходит пиздец? — хитровато прищурился я, насаживая нового, шустрого, извивающегося опарыша на крючок. Опарыши, как оказалось, совсем не желают закончить свои дни наживкою. А хотят оставить след в ноосфере Вернадского. Мы никогда не задумывались, убивая опарыша, что он думает в последние секунды его жизни. «Кто дал право этому небритому существу с длинным носом и двумя ногами убивать меня? Почему не я его?»

— Просто она станет другой. Сначала неминуемо сдохнут бумажные издания. Наступит эпоха мультимедиа. Она уже наступила. Сейчас тиражи газет падают на десять процентов в год. А многие блогеры сегодня гораздо образованнее и компетентнее большинства журналистов.

— Это да…

— Понимаешь, Санек, профессия журналист была актуальной в период интенсивной массовой пропаганды и невысокой образованности основного населения. Тебе крупно повезло: ты успел вскочить в последний вагон. Успел заработать на сытую, спокойную старость. Но этот вагон уже отцепили. И ты один в пустом вагоне. Пишешь ты смешно, но неэффективно с практической, социальной точки зрения. Неактуально. Ты не цепляешь уже народ своим творчеством. Не заводишь. Ты как модный писатель. Вот были, допустим, Теодор Драйзер, Бегбедер или, какой-нибудь Плюшкин-Коклюшкин. Они сверкнули и ушли. А кто их теперь читает? Или поп-певцы. Они спели для своего короткого мига в этом мире. Они не Моцарты и не Бетховены. И тем более, журналисты — не классики. Их век короток, как хуй большевика. Их не будут помнить и перечитывать. Каждое время имеет своих героев. Скоро не будут читать Фадеева, как не читают Панферова, или «Цемент» Гладкова, да и того же Солженицына не будут читать. А уж тебя и подавно! Всех обвинят во лжи. История перепишется. А теперь ты скажи мне честно: с кем ты постоянно бухаешь в редакции? Отчего ты всегда пьян?

— То есть, попросту говоря, вы предлагаете мне конкретно стукануть на корешей? Спалить контакты?

Редактор рассмеялся раскатисто и громко, как Мефистофель из оперы Гуно в исполнении Шаляпина. По воде пробежали воны. Я видел, как от берега в панике разбежались в глубину караси, щуки и ротаны.

— Да брось ты. Я же не для репрессий спрашиваю. Просто хочу подтвердить свои догадки. Баранов, Прокопенко, Баранец, Дятлов… Так ведь? Еще кто? Гришин?

— Гришин? Что вы такое говорите?! Как вы могли подумать такое!!!! — воскликнул я, не в силах сдержать справедливого возмущения. — Вы еще скажите: Ганелин!

— Ну, кто еще? Скружанский? Коц? Со Скружанским, я знаю, вы шмаль курите в правом крыле этажа. У стен есть уши и нос! Я же все знаю, Саша. Я же главный редактор! Ёпть!

— Своих не сдаем! — произнес я дрогнувшим голосом, стиснув кулаки.

— Ой-ой-ой… Джордано Бруно! Святой Себастьян!

Редактор тихо засмеялся, полез в карман комбинезона, достал… (глазам своим не верю!) толстую пачку долларов сотенными купюрами, перевязанную резинкой от трусов, и протянул ее мне.

— Держи. Здесь двадцать тысяч. Держи, держи.

— Да нет… Что это? Я все равно никого не сдам… — угрюмо повторял я, жадно глядя на пачку.

— Да не надо никого сдавать! Держи, я сказал, — шеф настойчиво совал мне в руку пачку. — Купи себе машину нормальную, там, дачу… я не знаю…

— Да не надо… зачем? За что? — жалобно, смущенно, словно непорочная иудейская девица перед дефлорацией, нервно теребя пачку в своих дрожащих руках, бормотал растерянно я. Стыдно признаться, но я, возросший на мелких медяках, до сих пор не испытываю непреодолимого отвращения к легкой наживе и дармовым бумажным деньгам.

— Бери! Это тебе от меня лично за щеголеватость слога. Ты — наш редакционный Вергилий!

— Скажете тоже… Вергилий какой-то…

— Нет. Ты не Вергилий! Ты — Гете! Франсуа Рабле!

— Скажете тоже — Рабле. Рабле до меня ишшо ссать да ссать…

— А что ты думаешь: редактор не может вот так просто, по-человечески, поощрить хорошего сотрудника. Или вы все думаете, что редактор жлоб? А? Думаете? Хулите меня за спиной?

— Я? Да я… Хулить? Никогда! Только хвалю! Я не думал… Вы не жлоб! Какой вы — жлоб! Вы — редкой щедрости человек. И Путин не жлоб, — на всякий случай добавил я, втайне надеясь еще на одну пачку. — Вы оба — редкой щедрости люди! Вы — святые!

— Ну, будя, будя, — добродушно осадил мой мадригальный дифирамб шеф, слегка покраснев от смущения. — Давай без этого вот… Без обид, Мешок. И никому! Слышишь? Никому о нашей встрече ни слова! Повтори!

— Никому! Никому, слышишь, никому о нашей встрече ни слова! Повтори! — покорно повторил я.

— Громче! Еще громче! Пусть все слышат!

— Никому! Никому, слышишь, никому о нашей встрече ни слова!!!! — заорал я что было мочи, словно футболист, мотивированный толстой пачкой долларов, и тут же получил от редактора коварный, точный, болезненный «мидл кик» в область печени. Я медленно осел на траву, на минуту потеряв сознание. И тут же открыл глаза, но увидел перед собой лишь темную пустоту Вселенной.

— Ты что орешь? — зашипел кто-то сбоку недовольным голосом моей нежной, неуемной Танюшки, обладательницы красного диплома экономиста, упругого зада и увесистого армянского носяры.

В полумраке, освещаемом тусклым сиянием лампады, я стал различать кивот с образами, фарфоровую пастушку, копию работы Леруа, гипсовую фигурку Будды, мою несносную, ненасытную, носастую блудницу, исполненную утренней тревоги, отваги и неги…

— Кошмар, что ли, приснился? Орешь, как этот…. Как Джо Кокер.

Ее неожиданное появление в моем коммерческом сне застало меня врасплох, хотя не было лишено приятности.

— Как Джо Кокер, которому вручную оторвали яйца, — добавил я, будучи по утрам склонным к детализации.

— Кошмар, говоришь? Да я бы так не сказал… — некоторое время я все еще ощущал в своей руке приятную теплую шершавость тугой пачки банкнот, перешедшей в ощущение теплой, упругой женской груди. Увы! Это был всего лишь сладкий сон про деньги. В ту беспорядочную, шалую пору деньги у меня, неисправимого мота, винофила и хлебосола, не задерживались, друзей у меня не было, и оттого я утешался в объятиях уморительных, потешных чаровниц, начитанных причудниц. Впрочем, я недолго тосковал по тугой пачке долларов, согревшей мне руку во сне. Лучше лоно девицы в руках, чем пачка долларов во снах! У Танюшки есть харизма. Маленькая такая… Она ходит по комнате голая, настойчиво демонстрирует свою небритую харизму, как навязчивый торговец, невнятно намекая на что-то сокровенное.

— Тебе, Сашуля, надо срочно завязывать бухать, — строго, словно бабушка, поучает она меня. — Срочно! Сегодня же! Тебе уже во сне белочка является. Я ночью пописать просыпалась, посмотрела, а ты мычишь, бубнишь, рот открыт, и слюна изо рта на подушку стекает. Ужас!!!! Давай к врачу сходим? А? Я заплачу!!!

Собака обычно снится к другу. Друг снится к собаке. Говно снится к деньгам. Деньги — к говну. А Сунгоркин всегда снится к путешествию. И посему явился я Сунгоркину в кабинет, как мимолетное видение, как гений чистой красоты, испросил позволения отправиться на заработки гастарбайтером в Испанию.

— Езжай. Только недолго, — сказал Сунгоркин. Наяву был он скуп на слова и на деньги, не то что тот очаровательный, взбалмошный и щедрый балагур из давешнего сна.

После чего сбегал в церковь, испросил благословления у батюшки, собрал рюкзак, выправил визу, сел в самолет и был таков.

Любишь портить баб? Значит, ты, не раб!

Вино, виски и эль, не заменять нам бордель!

Джо Эрнст Сатриани, торговец ворованными мобильниками, г. Торонто, брат гитариста Фабио Сатриани, который привез мне джинсы Levis из Италии в 1976 году

Я приехал в приморский городок с красивым женским именем Альмерия ранним утром, когда Альмерия спала крепким, беспечным, чистым сном непорочной девы. Дождавшись ее пробуждения, я стал рыскать в поисках русских. Но шли часы, а людей в спортивных костюмах, пьющих пиво из горла, матерящихся и плюющих шелуху на асфальт, я так и не встретил. Было много мавров и мучачос, лимитчиков из стран Северной Африки и Латинской Америки. Они были веселы и полны оптимизма.

В жаркий час сиесты я сидел на песке у самого синего Средиземного моря и уплетал большой кусок ветчины с булкой, запивая пивком «Святой Мигель», когда неподалеку на валун присел чернокожий паренек, непохожий на меня, и стал наблюдать за моим лукулловым пиршеством. Кадык его под пупырчатой кожей ходил ходуном.

— Есть, поди, хочешь? — догадался я, тщательно прожевывая ветчину.

Паренек радостно закивал головой.

— Ну, и сколько же ты не ел? — продолжал я светскую беседу.

— Три дня, — ответил мой новый африканский знакомый. В глазах его светился неземной огонь надежды.

— Ну, это немного, — сказал я, вспоминая свою голодную молодость. — Мне случалось голодать и поболе.

Вскоре мне стало мучительно стыдно за свое вызывающее благополучие, и я, покончив в себе с кулачеством как с классом, отрезал ему полфунта ветчины, разрушив стереотип о русском жлобстве.

— Вот встретишь меня через год — я буду уже на «Порше» проезжать мимо тебя с золотым перстнем на пальце! — говорит мне, смачно чавкая, Папамаригуй после второго куска халявной ветчины, показывая средний, кривой, как сучок баобаба, палец, на котором вскоре будет золотое кольцо от «Картье». Он прибыл в Испанию экстремальным морским путем, на лодке. Из Дакара до острова Лос-Пальмос он добрался самолетом. Там он заплатил 1000 баксов за нелегальную доставку в Испанию. 60 отчаянных сенегальских парней погрузились в большой баркас и отчалили от пристани. Пять ночей они шли на веслах (чтобы не засекли) по Средиземному морю к новой, счастливой жизни на чужбине. У них кончилась вода, пища. Но они дошли. Он показал мне своим кривым баобабом место, недалеко от берега, где их три дня назад ночью высадили отчаянные парни из Лос-Пальмоса, занимающиеся таким опасным, но доходным бизнесом. 60 тысяч заработали они за 1 рейс. Надо сказать, что Папамаригуй — не самый бедный парень в Сенегале. Он — столичный житель. У него даже компьютер дома есть. Но зарабатывал он всего 20 долларов в месяц. А в провинции и таких денег не видят. Там умирают от голода.

Мой друг Папамаригуй в благодарность за ветчину и пиво «Святой Мигель» спел мне несколько сенегальских шлягеров и отвел меня на улицу Carrea del doctoral в приют для бездомных, где он ожидал своей очереди на вселение. (Кстати, через пару лет он нашел меня, и стал моим другом в Фейсбуке. Значит, купил-таки «Порше»!)

В раю нет места для меня!

Ночлежка называлась — Центр социальной помощи, или проще: Centro municipal de acogido NUEVA ANDALUCIA. Возле центра на ступеньках и на асфальте в разных позах кучковалась пестрая клумба разнополых людей всех оттенков цветов кожи. Все это напомнило мне картину «У парадного подъезда»…

Я предъявил дубликатом бесценного груза свой многоголовый орластый паспорт начальнику заведения, испанцу в бороде и в очках, попивающему чаек.

— Извини, приятель, но сегодня мест нет, — сказал он, шумно хлебнул из чашки, даже не сравнив меня с фотографией.

— А когда будут?

— Ты видишь людей на улице? — кивнул он в сторону двери. — Они ждут, и ты жди. Как только освободится место — сразу вселим.

Его обещание звучало как-то не очень убедительно. Но я, со свойственным мне оптимизмом, нашел неподалеку уютные кусты, устроил там нехитрое жилище, стал ждать, чтобы занять свое место под небом Андалузии. На следующий день я проснулся с первыми андалузскими петухами. Многие вчерашние знакомые уже вселились, но их место в очереди тут же заняли другие претенденты на мое место. Я узнал, что в приюте можно оставаться только три дня. Тебя будут кормить, поить, а потом ты должен освободить место другим страждущим. А через пару дней ты можешь снова занимать очередь, и так пока не найдешь постоянное жилье. В центре всего 80 мест. Я решил оставаться у порога ночлежки до победного конца. Сумерки окутали город. На травке, под кустиками разместилось десятка два нелегалов и штук пять жирных котов, которые нагло требовали поделиться с ними харчами.

На дне

Ночевать на улице мне пришлось три ночи. Мы, представители различных наций и народов, сдружились в этом целеустремленном ожидании эфемерного благополучия. В первую ночь бухой кубинец Педро угостил меня кубинским ромом. Рядом, под кустом, оглушительно храпел марокканец Самир. Педро безжалостно, с матерком, критиковал кубинский режим, путая испанские и английские слова.

— Фидель довел нас до отчаяния! Так не любить свой народ, чтобы довести его до такого унижения, это просто мерзко! 20 долларов в месяц зарплата — считается верхом счастья! Остальные хуй сосут! На фиг мне его идеи, если я есть хочу! Я просто хочу жить, как нормальный человек. Хочу иметь свой дом, семью. И мне насрать на судьбу мирового пролетариата и всеобщее равенство и братство! И там ничего не изменится, потому что на смену ему придет Рауль!

У Педро на родине осталась девушка. Его мечта — закрепиться здесь и вызвать ее, чтобы вместе созидать уютное мещанское гнездышко с многочисленной шумной чернокожей ребятней. Но, похоже, до этого далеко. Наконец судьба улыбнулась и нам утренней улыбкою Авроры. Подошла наша очередь. Мы на целых три дня стали полноправными членами испанского общества с крышей над головой.

Внутри центра чистенько и достаточно уютно. (Убираем сами — уборщиц тут нет!) На стенах в коридоре фотографии счастливой жизни обитателей приюта. Вот они, улыбаясь, сидят дружной интернациональной семьей в парке, рядом с центром, вот они трапезничают в столовой, играют в волейбол. А вот какой-то добрый проверяющий чиновник с чувством пожимает руку старичку-арабу. Рай, да и только!

В маленьких комнатках по два человека. Меня поселили с болгарином Андреем. Собственно, он не такой уж и Андрей. При рождении его назвали — Айпан. Он родился в мусульманской семье. Но в 1981 году Тодор Живков решил всех мусульман в массовом порядке назвать «нормальными» христианскими именами. Так Айпан стал Андреем. В Болгарии он работал сначала у себя в Ловеке барменом, потом в Пловдиве на маленьком пивоваренном заводе. Но вскоре пришла перестройка, у болгар кончились деньги, и они перестали пить пиво. Завод прикрыли, а Андрей поехал искать счастья за моря. Правда, у него безвизовый въезд в Испанию и он здесь на законном основании, в отличие от меня.

В первую же ночь в соседних апартаментах случилась драка. Марроканец Али, слегка обкурившись, стал качать права своему соседу, венесуэльцу Габриэлю. Его утешали три латиноса при помощи капоэйры. На следующий день на беспредельщика Али настучали начальству, и он был с шумом выдворен из ночлежки. Один день он провел под крышей. Это был не его день. И не мой.

Cлужащие приюта, заносчивые, пузатые дядьки, относятся к нам, безродным лимитчикам, свысока, примерно как москвичи к таджикам. Мы, заискивающе улыбаясь, с поклоном приветствуем их. Перед уходом мы наводим идеальный порядок, тщательно заправляем койки, моем полы. Я два раза перемывал, как салабон стройбата. Луиса, дежурного по корпусу, не устраивало мое усердие. В приюте нас кормят два раза в день: завтрак и обед. Я не знаю, как называется блюдо, которое я вкушал три дня подряд, но ингредиенты я вычислил. В нем было: вермишель, капуста, картошка, морковка, дыня, зеленый горошек и маленький, с мизинец младенца, кусочек мяса. Но многие обитатели рады и такому угощению.

Поиск работы результатов не давал. В основном я «пробивал» строительные организации. Каждый хозяин первым делом спрашивал меня «экстранхерию», муниципальную регистрацию по-нашему, «пермисо резиденсиа» — вид на жительство и еще «пермисо траваха» — разрешение на работу. А где я им эту «экстранхерию» найду, если я никого пока тут не знаю. Те, кто приезжает к своим ушлым родственникам, ранее закрепившимся здесь, делают этот документ в течение недели. К тому же в Испании требуются в основном девушки: квартиру убирать, за детишками приглядывать, и еще на консумацию (клиентов на бухало разводить). Мой болгарский друг Андрей вскоре устроился на стройку, у него было разрешение. А я остался один в своих творческих поисках. Но кто ищет и не сдается, тот всегда найдет.

И я таки нашел работу в помидорных теплицах предпринимателя, капиталиста, эксплуататора Бони. В его теплице царил какой-то пролетарский интернационализм! С каждым работником «плантатор» дружески обнимался, а каждую женщину целовал в щечку. В бригаде, человек 20, в основном — румыны и поляки. Но есть две женщины из Болгарии Бетти и Росси. Есть даже один испанец Хосе. Он приехал откуда-то из Сьерра-Невады. Там тоже с работой туго. Они работают здесь уже не первый год, с конца августа по июнь. Летом разъезжаются по домам на побывку.

Мое новое рабочее место, огромная теплица, бескрайнее поле площадью 30 000 квадратных метров. Я работаю ботаническим хирургом: делаю обрезание помидорным кустам. У меня — техеро (ножницы) и кучуе (нож). Бригадир Хуан, кряжистый испаский мужик, как надсмотрщик, не отходит от меня ни на шаг: боится, что я обрежу лишнее. Помидоры растут гроздьями, как виноград. Кусты возносятся к потолку, обвивая тросы, словно виноградные лозы. Каждая гроздь должна состоять не более чем из восьми цветков, бутонов или плодов. Лишние веточки безжалостно обрезаются. Потом, когда пройдешь ряд, граблями все это собирается и выносится. Сказать, что работа в теплице невыносимо тяжелая, было бы преувеличением. Здесь все автоматизировано: полив, удобрение почвы. Спелые помидоры отвозим на тележках в цех переработки. Там вручную отбираем самые красивые, моем их и складываем по 20 штук в ящики. Остальные на переработку. Представьте себе, целый день ты тупо обрезаешь кустики, а конца плантации не видно. Это вроде как заниматься сексом с нелюбимой и некрасивой женщиной в металлургическом цеху, в фуфайке, возле домны. Вроде и не трудно, но скучно. Ждешь, когда же закончится рабочий день и можно будет окунуться в бассейн. И еще жарко и душно очень. Теплица все же…

Работаем каждый день, без выходных, с 8 до 12. Пару перекуров Хуан позволяет сделать. Потом сиеста до 4 часов, хоть обкурись. А после четырех снова в поле, до тех пор, пока Хуан не скажет «Финиш! Вольно. Разойдись!» В субботу работаем до 13, потом личное время. Можно письмо на родину любимой девушке написать, заняться физподготовкой, почитать книгу, привести в порядок форму одежды.

Зарабатывают ребята здесь по 36 евро в день. Мне положили — 20, потому что я не всегда обрезал то, что надо. Да я и этому рад, ведь сеньор Хуан вообще уже в первый день хотел со мной, с криворуким, расстаться. Но главный «эксплуататор» Бони сказал, усмехнувшись: «Пусть учится». Ну, спасибо тебе, капиталист!

Вечером, после того, как я всласть натанцевался со шваброй, разомлевший от труда, прилег на своей койке, спрашиваю соседа-румына Грегоре:

— Ну, а как вы проводите досуг? Театры, кино, читальные залы здесь поблизости есть?

Грегоре смеется. Щелкает себя пальцем по горлу и показывает поступательными фрикционными движениями тазом еще один неприличный международный жест, обозначающий, как я понял, некую форму распутства.

«Яма»

Едва мы с Грегоре вошли в бар в селении Алихидо, из полумрака на нас с любопытством уставились двадцать пар изумительных, искусно раскрашенных девичьих буркал. Короткие юбчонки, едва прикрывающие животы, вызывающие шортики, более похожие на трусики стринги, топорщащиеся от внутреннего содержания топы. Бабье царство. Право, даже неловко как-то от такого пристального внимания. Я чувствовал себя истинным арийцем, случайно забредшим в африканский бар. Не успел я сказать барменше слов приветствия, как ко мне за стойку подсела девочка-ангел, неписаной красы, точно сошла с обложки журнала «Playboy».

— Привет, — сказал я ей, жадно сглотнув набежавшую слюну.

Ее прекрасная челюсть от удивления слегка отвисла.

— Ты говоришь по-русски? — спросила она, слегка оправившись.

— Я — сын русского народа, — гордо бросил я ей в лицо.

— А что ты здесь делаешь? Русские сюда никогда не ходят! По крайней мере, за полгода, что я здесь, я не встречала ни одного.

— А почему?

— Они не любят платить. Возьми же скорее мне что-нибудь выпить. А то нас штрафуют, если мы сидим без коктейля.

Кабинеты в баре не предоставляются, поэтому мы едем с Юлей в нумера. Профессия вынуждает меня заплатить за интервью с Юлей. Я расплачиваюсь с бандершей, русской 25-летней бизнес-леди Олей (еще недавно сама ходила в передовиках сексуального производства), и мы покидаем этот прекрасный колумбарий. Настроение у Юли прекрасное, она по дороге даже поет «А ты такой холодный, как айсберг в океане». Она приехала в Альмерию из Тамбова. Там она закончила экономический факультет (кстати, что-то с налогообложением), но работу по специальности не нашла и работала в школе, учителем математики. Сменить профессию ей помогла подружка, которая работает здесь уже два года.

— Хочешь, убежим отсюда в Россию? — спросил я торжественно, как Лихонин из «Ямы» Куприна, после того, как вкусил от ее древа познания, и позорно прослезился от своего благородства. — Я выкуплю тебя, малышка из этого борделя! Сколько надо заплатить?

Я мысленно пересчитал свою наличность, представляя крупный заголовок на первой полосе «Наш корреспондент спас от нравственного падения русскую красавицу». Юля гордо откинула волосы.

— Во-первых, давай сразу договоримся: это не бордель. И я не проститутка! — оскорбилась она.

— Хорошо, согласился я, — я выкуплю тебя из культурно-развлекательного центра.

— Я еще в августе расплатилась с долгом. Меня привезли за 800 евро. А теперь уже и родителям высылаю.

— Мы начнем новую жизнь, будем работать! — не унимался я в филантропическом порыве. — Ты будешь учить детей разумному, вечному, доброму!

— За 5 тысяч в месяц? — с иронией, сарказмом, издевкой, с подковыркой спросила Юля, криво ухмыляясь.

— Деньги не главное! Я буду писать очерки нравственности и подрабатывать путевым обходчиком. Мы заведем курей и козу. Будем помогать детским домам и пенсионерам. Как тимуровцы у Аркадия Гайдара? Помнишь?

Я затронул, как мне кажется, самые тонкие струны ее души, но даже перспектива оказывать бескорыстную помощь пенсионерам не убедила красавицу расстаться с пороком. Она, к тому же не читала Гайдара. Она была из другого поколения.

— Нет. Я не поеду, — надулась Юля и стала угрюмо одеваться.

— Но ведь здесь унизительно. Эти похотливые испанские старички…

— Почему? Бывают очень даже ничего. Они очень обходительны и щедры…

— Но ты ведь не можешь уйти, когда захочешь! Тебе паспорт не отдадут.

— Паспорт у меня в сумке. Могу показать. А уйти не могу, как и со всякой другой работы.

Конечно, как и всякая работница этой сферы общественного досуга, Юля надеется, что ее подберет какой-нибудь влюбленный Хулио на содержание. Утром я, опустошенный, доставил ее к месту работы.

«А хорошо все-таки, что она не согласилась! — рассудительно, по-взрослому, думал я через пару часов, обрезая помидорные кустики. — Поди, затосковала бы там, в холодной Москве, по любимой работе, зачахла бы, как лилия, вырванная из родной стихии…»

Хозяин дает добро

Бордели в Испании называются лукаво и целомудренно клубами. В каждом клубе есть приват-кабинеты, где ты можешь предаться пороку с полюбившейся красоткой.

Славик, высокий, спортивный парень тридцати лет (не курит не пьет), хозяин веселого заведения, узнав, что я собираюсь писать книгу о борделях, охотно согласился поговорить со мной. Речь его безупречно грамотна. Хотя физиономист Чезаре Ломброзо наверняка сразу заподозрил бы его в двойном убийстве старушек-процентщиц, жестоком изнасиловании несовершеннолетней, краже картин из Эрмитажа, в отмывании денег, и укрытии налогов.

— Миф о несчастной судьбе бедных провинциальных девочек за рубежом сильно приукрашен. Посмотри на них! — он кивнул в сторону своих сытых подопечных, сидящих в разных позах в дальнем углу в ожидании своего мимолетного счастья. Девочки, в самом деле, беспечно щебетали и смеялись. Хотя актер-комик на сцене тоже не будет хмуриться.

— Но ведь их доставляют сюда обманом! Многие думают, что едут работать на консумации или танцевать стриптиз!

— Не смешите меня! Да сейчас каждый нормальный человек знает, что просто за консумацию тебя никто держать тут не будет. Все знают, куда едут! Они, поверь мне, не дуры! Зато каждая девушка, приехавшая сюда, тащит за собой еще как минимум две подружки, желающие работать в нормальных, цивилизованных условиях, 50 на 50.

— А русские бандиты крышуют тебя?

Славик смеется загадочно. В зал заходят два пожилых импозантных испанца, приветливо кивают Славику. Завсегдатаи.

— Русской мафии тут нет вообще. Это испанцы специально нагнетают в своих газетах, им так выгодно! Румыны наезжали пару раз, но тут есть кому разрулить ситуацию. Румыны в основном тут и быкуют. Бывают изредка наши на «гастролях» А устойчивых команд нет. Если кто-то из авторитетов и купил здесь землю, дом, яхту, то сидят ниже травы. Зачем им неприятности с законом. «Работают» они в России, а здесь — отдыхают!

— Ну, а если кто-то из девочек захочет завязать с прошлым и уйти.

— Хрен выгонишь! Вот смотри! Света! — орет он сквозь музыку в сверкающее пространство. От группы прелестниц отделяется смуглая девочка со школьными косичками. Подходит, скромно переминаясь с ноги на ногу, словно двоечница, не выучившая теорему Ферма.

— Когда это кончится? — сурово вопрошает Славик.

— Что? — испуганно таращит прекрасные очи Света.

— А то! Пить надо меньше! Собирай вещи, поедешь завтра домой.

— Да что такого я сделала? Я и не пила сегодня! — Света чуть не плачет.

— Ладно, иди работай! — Славик доволен спектаклем. — Видал? Они бесплатно будут трудиться, лишь бы к себе в Мухосранск, в нищету не возвращаться. А насчет того, что к наркоте привыкают и спиваются, так кому суждено, и в России сопьются. А вообще, я буду их менять. Мода на русских прошла. Раньше испанцы на них просто смотреть приходили! А сейчас, видишь, производство стоит. Еле свожу концы с концами. Наелись испанцы русскими. Сейчас у них мода на экзотику, на Восток. Наберу китаянок, а этих по жопе мешалкой! Ладно, ты сиди, сейчас я тебе даму пришлю.

— Да я вроде бы не собирался… — стушевавшись, стал, было, отказываться я.

— За счет заведения, — великодушно бросает Славик, узрев экономическую причину моего смущения.

Просто Мария

Не успел я приземлиться за барную стойку, как, расталкивая подруг, ко мне стремглав ринулась кустодиевская толстушка, шустрая субретка с карими, миндалевидными глазами. Влюбилась, наверное. В красивом прыжке подсела ко мне. И что-то пылко сказала по-испански.

— Расслабься, я русский, — осадил я ее пыл. Сударыня несказанно обрадовалась этому обстоятельству. Мы оказались почти земляками: она — Маша из Тамбова, а я, Саша, проходил воинскую службу в тамошнем летном училище. Я предложил опустить этап адаптации и сразу уединиться для интервью в кабинет. Сидящий рядом со мной зрелый седовласый испанец заговорщицки кивнул мне и с видом знатока поднял в знак одобрения большой палец. Машка пользуется здесь популярностью. Расценки здесь таковы: 20 минут второпях — 50 евро. 30 минут — по-быстрому — 60 евро. Час неторопливых сладких утех с прелюдией — 100 евро. Кабинет — это комнатка без окон, с большим трехместным одром. Душ в углу, без всяческих перегородок. Уринация — тут же, под душем.

— Не брызгайся, мне потом полы вытирать, — предупреждает Машка.

Она аккуратно расстилает одноразовые бумажные простыни. И щебечет, щебечет без умолку.

— Знаешь, как надоели эти испанцы. Ты — первый русский в моей жизни. Честное слово! Они хотят за один заход два раза кончить на халяву. А еще пальцами лезут туда… А под ногтями грязь. Я тогда встаю и ухожу…

— А можно так?

— Ну, штрафуют, конечно, но я не могу так… Или требуют чтобы минет без презерватива. Сейчас вам! Это, конечно, дороже стоит, но я всегда отказываюсь. Хотя девчонки, чтобы больше заработать, соглашаются. Да мне денег хватает. Жилье бесплатное. У нас в июне месяце одна девочка из Златоуста уехала с двумя «крутыми», они 500 евро обещали за ночь. С тех пор ее никто и не видел. Наверное, убили…

Не плачь, девчонка…

У Машки своя захватывающая история любви. Росла без отца, с матерью-алкоголичкой. Еще будучи школьницей, стала любовницей одного криминального авторитета. Думала, на всю жизнь. А он ее однажды своему другу отдал: то ли проиграл, то ли просто был великодушен. Она несколько раз пыталась порвать с ним отношения после такого великодушия, но он всякий раз возвращал ее, неразумную, надавав тумаков. Однажды она собралась и уехала к подруге в Испанию, которая к тому времени уже освоила смежную специальность. Даже мать сейчас не знает, где она.

— Слушай, Сашка, купи меня еще раз! — осеняет вдруг ее, когда нам постучали в дверь.

— Да я как бы в долг тут… — отвечаю я.

Машка срывается. Губы ее дрожат, глаза наполняются слезами.

— Возьми, я тебя прошу…. — Голос ее срывается на крик. — Думаешь, мне с тобой ебаться хочется? Да я уже устала от всего этого, мне просто поговорить. Просто ты как брат… Саш, ну возьми. Там этот гад пришел… Хочешь я завтра с тобой бесплатно буду с семи утра до семи вечера. Сколько хочешь!

Я прикинул: 12 часов — это, пожалуй, слишком мощный бонус. Дальше описывать страшно. Началась истерика: Машка залилась горючими слезами, тихонько завыла, как сука, потерявшая щенка, и с какой-то звериной яростью стала хватать мою одежду, не давая мне одеться. В двери снова нетерпеливо постучали. Кому-то приспичило.

— Успокойся, Машка. Я сейчас схожу в отель за деньгами и вернусь! — пообещал я неуверенно.

— Правда? — радостно воскликнула она, мгновенно прекратив плакать. Вытерла простынею слезы и рассмеялась. — Тогда я буду тебе верность хранить.

Я тоже невольно рассмеялся. Насчет верности это она здорово придумала. Я сбегал за деньгами и подарил ей еще час общения с собой, но веселее нам не стало. Утром она прибежала ко мне в отель, грустная, помятая, одутловатая, уставшая. Спала до обеда. Я принес ей паэлью из ресторана и вина себе. Мы сходили к морю, искупались, полежали на песке пустынного пляжа. Там я неохотно попрал ее среди скал, скорее из этических соображений, чтобы подчеркнуть ее сексуальную притягательность, повысить ее самооценку. И еще впрок, в запас, на всякий случай: а вдруг завтра мне все женщины из принципа станут дружно отказывать.

Проводив ее к месту работы, купил еще вина и долго бродил по ночным пустынным узким улочкам Альмерии, размышляя о несчастной, одинокой девочке Машке, реальной претендентке на место в психиатрической лечебнице. Родина-мать! Ну почему ты так жестока к своим дочкам? Если бы ты, мать, предоставила им достойную жизнь дома, работала бы сейчас Юля учительницей и радовалась солнцу и небу, крепкая, репродуктивная Машка свое сексуальное проворство употребила бы во благо: рожала бы детей и не думала о деньгах. Сколько твоих дочерей, ладных, справных русоволосых красавиц, услаждают низменные потребности чужеземцев (ну, и свои немножко тоже, что греха таить?) за морями и горами! А сколько сынов твоих, Родина, покинуло отчий дом в поисках достойной зарплаты! И далеко не самых худших твоих сынов! А именно тех, которые хотят изменить свою жизнь честным трудом, не торговлей подержанным товаром и полудремой бездельника-охранника. Неправильно это. Мы ведь так и выродиться можем и элиминировать из популяции! Ну, сделай же что-нибудь, Родина!

Эх! Наивный ты, Мешков! Попробуй заставить этих девчат встать к ткацкому станку или взять в руки отбойный молоток! Никакая, даже самая добрая и мудрая Родина-мать не убедит наших девчат, испорченных созерцанием телевизионной роскоши, халявы, гробить себя физическим трудом за копейки. А тут и деньги, и сладость чувственного удовольствия.

Content

Александр Мешков
Непридуманная история Комсомольской правды

Об авторе

Пролог

«Комсомолка» дает ориентир

Друг мой Витя…

Сказ о том, как занесло меня в «Комсомолку»

Приемный сын Москвы

Триумф подкрался незаметно

1

2

3

4

5

6

7. An evil chance never comes alone

8

9

10. Работа не волк. Это страшный волк!

11

12

13

14

15. Когда домой придешь в конце пути — свои ладони в Темзу опусти…

16

17

18

19. Сладкий дурман Отечества

Греческие страдания

1

2

Осуждали наши мамы про блядей фотороманы

Не пара мы…

На войне, как на войне

О! дайте мне свободу!

Руси есть веселие пити…

1

2

Я поехал в Голливуд, думал, что меня там ждут

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Колдовская любовь

1

2

Куба — любовь моя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Как я пытался снискать мировую славу на порнониве

О чем фильм

Блеск и мишура порноискусства

Как зажимают нашего брата — молодого порноактера и режиссера

Что наша жизнь? Бордель!

1

2

3

4

5

В стриптизеры я пойду — пусть меня научат!

Один на всех — мы за ценой не постоим!

Трагический финал — все облажал!

«Бесконечная» любовь

Шаолинь, Шаолинь — ни тебе ни янь, ни инь!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Коль с утра сблевал — значит, вчера «зажигал»!

Трудно быть братом

В Баку трусами торговали, а нас шпионами признали

1

2

3

4

5. От тюрьмы не зарекались…

6

7

8

9

«Комсомолка» в огне

Он «накаркал» пожар

Любовь и в больнице — любовь!

Как я чуть в Индийском океане не сгинул

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Как московский нелегал пол-Европы задолбал!

Любишь портить баб? Значит, ты, не раб!

В раю нет места для меня!

На дне

«Яма»

Хозяин дает добро

Просто Мария

Не плачь, девчонка…