Ольга Зайцева

Три шага из детства

© Зайцева О. В., текст, иллюстрации, 2017

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2017

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, каждые два года, что происходит до настоящего времени. Второй Конкурс был объявлен в октябре 2009 года. Тогда же был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ». В 2011 году прошел третий Конкурс, на котором рассматривалось более 600 рукописей: повестей, рассказов, стихотворных произведений. В 2013 году в четвертом Конкурсе участвовало более 300 авторов. В 2016 году объявлены победители пятого конкурса.

Отправить свою рукопись туда может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его «подростковом секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

В 2014 году издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-лист конкурсов. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса Ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

Три шага из детства

Повесть

Посвящается коту Шуре, который очень помог в написании этой повести

Глава I

Осень. Сочинение

Трудности сочинительства

В субботу после завтрака я отправила СМС моей подруге Лизе, и через пять минут мы с ней встретились на лестнице, у широкого подоконника между этажами. Это такая нейтральная территория между нашими квартирами – сидишь и ногами болтаешь.

Мы с Лизой соседки по дому и дружим, пока еще не переругались, хотя в школе сидим за одной партой. Наши родственники последнее не приветствуют, потому что мы обе троечницы. Они периодически делают попытки рассадить нас по разным партам, но безуспешно. Мы же не горшки с рассадой салата и имеем право на свободу личности.

Я достала из пакета два еще горячих пирожка с яблоками, испеченных утром бабушкой.

– Ну? – жуя пирожок, спросила я.

– Ролики накрылись медным тазом… – вздохнула Лиза. – Отца сократили в издательстве, а Тёмке нужна и коляска, и фруктовые смеси, и еще куча всего! Сказали, чтобы я потерпела… Терплю! Ну а у тебя?

– А у нас Лидочка! – И я широко открыла рот и взвыла басом, изображая пожарную машину: – А-а-а-и-и!

Мой вопль многократным эхом прокатился по всему лестничному маршу. Непрожеванный кусок пирожка вылетел изо рта и прилепился к стене напротив. Лиза фыркнула.

Мимо нас как раз неслась соседка с доберманом Пифом на поводке (лифт по субботам, конечно, не работает!). Пиф тащил ее за собой с большой прытью, так что она рисковала навернуться на ступеньках, а тут он еще в сторону шарахнулся от моего вопля…

– Хулиганки! – взвизгнула соседка, проносясь мимо.

Пиф не удержался и на повороте нервно задрал лапу, прочертив струей кривую на двери лифта…

– А вы не хулиганка? – огрызнулась Лиза, тыча пальцем в желтые подтеки.

Соседка широко открыла рот для продолжения дискуссии, но Пиф рывком поволок ее дальше вниз по лестнице.

Тут Лизу позвали, и я тоже тоскливо потащилась домой писать сочинение. Дома ничего хорошего не предвиделось: с вечера у нас оставалась ночевать мамина сестрица – Лидочка. Мне она тетя.

«Тетя» – какое глупое слово!

О сочинении думать тоже не хотелось.

В последнем опусе на тему «Кем ты хочешь стать» я честно написала – поваром! И на всю страницу расписала рецепт пирога с курагой.

За ошибки и тупое раскрытие темы мне влепили трояк.

Дома долго орали, что я позорю «высокие» идеалы интеллигенции, и возмущались тем, что я думаю только о еде.

Да ничего я вообще не думаю!

Ну и, конечно, задавили коллективным чувством нравственного превосходства!

А Лида еще ехидно прозвала меня – «наша госпожа Похлёбкина»!

В общем, я поняла, что ИСКРЕННОСТЬ и ПРОСТОТА – это вещи наказуемые!

С нашей Лидой тяжело! Когда она утром появляется из дверей ванной в бархатном халате цвета индиго и крупных бигуди на голове, то в доме сразу повисает грозовая атмосфера. Как будто большая лиловая туча заполняет квартиру. И скандал рождается сам, безо всякой причины, из воздуха, наподобие шаровой молнии.

Лида совершенно искренне считает, что мама с бабушкой меня «распустили». Странное слово! И я представила себя в виде вязаного шарфа с болтающимися нитками, которые за всё цепляются. Я вздохнула.

Да уж, лучше Лидочке на глаза не попадаться в надежде, что ее гнев найдет других жертв.

И я мышью шмыгнула к себе в комнату.

Наша училка по русскому, Вера Александровна, дала задание каждому написать подробную историю семьи.

«Это сейчас очень модная тема – наши корни! – пояснила она. – Так что поинтересуйтесь у своих родных, кто у вас были дедушки, бабушки и прапра… Думаю, это будет всем интересно».

Я долго тянула с заданием, потому что мне, честно говоря, наплевать на эту нашу биографию, но в конце концов время стало поджимать, и я решила порасспрашивать про своих «прапра» бабушку.

Бабушка готовила на кухне и несколько насторожилась:

– А это еще зачем?

Я ей все подробно объяснила.

– Ну, была же тетя Вера. А вот дядя Илья, который умер до моего рождения, – кто он нам?

– Седьмая вода на киселе! – проворчала бабушка. – А довоенное поколение все сгинуло: кто в блокаду умер, кого расстреляли ни за что… – Потом повозила тряпкой по столу и сказала: – Нечего прошлое ворошить!.. – и ушла.

– Ха! – фыркнула мама. – Твоя Вера Александровна хочет интересных биографий! Интеллигенции – раз-два и обчелся, а все эти новые русские – лавочники и мешочники в душе да комсомольские работники в натуре! Славные у них биографии!

Лида меня тоже огорошила:

– Конечно! Распиши семейные тайны и опозорь нас на весь белый свет!

Тогда я решила не углубляться в прошлое и начать историю семьи с бабушкиной биографии.

Она у нас – военный хирург, работала вместе с тетей Марусей, операционной сестрой, своей боевой подругой, как она ее называет. Сначала они трудились в «горячих точках» при полевых госпиталях, потом уже здесь, на «скорой», потом еще где-то…

Я представила, как в сочинении привожу высказывания тети Маруси о семье, строе и государстве, в котором мы живем…

Вера Александровна, читая, будет периодически протирать бархоткой очки в тонкой золотой оправе и шмыгать птичьим носиком… Она увлекается поэтами Серебряного века и произносит слово «поэты» с долгим протяжным «э-э-э».

А тетя Маруся все больше нажимает на согласные… Когда мы захотели взять в дом серую кошку, то она сказала: «Зачем? Кошка только нас-с-сыт везде, нас-с-сыт во всех углах, и под кроватью нас-с-сыт!» Она так звучно выговаривала букву «с», что бабушка воочию представила, как кошачья моча по капле просачивается соседям на голову, и запретила.

«Эта твоя Маруся, – нервничает мама, – при ребенке (это при мне!) говорит такое, что уши вянут…»

«Зато руки у нее золотые! Сколько людей спасла! Война – это тебе не трактаты писать!..» – огрызается бабушка.

Фантастика! Родственники моих друзей даже не подозревали, что где-то идут войны, есть «горячие» точки, гибнут наши солдаты. Но только не наша семья!

Бабушка с тетей Марусей полжизни трудились на этих войнах, и всё спасали и спасали чужие жизни, а потом сами с трудом вписались в мирную жизнь, и теперь их уже самих нужно было «спасать»….

У моей бабушки две дочери. Сложность в том, что дочери у бабушки от разных отцов. Лида старше моей мамы на три года и, как шепотом рассказывала кому-то бабушка, – подарок никому не известной войны в Египте. Она родилась несколько месяцев спустя после гибели своего отца, который подорвался на мине.

Для начала я выяснила, что наша Лидочка врет, рассказывая, что ей тридцать шесть.

Я сунулась в Интернет, интересуясь, что это за война была в Египте, и узнала, что была она в 1969–1974 годах, и за всю войну там погибло сорок девять советских специалистов, из которых только ОДИН подорвался на мине.

Открытие – супер! Такое везение – одно на миллион! Правда, я не рискнула поделиться им с Лидой…

В то время про нашу военную «помощь» Египту помалкивали, и Лидка оказалась дочерью неизвестного солдата, сгинувшего на неизвестной войне. Поэтому детское пособие бабушке на Лидочку не выплачивали.

Хорошее начало!

От своего загадочного отца она унаследовала пышные ярко-рыжие волосы, цвета заходящего солнца в пустынях Египта, и несносный характер. Хотя мне кажется, что характером-то она скорее пошла в нашу породу.

А еще от Лидочкиного отца осталась странная и печальная песня, которую бабушка с тетей Марусей всегда поют хором в какие-то только им памятные дни.

Этот город в далекой саванне – мираж,

Показался и снова в горячем тумане растаял.

Этот город в далекой саванне не наш,

Но прикажут – и он будет нашим во что бы ни стало.

Куда нас, дружище, с тобой занесло,

Наверно, большое и нужное дело?

А нам говорят: «Вас там быть не могло,

И кровью российской земля не алелa!..»

И конечно, обе тихо плачут… Ненавижу я эти семейные «памятные» даты! Так что Лидочкин отец – это мираж!

Через три года родилась мама, и тоже – тайна, покрытая мраком. Бабушка в это время оперировала во Вьетнаме…

Но мои намеки – не подорвался ли и этот дедушка на мине – она отмела сразу: «Что еще за глупости! Мы с ним просто разошлись. Человек он был хороший, но слабый! Семейная ноша ему была не по плечу!»

И я представила себе хилого и тщедушного «дедушку», который на полусогнутых ножках тащит на себе всю нашу семью!

Напишешь с ними сочинение!..

В общем, фотографий сестриных отцов в нашем семейном альбоме нет. Но он так заполнен фото сестриц в купальниках – сначала на Черном море с нашей стороны, а потом на том же море, но уже с другой стороны, – что места в нем нет. Ну, правда, в нем присутствует несколько моих младенческих фото – такого противного голого дитяти…

«Посмотри, каким миленьким ребенком ты была! И во что выросла!» Хотя трудно назвать эту противную докторскую колбасу с глазками и радостно открытым ртом – «миленькой»! Фото с гордостью показывали всем приходящим в дом, так что я решительно сократила их количество.

Да, забыла сказать. Мою маму зовут Евгения. Видимо, планировалось появление мальчика. Тут я у бабушки поинтересовалась, имела ли она в виду евгенику – науку об улучшении наследственности человека, когда называла маму Евгенией. Или это я «улучшила» нашу наследственность?

«Умные все очень стали!» – разозлилась бабушка.

Своих дочерей она вырастила сама, дала им образование и, как она любит говорить, – «моральные устои». Только личная жизнь их не очень сложилась. Тут бабушка была бессильна.

«Лида очень разборчива с женихами, – говорит бабушка, – надо иметь меньше амбиций, а то так можно никогда не выйти замуж!» Про маму она такого не говорит, а только скорбно поджимает губы, потому что мама, видимо, была не так разборчива с женихами, в результате чего появилась я.

И именно я теперь являюсь причиной того, что мама никак не может выйти замуж. Замкнутый круг!

Тема «личной жизни» постоянно присутствует в домашних скандалах: это такая «заминированная» территория, где опасно сделать лишний шаг в сторону. Но, по-моему, основа всех наших бед – тусклая и непролазная бедность. А тут еще и ребенка нужно «тянуть»…

«Ну уж простите! Воровать не умею!» – выкрикивает бабушка на попреки дочерей.

С большим трудом наша семья наскребла Лидочке на маленькую однокомнатную квартирку на окраине и такой же маленький автомобиль «матисс» ярко-желтого цвета, похожий на осу. Этот цвет больше всего подходит к ее ядовитому характеру, чтобы на дороге все были заранее предупреждены: не приближайся! Опасно для жизни!

Лида занимается переводами с итальянского и все еще грезит, что однажды ее увезет в Италию местный красавец… Подняв глаза к потолку, она любит вспоминать, как он сказал: «Ваши волосы горят огнем, как осенние деревья, освещенные солнцем!» Поэт! Романтик!

Потом, запрокинув голову, она начинает медленно перебирать пальцами пряди золотых волос, которые переливаются на солнце.

Позже оказалось, что этот «романтик» из Милана на фотографии – нечто среднее между торговцем рыбой и киношным мафиози. И это волосатое создание, конечно, ростом Лиде по плечо!

«О-о-о! Очередной болтун! – машет руками мама. – Лучше бы он нас всех удочерил».

И я представила, как все мы, включая бабушку, «удочеряемся» этим торгашом и, светловолосые, в длинных белых платьях, гуськом идем за ним по улицам Милана.

Моя биография проста, но тоже имеет ряд «темных» пятен. И я давно поняла, что лучше не задавать лишних вопросов. Во-первых, соврут, во-вторых – сами прицепятся с нравоучениями.

Периодически они хором твердят, что меня подменили в родильном доме. Это навязчивая идея мамы! Она очень боялась, что меня перепутают с другими новорожденными и ей подкинут чужого младенца.

Она в какой-то газете прочитала несколько таких душераздирающих историй. И часто задумчиво вглядывается в мое лицо, стараясь найти в нем знакомые черты… Интересно – чьи? Нашей семьи или своей безответной любви?

В общем, я – долгоиграющая ошибка ее молодости.

Если не считать периода детских болезней, когда все обо мне заботились, всё остальное время меня воспитывают.

Что не помешало маме с Лидой меня однажды потерять.

Потеряшка

Это случилось, когда мне было года четыре. Был солнечный апрельский день, и они застряли у магазина на Литейном, радостно и возбужденно обсуждая витрину с тряпками, а меня подхватил людской поток и понес. Я испугалась и заревела. Какая-то бабка вызвала полицейского, и меня на «уазике» отвезли в отделение полиции.

Был конец рабочего дня, и мне там никто не обрадовался. Тетка, ответственная за малолетних преступников, долго орала на привезших меня полицейских, потом забрала в свой кабинет, где в шкафу за стеклом сидели три пучеглазые куклы и пупс. Но трогать их не разрешалось, а только смотреть через стекло, которое тоже нельзя было «лапать грязными руками!».

Инспекторша была с иссиня-черными волосами, торчавшими в разные стороны, и ярко накрашенными губами. Она наклонялась ко мне, требуя ответа: есть ли у меня родители? Я видела лишь ее шевелящийся кровавый рот и твердила: папы нет, мамы нет, где бабушка, я не знаю!

«Вот, – сказала тетка, – рожают неизвестно зачем, потом бросают за ненадобностью! А я должна с этим разбираться!»

Мы с тетей-полицейским пребывали в угрюмом противостоянии, когда часа через два в отделение полиции влетели зареванные и перепуганные сестры.

И тут огненный рупор инспекторши, извергающий всякие гадости, нашел новых жертв. Сначала она хорошенько излаяла сестриц, а потом потребовала доказательств, что я именно их дитя, потому что я сестрам не обрадовалась – нет! Я на всех обиделась, решив их не признавать, и насупленно сгорбилась в углу. Сестры обалдели. Я торжествовала, когда увидела, как они, униженно сюсюкая, пытаются ко мне подлизаться.

Не знаю, как долго бы все это тянулось, но тут Лида, наклонившись ко мне с милой улыбкой, тихо прошипела: «Мы тебя сейчас, дрянь такая, оставим ночевать с этой мегерой!»

И я сдалась, подошла и взяла маму за руку.

Оформление бумаг заняло еще час, и, когда мы гурьбой, вместе с тетей-инспекторшей, вывалились из полиции на улицу, уже стемнело.

«Ну что за уродский ребенок!» – ругались мамаша с Лидой.

Но потом Лида махнула рукой и сказала, что такую кошмарную историю «надо заесть!», и мы пошли в кафе-мороженое. Я вспомнила, как мне удаляли гланды, тогда тоже кормили мороженым.

Бабушке же о наших «приключениях» мы дружно НАВРАЛИ!

С этого дня я постоянно думаю, нужна ли я им и любят ли они меня…

В жизни всегда есть место подвигу

Было тихое воскресное утро, хмурое и сонное. Все куда-то разбрелись, и мне светило приятное одиночество. Я включила музыку и только приготовилась словить кайф, как мимо на высоких каблуках проскакала маменька, роясь в сумке в поисках губной помады. Она подскочила к зеркалу и, сложив губы «куриной гузкой», стала их красить.

– Я побежала! Не забудь, что сегодня ты ведешь обедать Антона Ивановича!

Я просто приросла к стулу!

– Мне сегодня еще сочинение писать. И вообще, это не мой дедушка! Почему я должна…

– Потому что мне некогда! Да и что тут такого сложного – отвести человека пообедать в кафе?

Вот всегда так! Все заняты, а я должна! Нашли себе Красную Шапочку!

Это отчим дяди Гены – совершенно чужой мне человек! Тоже мне, патриархальная семья! Когда нет своих дедушек, будем заботиться о чужих! С таким же успехом я могла отвести в кафе любого деда, встреченного на улице. Что, он себе кашку сварить не может и чаек вскипятить? В общем, я потащилась к дедушке, который жил за две остановки на метро.

Он с радостной младенческой улыбкой помчался одеваться и возился, возился, все время что-то теряя и роняя и ругая меня, что я его дергаю и тороплю.

А я молча и уныло сидела в прихожей старой квартиры и старалась дышать еле-еле, чтобы не втягивать носом едкие запахи старости, пыли и кошачьей мочи, хотя никаких кошек не было и в помине.

Наконец мы вышли на улицу и поползли по направлению к кафе.

Здесь нас ожидало непредвиденное препятствие – нерегулируемый перекресток! Дедушка панически боялся переходить проспект. Сначала он долго упирался, не желая сойти с тротуара, потом мы сделали несколько попыток, но всякий раз на горизонте появлялась машина, и мы кидались обратно. Наконец, после десяти минут топтания на месте, я схватила дедушку за руку и доволокла его до середины проспекта. Но тут – облом: с дедушки сползли штаны, и он оказался стреноженным, как конь на лугу. Я вдруг вспомнила, что мама что-то такое говорила про дедушкины штаны (типа того, что нужно проследить, застегнул ли он их), но это совершенно вылетело у меня из головы.

Мимо проносились машины, а я, стоя посреди транспортного потока, пыталась натянуть штаны на бледные и худые дедушкины ножки.

«В страшном сне не привидится!» – как говорит бабушка.

Граждане на тротуаре с интересом наблюдали за нами и даже давали советы. Наконец мне удалось ухватить штаны с обеих сторон и встряхнуть – дедушка провалился в них, как в мешок, – и в этом «мешке» я перетащила его через вторую часть дороги, а потом доволокла и до кафе, которое было на углу.

Пока дедушка наслаждался обедом, я тупо сидела рядом и пила пустой невкусный чай. Деньги я забыла дома, а дедушка ничего мне не предложил, потому что дорого. Потом он запросился в уборную, где застрял на час. Официантка начала нервно прохаживаться около нашего столика, но я упорно смотрела в окно и думала, что на свете нет никого несчастнее меня.

Обратно мы, слава богу, добрались без приключений. Затолкав дедушку в квартиру, я поехала домой.

Дома была только бабушка. Она смотрела телевизор. Выяснилось, что мама с Лидой поехали в гости и будут поздно. Ну понятно: меня с собой не взяли и к дедушке отправили. Мне было обидно вдвойне.

Есть не хотелось, и я села к компьютеру. Сначала я уныло послала пару глупых смайликов друзьям, а затем «зашла» в мамину почту. Это было не очень красиво, но там велась в основном рабочая переписка. Ничего личного и интересного.

Я решила сделать мамочке сюрприз и вставить ее фото в рамку. Не люблю, когда все анонимно. Я скачала наши летние фотографии с цифровика и, обработав немного мамочкино пляжное фото в «фотошопе», сократила его до бикини. Получилось славненько, такое интригующее «ню». Думаю, что деловая переписка увеличится в разы.

Потом мне захотелось расставить летние фотографии в разделе «Фото со мной» – зачем же ему пустовать, когда столько чудесных фотографий?!

Я начала с Лидочкиных. Вот она только что проснулась, рот широко открыт, глазки выпучены и не накрашены. Чудесно! Рубашечка, конечно, мятая, но «во всех ты, душечка, нарядах хороша!». Так и подписала… Пока я устанавливала фото в альбоме, нажала кнопку «Голосование», и оно не заставило себя ждать. Лидочкино фото получило аж несколько призовых «10»!

Не жалко людям денег!

Хорошо скомпоновались фотографии, где Лидочка лезет в лодку – вид сзади, – под названием «Ветер», и где она задумчиво чешет ноздрю, под названием «Вдохновение». Эти фотографии тоже ожидал большой успех!

Дальше мне попалось несколько расплывчатое фото дяди Гены, с кислой улыбкой. Рядом его раздолбанное авто. Не смог он, нет, и никогда не сможет, по мнению бабушки, заработать себе на приличный автомобиль… Ладно, назовем фотку – в каком классе они там вместе учились? – «Чудак из 5-го „Б“».

Неплохое совместное фото мамы и Лидочки, где они, щурясь от солнца, сладостно улыбаются в объектив. Я подписала его «Долгое ожидание». Высоких оценок этот опус не получил.

Бабушка на фотографиях выглядела достойно. В альбом я поместила фото, где она на даче держит в одной руке вилы, а в другой лопату. Ветер развивает седые пряди волос, выбившихся из прически. Хотела подписать «Андромаха», но не была уверена, что та пользовалась вилами и лопатой.

Убедившись, что у семейного фотоальбома «Фото со мной» – аншлаг, я выключила компьютер и отправилась обедать. Даже аппетит появился.

– Ну до чего же подлая гадина! – орала Лидочка.

– Нет, ты только посмотри, что этот идиот написа-ал! – стонала мама. – «С интересом ознакомился с Вашим сайтом. Не знал, что у Вас столько достоинств!» Он же мой научный руководитель!

– Я ничего не понимаю в вашем компьютере и не знаю, что она там натворила, но в воскресный день вы могли бы уделить время ребенку и отвезти ее на природу! – заступилась за меня бабушка.

– Правильно! И там ее и оставить! Светлая мысль! – хмыкнула Лида.

Про мой поход к дедушке в перепалке спросить забыли, а я и не напомнила.

Потом они сели к компьютеру чистить страницу и долго над чем-то хихикали.

Перед сном я была прощена.

Да, забыла представить дядю Гену. В семейную летопись он не вписывается никаким боком, хотя постоянно присутствует в нашей квартире. Тихий, затюканный сотрудник в каком-то умирающем научном институте. Наш дом был когда-то ведомственным. Ведомство развалилось, а люди остались.

Так дядя Гена оказался в доме на правах вечного друга и даже как бы обрел семью в виде двух сестриц, меня и бабушки. Он был посвящен во все перипетии нашей бестолковой семейной жизни.

«Ну всё не как у людей!..» – вздохнула как-то бабушка.

«А как, бабушка, у людей?» – спросила я.

«Ну… не знаю я, Саша, не знаю!» – честно призналась бабушка.

Вот всегда так, о чем ни спроси!

«Не охваченной» сочинением оставалась еще тетя Вера. Она воспитывала сестер, когда бабушка оперировала в «горячих точках». Вера была редактором в издательстве, и, наверное, благодаря ей, сестры не пошли в медицинский, а обе стали филологами.

Я ее почти не помню.

Тетя Вера была членом партии, поэтому именно она всегда ходила на родительские собрания в школу, где учились сестры.

Я попыталась выяснить у бабушки про нее.

Но бабушка погрузилась в какие-то свои воспоминания:

– Однажды наша Лидочка насвинячила, и в школу отправилась Вера. Специально надела шляпку и новое габардиновое пальто с хорьковым воротником… Кстати, что-то я давно его не видела! – оживилась вдруг бабушка.

Мама за ее спиной выразительно закатила глаза и изобразила страдальческий оскал морды несчастного хорька – единственное, что осталось от пальто после того, как его сожрала моль.

И тему срочно сменили, чтобы бабушка не разозлилась, узнав, что Верино габардиновое пальто давно отправлено на помойку.

Я села и написала план сочинения, расписав всю семью по годам рождения:

Бабушка родилась в 1941 году. В 2011 году ей будет 70 лет. (Юбилей будем праздновать, хотя бабушка упирается. Проблема, что ей подарить!) К концу блокады ей было пять лет.

Лида родилась в 1972 году. Отец погиб в Египте при разминировании. Герой?

Мама родилась в 1975 году, когда бабушка работала во Вьетнаме. Отец – офицер. Жив?

Тетя Маруся родилась в 1937 году. Она старше бабушки на четыре года.

Дядя Гена родился где-то на границе 1970–1971 годов (нужно уточнить у него.)

Тетя Вера? (Уточнить, в какой партии она состояла.)

Я родилась в 1998 году. Мне 13 лет. Папочка – черная дыра во Вселенной.

И тут я впервые задумалась: а какой он, МОЙ ОТЕЦ? И мне захотелось что-нибудь о нем узнать. Но лучше пока я о своем желании промолчу.

Я посидела, подумала и решила, что не буду я описывать всю нашу нелепую семью, на радость Вере Александровне.

На половине страницы я перечислила бабушкины награды и «горячие точки», где она их заработала.

Сочинение получилось суховатым, вроде подстрочного перевода с английского. И я подумала, что неплохо бы украсить все эти скудные сведения эпиграфом, и пошла к маме за советом.

– Не мешай: я работаю! – не поворачивая головы, сказала мама.

– Ну, мам, мне очень нужен эпиграф к бабушкиной биографии. Подскажи! – канючила я.

– «А сейчас мы отрежем ему ногу-у!» – пропела она. – Это из оперы про летчика Маресьева! Классика!

Я посмотрела на ее затылок, где озорно торчал короткий, схваченный резинкой кудрявый хвостик, как у йоркширского терьера, и, вздохнув, вышла.

Этот выстраданный опус получил кислое «три» за недостаточное раскрытие темы и скудный объем.

Глава II

Превратности зимы

«Семейный розмарин»

У нас в кухне на окне стоял огромный горшок с кринумом. Один раз в год, зимой, из луковицы сбоку от гигантской розетки с листьями появлялся цветонос, на котором потом распускались шесть шикарных бледно-сиреневых цветов. И вся кухня наполнялась чудесным ароматом, чем-то похожим и на ваниль, и на розу. Все восхищались, нюхали цветы, и к нам специально приходили гости – понюхать и посмотреть наш кринум.

Но все остальное время года бабушка ругалась, что этот цветок полностью закрывает окно и лишает кухню света. И однажды она позвонила в Ботанический сад и попросила его забрать.

Когда я вернулась домой из школы, то обнаружила пустой подоконник.

Я расстроенно молчала, а бабушка мне рассказывала, что сотрудники, приехавшие забрать цветок, сказали, что это не кринум, хотя она точно знает, что это он: в нашей старой энциклопедии 1903 года это растение и описано, и нарисовано! Просто эти сотрудники сами ничего не знают.

Так она обиженно бухтела, но думаю, что ей тоже было очень жалко цветок, который еще и обидели напоследок.

Света стало больше, но кухня очень осиротела, и я решила купить в цветочном магазине какое-нибудь небольшое растение. Хотя это подло – менять друзей.

В магазине я долго разглядывала горшки с цветами и остановилась на скромном декоративном растении с четырехгранными побегами и красивым названием: «стапелия пестрая». Унылая продавщица задумчиво сказала, что оно не разрастается вширь и даже цветет, ткнув крашеным ногтем в бутон на конце побега.

Через неделю, убегая в школу, я увидела, что, наверное, уже сегодня бутон раскроется.

Вернувшись из школы, я застала на кухне всю семью и страшный разгром.

Мебель была отставлена от стен, а Лида курила и давала советы взмыленным дяде Гене и маме, которые отодвигали от стены буфет. Бабушка «страховала» буфет от падения, поскольку его двигали вместе со всей посудой.

Мне они очень обрадовались как дополнительной рабочей силе и потребовали включиться в танцы вокруг буфета.

– А что случилось? Вы уронили за буфет бабушкину пенсию? – Мне очень хотелось есть, а тут такое!

– Бабушка утверждает, что за буфетом скончалась мышь! – хмыкнула Лида.

Не дав времени на осмысление информации, бабушка скомандовала:

– Нужно найти эту мышь, а то мы задохнемся! Сашка! Ты еще не принюхалась к смраду! Определи, откуда исходит зловоние!

И все с надеждой уставились на меня.

Я было возмутилась, что мне отвели роль собаки-ищейки, но решила с сумасшедшими не спорить – это опасно для жизни – и стала втягивать носом воздух.

Запах действительно был омерзительный. Мышь, видно, сдохла давно (как говорила наша дачная хозяйка Клава, вылавливая очередную вздутую мышь из колодца: «Мышка спортилась!»), но шел он вовсе не из-под буфета…

Все время принюхиваясь, я двигалась по кухне под напряженные взгляды окружающих и – о ужас! – наконец поняла, откуда исходит этот кошмарный запах… На окне сиял огромный, сантиметров десять в диаметре, великолепный бархатный желто-пурпурно-черный цветок и также «великолепно» вонял! Этот красавец испускал отвратительный запах падали…

Проследив за моим взглядом, все подошли поближе и молча уставились на мое приобретение.

– Ну конечно, это только Сашка могла… – завела мама свою любимую песню.

– Убить мало! Столько времени ухнули, а еще всё по местам расставлять! – злилась Лидочка. – Ее нужно без обеда оставить!

– Семейный розмарин! – заржал дядя Гена.

– Кринум вам не нравился! Сами виноваты! Откуда я знала, что он так воняет! – сказала я, забирая «сокровище» к себе в комнату.

То-то у продавщицы глазки бегали! А как она радовалась, когда я купила этот цветочек!

К вечеру все успокоились, а потом еще долго смеялись над «сдохшей мышью под буфетом».

Великий и могучий

На выходные бабушка все-таки решила осуществить «вывоз ребенка за город – дышать воздухом». Наши с мамой слабые возражения она сразу отмела, и в воскресенье мы все в десять утра загрузились в переполненную электричку.

День был промозглый, освещенный тусклым зимним солнцем. Куда все дружно ехали в этой электричке – сказать трудно, но, протискиваясь между сырыми рюкзаками и сумками, остро пахнущими разной снедью, мама с бабушкой сумели найти места. Мне же пришлось стоять.

Сзади на меня напирала какая-то громадная тетка, с боков я была сдавлена дедушкой с двумя мешками и подростком с рюкзаком.

В Озерках в вагон влезло еще больше людей, и стало просто невозможно дышать. Ну прямо великое переселение народов! Я с грустью вспомнила свой диван, компьютер. Даже домашнее задание по литературе захотелось сделать. И мне стало очень тоскливо.

Утром мы еще поссорились с бабушкой, конечно, как всегда, из-за Лиды, и я назвала бабушку ШПИОНОМ и ПРЕДАТЕЛЕМ. Она страшно обиделась.

Но сейчас мне ужасно захотелось есть. А у бабушки в пакете лежали еще тепленькие пирожки и завернутая в кальку гора бутербродов с сыром и ветчиной. Я немного потопталась, выжидая для приличия, когда мы хотя бы на пару станций отъедем от города, и принялась канючить.

Бабушка сидела прямая и строгая: она на меня все еще сердилась и делала вид, что ничего не слышит. Потом вдруг по-детски просияла и громко сказала:

– Подлизываешься? Пирожков хочется? А как ты сегодня утром назвала свою бабушку на букву «Пэ» и букву «Ша»? А?

Я оторопела, а граждане вокруг прислушались и дружно озадачились «семейной» загадкой.

– Да ладно тебе, бабушка… – промямлила я. – Дай хоть бутербродик!

– Нет, ты скажи сначала, как ты назвала…

Мне стало как-то неуютно. Окружающие приняли задумчивый вид, перебирая в умах все возможные слова и эпитеты на заданные буквы, и, видимо, пришли к более-менее общему знаменателю, потому что сурово зароптали. Подросток стал гнусно хихикать.

Дедушка рядом крякнул:

– Ну молодежь, на «Пэ» и «Ша» бабушку! Да тут не пирожок дать надо!

Бабушка сияла!

Мама оторвалась от детектива, прислушалась и сказала:

– Ой, мамочка, прекрати!

– Почему – прекрати! Вот как бабушку называть на разные буквы – ей можно! А извиниться перед бабушкой, так нет!

Граждане гневно загудели. Атмосфера вокруг нас стала накаляться.

Мама задумчиво бросила взгляд в окно и воскликнула:

– Вот сейчас будут Дибуны! Здесь замечательный берег! Выходим!

– Почему здесь? Мы же решили ехать в Солнечное! – уперлась бабушка.

Но мама уже протискивалась к выходу. За ней, провожаемые недобрыми взглядами, потянулись и мы. Кошмар!

Когда мы вывалились на перрон, мама, еле сдерживая смех, сказала:

– Эти ваши детские ссоры! Чтобы я с вами еще куда-нибудь поехала! Только позориться!

Бабушка теперь надулась и на маму и обиженно засопела.

Хотели как лучше

Беды имеют тенденцию, как говорит бабушка, «снежным комом» обрушиваться на голову.

Сначала Лида помяла свой драгоценный «матисс», причем не столько его, сколько соседнюю машину. Потом маме написали отрицательный отзыв на ее работу. Ну а мне влепили двойку по химии, и вовсе не за знания – они были просто нулевые по этому предмету, – а за поведение. Даже не хочу об этом рассказывать!

А сегодня случилась настоящая беда. Ночью скоропостижно скончалась наша соседка, Александра Ивановна.

Бабушка очень дружила с двумя пожилыми двоюродными сестрами, Александрой Ивановной и Анной Давыдовной, из соседней квартиры. Соседки были маленького роста, сероглазые и никогда не унывали.

Прямо так сказать бабушке о случившемся было нельзя: у нее слабое сердце, и мы с мамой решили ее сначала подготовить. Скрывать смерть соседки было непросто еще и потому, что нам пришлось принимать живейшее участие в организации поминок.

Бабушка что-то подозревала, делала «каменное» лицо, но молчала и вопросов типа: зачем Анне Давыдовне понадобилась очередная кастрюля? – не задавала.

Настал момент, когда дальше скрывать смерть Александры Ивановны стало невозможным: утром мы все должны были ехать на отпевание в Троицкий собор.

Анна Давыдовна забрала последнюю, громадную кастрюлю для кутьи, и мы с мамой пошли в бабушкину комнату.

Мы немного потоптались перед дверью, и мама мне шепнула:

– Давай ты будешь говорить. У тебя лучше получится.

Я так я.

Мы зашли. Мама осторожно поставила на тумбочку у двери стакан с водой и корвалол. Глядя в пол, мы боялись даже посмотреть в бабушкину сторону.

А бабушка сидела в кресле у окна, прямая, строгая, с плотно сжатыми губами, и на лице у нее застыло скорбное выражение. Она уже себя «накрутила», вспомнила все жизненные горести и обиды и ждала момента, чтобы нам их художественно изложить.

– Бабушка! – сказала я трагическим голосом. – Случилось непоправимое: скоропостижно скончалась Анна Давыдовна! – И замерла с раскрытым ртом, потому что действительно случилась катастрофа: я перепутала соседок!

В образовавшейся тишине мама вдруг «хрюкнула» и, не в силах бороться с глупым смехом, тихо проговорила:

– Почила в бозе вместе с нашей единственной кастрюлей для солки грибов!

Тут мы обе фыркнули, потому что невозможно было уже сдерживать нервное напряжение.

Бабушка страшно разозлилась.

– Чушь! – закричала она. – Я ее только что видела! Умерла Александра Ивановна! Я знаю, что все скрывали от меня ее смерть, и ждала, когда же мне наконец СКАЖУТ! Но вы, две идиотки, из всего устраиваете цирк!

– Мамочка, прости! Мы хотели тебя подготовить! – всхлипывая от смеха, сказала мама.

Бабушка ругалась долго, но корвалол ей не понадобился.

История про блокаду

Бабушка сказала, что если я хочу драников – это такие оладьи из тертого картофеля, – то должна сама натереть картошку, а она потом мне их поджарит. Это настоящее мастерство – хорошо пожарить драники, чтобы они не прилипли к сковороде и в меру подрумянились. Морока с ними та еще! Бабушка делает их без муки и яиц и с пеной у рта отстаивает рецепт: тертый на крупной колючей терке картофель посолить, обмять ложкой и жарить на раскаленном подсолнечном масле. Так учила бабушку ее польская тетка, пани Данута, а в Польше это национальное блюдо.

Пани Дануты уже давно нет на свете, а бабушка, как смеется мама, все сражается с «неверными» с фанатизмом первых христиан, имея в виду и неверный рецепт, и всех тех, кто покусился на святыню – классический рецепт драников.

Лидочка надменно называет драники «чадной кухней нищеты», но в то же время способна за раз умять их не меньше дюжины. Просто нюх у нее на них.

Только мы с бабушкой, нажарив целую сковородку драников, уселись поудобнее, заварили чай и принялись за еду, как примчались мама с Лидой и с воплями, что нечего мне наедаться и толстеть, опустошили всю тарелку. Мама тут же, неудачно подцепив вилкой последний драник, умудрилась посадить жирное пятно на блузку и, присыпав его солью, умчалась в ванную застирывать.

Лида была какая-то взвинченная, и ей явно хотелось затеять скандал. Она решила воспользоваться ситуацией и томно сказала:

– А яичко этим оладьям не помешало бы… Кстати, в официальном рецепте драников оно присутствует…

Такое кощунство бабушка вынести не могла.

– Данута всегда говорила…

– Фу-ты ну-ты, твоя Данута! Это после войны голую картошку ели да при социализме! А сейчас, слава богу, капитализм и яйца купить не проблема… Еще блокаду вспомни! – Лида воинственно крутила пальцем локон.

– Особенно если едоков четверо, а пенсия одна! А про блокаду ты не кощунствуй! Я выжила, потому что отец умер в первых числах февраля и его карточка досталась нам с матерью. Умри он на десять дней позже – и нас тоже бы не стало! И вас бы не было! – рассердилась бабушка.

На счастье, из ванной пришла мама.

– Ой, Лидка, прекрати! А ты, мамочка, ее не слушай! – стала их успокаивать мама. – Вас ни на минуту нельзя оставить одних – обязательно переругаетесь!

Тут вырубился свет. У нас это часто случается зимой. «Что вы хотите? Все греются да чайники навключали!» – огрызается тетка из аварийной службы.

Лидочка сразу принялась туда названивать, потом, накинув меховой жакет, умчалась на лестницу – руководить восстановлением электричества. Давать советы и руководить – ее стихия.

А мы зажгли свечи и уютно устроились с бабушкой на диване.

– Бабушка, а ты хорошо помнишь блокаду?

– Что-то помню, что-то нет! Человек так устроен, что старается забывать всякие ужасы. Иначе как жить? – устало проговорила она.

– Ты бы воспоминания написала, вон по радио все время какие-то дети блокады выступают…

– Врут много! Что я, маленькая, могла запомнить? Только холод и постоянный голод. Так, какие-то эпизоды…. Как-то мама послала меня вместе с соседкой карточки отоваривать – стоять в многочасовой очереди в булочную рядом с домом, а тут завыла сирена и начался обстрел. Блокада уже заканчивалась, но город еще бомбили. Люди из очереди побежали в бомбоубежище на углу улицы и меня с собой потащили. Забежали мы в подъезд дома и стали спускаться по лестнице в подвал. А я вдруг вспомнила, что мама мне велела без нее ни в каких убежищах не прятаться, а бежать домой по той стороне улицы, где меньше бомбят. Я вырвалась из рук молоденькой дежурной и побежала. Она мне кричала, чтобы я немедленно вернулась… А тут как раз снаряд – прямым попаданием в эту парадную! И всех, кто был в бомбоубежище, накрыло взрывом, а от соседки и девушки-дежурной и следа не осталось. И от дома – только фундамент! Вот так вот! А я стояла, оглохшая от взрыва, и смотрела на то место, где минуту назад были дом и девушка, все поправлявшая выбивающиеся из-под пилотки светлые пряди волос…

– А ты очень испугалась? Ты заплакала?

– В блокаду не боялись и не плакали – силы берегли… Я просто смотрела… Мама говорила: толпа притягивает беду! А девушку-дежурную я и сейчас помню… Ну всё, хватит об этом!

Тут дали свет, и бабушка пошла на кухню.

А я сидела и думала про БЛОКАДУ.

Когда тайное становится явным

На следующий день бабушка объявила:

– Уж не знаю, хорошая эта новость или не очень, но вчера звонил Сева и сказал, что прилетает на конференцию читать доклад. И будет не один, а с неизвестной нам Марусей. Просил разрешения остановиться у нас на два дня.

– Последний раз с ним была Нюша, – вгрызаясь в яблоко, ядовито заметила Лидочка.

– Да нет! Ксюша! Археолог из Нарьян-Мара, – стала спорить мама.

– Так! – сурово сказала бабушка. – Это не наше дело! Раз Маруся – пусть будет Маруся! Мы же обязаны оказать моему крестнику, а вашему троюродному брату гостеприимство! Лучше подумаем, где мы их разместим?

– Только не в моей комнате! Севка мне новый палас затопчет, – решительно сказала Лида. – Посели их у Сашки! А она пусть у тебя переночует!

Ну конечно! Меня – к бабушке, и моя ночная переписка ВКонтакте накроется на два дня… Ну, Лидка! Палас, видите ли, у нее новый!

Дядя Сева – большой, шумный и непредсказуемый, как медведь, – наш дальний родственник. И работает он метеорологом тоже далеко – где-то на Севере. И, как говорит бабушка, вечно сваливается как снег на голову! А Лидка ехидничает, что это именно он портит погоду всей страны.

В воскресенье, с утра, бабушка напекла заварных булочек к завтраку, к обеду сварила густой борщ, нажарила котлет, а к ним – большую миску винегрета, а ещё капустный пирог и много чего вкусного на десерт.

Когда раздался звонок в дверь, мы все были при полном параде. Даже мне велели надеть новый серо-голубой свитер.

Сначала из распахнутой двери появились огромные рога северного оленя, и нам всем пришлось дружно отодвинуться, чтобы они влезли в нашу прихожую.

За ними показался смеющийся и розовый с мороза дядя Сева. Он бросил на пол рога, поставил большую спортивную сумку и схватил в объятия бабушку, а потом и всех нас, по очереди.

– Ой! – вдруг вспомнил дядя Сева, протирая запотевшие очки. – Я же вас не познакомил! Маруся, заходи!

Мы все с сияющими улыбками повернулись к открытой двери…

Сначала в проеме показался любопытный черный нос, а потом в прихожую осторожно вступила… огромная ездовая лайка!

– Ай! – хором воскликнули мы.

– Вау-у! – поздоровалась Маруся и села у входа.

– Я ее сначала назвал Марсианин! Потому что не понял, откуда она взялась – кругом на сотню километров одни снега! Сокращенно – Марс. И как-то сначала не разобрался, что это не он, а она… Ну а потом стал звать Марусей. Оставить ее было не с кем, вот мы вместе и прилетели! Вы же не против? – И, не слушая бабушкиных «разумных» доводов, дядя Сева устремился на кухню. – Рога уберу завтра! Это подарок Зоологическому музею.

Маруся, легко перепрыгнув через раскинувшиеся рога, резво последовала за ним.

Мы же ошарашенно топтались, не зная, как обойти образовавшееся препятствие. Когда же добрались до кухни, там, загородив стол мохнатым телом, уже сидела Маруся, которую дядя Сева угостил булочкой, и смотрела на нас нехорошим взглядом ледяных голубых глаз. При этом один глаз у нее косил в сторону стола, а другой, прищурившись, мрачно оценивал наше количественное преимущество.

– Э-э, – протянула Лидочка, – а она нас не перекусает?

– Фу, Маруся, место! Да уж, такую роскошь, как бабушкина кулинария, нужно внести в Красную книгу и охранять с собаками! – развеселился дядя Сева. – Как божественно у вас пахнет домашними пирогами! – заурчал он и стал доставать из сумки свертки с вяленой рыбой с загадочным названием «муксун».

Завтрак прошел весело, потом все разошлись по своим делам, а бабушка пошла к себе в комнату смотреть сериал.

Через полчаса я застала дядю Севу, растерянно стоящего посреди кухни.

– Слушай, Сашка, ты не убирала котлеты? – испуганно и с надеждой в голосе спросил он.

Я посмотрела на стол: на нем блистали чистотой миска из-под винегрета и блюдо из-под котлет… Даже красивая бумажная салфетка испарилась!

Маруся звонко икала и сидела с осоловелыми глазами, тихо поскуливая.

– Что делать будем? – И дядя Сева почесал затылок. – Бабушка, наверное, очень огорчится… А сколько она будет отдыхать?

Сериал показывали по две серии, и у нас еще оставалось больше часа до того, как бабушка выйдет из комнаты.

– Так, вот тебе тысяча, нет, лучше две, и несись в универсам! Купи там несколько упаковок замороженных котлет – сами нажарим! И еще купи винегрет!

– Но бабушка говорит, что…. – начала я.

– Ерунда! Винегрет, он и в Африке винегрет! – выталкивая меня за дверь, уверенно сказал дядя Сева.

Я обернулась быстро – купила четыре упаковки котлет «Домашние» и целую батарею пластиковых емкостей с винегретом.

На кухне дядя Сева уже разогревал огромную сковородку под тихий скулёж Маруси.

Мы управились за сорок минут. На столе теперь, опять под красивой салфеткой, высилась пирамида из котлет, а в миске багровел винегрет.

Я распахнула форточку, чтобы выветрился котлетный чад, а дядя Сева, повертев в руках жирную сковородку, открыл дверцу шкафчика под мойкой и сунул ее туда.

– Маруська потом вылижет, когда сковорода остынет!

Тут я ахнула, сообразив, что тарелка и миски так сверкали, что я их и не помыла, но уже было поздно: по коридору, шаркая тапками, шла бабушка.

Обед начался славно: я помогала расставлять праздничный сервиз и резать хлеб, Лидка перекидывалась шутками с дядей Севой, мама стругала тонкими ломтями рыбу, а нарядная разрумянившаяся бабушка разливала борщ, который настоялся и благоухал на всю кухню.

– Если бы вы знали, как я мечтал у себя на станции об этом самом домашнем борще, – там лишь консервы, лапша да сушеные овощи без вкуса! – уминая вторую тарелку, умиленно говорил дядя Сева.

Мама угостила Марусю хрящиками из борща, но та отвернула морду. А потом и вообще тихо ушла с кухни.

– Какая воспитанная собака – не клянчит у стола! – восхитилась мама.

– Ну! Маруська – гениальная собака: и сторож, и друг! – похвастался дядя Сева.

Я же нервно ждала момента, когда все примутся за второе…

Мама разложила по тарелкам винегрет и котлеты, я предложила всем хлеб и домашнюю горчицу.

Бабушка надкусила котлетку, пожевала и наморщила лоб. Затем задумчиво поковыряла вилкой винегрет и сказала:

– Сашенька, принеси мне, пожалуйста, очки. Они лежат у телевизора.

Я в ужасе лягнула дядю Севу ногой под столом. Он сразу сориентировался и с удвоенной силой стал заливать что-то смешное про Север, одновременно нахваливая котлеты.

– Я не нашла, бабушка, твоих очков, – соврала я, боясь даже смотреть в ее сторону.

Тут Лидочка вышла к себе в комнату за книгой… И через минуту квартира огласилась леденящим душу двойным воплем! Причем Лида вопила басом, а Маруся виртуозно брала высокие ноты.

– Лида! – вскричала бабушка.

– Маруся! – взвыл дядя Сева.

Все повскакали с мест и кинулись к Лиде в комнату, цепляясь в коридоре за оленьи рога и огибая забившуюся в угол Марусю.

О ужас! Перед нами была картина, достойная кисти художника, как любит говорить бабушка!

На замечательном зеленом, с длинным ворсом, паласе Лидочки громоздились огромные кучи, украшенные сверху плохо переваренным горошком из винегрета… Словно на этой искусственной «лужайке» порезвился крот!

И тут бабушка стала хохотать! Отсмеявшись и вытерев выступившие слезы, она сказала:

– Ох уж этот Сева! А я-то вся извелась, не понимая, что случилось с котлетами и винегретом!..

Потом смущенный и перепуганный дядя Сева кинулся гулять с Марусей, мы с мамой стали чистить Лидочкин палас, а бабушка – тихо утешать Лиду на кухне.

И уже за чаем бабушка сказала нам с дядей Севой:

– Дорогие мои, хотя вы и врали из лучших побуждений, но надо было сразу мне во всем признаться! Потому что ВСЕ ТАЙНОЕ ВСЕГДА СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ! – И дала Маруське кусок котлеты.

Ангина

В воскресенье мы с Лизой долго катались на горке, съезжая с визгом в старом чемодане, найденном на помойке, потом немного полизали сосульки, и в результате я заболела. Лизу болезнь миновала: она ограничилась порванными рейтузами.

Еще с вечера меня стал бить озноб, покраснело горло, а утром поднялась температура. Бабушка сразу принялась звонить в поликлинику и вызывать врача.

Я дремала, периодически проваливаясь в какой-то бред, пока не раздался звонок в дверь и не пришла наша участковая, вся холодная с мороза. Она раздраженно спросила:

– Ну, что у нас тут?

Потом бросила взгляд на термометр, пощупала желёзки и посмотрела горло, тыкая в мою открытую пасть ложкой. Фу, какая гадость! И руки у нее пахли отвратительно – чужими слюнями! В общем – ангина и постельный режим.

Бабушка вся сникла и противно залебезила перед этой холеной докторшей. А та лениво обвела глазами мою комнату и сфокусировалась на кошельке в бабушкиных руках.

Бабушка сразу засуетилась и зашелестела сторублевками. Когда «бесплатная медицина» удалилась, бабушка засобиралась в аптеку и магазин, спросив меня в дверях, чего бы мне хотелось вкусненького.

Самое противное – что ничего! Мне абсолютно ничего не хотелось, и я опять погрузилась в какие-то бредовые сновидения.

Так я валялась пару дней. Лизу ко мне не пускали, чтобы она не подцепила ангину, и было очень скучно и тоскливо.

От лимонов с медом горло царапало не меньше, чем от само́й ангины, от насморка нос раздулся и покраснел. С немытой головой и распухшим носом, завернутая в махровый полосатый халат, я казалась себе настоящей уродиной, безобразной страшилой, никому не нужной и всеми забытой. Как все несправедливо в жизни!

– А почему, бабушка, одним достается всё, а другим – ничего?

– Как это – ничего? – поинтересовалась бабушка. – Кого ты имеешь в виду? Уж не себя ли?

Я засопела и отвернулась к стене. Конечно, и себя тоже. У других и отцы, и машины, и деньги, и за границей отдыхают, а мы всё копейки считаем, занимаясь «любимым делом жизни». Ха! И знакомые у нас такие же…

А на следующий день мне подарили маленький ноутбук. Конечно, это бабушка дала деньги и настояла на подарке, а идея купить ноутбук принадлежала маме с Лидой.

Лида сказала:

– Давай учись! Ты у нас самый продвинутый пользователь, а главное, наконец-то оставишь в покое наш компьютер и будешь сидеть в своей комнате. А то уши стали лопухами от подслушиваний… – И, хмыкнув, добавила: – И жаловаться всем перестанешь, что ты самая несчастная на свете!..

– Никому я не жалуюсь! А вы так орете про свои тайны, что на лестнице слышно! – возмутилась я, прижимая к себе коробку с ноутбуком.

Лидка всегда своими нравоучениями всю радость испортит!

А вообще-то здо́рово, что они мне его подарили. Я сразу и выздоровела!

День Святого Валентина

День святого Валентина выпал на субботу. Я с утра уже стала глядеть на телефон, но никаких СМС не приходило. Тогда я решила сама отправить одну, не буду говорить кому, просто В. Д. из старшего класса… Ну, в общем, он был симпатичный. Я списала его номер телефона из классного журнала, случайно оставленного в кабинете биологичкой.

Я долго и мучительно придумывала, что написать, и мне все время мешали: то мама зайдет в комнату, то бабушка позовет… Наконец я решила запереться в ванной и спокойно отправить «валентинку». Но тут же все стали ломиться в ванную по разным надобностям.

В общем, я ткнула пальцем в первую же попавшуюся «валентинку» с сердцем и котенком (на ней хотя бы не было никаких глупостей про любовь!) и подписалась «Саша». Через несколько минут на телефоне высветилось: «Дурак!» Это меня совсем убило…

Лиза получила СМС от какого-то неизвестного Семена Огурцова, долго молчала и горделиво поджимала губы, но потом не выдержала и раскололась. Этот Огурцов, по ее словам, весь покрыт прыщами, и более противного типа она еще не встречала!

Лидочка злилась весь день, потому что толстый итальяшка ничего не ответил на ее длинное послание.

Мама тоже сидела хмурая и надутая. Только бабушка неожиданно получила аж две телеграммы и устное поздравление от почтальона, который их принес, и беспрерывно отвечала на телефонные звонки. Она выглядела смущенной, и на ее щеках сиял румянец.

– Ну что за глупости! Вы их не знаете… Это мои старые знакомые по работе!.. – оправдывалась она.

К вечеру, когда обстановка еще больше накалилась, бабушка задумчиво сказала:

– Уж не знаю, что это за новый праздник придумали, но давайте его отпразднуем! Я вчера купила в универсаме коржи, сегодня утром сделала крем… – И она достала из холодильника торт наполеон.

Тут с работы приполз дядя Гена, который даже не слышал про День святого Валентина, и страшно обрадовался ужину. Тем более что бабушка в честь праздника еще успела сделать рулетики из лаваша с брынзой и травками – о-о-чень вкусные!

Все повеселели! Мама с Лидой обнялись и запели из «Мумий Тролля»:

Нарушай, сестричка, нарушай!

Наша электричка, остановка: «Рай».

А дядя Гена отбивал ритм на пластиковой бутылке из-под воды.

Бабушка подошла и, обняв «своих девочек», со вздохом поцеловала их в макушки. А мне она лукаво подмигнула и достала из кармана фартука тоненькую цепочку с зеленым сердечком из нефрита.

– Бабуля!.. – лишь выдохнула я восторженно.

Коварное кресло

Я брела из школы, когда увидела, как из нашего распахнутого подъезда грузчики, ругаясь, вытаскивают мое любимое кресло. Ну, Лидка! Это она, под предлогом увеличения пространства в комнате, подло отправляла мое любимое кресло к друзьям в мастерскую. Никогда ей не прощу! А все из-за дурацкого происшествия в прошлые выходные.

Я ненавижу скучные домашние праздники с бесконечной суетой подготовки к ним, с их фальшивым весельем, которое порой выливается в скандал с обидами и слезами.

А тут еще мама с Лидой пригласили в гости своего приятеля, летчика.

Летчик был старый, лет сорока, стеснительный, с ярким румянцем на щеках и хохолком светлых волос на лысеющей голове. За праздничным обедом, устроенным с размахом в честь 23 Февраля, он сдержанно улыбался и беспрерывно подливал себе в бокал коньяку, а принаряженные сестры на протяжении всего застолья заливались жеманным смехом.

Потом бабушка ушла к себе, а мы остались в гостиной и включили телевизор. Именно перед ним и стояло огромное допотопное кожаное кресло на коротеньких латунных ножках, с высокой покатой спинкой и двумя валиками подлокотников. Чудесное кресло, в котором можно было по-кошачьи свернуться клубком и читать или просто уютно дремать под бормотание телевизора. «Оно блокаду пережило!» – гордо сообщала гостям бабушка.

На меня никто не обращал внимания, и я очень надеялась, что после обеда эта троица куда-нибудь свалит, но за окном выл ветер, метался колючий снег, и они тоже решили посмотреть французскую комедию.

Я первая заняла кресло, правда, была вынуждена сидеть на самом краю, потому что сестры, как две пантеры, разлеглись на валиках, томно откинувшись на спинку кресла и упираясь в мои бока своими колючими коленками.

Летчик вежливо сел на стул.

Смотреть фильм было невозможно: после обеда с коньяком они трое трещали, как стая попугаев в вольере, заглушая другие звуки. В какой-то момент я встала, чтобы взять пульт… И тут раздался грохот. А потом наступила тишина, как будто всех попугаев разом прихлопнуло доской.

Обернувшись, я обнаружила, что пейзаж комнаты резко поменялся. Передо мной и вставшим по стойке «смирно!» летчиком возвышалась безобразная стена с вылезающими пружинами и конским волосом. Все это – в налипших комках пыли и бумажках. Низ перевернувшегося кресла был просто ужасен!

А из-за этой стены, напоминая кукольный театр, торчали четыре тощие ноги в неприличном виде: две задравшиеся юбки обнажили кружева чулок и панталоны. Все это венчали две пары туфель на шпильках красного и розового цвета – такой букет чахлых гвоздик!

Летчик густо, вплоть до лысины, побагровел, и на его лице отразились паника и малодушное желание сбежать. Но при этом он впал в столбняк и прирос к полу. Растерявшись, он не знал, что предпринять.

Наконец эта «икебана» стала издавать придушенные звуки, в которых можно было разобрать ругательства типа: «Идиотка!» и «Убью!». Естественно, в мой адрес. Так как кресло стояло спинкой к углу, то сестры оказались плотно зажаты между ним и стеной. Кроме того, стояние на головах после сытного обеда могло привести к дополнительным «праздничным» эффектам… Поэтому несчастные в основном насупленно молчали, боясь пошевелиться.

Хоть это было приятно!

Взяв с них клятвенное обещание, что мое «убийство» будет отложено, я сначала вытолкала за дверь летчика, а потом стала отодвигать тяжеленное кресло от стены, чтобы раскрасневшиеся и растрепанные дамы смогли выползти из угла на четвереньках.

Вечер закончился быстро: все, кроме меня, как-то поскучнели, летчик распрощался, а мама с Лидой ушли на кухню пить чай и жаловаться бабушке, что я испортила праздник и отравила им жизнь.

– Ладно вам, вертихвостки, оставьте ребенка в покое! – заступилась за меня бабушка и, от души веселясь, подмигнула мне.

Фильм я досматривала в гордом одиночестве.

Пушок

Лидина подруга Рита собралась на две недели на Кипр. Поэтому она попросила приютить ее Пушка – толстого пушистого кота породы мейнкун, страшно породистого и дорогого.

За вечерним чаем возникла дискуссия на тему кота, и я даже боялась дышать из опасения, что бабушка не разрешит. Но бабушка только бурчала, что убирать за котом мы будем сами, и сопротивлялась не особенно сильно.

И уже с утра в квартире водворился Пушок с большим лотком для туалета, мешком сыпучей смеси для этого туалета и вторым мешком с очень похожим на эту смесь сухим кормом. Меховая постель и игрушки (мыши из меха в натуральную величину), «пальма» для заточки когтей – последнее, что втащил в квартиру взмокший от таскания кошачьего «приданого» дядя Гена.

На самом деле имя у кота было не Пушок, а Петин Ша кун Восьмой, но как-то быстро оно упростилось до Пушка.

Кот, гордо подняв хвост, прошелся по квартире, потом вернулся к двери, ведущей в бабушкину комнату, немного под ней поорал и поскребся для приличия, затем навалился плечом – и проник внутрь. Там он мягко вспрыгнул на бабушкину софу и устроился с громким урчанием среди подушек.

– Так я и знала! – всплеснула руками бабушка, но почему-то Пушка не прогнала, а, наоборот, затворила за собой дверь и стала с котом вести какую-то тихую беседу по душам.

Уже на следующий день в чулан отправился мешок с кормом, кошачья постель и игрушки. Кот, выбрав бабушку, резко изменил своим привычкам, начав с упоением жрать мясо и лакать сливки.

Бабушка с котом не расставалась. Пушок утром «пил» с ней кофе, а потом в прихожей ждал бабушкиного возвращения из магазина. На кухне он внимательно следил за приготовлением обеда и ужина, а вечером смотрел с бабушкой сериалы и «обсуждал» с ней превратности чужой жизни.

Нас он в упор не видел!

И случилось невероятное. Однажды за чаем бабушка сказала:

– Знаешь, Лида, мне никогда не нравилась твоя подруга Рита, взбалмошная она какая-то… И я думаю, что ей не стоит возвращать Пушка. Поговори с ней, когда она приедет. Отдай ей деньги и объясни, что Пушок останется у нас.

Но Рита примчалась в первый же день после приезда и даже слушать ничего не захотела. Она с порога ринулась к бабушке в комнату, сгребла в охапку перепуганного и несчастного Пушка и, не сказав ни слова благодарности, помчалась к машине.

И дяде Гене пришлось опять тащить за ней мешки, «пальму» и прочее, да теперь прибавился еще один мешок – с пакетами сливок и домашним фаршем от бабушки.

Мы с бабушкой долго вздыхали и бродили по опустевшей квартире как неприкаянные. И мама с Лидой в утешение достали ей путевку в Евпаторию.

Космонавт Орлов

Из санатория бабушка вернулась задумчивая, не сидела больше перед телевизором, все время куда-то ездила и потом подолгу разговаривала с тетей Марусей по телефону. В конце концов она позвонила Лиде и велела ей обязательно приехать к нам вечером.

Когда все собрались за чаем, бабушка огорошила нас важным сообщением.

Для начала она вышла к столу в новой, привезенной ей Лидой из Италии серой шелковой блузке, а к ней надела бусы из дымчатого шпата, что очень шло к ее серым глазам. Волосы она красиво уложила в прическу. Все насторожились.

Бабушка обвела нас взглядом и сказала:

– Дорогие мои, я хочу с вами посоветоваться… – Помолчала, вздохнула и добавила: – В общем, встретила я хорошего человека, и он предложил мне выйти за него замуж!

Все перестали жевать и молча уставились на нее.

– Он вдовец, полковник в отставке, из первого отряда космонавтов, вот! – Она сделала паузу и округлила глаза, подчеркивая важность сказанного. – Человек достойный, непьющий, обеспеченный… Так что моя комната достанется вам. Зовут его – Орлов Пал Палыч. Но я еще не дала согласия и решила сначала с вами поговорить.

У нас отвисли челюсти… Пауза неприлично затягивалась. Все вдруг с преувеличенным интересом стали смотреть на Диму Билана, надрывающегося в телевизоре.

– Мамочка, а-а-а… ты… э-э-э! – первой протянула мама, явно не зная, что сказать, и замолчала.

– А как же мы? – Лида мрачно катала по столу шарики из хлеба.

О, вот оно, ключевое слово «мы»! Эти эгоистки думают только о себе!

А ведь это Лидка с мамой виноваты: это они достали бабушке путевку в санаторий Военно-воздушных сил! Я-то предложила купить ей собаку, чтобы бабушка три раза в день гуляла с ней вокруг дома и дышала свежим воздухом.

Разве можно такие ценные «кадры», как наша бабушка, отпускать далеко от семьи!

Теперь мы «зарастем грязью» и умрем от голода! Мы и так еле пережили те три недели, пока бабушка отдыхала в санатории… Хотя она и оставила нам перед отъездом целый трактат о ведении домашнего хозяйства, расписав по пунктам каждый день своего отсутствия!

Да еще и космонавт!

И я представила, как мы, еле сдерживая слезы, грязные и голодные, смотрим телевизор, а из космоса бабушка со своим Орловым в состоянии невесомости машут нам руками, и бабушка, сложив ладони рупором, кричит: «Не забудьте поменять гнёт на соленых грибах!»

А бабушкина пенсия – она кому достанется?

Бабушка 17-го числа каждого месяца оплачивает коммунальные услуги и покупает нам что-нибудь вкусненькое… И 17-е число у нас – семейный праздник!

Сколько сразу неразрешимых вопросов возникло!..

– Думаю вас с ним познакомить на следующей неделе! – не замечая смятения в наших рядах, продолжила бабушка.

– А сколько твоему космонавту лет? – осторожно поинтересовалась мама.

– Да уж не совсем старик! Помирать не собирается! – разозлилась бабушка.

И тут же у меня в воображении возникла другая картина, как мы, одетые в черное, все идем за гробом космонавта Орлова. Лида с мамой поддерживают бабушку под руки, сзади – я с тетей Марусей, а за нами плетется шмыгающий носом дядя Гена.

«Достойные похороны, – тихо говорит тетя Маруся, – на гроб не поскупились!.. Хотя могли и подешевле, не такая уж он вам и родня!»

Под траурный марш и грохот военного салюта мы все бросаем комья земли на гроб из красного дерева. Генерал сочувственно жмет бабушке руку и говорит…

– Помойное ведро сегодня кто-нибудь вынесет, наконец?! Или я одна должна все делать в ЭТОМ доме?

Та-ак, оказывается, есть уже и ТОТ дом! А там помойное ведро выносит космонавт Орлов?

И я потащилась с ведром на площадку – в таких ситуациях лучше не перечить.

Я немного задержалась у мусоропровода и посмотрела через давно не мытое окно на детскую площадку, где с визгом бегали дети, а за ними с громким лаем носился беспородный пес. Им было очень весело, и я позавидовала, потому что мне очень не хотелось возвращаться.

Странно как все получается… Бабушка строгая, с прямой спиной и военной четкостью в словах – и всегда ей и сумку поднесут, и проводят, а тут еще «руку и сердце» предложили. А сестрицы сколько ни стараются – всё мимо.

Притом что бабушка завоевала сердце Орлова не «через желудок»: в санатории их всех кормили одинаково. Правда, могла она, конечно, авторитетно заявить, например: «Это не котлета „по-киевски“, для нее нужно на пару́ курятину готовить!» Так ведь это только слова!

Лида вот бредит итальянской кухней – без конца трещит про спагетти, пасту и пармезан, но в реальности у нее все больше выходит «лапша на уши». Последний раз ее «спагетти» вместе с кастрюлей отправились в мусоропровод! Нечего было по телефону трепаться…

В общем – «чудеса в решете», как говорит бабушка.

Когда я вернулась, все за столом пребывали в прострации.

– Дурочки вы у меня, хоть и взрослые, но все равно – дурочки!.. – грустно вздохнула бабушка. – Что с вами будет, когда меня не станет?

Ну, здравствуйте, пожалуйста, – начали за здравие, а кончили за упокой! Зачем с такими мыслями еще и замуж выходить?

Мало мы ценим нашу бабушку – это точно!

Все стали к бабушке подлизываться, и больше эта тема не поднималась.

А космонавта Орлова мы так и не увидели.

Последний день зимы

Первый урок прошел нормально: нас с Лизой к доске не вызывали, материал был для «повторения и закрепления», поэтому мы, прикрывшись тетрадями и учебниками, разглядывали новый журнал «Elle», который Лиза утром купила в киоске по дороге в школу.

На химии, что шла вторым уроком, я так долго вертела в пальцах шариковую ручку, что она развалилась на части и измазала мою новую блузку. Кошмар!

Увидев это, Лиза захрюкала и, закрывшись учебником, расхохоталась до слёз.

Английский отменили, потому что учительница еще вчера свалилась с гриппом, а вместо литературы была запланирована встреча с писателями в детской библиотеке.

Дарьстепанна отправила меня переодеваться, а остальные «дружною толпой» устремились на троллейбусную остановку.

Я примчалась домой, съела с пяти котлеток, преющих на сковородке, поджаренные корочки, присыпав «снятые скальпы» жареным луком. Потом переодела блузку и нехотя потащилась в библиотеку.

Холодное зимнее солнце окрасило розовым светом деревья, дома и гранитные колонны Исаакиевского собора, которые сверкали от инея.

Троллейбус номер 5 где-то застрял в пробках, и я страшно замерзла на остановке, хотя на улице было чуть больше ноля.

Наконец транспорт приполз, все в него ринулись, и я, радостно всех растолкав, плюхнулась на сиденье для пенсионеров, но мне было плевать – так я закоченела.

В зале уже выступал какой-то дядька, и пришлось, пригнувшись и переступая через чужие ноги и портфели, пробираться на место, занятое для меня Лизой.

Рядом с Лизой сидел наш общий друг Петя. Вытянув шею, он разглядывал через спины сидевших новый дорогущий смартфон в руке у Вики Чугуновой. Было видно, что его съедает зависть.

Чугунова же, конечно, сидела в первом ряду, рядом с Дарьстепанной.

В принципе Вика неплохая девчонка, не вредина, однажды даже коньки одолжила, но из-за ее мамаши, Анжелы Ивановны, которую побаиваются даже учителя, с Викой дружит только Ксюша, у которой папа тоже «крутой».

Недавно мы с Викой участвовали в конкурсе по оформлению новогоднего вечера в школе. Лиза, конечно, отвертелась, а я и сейчас злюсь, вспоминая это мероприятие.

Когда мы развесили наши проекты, то члены конкурсной комиссии во главе с директрисой с улыбками чеширских котов повернули свои головы к Викиной мамаше, сидевшей поодаль от учителей. Анжела Ивановна как бы не замечала обращенных к ней взглядов, но явно была очень довольна и все поправляла и разглаживала холеной рукой с неброским маникюром складки своей меховой накидки светло-палевого цвета.

Пришедшая в школу поддержать меня бабушка сухо сказала, что мои работы были не хуже, но и не лучше Викиных. Вот если бы я далеко «ушла в отрыв», тогда было бы действительно обидно и можно было дуться, а так – нет.

«Нужно работать дальше. Блатные были всегда, но в конце концов обязательно побеждает трудолюбие и искусство!» – утешала она меня.

Конечно! Жди, когда они победят! Все равно было противно, и я с кислой физиономией, собрав свои работы, потащилась за бабушкой.

А в зале учительница по «изо» суетливо помогала Вике снимать со стен ее листы и все ворковала: «Какая хорошая работа! Какая ты, Вика, молодец!» Тьфу!

«Не бери в голову! – сказала Лиза и, надув щеки, изобразила Вику, стоящую перед школьной комиссией. – Ей, может, тоже противно! Ну не такая же она дура!»

После румяных представителей детского издательства «Мухомор» на сцену вскарабкалась необъятных размеров тетка с короткой седой стрижкой «под мальчика» и высоким, пронзительным голосом стала радостно читать стихи собственного сочинения.

В заключение она прочитала стихотворение о непослушном воробье, который плевал на увещевания мамы и папы и закончил жизнь в когтях у кошки.

Жалея птичку, она так разволновалась, что ее голос слезливо взлетел вверх и звеняще обрушился на головы ошалевших школьников.

Дети злобно захихикали, но Дарьстепанна была на стрёме и, как только поэтесса закончила читать, сразу громко захлопала, пресекая и заглушая смех и возню.

Петя, тайком игравший на мобильнике в «убивалки», «Мафию-2» и «Последний город», встрепенулся, завертел головой и спросил:

– Я чего-то пропустил? Что там с пернатым-то случилось?

– Щас, попросим исполнить на бис! – съязвила Лиза, делившая на коленях плитку шоколада.

– На его глазах кошка съела тетю, из рогатки отстреляли маму и папу, в дядю врезался автобус, и его тонкие кишочки до-о-олго болтались на бампере! В общем, полный кошмар! – рассказала я Пете, одновременно запихивая в рот шоколад.

– А мне-е? – заныл Петя.

Но тут Дарьстепанна, прошуршав пакетом под стулом, с ловкостью фокусника явила миру букет хризантем, приобретенный на деньги спонсоров. Цепко схватив Петю за рукав свитера, она сунула ему в руки цветы и подтолкнула к сцене.

Поэтесса уже спустилась со ступенек и с радостным воплем: «Спасибо, дружок!» – прижала Петю к могучей груди.

На нас с Лизой напал удушающий приступ смеха с кашлем, когда мы увидели Петино лицо с выпученными от ужаса глазами.

– Очень смешно! – зашипел он.

К счастью, это было последнее выступление, и мы радостно помчались одеваться.

Пока мы с Петей ждали на улице Лизу, застрявшую в гардеробе, из подъезда вышла поэтесса.

Она была одета в потертое пальтишко, явно холодное, на «рыбьем меху», как говорит бабушка. На голове у нее красовался берет непонятного цвета, его она придерживала одной рукой, а другой, на которой болталась продуктовая сумка, она бережно прижимала к себе наш букет, все время поправляя разматывающуюся от ветра хрустящую бумагу.

Несмотря на этот противный пронизывающий ветер, она так радостно заулыбалась и приветственно помахала букетом нам с Петей, стайке воробьев и кусту рябины, на котором еще оставались редкие кисточки с ягодами, что мне стало неловко за наш смех на ее выступлении.

И почему-то вспомнилось, что я утром нагрубила бабушке, которая, обидевшись, ничего не ответила, а как-то вся сгорбилась и ушла к себе в комнату.

Как все сложно в этой жизни!

Я отвернулась и состроила Пете гримасу, но тут появилась Лиза, и мы стали думать, как убить время, куда податься?

На кино денег не было, на пышечную, куда рвался Петя, тоже… Бесплатным было только болтание по Таврическому саду, где было скучно и холодно. Но домой идти никому не хотелось.

– Вечно все упирается в эти деньги!.. – вздыхала Лиза. – Пошли бы сейчас в кино, посмотрели бы «Хроники Нарнии».

– А я бы лучше боевик! – сказал Петя, виртуально прицеливаясь в скамейку. – Бах, бах! Бах! И все мертвы!

Я стала копаться в своей огромной сумке, выкладывая, под общее хихиканье, ее содержимое на скамейку, и тут – ура! – среди учебников обнаружила засохший бутерброд с сыром и прилипшие к нему сто рублей.

Мы быстро запихнули все обратно в сумку, а бутерброд покрошили голубям, которые уже давно топтались у наших ног, нахохлившись от обиды, что их не замечают.

В кафе клубился народ, было тепло и уютно. Когда подошла наша очередь, мы так старательно стали втягивать носом восхитительный запах пышек, что румяная тетка в смешной кружевной наколке, криво сидящей на светлых кудряшках, разулыбалась и щедро посыпала сахарной пудрой наши три штуки.

Подкрепившись и повеселев, мы вернулись в сад, но наша скамейка оказалась занятой.

На ней, сидя на покатой деревянной спинке и поставив ноги на сиденье, торчали две унылые девицы, одетые в короткие черные куртки и полосатые розово-черные гамаши.

Внешне они были очень похожи: обе с крашеными черными челками, свисавшими на глаза, и симметричным пирсингом в ноздрях. Из черных обрезанных перчаток торчали синюшные пальцы с противным черным маникюром на обгрызенных ногтях. Девицы были тощие и напоминали двух голодных комаров с полосатыми ногами.

По всей скамейке темнели отпечатки их башмачищ.

– Готы – идиоты! – заорала Лиза.

– Сами вы идиоты, мы – эмо! – глухо огрызнулись «полосатые», оценивая перевес сил, который был на нашей стороне.

Уходить они не собирались, и нам ничего другого не оставалось, как тоже взобраться на полукруглую спинку.

– Заляпали всю скамейку своими копытами! – зло сказала я.

Девица, сидящая ближе ко мне, вытянула тощую полосатую ногу и очень чувствительно пнула меня по колену.

– Тебе что, делать нечего? – И я в ответ пихнула девицу в бок.

Девица вцепилась в мою сумку и дернула – ручка затрещала и оторвалась с «мясом». Лиза перегнулась через невозмутимого Петю, чтобы посмотреть, что происходит. Петя наклонился вперед, а потом резко откинулся назад. И тут все мы вместе со скамейкой шлепнулись в грязный и заплеванный сугроб.

Некоторое время мы изумленно ползали по грязи среди пивных банок и окурков, отряхивались, собирали вещи, вылетевшие из карманов, и переругивались с девицами. Одна из них опять схватила мою тяжеленную сумку и треснула ею Петю по голове.

После чего мы разошлись.

Глава III

Весенние радости и огорчения

Весна пришла!

Атак жизнь шла своим чередом, и зима незаметно перетекла в весну.

Мы с Лизой, обув резиновые сапоги, после школы бродили по катку.

Лед на катке ломался острыми, сверкающими на солнце кусками, и мы с хрустом проваливались в неглубокую воду, которая, образуя водовороты, звонко утекала в люки. В воде сверкали оброненные зимой монетки, и мы красными, в цыпках, руками подбирали эту мелочь на спор, кто больше соберет.

А потом вся вода куда-то разом незаметно испарилась, газоны просохли и стала пробиваться редкая травка. Дни стояли солнечные, с холодным ветром, который разносил по городу пронзительный запах корюшки. Все втягивали носом воздух, облизывались и вздыхали: уж больно она была дорогой! Особенно на цены сердилась бабушка.

А мама задумчиво говорила, что запах корюшки напоминает ей годы детства: тогда ее было навалом. В апреле корюшка по Неве поднималась на нерест, и ее ночами ловили в сети, а с раннего утра торговали на улицах, на зависть москвичам, у которых корюшки нет, потому что нет моря.

В те годы москвичи приезжали к нам в апреле специально – поесть корюшки и намариновать ее впрок. А маме казалось, что корюшка пахнет свежими огурцами, которые она страшно любит, и ей очень хотелось весной огурцов. Но в мамином детстве огурцы появлялись не раньше конца июня и были очень дорогими.

А теперь-то как раз огурцов навалом, правда, они, по-моему, вообще ничем не пахнут!

Нет в мире совершенства!

Весенние гадости

С весной пришли и новые проблемы. Мама решила выйти замуж во что бы то ни стало. И началась череда знакомств с предполагаемыми женихами.

Первой свою лепту в этот сложный процесс внесла тетя Маруся. Приняв торжественно-загадочный вид, она вдруг сообщила, что посетила «Клуб кому за…» на Балтийском заводе.

– Да, да, да, не хихикайте! Из-за вас туда потащилась! Людей посмотрела – там много достойных кавалеров было, все больше сталевары! Такие солидные, в костюмах!

– Сталева-ары?! – взвыли сестры и глупо заржали.

– А чего смешного? Вон у вас все краны текут, трубы воют, батареи не греют… Некому в руки гаечный ключ взять!

Ну неправда, дядя Гена брал… До сих пор не можем найти этот чертов ключ!

И я представила, как к нам с Балтийского завода маршем движется колонна сталеваров с багровыми лицами и гаечными ключами в крепких, со вздувшимися синими венами руках. У подъезда они затаптывают хлипкого дядю Гену и с грохотом Командора поднимаются к нам по лестнице на третий этаж…

– Вам не угодишь! – обиделась тетя Маруся.

– Оставь их, Маруся! – махнула рукой бабушка. – Свою голову им не приставишь, пусть живут как хотят, а потом утирают слезы в одиночестве…

Так что весна – это тяжелое время в нашем доме!

Сестры принялись худеть и прихорашиваться – «чистить перышки», как говорит бабушка. Теперь по всему дому валялись глянцевые журналы с дурацкими советами диет и рецептами омолаживающих масок для лица.

Особенно ненавижу я эти мерзкие маски.

Когда я была маленькой, летом, в мамин отпуск, мы снимали комнату в Дагомысе – это под Сочи. От жары все попрятались в доме, а я вышла на веранду и увидела на виноградном листе огромного богомола. Он был желто-зеленый и сливался с листом, только его выпуклые глазищи поблескивали.

Я взяла и посадила его к себе на ладонь.

Этот поганец тут же вцепился мне в безымянный палец и начал его пилить – передние ноги у него как две пилы. Было очень больно!

Я заорала, и тут на веранду вылетела мама с красной клубничной маской на лице, и я заорала еще громче – теперь от ужаса, испугавшись собственной мамаши. Тогда на веранду выбежали все отдыхающие, снимавшие комнаты в этом доме…

И хотя богомол успел до крови «напилить» мне палец, меня не пожалели, нет! Мама сконфузилась и отругала меня за то, что я «не могу и минуты посидеть спокойно, чтобы кому-нибудь не отравить жизнь, включая богомола!».

Я очень обиделась.

Тактика войны

Очередной черный день моей жизни наступил в воскресенье.

В этот день для знакомства с бабушкой и мной к нам должен был прийти Михаил Семенович.

Оказалось, что это вовсе не мамин, а Лидин сотрудник, поэтому план знакомства разработала тоже она.

Воскресным утром они втроем должны были посетить книжный салон и потом, как бы случайно, зайти к нам пообедать.

И бедная бабушка уже с раннего утра, раскрасневшись от жара духовки, пекла пироги и готовила телячьи ребрышки с гарниром, салаты и еще что-то на десерт.

Мне же велели накануне вымыть голову и обязательно надеть новую блузку с белым кружевным воротничком. Видимо, в ней я должна была больше соответствовать образу невинного ребенка, чтобы не отпугнуть жениха наличием в семье дитяти в переходном возрасте.

Михаил Семенович оказался пожилым шумным мужчиной, с длинным лицом, приоткрытым, как у миноги, ртом, полными розовыми губами и белыми крупными зубами. Прямо реклама зубной пасты. Белизна зубов была такой ослепительной, что невольно закрадывалась мысль: а не искусственные ли они?

Бабушке он преподнес конфеты и жалкий букет гвоздик, мне – какую-то книжку. При этом он фальшиво заулыбался и засюсюкал, одновременно внимательно и колюче глядя на меня поверх очков.

За обедом М. С. много говорил и ел. Мама сидела тихая и смущенная и вяло ковыряла вилкой в тарелке. Лида же заливалась соловьем, а я напряженно думала, как от этого М. С. избавиться. Гадко и вызывающе вести себя, как-то: ковырять в носу, делать вид, что меня тошнит, пускать слюни (как в каком-то фильме) – я не могла. Накажут – мало не покажется!

К кофе Лида поставила на стол французский коньяк и большую пиалу с орехами – очищенным фундуком.

И гадость придумалась мгновенно.

Беспрерывно болтая, М. С. все время запускал руку в пиалу: он оказался большим любителем орешков.

Я выскользнула в другую комнату и в горшке с фиалками набрала несколько круглых катышков (они называются «керамзит»), очень похожих по размеру и цвету на орехи. Вернувшись к столу, в какой-то момент несколько штук я незаметно подкинула в пиалу.

После того как М. С. в очередной раз отправил в рот горсть орехов, раздался противный треск ломающейся пластмассы.

Тут все ахнули и засуетились, а М. С. выскочил из-за стола и помчался в прихожую, где, широко открыв рот и корча страшные гримасы, стал рассматривать свою челюсть в зеркале. Лида с мамой ринулись за ним и с преувеличенным вниманием погрузились в изучение широко открытой пасти Михаила Семеновича.

Лидочка аж засунула ему в рот свои наманикюренные пальчики…

Я же быстро выбрала катышки из пиалы и вышла из комнаты.

Вечером бабушка очень переживала случившееся:

– Какая неприятность! Наш гость, оказывается, сломал мост!

И я представила большой каменный мост, по которому к нашему дому крадется М. С., и тут мост под ним рушится, и М. С. с дикими воплями, лязгая зубами, летит в пропасть, а наш дом неприступной крепостью гордо возвышается над бездной…

– Разве можно приглашать в этот дом приличных людей?! – рычала Лида.

– Он какой-то противный, этот твой Михаил Семенович… – вяло отбивалась мама.

– Он СУПЕРпротивный! – вклинилась я.

– Что-о?! Не твоя ли это работа? Почему-то ни одна гадость в доме без тебя не обходится! – завопила Лидочка.

– А я-то здесь при чем? – сделала я обиженное лицо. – Просто я не хочу, чтобы мама выходила замуж за этого М. С.!

– А тебя никто и не спрашивает!

– Да у нас просто не хватит средств, чтобы починить ему мост! – крикнула я.

И тут сестры захихикали, а мама изобразила, как Михаил Семенович ощупывает свою челюсть перед зеркалом. И они ушли на кухню допивать «с горя» коньяк.

А Михаил Семенович навсегда исчез из нашей жизни.

Ура!

Плоды просвещения

Сестры собрались навестить свою престарелую университетскую преподавательницу Маргариту Ростиславовну и меня туда зачем-то потащили.

Наверное, как свое единственное достижение в жизни!

Для начала мама выхватила у меня из рук любимую куртку-кенгурушку и затолкала ее в стиральную машину со словами:

– Только не эту хламиду! Наденешь платье!

Потом туда же полетели джинсы.

Это жуткое платье «приличной длины» с пояском, прикрывающее коленки, было кошмаром моей жизни. Я в нем выглядела таким дебильным ребенком-переростком, не хватало только соски во рту, а ведь я ростом была уже почти с сестриц. Подол платья имел свойство электризоваться и прилипать к ногам, облепляя их в виде мешка, что делало меня толстой и неуклюжей. Из-под «приличной длины» выглядывали две белые толстые икры.

Еще не хватало, чтобы меня кто-нибудь из одноклассников увидел!

Мы прошли в кабинет, заставленный пыльной антикварной мебелью, где за огромным дубовым столом со львами на ножках и в таком же огромном кресле сидела, завернутая в плед, сухонькая лысая старушонка в больших роговых очках. Она нас величественно приветствовала и принялась что-то вещать нудным голосом педагога.

Я собралась было присесть и только подошла к деревянному креслу, как Маргарита Ростиславовна взвизгнула:

– Осторожно! Это кресло Максимилиана Волошина!

А когда я выдвинула из-за стола стул, она жеманно проворковала:

– На этом стуле сидел Иосиф Бродский!

Мама сделала мне глазами угрожающий знак, и я осталась стоять и так и простояла весь визит в виде безмолвной балясины под монотонный монолог М. Р. про ее анализы мочи и сахар в крови – говорить на эту тему она могла, видимо, часами.

Чаю нам не предложили. Тортик же и конфеты, купленные нами в гастрономе на углу, таинственным образом под чей-то благодарный шепот исчезли в темноте квартиры и больше не появились. Хотя, судя по анализам Маргариты Ростиславовны, сладкое ей было противопоказано.

Когда мы наконец выбрались из этой душной антикварной мышеловки, сестры покопались в сумках и обратили на меня свои взоры, полные надежд. Ладно, я не злопамятная, хотя нужно было бы их наказать.

Я достала из кошелька подаренные бабушкой пятьсот рублей, и мы радостно загрузились в кафе, где, сидя за уютным столиком, пили чай, и еще нам хватило на одно большое пирожное, которое мы честно поделили на троих.

– А мы с Лидой хотели назвать тебя в ее честь – Маргаритой, – задумчиво сказала мама, – но бабушка не дала и настояла, чтобы тебя назвали Сашкой.

Ничего себе!

И я представила, как сижу в этом кошмарном платье и роговых очках в кресле с львиными ножками и зовут меня – Маргарита!

Все-таки у меня самая замечательная бабушка на свете!

Дома я стащила с себя ненавистное платье и распорола его по швам.

Дурной знак

Мы с бабушкой делали тефтели к обеду, а другие слонялись по квартире в его ожидании.

Я скатывала шарики из обжаренного куриного фарша с луком, рисом, всякими мелко порубленными травками и кусочками сладкого перца, а бабушка укладывала их в латку и густо заливала томатной пастой.

Но все мои старания остались незамеченными, и уже за супом на мою голову посыпались нравоучения.

Черт меня дернул за обедом попросить у них новый мобильник! Не то чтобы им было жалко денег, просто сестры решили провернуть очередную «воспитательную кампанию»…

Никогда с ними спокойно не поешь, только колики заработаешь!

– Я в твои годы, – нагло врала Лида, – уже работала, матери помогала, а ты даже достойно учиться не можешь!

– Значит, я буду работать в «Макдоналдсе» – все лучше, чем вы трое – младшие научные сотрудники! Вечно рыдаете, что вам мало платят, и ждете бабушкину пенсию! – огрызнулась я.

– В официанты я пойду, пусть меня научат! – пропел дядя Гена.

Лида бросила в его сторону суровый взгляд и продолжила:

– Это надо же иметь такой гадкий характер! Ты ей слово – она тебе десять! Нет, ты посмотри, мама, научные сотрудники ей не нравятся! С твоей учебой и в дворники не возьмут!

Но тут все внимание переключилось на кухонную люстру, в виде большого стеклянного шара покачивающуюся над головами. На дне шара еще с осени покоилось несколько сдохших мух, скорбно разметавших в стороны свои крылышки и лапки.

– Кто-нибудь вымоет, наконец, эту люстру? – спросила бабушка. – Или мы так и будем любоваться на мушиные трупы!

– А мне это напоминает насекомых, застывших в янтаре. Кстати, они стоят больших денег! – доедая бутерброд, сказала я.

– Ладно, я сейчас ее сниму, а вы вымоете… – вздохнул дядя Гена и полез на табуретку.

И тут в комнате зазвонил телефон, я побежала и зацепилась ногой за табуретку, на которой стоял дядя Гена. Дядя Гена взвыл, как дачный пес Тузик, когда ему дали бараньей ногой по голове, и полетел вниз. Сам-то он приземлился благополучно, но злосчастную люстру выпустил из рук. Всеобщий крик «ах!» совпал с ее ударом о пол, и сотни мелких стеклянных осколков разлетелись по кухне.

Бабушка сделала каменное лицо и, поджав губы, молча ушла к себе.

– Дурной знак! – мрачно заметила мама.

– Это наказание какое-то, а не ребенок! – завопила Лидочка.

И вопрос о новом телефоне больше не поднимался, хотя мне эти засохшие мухи ну никак не мешали!

А вообще-то не надо гадости говорить!

Потом сестры умчались покупать новую люстру, долго пропадали и вернулись довольные и с пирожными.

И конечно, хорошо потратились!

Пока дядя Гена вешал новую люстру, меня заперли в комнате, а потом мы все пили чай и любовались на потолок.

А перед сном мама сказала, что мы с ней на весенние каникулы едем за границу. Вот это новость!

Я долго не могла заснуть, вертелась и все думала и думала про поездку. Но все оказалось не так, как мне представлялось…

Может, действительно разбитая люстра не к добру?

Одна в чужом городе, или Путешествие за границу

Открыв глаза, я увидела, что уже утро. Солнце давно взошло, а я все еще валяюсь в постели. Но тут вспомнила, что у меня каникулы!

Мне даже показалось, что я дома и сейчас увижу весь наш старый, знакомый до последнего кирпича двор, а напротив – желтую стену соседнего дома с облезлой известкой, тускло поблескивающими окнами в облупленных рамах и черными трубами на крыше.

Бабушка могла по солнцу определить время, и утром, когда тень падала наискосок от этой стены, говорила: «Сейчас уже восемь двадцать – поторопись!»

Я еще полежала в постели, предаваясь воспоминаниям о бабушкиных булочках с корицей по воскресеньям и восхитительном запахе свежего теста и кофе, наполняющем всю нашу старую квартиру.

На карниз плюхнулся голубь с белой головой и переливающейся зеленым и фиолетовым грудкой и стал вглядываться в комнату любопытным красным глазом. Завернувшись в плед, я сползла с дивана и прижалась носом к стеклу – голубь от ужаса свалился вниз.

К моему удивлению, на улице оказался серый день с моросящим дождем, а что до солнца – это был какой-то глюк моего воображения. Я стала разглядывать вид, открывающийся из окна. Вид был так себе.

Взгляд скользил по безлюдной площади с вычурными старинными фонарями, где на мокрой плиточной мостовой, в лужах, подмигивала неоновыми цветами, ярко-голубым и красным, вывеска кафе.

По площади какая-то серая шляпа (а сверху была видна только шляпа) за поводок тащила упирающегося пса охотничьей породы.

Пес старался задрать ногу на каждый фонарь, но «шляпа» его дергала, и пес все время промахивался. Они, пес и хозяин, наверное, ненавидели друг друга!

Прямо в окно с карниза старого театра заглядывала статуя, пятнисто загаженная птицами. Я уставилась на ее искаженное гримасой страдальческое лицо с открытым ртом, в провале которого что-то шевелилось.

Казалось, статуя, еле ворочая языком, пыталась мне что-то сказать. От страха у меня даже волосы на голове зашевелились, но тут рот ее выплюнул… воробья.

– Пытичка! – фыркнула я.

Не вылезая из пледа, который волочился за мной по полу, я на цыпочках подошла к приоткрытой двери, ведущей в соседнюю комнату, и заглянула внутрь. Там было тихо: мама так и не вернулась. Хотя по мертвой тишине в квартире я и так могла бы об этом догадаться! Мне сразу стало скучно и тоскливо.

В эту историю мама ввязалась из-за Алисы, ее подруги по институту.

Алиса уже давно жила во Франции, в Париже, и, наверное, ей было одиноко, поэтому она через Интернет познакомила маму с Гастоном. Он был разведен и работал программистом в какой-то крутой фирме. Через полгода переписки Гастон пригласил маму приехать в гости.

На семейном совете решили, что мы с мамой съездим к нему на весенние каникулы. Мне совсем не хотелось ехать, потому что я не люблю эту Алису. Бабушка тоже была против: Алиса и ей никогда не нравилась.

Но мама была непреклонна и холодно сказала: «Всё! Я так решила! Хочу, чтобы Гастон и с тобой познакомился!»

«Может, лучше я останусь дома и буду „котом в мешке“?» – неуверенно предложила я, пытаясь с помощью юмора потушить разгорающийся скандал.

Но мама только еще больше разозлилась.

«Я тебя вырастила. Вон ты какая большая и умная! И запомни: теперь я никому не позволю испортить мне жизнь!» – Говоря это, она почему-то смотрела вовсе не на меня, а на бабушку, которая молча поджала губы и, повернувшись, вышла из комнаты.

Я подумала, что, не будь меня, мама уже давно бы вырвалась из нашей серой и бессобытийной жизни. Недавно она сшила себе платье с широкой юбкой из переливающейся шелковой ткани и, наверное, сейчас бы порхала в нем на просторах Европы, не переживая, что со мной и как!

Вот у Алисы детей нет, и она свободна как птица! Правда, я бы не сказала, что она как-то особенно порхает. Все ее мысли мелочные – только о деньгах да о деньгах!

Бабушка пошла провожать нас с мамой к метро. Всю дорогу она беспрерывно давала нам маложизненные советы, потом вдруг затихла, а перед эскалатором неожиданно расплакалась.

Мы тоже расстроились и не смогли расстаться, поэтому все вместе, обнявшись, спустились на эскалаторе. На платформе – опять прощание, слезы, и вот уже поезд стремительно набирает скорость… Но бабушка успевает немного пробежать за ним, крича: «Девочки, дорогие, берегите себя!» И мы еще несколько секунд видим ее сморщенное от слёз лицо… Кошмар!

Отвернувшись друг от друга, мы с мамой, глотая слезы, молчим. Видно, обе представляем, как бабушка медленно бредет в опустевшую квартиру. Хорошее начало поездки!

Потом была обычная суета не очень опытных путешественников, но ком в горле так и стоял. Наверное, нам надо и за границу, как на дачу, в Колосково, выезжать всей семьей! Гадкий обед на пластиковой подложке из жесткой курицы со склизким, вялым салатом снова заставил вспомнить бабушку…

Когда самолет приземлился и долго разруливал по лётному полю, мое внимание привлекли рыжие кролики. При приближении нашего гигантского лайнера они, сверкая белыми попками, резво юркали в норы, которыми была изрыта вся полоса отчуждения, – и мне стало легче.

В аэропорту нас встречал Гастон. Он оказался более старым и помятым, нежели на фотографии. А уж какими мы ему показались, не знаю. Но мы трое дружно заулыбались, потом трижды перецеловались, потом запихались в его малогабаритный автомобиль и поехали в город.

Гастон немного говорил по-русски, мама – по-французски, и они кое-как проболтали всю дорогу. Я же сидела сзади, предоставленная сама себе, радуясь, что все от меня отвязались, и хмуро смотрела в окно на унылые щиты автобана и изредка мелькающий за ними скучный пригород с аккуратными домами и куда-то бредущими в утренней дымке людьми. Периодически мы тормозили под железными арками и оплачивали дорогу.

«Очень дорого!» – все время восклицал Гастон. И это «очень дорого!» стало постоянным рефреном нашей поездки. Этот Гастон не был жадиной, просто для нас здесь все было очень дорого.

Но это было не главное! Меня убивало то, что мама вдруг стала чужой и какой-то противной, много и фальшиво смеялась. А уж когда они с Гастоном встречались с Алисой и ее новым другом – суетливым Жаком, обе подруги становились супергадкими! На их лицах сразу застывали хищные улыбки – растянутые в ниточку губы и глаза-щелки…

Поэтому я и не захотела поехать с ними в Нормандию на уикенд и осталась скучать здесь, в квартире, предоставленной нам Гастоном на время каникул.

«Франция для французов!»

По требованию мамы у меня и в кармане куртки, и в сумке, и на внутренней стороне кожаного браслета были написаны мое имя, домашний телефон и адрес, прямо как на ошейнике у соседской дворняги Долли, склонной к побегам.

Правда, у славной Долли еще было написано, что «нашедшему эту собаку будет выплачено вознаграждение». Про меня почему-то такое не написали. Ковыряя вилкой безвкусные хлопья в тарелке, я стала думать, что неплохо поинтересоваться, какое вознаграждение мамочка предложит за меня в случае пропажи. А может, взять с нее вознаграждение авансом?

Хотя куда я денусь?

Меня недолго занимала эта мысль, и потом я решила все-таки выползти на улицу, чтобы купить продукты, хотя выходить из дома мама запретила. Но сколько можно сидеть и ждать, когда она вернется! Хоть бы позвонила, но телефон мертво молчал.

Некоторое препятствие существовало в виде соседки со второго этажа, как я ее прозвала – мадам Горгон.

Еще в самый первый день нашего приезда, когда мы вместе с Гастоном поднимались в квартиру по крутой винтовой лестнице, покрытой ковровой дорожкой, она выскочила на площадку и страшно разоралась. Гастон что-то холодно ей сказал, от чего она завопила еще громче. Уже в квартире он объяснил нам, что это бывшая владелица дома, которая недавно овдовела и теперь от скуки портит жизнь всем жильцам.

Меня же озадачил ее крик: «La France pour les français!» Мы с мамой почувствовали себя очень неловко и теперь боялись этой мадам как огня.

Я осторожно закрыла дверь и тихо, на цыпочках, стала спускаться по лестнице. Когда я уже почти миновала квартиру этой мегеры, дверь с треском распахнулась, и она, растрепанная, в засаленном клетчатом фартуке, выскочила на площадку.

Неужели мадам Горгон постоянно стоит под дверью? Невероятно!

Она истошно заорала каркающим голосом, переходящим в визг, какие-то гадости мне в спину, и я от ужаса оступилась и целый виток лестницы проехала задницей по ковровой дорожке. Фу! Слава богу – без травм! А еще, к счастью, я ни слова не поняла из ее воплей.

Пожалуй, это достоинство уроков французского языка Анжелы Петровны, а то было бы еще противнее. В темноте я нащупала кнопку на двери (я даже свет на лестнице включить из-за мадам побоялась!) и вылетела на улицу.

Сердце бешено колотилось в груди, и, чтобы успокоиться, я с благодарностью стала думать о моей подруге Кире: от перелома ноги меня спасли ее классные башмаки!

…Месяц назад мы встретились с Кирой в гардеробе. Она задумчиво достала из пакета свои потрясающие зимние американские башмаки – на огромной платформе, из настоящей свиной кожи, со шнуровкой по икре и кучей заклепок и ремешков. Предмет моей зависти.

«На вот!.. – со вздохом сказала она. – Носи, пока не сдохнут!»

«А ты?» – Я даже невольно попятилась от неожиданности.

«А я в эту субботу улетаю в Израиль. Насовсем! – тихо сказала она. – А там жарко, и они не понадобятся!»

Вот это была новость! Я от удивления открыла рот и брякнула: «А кто у вас евреи?»

Кира захихикала и сказала: «Муж мамы – Борис Аркадьевич. В Хайфе живет его сестра, а главное, старенькая мама!.. – А потом уже грустно, глядя мимо меня в окно на школьный двор, добавила: – Я там буду учиться. Мне уже и колледж подыскали, и учителя по ивриту. А мама будет сидеть дома с маленькой Ритусей и заниматься хозяйством… Ей пока работу по специальности не нашли».

Бабушка, как только увидела башмаки, сразу застонала: «С точки зрения ортопеди-и-и!..»

Но мне было плевать на ортопедию! Я бы их и под подушку на ночь положила – так они мне нравились!

Я подумала о Кире – ей ТАМ тоже нелегко…

И вспомнились наши зимние каникулы в спортивном лагере Коробицыно.

Мы с Киркой до упаду валялись в снегу, в огромных сугробах рыли пещеры, лепили дурацких снеговиков, а потом, облепленные с ног до головы снегом, с сосульками на варежках, волосах и куртках, возвращались в нашу комнату. С горящими от мороза ушами и щеками устало развешивали одежду на батарее, а шерстяные носки сушили на лампочках и, конечно, прожгли дырки. А мою куртку из облезшего кролика как-то попытались высушить феном, который от этого пискнул и умер.

Потом мы пили горячий чай с огромными бутербродами, сразу с колбасой и сыром, засунутых между толстыми кусками булки с маком, густо намазанными маслом. Всё: бутерброды, чай, наша одежда – волшебно пахло снегом, лыжной мазью и еловой хвоей.

Гуляя в лесу, среди елок и сосен, мы выкрикивали свои имена и, замерев, ждали эха, от которого с еловых лап обрушивались огромные пласты снега и снежными взрывами разлетались у земли. И все время смеялись…

Я вздохнула: как там было здо́рово!

А здесь… Низкие серые тучи заползают в улицы, моросит дождь, а я в серой куртке, голубых джинсах, со слипшимися влажными волосами мышиного цвета, одна посреди этого унылого, чужого, серого мира. Тоска!

И показалось, что меня, такой невзрачной, унылой, скучной, никому не нужной, вообще не существует. Однако гадости жизни, подстерегающие на каждом шагу, быстро развеяли это ощущение.

В воскресенье большинство магазинов в этом районе закрыто. Только двери продуктовой лавки на углу нашей улицы были распахнуты и около лотков с овощами и фруктами, выставленными наружу, хлопотала старая вьетнамка.

Засмотревшись на ли́чи – это такие розовые плоды, похожие на маленьких ежей с ободранными иголками, – я зацепилась башмаком за ящик с мандаринами, и они, сверкая рыжими боками, посыпались на тротуар. В общем, я внесла яркую ноту в жизнь улицы!

Вьетнамка заохала и залопотала по-вьетнамски, а мне захотелось немедленно бежать, но я же «порядочный» ребенок! Потому кинулась подбирать мандарины с тротуара. Ужас!

Хорошо, что опять не понимала ни слова из словесного потока старушки, вырывающегося из сморщенного рта с одним торчащим желтым зубом! А еще говорят о пользе образования – да оно, это образование, только печаль умножает!

Пришлось мне купить килограммовый пакет личи, хотя здесь они стоили в два раза дороже, чем в том задрипанном универсаме, где продают продукты с заканчивающимся сроком реализации и куда нас привела Алиса в целях экономии. В этот универсам ломились только одни афроамериканцы и арабы, ну и мы с мамой, естественно!

Я быстро шла по улице и косила глазом на своего двойника – девочку, бегущую в зеркальных витринах магазинов, и даже стала себе нравиться!

В воскресенье город вымер, только группка японских туристов стояла на тротуаре, разглядывая большую развернутую карту, рвущуюся от ветра из рук, чтобы улететь на свободу.

За следующим поворотом я увидела, как из окна второго этажа свешивается рыжая девица и, давясь от смеха, руководит парковкой небольшого красного автомобильчика, за рулем которого сидел явный идиот. Он сначала влепился во впереди стоящую машину, а потом резко сдал назад и врезался в стоящую сзади.

После каждого удара из машины высовывалась лохматая голова парня-водителя и такая же лохматая любопытствующая голова пса. Пес сопровождал сложные манипуляции автомобиля радостным лаем и пламенным «поцелуем» в нос водителя. И хотя они производили кошмарно много шума, на них никто не орал. Может, потому, что они были такими веселыми и беззаботными.

Долго разглядывать их было неудобно, и я проскользнула мимо, жгуче завидуя, что все это происходит не со мной.

Я вспомнила нашего молодого учителя русского языка и литературы Олега Петровича. Он обожал устраивать классу диктанты и при этом всегда ходил от двери к окну.

У окна он на несколько секунд застывал и тянул долгое «э-э-э!», потому что в это время любовался на свой новый красный автомобиль «фиат», аккуратно припаркованный на чахлом газоне, у черного входа в столовую. Все напряженно ждали той минуты, когда он на повороте уставится в окно и затянет свое «э-э-э!», чтобы сразу начать списывать друг у друга.

Но однажды осенью, в середине урока, в очередной раз выглянув в окно, Олег Петрович вдруг замер и, продиктовав нам: «Черт! Черт!», ринулся из класса с громким воем. Мы все повскакали с мест и прилипли к окнам: на газоне лениво перепархивали грязные целлофановые пакеты и виднелись лишь следы от колес.

А машину угнали какие-то хулиганы – это мы потом узнали. «Фиат» не нашли. Олег Петрович с горя уволился, а мы все равно иногда выглядывали в окно в надежде, что вдруг там появится его красная машина…

Патрис

В универсаме я купила длинный французский батон, пару йогуртов, жидкий творог, пучок лука-порея, бледные помидоры и вонючий сыр с плесенью, который очень любит мама. Я представила, как она издали втягивает носом сырный запах и торопится домой!

Когда я подходила к дому, из подъезда, покачиваясь на высоких каблуках, вышла мадам Горгон, наряженная в широкое черное пончо. Ее короткие, крашенные в ядовитый «блондин» космы были туго схвачены красной лентой в хвостик на макушке, так что виднелись отросшие темные корни волос. Это придавало ее прическе вид атомного взрыва.

Я срочно вжалась в стену за водосточной трубой. Мадам хищно оглянулась по сторонам и, уверенно семеня кривыми ножками, пошла вниз по улице, помахивая продуктовой сумкой. Она мне очень напомнила ворону. Я захихикала и с облегчением помчалась домой.

Когда я открыла дверь, то сразу поняла, что в квартире кто-то есть: громко орал телевизор, который я не включала из-за исключительно скучных и непонятных передач.

В проеме двери нарисовался испуганный моим вторжением мальчишка лет десяти, почему-то одетый в мамин халат. Это меня ужасно возмутило! И мы синхронно заорали друг на друга, я – по-русски, он – по-французски. Так мы орали несколько минут, а я еще угрожающе на него надвигалась, размахивая длинным батоном.

А потом мы оба выдохлись, и мальчишка восхищенно зацокал языком, разглядывая продукты в моей сумке.

– Патрис! – ткнул он себя пальцем в грудь.

Я небрежно фыркнула:

– Саша! – и, отодвинув его с дороги, поволокла сумку на кухню.

Патрис потащился следом и сел на табуретку около мойки. Пока я выгружала продукты, он строил гримасы: чудовищно растягивал в стороны указательными пальцами рот, дергал себя за большие уши и всячески кривлялся.

И я решила, что передо мной законченный придурок.

Теперь я его разглядела: у него были серые глаза и прикольная стрижка типа «ирокез», но какая-то неухоженная – смахивала на луковую грядку, попавшую под ураган с градом.

Мы познакомились, немного поболтав на «птичьем» английском, и я выяснила, что это сын Гастона.

Потом я кое-как сварила суп: рис, картофелина, помидоры, лук-порей – не густо! Но Патрис в горячее овощное варево креативно добавил мелко порезанный сыр, творог и пряные травы из железной банки в буфете. Неожиданно получилось вкусно!

Мы ели прямо из кастрюли, макая в эту раскаленную кашу куски французского батона, и быстро все умяли. Подобное «свинство» (как сказала бы бабушка) мне очень даже понравилось! Правда, я рассердилась, что Патрис весь сыр, купленный специально для мамы, высыпал в кастрюлю.

Но он авторитетно заявил, что этот сыр, если сутки полежит на подоконнике (а в холодильнике он теряет вкус), начинает… ползать!

Ужас! Я только представила себе ползущий по подоконнику кусок сыра, и меня затошнило. Если бы я знала об этом раньше, я бы ни за что, никогда!..

Потом вдруг позвонила мама. Ее было очень плохо слышно, но все равно через весь этот свист, писк и икоту мобильной связи до меня донесся ее гневный голос:

– Ты где была? Я так волнуюсь!

Волнуется она! Сама куда-то провалилась, а я, как всегда, виновата!

– Я в магазине была! Что я тут, от голода должна помереть? А еще Патрис приехал!

– Не смей мне грубить! Не смей выходить из дома! И передай трубку Патрису – с ним Гастон хочет поговорить!

– Папа-а! – завопил Патрис, но тут же стал строить гримасы и делать разные неприличные жесты.

Я отвернулась, но по тому, как теперь в трубке орал Гастон, а Патрис огрызался, можно сказать, что ситуация «родители – дети» во всем мире одинакова.

Из разговора с родичами мы поняли, что они застряли в Нормандии, где пронесся ураган, нет связи, а из-за тумана закрыты автобаны, и вообще – полный кошмар! И они не знают, когда смогут приехать!

Сидеть дома вместе с этим придурком Патрисом мне совсем не улыбалось, хотя, честно говоря, это все же лучше, чем одной.

Я выглянула в окно и увидела, как мадам Горгон, нагруженная сумками, приближается к парадной. Я поманила пальцем Патриса и указала на мадам.

Патрис радостно взвыл, схватил свой рюкзак и вывалил все его содержимое на ковер, образовав гору вроде муравейника. Он порылся в этой куче и достал маленький пакетик с мерзким мохнатым пауком. Не живым, конечно, а пластмассовым, но очень противным! Он подло сунул мне эту гадость в руку – и паук мгновенно прилип ко мне.

Патрис, не обращая внимания на мой визг, отлепил его от меня, и в воздухе заколыхались длинные липкие нити. Потом он приоткрыл входную дверь, огляделся и выскользнул на площадку. Я тоже высунулась из двери – посмотреть, как он укрепляет паука площадкой ниже, на дверном замке мадам.

Патрис влетел обратно в квартиру, быстро выключил телевизор, и мы, не дыша, приникли к двери.

Мадам Горгон, что-то бормоча, уже поднималась по лестнице. Дальше наступила тишина, а потом раздался глухой грохот упавших сумок, визг и кудахтанье мадам. Мы высунулись в щелку. На фоне лестничного окна хорошо был виден ее темный силуэт, размахивающий руками и все больше опутывающийся нитями липкой паутины.

– Сто метров паутины! – гордо прошептал Патрис. – Сейчас она превратится в кокон! Она злая и меня не любит!

– И меня!.. – удовлетворенно вздохнула я.

– Поехали в парк аттракционов? – предложил Патрис.

Какие аттракционы! У меня оставалось около 10 евро, а нужно еще что-то купить маме на ужин. Я честно об этом сказала.

– Нет денег?! У тебя нет денег! – заорал Патрис. – Все русские – богатые! Ты просто жадина! А чего тогда твоя мать сюда притащилась?

Мне стало очень обидно! Мы и так здесь все время «худеем», экономя на всем, ну, чтобы хоть в музей сходить.

Но я с ужасом поймала себя на том, что впервые плохо подумала о маме! Действительно, зачем мы сюда приехали?

И мне захотелось отлупить Патриса и крикнуть ему что-нибудь очень гадкое и злое, и я уже открыла рот, но тут меня парализовала мысль: ведь этот несносный Патрис может стать моим СВОДНЫМ братом!

Он же, не обращая внимания на мой столбняк, продолжал орать гадости, но теперь уже про своих собственных родителей.

Я поняла лишь, что у его мамы есть друг Пьер, который вечно пьян, вдобавок тот возненавидел Кики, белую крысу Патриса. И Патрис уверен, что крысу ударили, пока он торчал в лицее. Когда он вернулся домой, Кики еще была жива, но скоро умерла на его руках, ткнувшись мордочкой в ладонь.

Он сбежал от мамаши, но и здесь отцу не нужен! И Патрис заревел в голос, размазывая кулаками слезы по лицу. Я тоже заплакала, правда, не столько от жалости к нему и крысе, сколько к себе.

Так мы сидели на подоконнике и рыдали, каждый о своем.

– А ты любишь крыс? – с надеждой в голосе спросил Патрис, когда мы немного успокоились.

Я покивала и неожиданно рассказала ему, как я спасала крыс в нашем подъезде.

Однажды бабушка послала меня вынести мусор, и я на крышке мусоропровода увидела объявление: «Мусор неделю не бросать! Будет проводиться травля крыс!»

Мне показалось это гадким! Я как-то видела у крыльца маленького ушастого детеныша, который сидел и грыз корочку… Такой славный! И я решила крыс предупредить.

Вернувшись домой, достала из холодильника два картонных пакета с кефиром, сделала в них иголкой дырки, а по картону красным фломастером написала: «Крысы! Бегите! Вас будут травить!» И потом аккуратно сбросила этот SOS с «противоядием» в мусоропровод.

Я уже про них и забыла, но недели через две, возвращаясь из школы, подслушала разговор нашей соседки с дворником.

«Зина, ты помнишь, – рассказывала дворничиха, – ведь целые полчища крыс бегали по дому. Я во всех трех парадных все мусоропроводы ядом-то и засы́пала, так в соседних двух я два дня крыс выметала, а у вас хоть бы одна сдохла! Куда они делись – не понимаю. Нет их, и всё!»

Патрис открыл рот и взволнованно зашептал:

– Они прочли и ушли?

Я почесала макушку, вспомнив, как Лиза надо мной потешалась из-за этой истории, и только пожала плечами.

В общем, Патрис не такой уж и противный!

Ему тоже не позавидуешь: мотается между родителями и всем только мешает!

Грустные размышления

Еще до поездки я представляла, как приду в школу после каникул и так небрежно, как бы между прочим, расскажу, где была.

Так всегда делает Вика Чугунова, которая и сейчас, наверное, отдыхает с родителями в Испании или на Бали.

Но оказалось, что мне ничего рассказывать не хочется, хотя мы с мамой и в музей сходили, и по городу погуляли, но как-то безрадостно, без обычного смеха и понимания между нами. Мама сделала стрижку и стала какой-то новой и незнакомой. Она все время думала о чем-то своем, и ей было не до меня.

Только Лиза мне завидовала, потому что свалилась с гриппом и скучала дома, а когда я ей позвонила, она радостно наговорила мне ядовитых гадостей.

Вот уж действительно «хорошо там, где нас нет!», как говорит бабушка.

А Патрис… Он же просто боится, что мы с мамой непрошеными гостями вторгнемся в его жизнь и отец отправит его учиться в закрытый лицей. Патрис уже мне заявил, что если это случится, то он сбежит в Индию!

Да и нужна ли ему дылда сестрица?

Может, и мне куда-нибудь сбежать? Но, пожалуй, кроме как в деревню Колосково, где мы летом снимаем дачу, мне бежать некуда. И что я там буду делать?

По правде сказать, мама тоже чувствовала себя не в своей тарелке и хотела домой, но у нас билеты уже были взяты, и ничего нельзя было переиграть.

– На родину им захотелось! – зло фыркнула Алиса, когда мы обсуждали наш будущий отъезд.

Мама не ответила, а я задумалась, что же такое «родина».

Почему-то перед глазами проплыл наш облезлый дом и закиданный бутылками и грязными пакетами газон с одним чахлым кленом у подъезда и огромной вонючей помойкой у подворотни, исписанной гигантскими текстами непонятного граффити.

Но потом я вспомнила, как однажды в осенний субботний день бабушка решительно надела куртку и мою бейсболку и, выйдя во двор, попросила у дворников-таджиков метлу. Я с громким воем потащилась за ней. Проходившая мимо соседка сказала: «Бесполезный труд – опять всё загадят!» Бабушка пропустила ее слова мимо ушей и продолжала подметать.

К нам на подмогу вышли соседки Анна Давыдовна и Александра Ивановна, прибежал Петя, и мы повеселели. Лизу отправили гулять с маленьким Тёмой, и они тоже помогали. Мы очень быстро все почистили, запихали мусор в большие черные мешки – и наш двор сразу преобразился.

А потом Александра Ивановна сказала, что она утром испекла штрудель с капустой, и предложила зайти его отведать. Пете, правда, послышалось – «студень», и он очень удивился, но когда мы хором объяснили ему, что это пирог, аж покраснел от удовольствия. А бабушка послала меня домой за абрикосовым вареньем, которое она сама варила и берегла для торжественного случая.

Пирог еще не успел остыть и таял во рту, к чаю Анна Давыдовна принесла песочное печенье, и мы на него выкладывали янтарные половинки абрикосов – вот так чудесно закончился наш субботник!

А больше про «родину» я ничего не надумала…

От этого воспоминания я затосковала, и мне страшно захотелось очутиться в нашей прихожей, где знакомо пахнет пылью, недавно поклеенными обоями и маминой шубой, которая трещит от электрических зарядов и источает тонкий запах духов и озона.

В прихожей было мое тайное убежище, где я с детства пряталась от семейных бурь, сидя на маленькой обувной тумбочке и зарывшись в пальто и куртки.

Я вздохнула. Почему нельзя жить, не мучая друг друга, чтобы всем-всем было хорошо и радостно?!

Мы грустно сидели рядом, и эта грусть нас объединяла.

Я искоса поглядывала на размазывающего слезы неряху Патриса, сморкавшегося в край маминого халата и успевшего за полдня перевернуть весь дом.

Бабушка говорит, что людей часто сводит сама судьба. Может, отсюда «сводные» братья и сестры? Мне вдруг стало жалко Патриса, и я задумалась: хорошо это или плохо, что он возник в нашей жизни? Бабушка-то его обязательно полюбит… А я? Не знаю! И, вздохнув, протянула ему жвачку.

Музей полудохлых рыб

Как все сложно и безысходно в этой жизни! На днях… Нет, я лучше расскажу все по порядку.

Я ненавижу таскаться по магазинам!

Поэтому я так обрадовалась, когда мама с Алисой, чтобы я им не мешала и не канючила, по пути на распродажу одежды закинули меня в Музей естественной истории. Здесь в подвале располагался большой океанариум.

Когда я спустилась по ступенькам в зал, то просто задохнулась от восторга: в черно-синей бархатной темноте, как алмазы, сверкали ниши с удивительными рыбами.

Я увлеченно принялась зарисовывать рыбок.

Но тут в зал со звериным ревом и воем ворвался нулевой класс лицея. Маленькие и липкие «разноцветные» ручонки – а тут были негритята, китайчата и белобрысые шведские дети – принялись выхватывать у меня бумагу и карандаши. Они успевали что-то чиркать на моих рисунках, хотя я отбивалась и на всех языках шипела: «Нельзя!» и даже «Фу!».

Бессмысленно было взывать о помощи к сопровождающим класс двум очкастым девам с выпученными глазами, похожим на мороженную камбалу и пребывающим в нирване.

Наконец раздался свисток, и класс с топотом выкатился из музея на улицу.

Я осталась совершенно одна в зале. Вокруг воцарилась мертвая тишина.

Мне даже показалось, что я оглохла. Я собрала в сумку карандаши и исчирканные рисунки, и… И тут мне стало не по себе.

Все так же сверкали ниши с рыбами. Но что-то было не так в этой неестественной тишине и полном отсутствии движения в аквариумах. Я пригляделась и увидела, что только благодаря зеркальной задней стенке очень небольшие по размеру стеклянные ящики казались бездонными. На самом деле они были узкими и тесными.

И вдруг я поняла: тоска, тяжелая тоска была в глазах рыб, особенно крупных! Мелкие рыбешки чувствовали себя лучше, но мурены, скаты, маленькая акула, уткнувшись носами в стекло, даже не шевелили плавниками, как будто были муляжами. Да они просто умирали! У меня по спине пробежал холодок, потому что показалось, что они шепчут: «Спаси нас!» А я ничем не могла им помочь! Мне стало страшно.

И я выбежала из этого отвратительного океанариума.

В ожидании мамы с Алисой я долго сидела на ступеньках музея и разглядывала мелькавшую сквозь редкие голые кусты бесконечную шипящую змею разноцветных автомобилей.

Вспомнилась песчаная отмель нашей речки Вьюн, прогретая летним солнцем. Затаившись, здесь поджидали добычу маленькие пятнистые щурята, мимо которых на огромной скорости проносились стайки краснопёрки, мгновенно, при малейшей угрозе, менявшие направление пути. Иногда мы с ребятами зачерпывали мальков в большое красное ведро, разглядывали их, а потом выпускали. А в середине лета, вечерами, завороженно смотрели, как рыба серебряными фонтанчиками выскакивает из воды.

Так здо́рово!

Рыба, наверное, тоже испытывает восторг, стремительно рассекая толщи воды. Как птицы в небе! Они и похожи – птичьи и рыбные стаи, я такое по телевизору видела.

Лучше бы они сделали чучела из этих несчастных рыб в океанариуме, чем так их мучить!

Из-за этих рыбешек я совсем расстроилась.

Понятно, почему дети «озверели» – они сразу поняли взрослую «подставу» в виде полудохлых муляжей. Это не живых головастиков в луже разглядывать или рыбок в пруду!

Тьфу!

«Торжественный» ужин

На улице похолодало: резкие порывы ветра из Нормандии долетели и до нас.

Под окном росло странное большое дерево со светло-серой корой и большими сиреневыми цветами, напоминающими горны, которые распустились на ветках без листьев.

Дерево глухо стучало голыми ветками, словно сражалось ими, как на шпагах.

Кто-то из окна верхнего этажа выпустил целую связку разноцветных воздушных шариков, и они с тихим шуршанием устремились по улице. Мы стали с Патрисом смотреть, как они летят в ночи, прорываясь сквозь ветки дерева и сияя в темноте разноцветными боками.

Большинство шариков смогли выбраться из ветвистого плена и рвануть в небо, только один, фиолетовый, зацепился за веточку ниткой и отчаянно рвался за улетевшими. Мне даже захотелось выскочить на улицу и отцепить его: он напомнил мне раненого гуся, отставшего от своей стаи.

Мокрая улица пахла иначе, чем пахнет в дождь наш город. По ней растекался пряный дух специй из маленького арабского ресторанчика на углу, куда мы ходили с мамой есть кус-кус, и сладкий запах парфюмерии.

А вот когда с Невы дует сырой ветер, то на улицах стоит острый запах воды, мокрого песка и водорослей, смешанный с пара́ми бензина.

Тут подъехала машина, и из нее вышли мама с Гастоном. Вид у них был усталый и безрадостный.

Мы с Патрисом притихли и насторожились.

Они вяло поинтересовались, как мы провели время, а потом Гастон подумал и предложил всем пойти ужинать в греческий ресторан, который был неподалеку.

Мы весело побежали одеваться.

Ресторан располагался на втором этаже и был оформлен в деревенском стиле: длинные деревянные столы с простыми скамьями под низким потолком, выложенным задымленными дубовыми балками. В нишах стояли огромные рыжие горшки.

Здесь было много народа, все пили красное вино из кувшинов, закусывая его крупными черными и зелеными оливками и листьями салата, свернутыми как салфетки, с белым козьим сыром внутри. Было шумно: вокруг все пели и орали, стараясь перекричать друг друга.

Усатый улыбчивый грек в белом переднике подал нам с мамой картофель «фри» и салат из перцев и помидоров с хрустящей травой фиолетового базилика, весь в разноцветных колечках лука, сыр на горячих хлебцах и куриное мясо с шампиньонами.

Гастон с Патрисом заказали себе большие куски жареного мяса, которое при разрезании сочилось кровью… И в эту алую кровь они макали листья салата и обжаренный хлеб.

Фу, противно!

Мама с Гастоном сидели напротив нас и обменивались улыбками с сидящими рядом подвыпившими немцами, потными и краснощекими, которые раскачивались в такт какой-то песне.

Мы же с Патрисом пребывали в молчаливом противостоянии, потому что он все время исподтишка мешал мне есть. В какой-то момент, когда я подцепила ложечкой черную скользкую оливку, он пихнул меня локтем, и оливка, совершив головокружительный пируэт, приземлилась в тарелке у одного из немцев.

Патрис захихикал, я покраснела, немец же уставился в свою тарелку совершенно белесыми и мутными, как у тухлой рыбы, глазами и икнул. Потом он подцепил оливку вилкой, повертел ее перед носом и отправил в рот с довольным хрюканьем.

– Все немцы… – зашептал мне в ухо гадости Патрис.

Тут родственники обратили на нас внимание.

– Как вам ужин? – спросил Гастон.

И мама сразу заулыбалась.

Только я открыла рот, чтобы сказать им что-нибудь приятное, как этот гаденыш прищемил мне руку. Очень больно! Даже слезы выступили, но я пролепетала, что все здо́рово!

– Что с тобой? – строго спросила мама.

– Я поперхнулась! – И для убедительности захлопала себя по горлу.

Патрис тут же нарочно больно стукнул меня по спине. Ужин становился невыносимым!

Я живо представила, как отвешиваю Патрису хорошую оплеуху… и что в ответ на это слышу от мамы!

Тут к немцам подошел веснушчатый мальчишка лет четырнадцати, видимо сын толстого немца, потому что тот при виде его радостно замахал своей потной «клешней». Мальчишка уныло втиснулся между пьющими и тут увидел меня, еле сдерживающую слезы.

Он хмыкнул, положил на кончик носа оливку и, как в цирке, удерживал ее в течение минуты, а потом она шлепнулась опять-таки в тарелку к его папаше. Я фыркнула и стала возить вилкой по тарелке кружочки лука.

И тут я заметила, что Патрис дико разозлился… Да он ревнует! Это что-то новое!

Парень, не замечая бешенства Патриса, представился: «Йохан», и я тихо сказала: «Саша».

Патрис извертелся от ярости и решил лягнуть под столом Йохана, выполнив свою задумку очень «удачно»: он попал копытом сначала по ногам старшему немцу, а потом влепил пинок Гастону, да так, что тот выронил бокал.

Йохан же, предвидя военный маневр Патриса, успел поднять ноги.

Тогда слетевший с катушек Патрис схватил увесистый плод авокадо и швырнул его в немца, но опять просчитался, и авокадо попало в спину дядьки, сидящего в соседнем ряду. Тот развернулся к нам с львиным рыком.

Гастон выскочил из-за стола и, хотя мама пыталась удержать его, ринулся в нашу сторону, схватил Патриса за ухо и так, за ухо, вытащил из ресторана.

А мама, не разбираясь, кто виноват, сделала мне гадкое замечание и испортила все настроение!

Ужин закончился быстро, и мы с виноватыми улыбками покинули ресторан.

Я лишь успела на открытке с видами Санкт-Петербурга написать Йохану свой мейл.

Домой мы тащились в полном молчании, но странно: было волнующее ощущение, что У МЕНЯ ВЫРОСЛИ КРЫЛЬЯ.

Последние два дня пролетели быстро и без особых приключений. Мы, взяв с собой Патриса, много гуляли по городу, и он был милым и не придуривался.

Про Диснейленд я и не заикалась. Билеты туда были запредельно дорогими. Даже когда мы как-то плыли мимо местного Макдоналдса, мама сразу сделала такое скучное лицо, что мне расхотелось есть.

В одну из прогулок по бесконечным лестницам мы забрались на вершину Монмартра и долго топтались вокруг базилики Сакре́-Кёр, откуда с террасы открывался чудесный вид на город. Моросил нудный дождик, и туристов почти не было, поэтому к нам со всех сторон ринулись какие-то негры с фокусами. Они шумно вертели разноцветными шнурками, пытаясь намотать их на наши руки. Патрис сразу громко завопил, что это «разводилово», и мы поспешили вниз.

Здесь, на одной из террас, притулилась ретро-карусель с лошадками и оленями. Скучающий смотритель нам очень обрадовался и разрешил «накрутить» лишние виражи. И это было здо́рово. Мама грустно нам улыбалась, сидя под зонтиком на скамейке. Но Патрис так громко и дурашливо орал, что его потом стошнило.

Вот и настал день отъезда.

Проходя в аэропорту контроль и плюхнув наш раздутый и мятый чемодан на транспортер, мы, не сговариваясь, обернулись и увидели, как Гастон с Патрисом машут нам. Патрис даже влез на ограждение, а служитель пытается его стащить… И оба кричат прощальные слова.

Я с удивлением обнаружила, что за эту противную поездку мы с ними немного сроднились и, пожалуй, я с радостью увижу Патриса на Рождество уже у нас, в Петербурге.

Глава IV

Лето. Правило мангустов

Три счастливых дня

Мы на Майские праздники решили совершить первый торжественный выезд на дачу в Колосково. Так всегда начинается наше лето – с мая!

Бабушка с Лидой должны были ехать на «матиссе» со всеми необходимыми вещами, которых за зиму набралась аж целая гора.

А мы с мамой двигались туда же, но на автобусе с десятью пересадками. Причем мы должны были выехать на рассвете, а бабушка с Лидой только часов в одиннадцать, чтобы у деревенского дома всем собраться одновременно.

Машину стали грузить с вечера, и все дружно переругались. Зато мы с мамой даже перестали расстраиваться, что нам придется тащиться на перекладных, потому что Лидочкин драгоценный «матисс» был забит доверху и было непонятно, сможет ли он вообще стронуться с места.

Растрепанная и раскрасневшаяся Лидочка, свирепо раздувая ноздри, отбивалась от детской ванночки, складного кресла и огромной алюминиевой кастрюли, явно прибывшей когда-то из «горячей точки», потому что в ней можно было сварить обед для роты солдат.

– Семья уродов! Давно пора было все выкинуть на помойку! – орала Лидочка.

Когда мы с мамой, нагруженные вещами и утрясенные автобусом до тошноты, наконец добрались до деревни, там нас уже ожидали бабушка и Лида.

Причина их подозрительно бурной радости при нашем появлении была проста: они забыли ключи от дачи.

Мы все с надеждой посмотрели на маму.

– Но я, э-э-э, думала, – она беспомощно обвела всех глазами, – что ты, мамочка, их взяла!

У бабушки было такое виноватое и растерянное лицо, что даже смотреть на нее было неловко.

– Я, всегда я, всё я! – сердилась она, сморкаясь в большой носовой платок.

Чтобы не слушать их препирательства, я тихо зашла за угол дома и оказалась около раскидистой черемухи, на нижних ветках которой, застрявших в траве, уже расцвели душистые грозди. И, втягивая и носом, и ртом их аромат, думала: как здо́рово, что мы не остались на праздники в пыльном городе, а все-таки раскачались и выбрались на дачу.

Наши соседи еще не приезжали, и дом, окруженный кустами и деревьями, жил своей загадочной жизнью.

Когда я вернулась, они уже устали ругаться.

– Давайте построим вигвам, – предложила я.

Но сначала все решили перекусить. Мы с мамой расстелили скатерть на травке перед верандой. Бабушка стала доставать из необъятной сумки огромное количество всякой еды. И жизнь стала прекрасной.

Потом Лида с мамой блаженно развалились на траве, несмотря на бабушкино бурчание:

– Не смейте лежать на сырой земле – простудитесь!

Но ее, конечно, никто не слушал.

Из кустов появился Тузик, который пережил зиму, и теперь, облизываясь, умильно глядел на нашу скатерть-самобранку. Он так мне улыбался, что я тихонько стала подкидывать ему куски. Но бабушка тут же запретила:

– Еще чего! Сейчас он вмиг сожрет наши трехдневные запасы!

Пес все понял, обиделся и исчез.

Затем мы вынули рамы в одном из окон, и я пролезла в дом, но замок на двери все равно пришлось сломать, потому что бабушка наотрез отказалась «на посмешище всей деревне лазать в окно!».

В пустом доме в одну комнату с небольшой кухней, половину которой занимала большая русская печь, было тихо, стыло и пахло пылью и старыми вещами, как всегда пахнет в домах, в которых давно не жили. Домотканые цветные половики и стол были в россыпи мышиных какашек.

Когда убрали мусор, вымыли полы, разложили вещи и затопили печку, которая весело занялась, стало уютно и тепло.

Утром все увлеченно копали грядки под лук и зелень, а я убежала на речку. Около сухого тростника цвела солнечная калужница, в ольхе распевали птицы, а в ледяной прозрачной воде отражалось весеннее небо. Речной песок на берегу был ровным, чистым и на него еще «не ступала нога человека». Я почувствовала себя Робинзоном, села на поваленный ствол ивы и стала восторженно смотреть на стаи гусей, возвращающихся с юга. Они летели косяками и радостно кричали. От свежего воздуха кружилась голова и хотелось превратиться в птицу, чтобы, взмыв в небо, улететь от всех будущих экзаменов и других дурацких проблем.

По пути домой я в большой луже на дороге обнаружила крупную, еще не проснувшуюся лягушку. Она пока что не прогрелась на солнце и вяло свесила лапки с моей ладони.

Около веранды на раскладушке возлежала Лидочка – принимала воздушные ванны. Майское солнце рассы́пало множество веснушек по ее лицу, рот был приоткрыт и тонко высвистывал храпоток.

Хмыкнув: «Долгожданный принц!» – я сунула лягушку ей под нос.

Сквозь прикрытые ресницы Лидочка вдруг увидела два выпученных желтых лягушачьих глаза и скребущие воздух когтистые лапки и с визгом подлетела на раскладушке:

– Ой! Что это?! Ну что за дрянь!

Последнее, естественно, было адресовано мне, но я уже была на крыльце, поближе к бабушке.

Вечером я помогала убирать и таскать сухую траву и мусор в костер, куда мы заранее закопали картошку. А потом, обжигая пальцы и перепачкавшись в золе, весело ели посыпанный солью печеный картофель.

На майском солнце все замечательно загорели и посвежели.

На следующий день мы зашли с дарами к хозяйке, тете Клаве, посидели там, выслушивая деревенские новости, а я вежливо разглядывала фотографии ее сына Васи, которого осенью забрали в армию.

Со всех стен мне глуповато улыбался юный солдат, круглоголовый, конопатый, с оттопыренными ушами. А довольная тетя Клава убеждала нас: «Армия сделает из него человека!» А то она, тетя Клава, переживая Васин переходный возраст, весь ковш для воды об его голову обстучала – аж ручка отлетела…

И мы задумчиво обозрели остатки помятого алюминиевого ковша.

Ближе к вечеру я и сестры побежали в сосновый лес, где нас поджидало очередное чудо – сморчки! А может быть, это были строчки – врать не буду. Но мы их, таких симпатичных, с коричневыми шапочками и на толстых белых ножках, надергали целый пакет.

Бабушка, правда, сразу отказалась их есть, я тоже не любительница грибов, а вот мама с Лидой оттянулись. Они съели целую сковородку, невзирая на причитания бабушки, что весенними грибами можно запросто отравиться.

Три дня пролетели незаметно, и нужно было возвращаться в город. Напоследок я свистнула Тузика и смылась с ним на речку, где тихо посидела на берегу. Потом побродила по песку, стараясь наступать в свои же следы, оставленные мной два дня назад, приговаривая – «день отъезда и день приезда – как один день!», чтобы еще нанемного вернуться во вчера.

Теперь я приеду на дачу через месяц, когда начнутся летние каникулы, и мы будем ходить в лес по ягоды, купаться в речке, варить в медном тазу варенье…

Но как еще долго ждать каникул!

Попрощавшись с Тузиком, который остался на берегу выслеживать водяную крысу, я, вздохнув, побрела назад.

Грустное начало каникул

Всю последнюю неделю школьных занятий я тоскливо смотрела на яркую зелень лип и каштанов в школьном дворе и ждала той минуты, когда мы с Лизой отправимся на дачу, где уже с мая жила моя бабушка.

Родители отпустили Лизу к нам на весь июнь («в городе дышать нечем!») и выдали «приданое» – огромную сумку с продуктами, которую мы еле дотащили до автобуса.

Мы всегда с нетерпением ждали лета. На чердаке нашего дома, где в лучах света тускло вьется пыль и паук опутывает серебристой паутиной все предметы, нас ждали спрятанные на зиму велосипеды. Стараясь не распугать ласточек, селившихся под стропилами, мы сразу стаскивали велосипеды вниз, латали и накачивали шины, а потом колесили по окрестностям.

Заезжали в лес и бесшумно катались по сухим, усыпанным хвоей дорожкам или ездили на речку, где с визгом съезжали с обрыва и, резко затормозив на кромке болотистого берега, смотрели, как, громко хлопая крыльями, вылетают из камыша спугнутые нами утки.

Зимой мы сшили «дачный» флаг. На белом фоне («Еще не старая простыня!» – возмущалась бабушка) две косые красные полосы (мамина юбка с жирным пятном), а поверх всего – аппликация в виде зеленой птицы (новая шерстяная кофта Лизы, которую она ненавидела) с желтым глазом (пуговица) и золотым клювом (подарочная ленточка). Получилось ничего.

Флаг решено было вывешивать из чердачного окна, когда нам срочно будет нужен наш городской приятель Петя. Летом он живет по соседству, у бабушки. Правда, мы обе выше его на полголовы. Да вдобавок он крепок и румян, что служит поводом для постоянных насмешек с нашей стороны, потому что мы с Лизой – длинные, тощие и зеленые («Как ваша птица на флаге», – утверждает бабушка).

В этот дачный сезон нас ожидало нечто ужасное!

Небольшая роща за деревней, куда мы так любили приезжать на велосипедах, оказалась вырубленной. И сосновый лес за поляной тоже: все вокруг было в пнях и наваленных неряшливыми кучами ветках. Перед нами до горизонта тянулось страшное, уродливое запустение… Мы с Лизой разревелись.

Огромный чудесный тополь с золотистой корой, разветвляющийся у вершины, – под ним мы, валяясь в траве, придумывали всякие волшебные истории, – тополь, который так любили птицы, был тоже спилен чьей-то безжалостной рукой.

Все пни были свежими и «лили» горькие слезы.

В деревню мы вернулись в ужасном настроении и первым делом пошли к соседке тете Клаве – узнать, кто это сделал.

– А! – махнула она рукой. – Приехали тут да напакостили! Всё скоро изгадят!

– А кто? Кто рубил-то?! – взвыла я.

Тетя Клава покосилась в нашу сторону, собралась было что-то рассказать, но потом передумала и лишь буркнула:

– Не лезьте куда не следует!

Тогда мы пошли к дяде Олегу. Он эколог и занимается охраной природы.

– Дядя Олег, как же так?! Кому наша роща помешала?

– Да я и сам пытаюсь выяснить! Уезжал в город – еще была, вернулся – одни пни! Недавно совсем срубили! Сколько птицы и зверья погубили… То ли дрова воинской части понадобились, то ли стволы в лесной терминал свезли, а может, на товарную станцию… Древесину все время куда-то отправляют… И все молчат! А мне не выяснить: ни в часть, ни на терминал не пройти – не пустят, засветился уже!

И тут от ярости нас с Лизой озарило!

В прошлом году у тети Оли из машины, по пути на дачу, выскочила черная кошка Шуша и мы помогали кошку искать. На стареньких «жигулях» мы каждый вечер объезжали окрестности в поисках Шуши. Даже на плотину съездили, но там на воротах висел огромный ржавый замок.

Сторож, выслушав наш сбивчивый рассказ, незлобно поругиваясь, провел всех через дом смотрителя и подождал, пока мы осмотрим каменное строение, где был центр управления всей плотиной. Кошку мы не нашли – «как в воду канула!».

Тетя Оля, грустно смеясь, сказала: «С серьезным делом никуда не пройдешь, а вот если кошку ищешь, то сжалятся и везде пропустят. Так можно попасть на любой, самый секретный объект в нашей стране».

Мы с Лизой читали тогда роман Агаты Кристи «Убийство Роджера Экройда», где героиню сравнивали с любопытным мангустом из сказки Р. Киплинга «Рикки-Тикки-Тави», и тоже решили взять девиз этого любопытного зверька на вооружение. Он звучал так: «Беги разузнай и разнюхай!»

В это лето наконец появился шанс применить это правило на деле. Мы поклялись, что узнаем, кто вырубил лес.

В большой тайне от бабушки был разработан план. На листке бумаги я нарисовала наш дом и три точки: товарную станцию, воинскую часть и лесной терминал. У бабушки я взяла подробную карту местности. На ней обнаружились неизвестные нам дороги через лес и поле. Мы с Лизой их пометили, потому что езда на велосипедах по шоссе для нас не годилась. За это бабушка строго наказывала – могла на целый день отправить полоть грядки или снимать с салата и капусты мягких зеленых гусениц, извивающихся в руках. Лиза сразу закатывала глаза и говорила, что она прямо сейчас здесь и скончается – так противно ей к ним прикасаться!

Все интересующие нас объекты находились в разных сторонах, а лесной терминал – километров за десять от деревни, в месте, где наша скромная извилистая речка Вьюн вдруг расширялась, становясь судоходной для мелких барж и катеров.

Путешествие первое – на станцию

Сначала мы решили прокатиться на товарную станцию. Лиза приготовила три бутерброда с сыром и сунула в сумку бутылку с холодным чаем, а я высвистела Петю. И мы поехали.

Сразу за деревней начинались поля, и мы целый час неслись среди цветущих трав, вспугивая с сухой глинистой дороги мелких птах и разметывая колесами прытких кузнечиков. Над нами проносились небольшие облака, похожие на одуванчики. Жара еще не началась, и ехать было приятно.

Потом дорога спустилась в заболоченный лес и вскоре из густых зарослей ольхи и ивы неожиданно вывернула на товарную станцию с бетонной платформой, двухэтажным каменным домиком и несколькими покосившимися деревянными строениями. Возле них дрыхло штук пять дворовых собак. Мы немного струсили, но псы, разморенные дневной жарой, даже не пошевелились.

На станции не было ни души. Сверкающие на солнце рельсы, рассекая чахлый лес, у горизонта сливались с небом. В воздухе был разлит густой запах расплавившегося на солнце креозота, которым пропитывают шпалы.

По кривой лестнице со стертыми бетонными ступенями мы поднялись на второй этаж станционного здания. Из-за двери, когда-то обитой черным дерматином, теперь сплошь разодранным, с кусками ваты и стружки, слышались голоса и странный треск.

Я постучала, но никто не ответил. Петя дернул за ручку, и дверь с кошмарным скрипом и скрежетом отворилась. Мы дружно ввалились в большую, невероятно захламленную кухню с ободранными грязными обоями на стенах и черным от копоти потолком.

В углу топилась чугунная плита, у окна стоял стол, заваленный грязной посудой, пустыми банками и бутылками. За ним сидели две необъятных размеров тетки и щуплый мужичок в ватнике, таком же драном, как и входная дверь.

Они разом замолчали и повернулись к нам, а мужчина замер с большой сушеной рыбиной в руке. Удушливо-отвратительный запах шел от плиты, где в огромной кастрюле кипело и чавкало какое-то варево для свиней.

– Вам чего? – строго спросила одна из женщин.

Я открыла рот и тут же, глотнув запах, поперхнулась и скривилась от подступившей тошноты.

Женщина заметила и усмехнулась.

– Мы кошку ищем! Черную! На днях из машины выскочила! – вдохновенно озвучил нашу версию Петя.

– Кошку?! – удивилась тетка и, повернувшись к другим, сказала: – Да вроде у нас черных не видно было. Полосатая прибилась, но потом сгинула куда-то… А наш-то Васька где?

– Шля-я-ется! – неожиданно густым басом прогудел мужчина и треснул рыбиной о стол.

– А она не могла уехать в товарном вагоне? – спросила я. Нужно было выяснить главное – про лес, не вывезли ли его.

– Может, и могла. Но вряд ли! Чего ей с дровами-то кататься. Зверь, он тоже про опасность понимает! Да потом мы уже две недели никаких товарняков не отправляли, а вы говорите, что потерялась она недавно… – И посмотрела на меня глазами, казавшимися особенно синими на загоревшем до коричневого цвета обветренном лице.

Мы дружно закивали, сказали хором: «Спасибо!» – и потянулись к выходу.

– Эй, малец! На́ вот рыбку! – И мужчина протянул Пете две серебристые тушки плотвы.

– Спасибо! – еще раз весело прокричали мы и скатились с лестницы.

Мордатый, с подбитым глазом, белый с серым пятном кот шарахнулся от нас под лестницу. Видимо, это и был загулявший Вася.

Отъехав от станции, мы остановились на краю поля, где комары сдувались ветром и не так сильно донимали. Петя достал из пакета обе рыбки и постучал каждой о торчавший придорожный камень. Потом мы их почистили, засыпав траву сверкающей на солнце чешуей.

– Вечно тебе, Петька, окружающие что-то вкусное дарят! – фыркали мы. – Ладно бы ты был зеленым дистрофиком!

Петя вспыхнул до ушей, но потом добродушно буркнул:

– Я же с вами поделился!

Рыба и правда была вкусная, и мы довольно быстро ее прикончили, а остатки побросали в маленький муравейник под кустом ивы, где наши дары, упавшие на него в прямом смысле с неба, вызвали среди муравьев страшную панику. Наше подношение они нервно восприняли как бомбардировку их маленького государства.

Потом мы завернули на речку, искупались и, радостные, помчались домой.

Путешествие второе – в воинскую часть

– Опять кататься? – поинтересовалась бабушка, видя, как мы торопливо заглатываем завтрак.

– Бабуль, мы помним – на шоссе не выезжать, на речке далеко не заплывать, долго в воде не сидеть, к коровам не подходить! В три часа – обед, и не опаздывать!

Мы скороговоркой проговорили все бабушкины наставления, прихватили под ее бурчание несколько свернутых блинчиков с капустой и помчались во двор, где уже ждал недовольный нашим опозданием Петя.

По пыльной улице мы проехали через село, мимо магазина, около которого сидели деревенские женщины в ожидании машины с хлебом. Наша хозяйка, тетя Клава, как всегда, с жаром всем что-то доказывала.

Потом пересекли переезд и долго тащились по грунтовой дороге в рытвинах и ямах. Трястись по этим колдобинам было несладко. Мы было совсем уже приуныли, когда вдруг посреди леса эта дорога неожиданно сменилась асфальтовой. Последние два километра мы с ветерком пронеслись по ней до самого военного городка, попав прямо из соснового леса на маленькую площадь, ограниченную двумя жилыми пятиэтажными домами и деревянным строением командного пункта части.

Объехав крайний дом, оказались на детской площадке. На скрипучих железных качелях сидели, вяло раскачиваясь, два офицера. За детской площадкой громоздились сараи и был виден тренировочный полигон со спортивными снарядами, похожий на площадку для дрессировки собак. Дополняли картину невысокие укрепления, сложенные из камней, и прикрытые дёрном дзоты.

Офицеры молча на нас уставились. Тут я жалобно изложила им нашу «кошачью версию». Один из них поморщился и махнул рукой в сторону сараев за невысоким бетонным забором.

– На хоздворе посмотрите!

Мы подъехали к воротам, около которых томился от жары часовой, и, побросав в траву велосипеды, подошли к нему. Из своей будки он видел, что офицеры направили нас к нему, и кисло спросил:

– Вам куда?

– Нам сказали пройти на хоздвор! – нагло заявила я.

– Раз сказали – идите! – буркнул он и пропустил нас через турникет.

Пока мы брели по асфальтированной дорожке, окаймленной автомобильными шинами, наполовину вкопанными в землю и для красоты покрашенными в белый цвет, Петя предположил, что в заборе обязательно должна быть дыра, через которую можно было проникнуть на территорию воинской части.

– Ну да! – фыркнула Лиза. – Сразу поймали бы и по шее надавали! Тебе это надо? А так, может, чего и выясним!

Лиза всегда мыслит конструктивно.

Около сарая молодой солдатик лениво рубил березовые поленья.

– «Откуда дровишки?» – крикнули мы.

И он, радуясь возможности поболтать, воткнул топор в чурбан, на котором колол дрова, и весело заржал:

– «Из лесу, вестимо»!

Потом снял совершенно мокрую от пота рубашку, и мы подивились на его смешной загар: лицо и шея как у негра, а торс белый и даже отливает синевой.

Мы захихикали, а солдат сел на березовый пень и сказал:

– Я в городе был, готовился к экзаменам, а меня сдернули…

Он вздохнул и, цыкнув, плюнул в сторону детской площадки.

– Вот прибыл к месту службы, и дрова заставили для кухни заготавливать. Тяжело рубить: жарко, да и дрова с зимы валяются, ссохлись уже. А вы тоже из Питера? Чего по такой жаре мотаетесь? Лучше бы на речку съездили… – И он мечтательно зажмурился.

– Мы кошку черную ищем! Из машины выскочила, когда на дачу ехали! – заученно сказал Петя.

– Черная с белым?

– Не-а, чисто черная, немного пушистая, а глаза круглые, желто-зеленые! Такую не видели? – спросила я.

– Нет, такую не видел! Пятнистый кот был, рыжий был, – солдат стал загибать пальцы, – и черный с белой грудью тоже был! Отловить и покрасить! – И он опять радостно заржал, кося глазами в сторону Лизы.

– А в дровах она не могла спрятаться? – спросила Лиза, разглядывая кучу старых березовых стволов и делая вид, что не замечает его взглядов.

– Вряд ли! Вы еще вон там посмотрите, – И он показал в сторону учебных укреплений. – Хотя здесь тренируются, бегают, стреляют… Чего тут кошке делать!

Но Пете очень хотелось посмотреть прикрытые дёрном дзоты. Мы полезли через крапиву. Я, к счастью, была в джинсах, а Лиза в шортах – она сразу начала расчесывать «покусанные» крапивой голые ноги и ругаться.

Мы заглянули в один из дзотов: там было темно, тянуло сыростью и плесенью, а с бревенчатого потолка свисали косматые корни. Петя пробрался внутрь и, высунувшись в узкую щель окна, изобразил стрельбу из пулемета:

– Та-та-та! Вот здо́рово!

Но тут сверху на меня свалился склизкий червяк, и я, взвизгнув, выбежала наружу, отряхиваясь. Время уже поджимало, и мы, помахав солдату, заторопились домой, опаздывая к обеду.

Влетев в яму на дороге, я свалилась с велосипеда, разбила колено и испачкала джинсы. Других приключений не было.

Путешествие третье – на лесной терминал

Теперь непроверенным оставался только лесной терминал.

Мы решили ехать в воскресенье: по будням это было опасно – столько туда двигалось огромных лесовозов. С вечера принялись готовиться к путешествию: напихали в карманы конфет, в бумажный пакет упаковали три бутерброда с копченой колбасой и три с сыром, даже спички зачем-то взяли.

– Может, мы у твоей бабушки все-таки попросим разрешения, чтобы она нас отпустила? – спросила Лиза.

Эта идея мне не понравилась:

– Ну да, «попросим»! Бабушка сразу скажет – нет, нет и нет! И что мы потом будем делать?

Лиза, вздохнув, согласилась.

Мы выехали утром. Направились через деревню, мимо поля, затем вдоль берега реки и, переехав через большой стальной мост, добрались до поворота на лесной терминал.

Здесь дорога, идущая сквозь лиственный лес, была так разбита машинами, что колеса велосипедов периодически вязли в грязи. Приходилось слезать и брести по колеям, оставленным лесовозами в жирной черной земле.

Через километр мы оказались на небольшой, заросшей мхом и одуряющим багульником вырубке, где стояла будка охранников. Дальше во все стороны тянулся высокий деревянный забор с колючей проволокой поверху.

У ворот скучали два охранника с автоматами в руках. Спасаясь от комаров, они замотали лица черными тряпками и выглядели жутковато, как в дурном кино.

Сразу стало неуютно, и холодок страха змейкой заскользил между лопатками.

– Дяденька-а! – заныла я. – Мы кошку потеряли, черную такую! Шушей зовут! Она из машины выскочила, когда мы на дачу ехали. Меня укачало, стало тошнить, остановились, а она и выскочила. Мы уже у военных искали, но там сказали, что у них свои коты, пестрые, а черная не появлялась. Посоветовали сюда съездить… Пустите нас туда! – И я указала на ворота.

– Ее, дяденька, так рвало, просто выворачивало! – почему-то влезла Лиза.

Охранник попятился.

Я незаметно наступила Лизе на ногу и зашипела:

– Делать тебе нечего!

Лучше бы Лиза рассказала про поездку с ее дядей за грибами, когда она утром съела поларбуза и мы двигались со скоростью три километра в час.

– Не положено! Убирайтесь отсюда! Пошли вон! – заорал на нас охранник.

Но тут вмешался второй, постарше:

– Ладно тебе, Серега, орать! Пусти девчушку, пусть свою кошку поищет! Идите, только быстро!

Лиза осталась у обочины сторожить велосипеды, а мы с Петей подошли к воротам. Охранник отодвинул засов и оттащил тяжелую стальную створку ворот немного в сторону, чтобы мы могли проскользнуть.

Все пространство терминала было завалено огромными кучами из бревен – штук по семьдесят в каждой. Это Петя быстро посчитал.

Я бежала впереди и громко выкрикивала:

– Шуша! Шуша! Кис-кис-кис!

В одной из куч сверху лежал обрубленный, но еще с живыми зелеными листьями наш любимый тополь.

– Гады! – заорал Петя.

Около бревен была приставлена картонка от коробки из-под телевизора с написанной шариковой ручкой фамилией «Сяськин». И дальше такие же картонки с другими фамилиями – «Олифренко», «Козлов». Но чаще всего – «Сяськин». Мы посчитали, что этому «Сяськину» принадлежат не менее семи куч.

– Прикрой меня! Я сейчас на мобильник сниму! – тихо сказал Петя.

Я закрыла его спиной. Петя быстро отснял бревна и отдельно фамилии на картонках.

– Спрячь мобильник во внутренний карман, а то отберут! – зашептала я.

Мы еще минут пять побродили по территории терминала. В конце его виднелся причал и несколько пустых барж. Никаких кошек не было, и мы вернулись обратно к воротам. Охранники курили и болтали с Лизой.

– Ну чего! Нашли? – спросил «доброжелательный».

– Не-а, пропала! – не глядя на него, грустно ответила я.

– Придет, куда денется! – добродушно пробурчал он и, отбросив окурок, пошел закрывать ворота.

Домой мы мчались не разговаривая и так торопились, что даже забыли съесть бутерброды.

«Мангусты» в деле

К счастью, дядя Олег был дома и работал за компьютером. Радостно потирая руки, он сразу скачал с Петиного телефона фотографии, приговаривая:

– Отлично! Просто отлично!

Но потом вдруг повернулся к нам, стоявшим с сияющими и торжественными лицами, и, нервно приглаживая белесые вихры на голове, с обидой в голосе произнес:

– Больше в это дело не лезьте! Никакой самодеятельности! Вчера ваша бабушка ко мне приходила… Она решила, что это я втянул вас в эту опасную историю, и отругала!

– Мы ей ничего не говорили! – воскликнула я.

Но он не поверил.

Ну надо же! А мы-то думали, что бабушка даже не догадывается о наших поисках.

Вот кто главный «мангуст» в нашей семье!

Дядя Олег нас теперь избегал и все что-то писал за компьютером на веранде, потом ездил фотографировать спиленную рощу и другие такие же места в округе, а через неделю вообще уехал в город.

Но я стала сомневаться, способен ли дядя Олег, невысокий худой очкарик, одолеть всемогущего Сяськина….

Вот наша бабушка – она и ОМОН ОСТАНОВИТЬ СМОЖЕТ!

Дома нас посадили под «домашний арест», вернее, бабушка затеяла грандиозную стирку. Мы и правда «запылились» в этих наших путешествиях.

Целый день мы стирали одежду и постельное белье и завесили весь двор перед крыльцом. Футболки, шорты и джинсы полоскались на солнце. Эти наши «снятые шкурки», оживая от ветра, напоминали нам о путешествиях. Веревка провисала под тяжестью белья, и простыни почти касались травы.

Прибежал соседский пес Тузик и с восторженным лаем стал подпрыгивать и хватать зубами джинсы за штанины. Ветер весело выворачивал его уши-лопухи наизнанку. Пес то и дело плюхался на землю и яростно чесался, обдуваемый бабушкиными простынями. Мы с Лизой радостно хихикали до тех пор, пока во двор не выскочила бабушка с веником в руке, ругая и нас, и Тузика с его блохами, и провисшую веревку.

Бабушка не разрешила выходить за территорию дачи и в последующие дни, сурово заявив:

– Я за вас отвечаю перед вашими родителями! Вот они приедут – и делайте что хотите! Эти ворующие лес уроды ни перед чем не остановятся ради своей прибыли!

Пошел дождь, и мы без возражений гладили белье, пекли пирожки с яйцом и щавелем, а вечером читали вслух «Трех мушкетеров» (Петя, оказывается, не читал!) и даже придумали свою игру, «Монополию», про наши поездки. Кое-что дофантазировали, и получилось здо́рово! Даже бабушка с нами сыграла пару раз!

Например, собак на станции мы превратили в грозных стражей. Встреча с ними – отбежал на три хода назад! Дом Сяськина – пропусти два хода и закидай его двор камнями и дохлыми крысами! Один ход пропускается, если: попался бабушке (стираем, убираем, готовим), попал в яму на дороге, пережидаешь лесовозы, болтаешь с солдатиком. Зашел к дяде Олегу (жди новой информации) – пропусти всех играющих! Приезд родственников (радуемся встрече) – пропусти два хода и получи подарок! Станция и военная часть – два хода вперед, асфальтированная дорога – ход вперед, терминал – приз и пять ходов вперед! Получение кота от Олимпиады Васильевны – полный провал и возвращение к началу игры! И всякие другие приколы.

Кстати, кот в игре появился благодаря Лизиной болтливости: «войдя в роль», она вдруг ляпнула в магазине, что мы искали кошку. Нас радостно схватили и потащили в конец деревни, где Олимпиада Васильевна, вытирая руки о передник, призвала своего затюканного мужа и велела ему изловить и показать нам всех ее двадцать кошек в надежде, что мы какую-нибудь заберем. К счастью, чисто черной кошки у них не оказалось, а то мы бы не отвертелись…

Теперь, проходя мимо дома Сяськина, огромного кирпичного особняка за глухим забором, сквозь ворота которого во дворе виднелись два его личных джипа, мы незаметно кидались камнями и всякой дрянью (один раз даже, подцепив на палку, перекинули дохлую крысу!) и плевались. А Петя как-то вечером смог так плюнуть жвачкой, что попал ею в центр звонка на воротах, где она чудненько прилипла.

Однажды днем, вернувшись с речки, мы застали бабушку беседующей на крыльце с тетей Клавой.

– Этих-то, с лесом, сегодня взяли, – рассказывала тетя Клава. – Полиция утром приезжала! Говорят, оштрафуют на большую сумму за незаконную рубку леса. Вы бы видели, с какой перекошенной рожей шел этот Сяськин! Конечно, царь и бог, глава муниципалитета! Считал, что все ему дозволено!

Бабушка насмешливо покосилась в нашу сторону и, увидав, как просияли наши лица, со вздохом сказала:

– Лес-то не вернешь!..

А вечером испекла пирог с клубникой и творогом и сама позвала Петю к нам на чай.

Через месяц, перед самым Лизиным отъездом

Мы втроем стояли на обочине, разморенные жарой, и размышляли, куда бы еще съездить. На речку мы уже утром смотались, а сейчас можно было не успеть, потому что на горизонте вдруг нарисовалась большая лиловая туча. В лес лучше не соваться: там перед дождем было удушливо-жарко и комары с визгом вгрызались во все живое. Перед грозой все замерло, лишь редкие порывы ветра закручивали водовороты пыли на дороге. Но домой тоже не хотелось.

Вдруг около нас затормозила незнакомая женщина на велосипеде.

– Ребята, это вы разыскивали кошку? – спросила она, щурясь от солнца и расправляя косынку на волосах.

Мы уже давно всё забыли и сразу даже не поняли, какую такую кошку мы разыскивали. Поэтому уставились на нее, открыв рты. Она невозмутимо нас разглядывала.

– Ну так это вы искали черную кошку? – повторила женщина свой вопрос.

– Да! – неуверенно промямлила я.

– У меня в сарае чужая черная поселилась. Мне на станции Зина сказала, что вы искали. Вот подумала, что это, может, ваша. Не съездите со мной посмотреть?

Недоуменно переглянувшись, мы поехали за теткой. Ехали километра два, а потом свернули к незнакомому хутору за березовой рощей.

Тетка поставила велосипед у забора, прикрикнула на взбесившегося при нашем появлении пса на цепи и поманила нас за собой.

Все осторожно вошли в разогретый от солнца сарай, остро пахнущий свежим сеном. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела, что в одном из пустующих загонов для коз, в кормушке для сена, сидела… тети Олина кошка Шуша! Мурлыча, она старательно вылизывала малюсенького бело-рыже-черного котенка. Мы, обалдев от изумления, как три барана, смотрели на кошку. Но это была она, Шуша!

– Вот, явилась откуда-то с котенком! У меня своя кошка есть, зачем мне еще одна! Хорошо, Зина сказала, что вы искали! – радовалась тетка. – А то куда ее девать!

– А как мы ее домой повезем? – спросила Лиза.

Тут Петя со вздохом предложил свою большую джинсовую сумку на молнии. Петины вещи я переложила к себе в пакет, а в его сумку засунула немного сена.

Когда мы запихивали кошаков, Шуша немного порыпалась, но потом успокоилась и продолжила вылизывать котенка. Я проверила, хорошо ли закрыта молния, Петя повесил сумку себе на грудь, и, попрощавшись, мы осторожно поехали назад.

Нам повезло: успели до дождя. Он хлынул потоком одновременно с оглушительным ударом грома, когда мы, побросав велосипеды, с визгом взбегали на крыльцо под сердитые причитания бабушки.

Лишь забытый флаг мокрой тряпкой свешивался из окна на чердаке.

– Господи, Шуша! Откуда ты взялась? – всплеснула руками тетя Оля.

Шуша только приоткрыла рот и неслышно мяукнула.

– А тощая какая! Как же ты зиму-то пережила? Ничего! Откормлю и тебя, и твое чудесное дитя! Кстати, трехцветные коты – это к счастью!

От радости тетя Оля все никак не могла успокоиться. Она то прижимала к себе кошку, то целовала котенка, то начинала подставлять им миски с молоком, рыбой, сосисками.

Мы и сами были так всей этой историей потрясены, что пребывали в прострации. Ведь мы же понарошку искали Шушу! И тетя Оля была абсолютно уверена, что строптивая «мерзавка» Шуша не пережила зиму и, скорее всего, ее съели лисы. А вот и не съели!

А может, она просто материализовалась? Как подарок от бедного леса, о котором мы так горевали и лили слезы!

Надо подумать!

Потом я побежала подлизываться к бабушке, очень надеясь, что на волне всеобщей эйфории она разрешит взять котенка.

Нам ведь тоже СЧАСТЬЕ В ДОМЕ ОЧЕНЬ НУЖНО!

Глава V

И снова осень. Мой отец

Разведка действием

Было чудесное воскресное утро. Из кухни пахло кофе, слышались тихие голоса мамы и бабушки, а со стены подмигивал мне очками портрет Гарри Поттера – подарок Лидочки. А я, натянув одеяло до самого носа, думала о своем отце, стараясь представить, какой он и что сейчас делает.

Накануне вечером мне понадобился том Гоголя, и, встав на табуретку, я стала рыться на верхней полке стеллажа. Вытащив сразу целую стопку книг, я, конечно, уронила их на пол. Скорбно разглядывая книжную гору, вдруг увидела небольшую фотографию, вывалившуюся из одной книги.

На снимке был мой отец. Текст на фотографии был адресован маме:

«Женька! Прости! Жаль, что все так получилось… К. С.»

Какой-то вечный бразильский сериал!

Я еще раз посмотрела на снимок. Отец был снят где-то на улице…

Смешной, лопоухий, с торчащими волосами, и глаза такие же голубые и «в кучку», как у меня…

Да уж, с такими родственниками мне хождение по подиуму явно не светит!

Но вообще-то он симпатичный. И лицо… такое знакомое и родное…

И мне вдруг очень захотелось с ним встретиться. Хотя, наверное, это глупо. Сколько лет прошло, когда была сделана эта фотография! Сейчас он, может быть, и не улыбается вовсе, а тут я: «Здрасте, я ваша дочь!» У кого угодно все улыбки испарятся…

И я стала думать, что скажу отцу при встрече… В голову лезли одни только глупости типа: «Я твой „алиментный“ щенок!..»

Я фыркнула!

Это у моей одноклассницы Ксюхи, вернее, у ее папеньки был лабрадор Теодор – о-очень породистый. Из-за этого Теодора периодически женили, и папенька получал деньги за женитьбу и одного «алиментного» щенка, которого потом сам продавал за большую сумму. Лабрадоры вошли в моду, после того как Конни поселилась в Кремле, и отбоя от желающих приобрести щенка не было.

Как-то я была у них в гостях, и Ксюша при мне пнула очередного щенка ногой, зло прошипев: «Этот „алиментный“ щенок мне надоел – гадит везде, безобразничает, туфлю сгрыз! Папаша никак его не продаст!»

Щен взвизгнул и забился под мой стул. Я наклонилась и погладила беднягу. Он сразу запыхтел и, забрав в пасть мою руку, принялся ее жевать. Он был такой трогательный, смешной и очень грустный: он здесь был никому не нужен. Никому! Ненужный щенок!

Если бы мы могли его купить, как бы я его любила!..

Я решила посоветоваться с Лизой, стоит ли мне разыскивать папеньку.

– Зачем? – вяло сказала она. – Думаешь, он тебе обрадуется или денег отвалит? И твоя мать разозлится! Будут только одни неприятности…

Лиза еще подумала и тихо, с сомнением спросила:

– Тебе это нужно?

У нее самой сложные отношения с отцом.

– А если бы у тебя отца не было, ты бы стала его искать? – настаивала я.

Лиза оторопело на меня посмотрела:

– Ну не зна-а-ю!

В конце концов она из сострадания решила меня поддержать:

– Да ты не трусь! Представляешь, твой папочка сразу получает уже взрослую дочь, а не орущего младенца в памперсах!.. Это же подарок! Может, там у тебя братья или сестры есть! Прикольно!

Про братьев и сестер я как-то не подумала… Мама с Лидой никогда на эту тему не трепались, по крайней мере при мне.

Да уж – тайна, покрытая мраком!

В Интернете я нашла адрес отца. Теперь нужно было разработать план. Может, стоит сначала послоняться у его дома и выяснить обстановку? Но потом я подумала, что это неудобно. Лучше я встречу его после работы…

Сначала я решила просто попасться ему на глаза как бы случайно, надеясь, что, как только он меня увидит, в нем заговорит «голос крови»: он бросится ко мне, обнимет, и…

Сейчас, размечталась! Отец не видел меня с младенчества и, конечно, не узнает.

Он будет долго таращиться на меня, поправлять очки и тереть указательным пальцем переносицу. А потом произнесет что-нибудь типа: «Девочка, а ты не ошиблась?»

Нет, надо сначала понаблюдать за ним, а уж потом подойти и… И что? Я вздохнула: как все сложно… Решусь ли я?

И еще долго придумывала разные варианты и вспоминала подобные ситуации в кино.

Наконец я решила действовать. Вернувшись из школы, лениво полистала учебники и под предлогом, что иду к Лизе, поехала к Пушкинскому Дому, где работал отец.

Дул резкий холодный ветер, я стояла у каменного парапета и сразу замерзла. По набережной с работы потоком шли люди, беспрерывно распахивалась тяжелая дубовая дверь Пушкинского Дома, выпуская спешащих домой сотрудников, а он так и не появился.

Я еще несколько раз ездила, но все впустую: видимо, он всегда задерживался на работе, а мне в семь нужно было быть дома к ужину. Опаздывать нельзя, а то привяжутся с расспросами, что да где, а я, не умея врать, все сразу и выложу…

Через две недели мне в очередной раз удалось незаметно ускользнуть из дома, потому что вернувшаяся раньше времени мама была так переполнена событиями, происходящими у нее на работе, что ей было не до меня.

Я опять топталась у парапета Малой Невы, напротив дубовых дверей, и ждала.

Шел снег с дождем. Серая, свинцового цвета вода пенилась грязью.

Бр-р-р! Не люблю я зиму!

«Пушкинский Дом, златая цепь на доме том, и днем и ночью кот моченый все ходит по цепи кругом…» – лязгая от холода зубами, развлекала я себя, сочиняя глупости. И все время жевала жвачку, даже научилась выдувать большие розовые пузыри – не зря провела время.

Я его сразу узнала. Отец шел быстро, на ходу поправляя шарф…

Я не выдержала, сорвалась и побежала через улицу, лавируя среди машин. Выскочив из-за машины, я резко затормозила перед оторопевшим папенькой и, неожиданно для себя, выдула огромный розовый пузырь жвачки.

– Шдраштвуйте! – прошепелявила я. – Я Шаша! – Этот мерзкий пузырь лопнул перед самым его носом.

Ничего не понимая, он молча и испуганно на меня таращился – видимо, начитался про подростковую агрессию.

– Я – Александра Константиновна Сабурова! – взвыла я. – Вот!

Если он и сейчас ничего не поймет, придется бежать, потому что слезы уже были на подходе…

Но тут его лицо прояснилось, и он, тихо засмеявшись, сказал:

– Алька! Вот ты какая! Пузырь был шикарный! – И, вздохнув, добавил: – Какая ты большая выросла! И на маму похожа!

Потом покраснел, глупо замахал портфелем и растерянно сказал:

– Извини, я опаздываю, мне надо идти! – И тут же, спохватившись: – Запиши мой телефон… Знаешь, у меня в среду окно, где-то часа в три, может, зайдем в кафе, посидим?

У меня от радости чуть сердце не выскочило из груди, и я восторженно выдохнула:

– Да!

От охватившего меня счастья мне хотелось летать. Меня просто распирало от восторга, и я даже не могла ехать домой в автобусе, поэтому бежала по улице, перепрыгивая через лужи, и затормозила только у подъезда нашего дома, чтобы отдышаться.

Мой отец

Мы сидели в кафе. И я боялась есть.

«Не ковыряй еду вилкой, сиди прямо, убери локти со стола….» – звенел у меня в голове голос мамы.

А я очень боялась разочаровать отца… Знаете, такие мелочи – они очень разочаровывают. И решила, что съем только немного мороженого. А то он еще подумает, что я прожорливая, как гусеница, или что дома меня не кормят. Ужас!

– Ты какое мороженое будешь? Тут очень заманчивый выбор: шоколадное, ванильное, банановое, вишневое, анисовое, а вот – фисташковое! Цвет у него, правда, подкачал… Ладно, давай по два шарика фисташкового мороженого с кусочками ананаса!

– Да!

Отец стеснялся смотреть на меня, лишь иногда я ловила на себе его робкие, изучающие взгляды.

А мне очень хотелось ему понравиться. Хотя это как-то неправильно: отец знакомится со своей взрослой дочерью!

По сравнению с фотографией он постарел. Никаких вихров, а только редкий ежик подстриженных седеющих волос. Мешки под глазами… Но все равно милый и родной! И мне так с ним было легко и хорошо.

А еще мне очень понравилось, что он придумал мне имя – Алька! Это будет еще одна наша общая тайна: ОТЕЦ и АЛЬКА!

Дома меня все звали Сашей, Сашкой или Александрой. Александра возникала в период домашнего противостояния, и тогда бабушка говорила: «Александра, это уже беспредел!»

– Когда ты была еще очень маленькая, мы с тобой ходили кататься на пони в парк. Ты помнишь? – с надеждой в голосе спросил он.

Честно говоря, я ничего не помнила, но мне не хотелось его огорчать, и я утвердительно кивнула.

Он сразу обрадовался и разволновался. С каким-то сентиментальным выражением лица он сказал:

– Там еще был один пони с белой мордой, лохматый такой! Он языком слизнул твою булочку, которую ты держала в ручке, и съел ее, а ты заревела. И так звонко разоралась – на весь парк… А я страшно испугался, прямо сердце в пятки ушло – боялся, что сейчас придет мама и мне попадет!

Потом осторожно спросил:

– А мама знает, что мы с тобой в кафе сидим?

Я отрицательно покрутила головой.

– Понятно… Лида?

– Не-а, Лида здесь ни при чем… Я сама…

Он улыбнулся:

– Ясно! Я так рад!.. Понимаешь, я несколько раз пытался… Но Лида с мамой… Твоя мама, она такая гордая, отказалась от денежной помощи, мне даже обидно было… Да ладно, теперь это уже не важно! – И тихо добавил: – Как хорошо, что мы с тобой встретились!

И я ему тоже улыбнулась.

Так мы и сидели – счастливо, глупо улыбаясь друг другу.

Я боялась, что он начнет расспрашивать про учебу. Врать я не люблю, а хвастать мне явно нечем! Кошмар! Эта скользкая тема, и ее нужно как-то избежать…

К счастью, моя учеба его не волновала. Я видела, что ему очень хочется расспросить про маму, но он все время расспрашивал про других:

– А как здоровье бабушки? А общий друг Генка, он еще не женился, все при вас? А Лида еще не уехала в Италию?.. – И так далее, двигаясь по объездной. А напрямую про маму спросить боялся.

Так, занятые своими «тайными помыслами», как говорит бабушка, мы пребывали в полном согласии и каждый «при своем интересе».

В кафе тихо играла музыка, было пусто, и солнце мелкими бликами рассы́палось по столу, отражаясь в хрустальной вазочке с осенними желтыми хризантемами, а мы ели фисташковое мороженое и разговаривали.

Отец рассказал, какое открытие он сделал, работая в архиве, и как это изменит существующее представление об эпохе Александра I.

А я слушала его не перебивая и радовалась, что мы только вдвоем и никто нам не мешает.

И еще я думала, как все здо́рово получается, даже «эпоха», которой занимается отец, называется Александровской! И папа у меня – самый замечательный на свете, и я больше ни за что, никогда его не потеряю, кто бы там чего ни придумывал… Фиг вам!

И как хорошо, что мама больше ни за кого так и не вышла замуж…

Размышления о «семейной лодке»

Перед сном я позвонила Лизе, и мы встретились у нашего любимого подоконника. Мы залезли на него с ногами и стали жевать поделенный пополам «сникерс».

– Твои ругаются? – спросила я.

– Да… – вздохнула она. – Отец все время ревнует мать как ненормальный! А ей некогда: она с Тёмой сидит и еще диссертацию одним пальцем пишет. Отец никак работу найти не может – вот и психует! Из-за этих дурацких денег они на грани развода. Тяжело с ними!

Как бы в подтверждение сказанного на площадку вылетел ее отец с побелевшим от ярости лицом, на скулах у него ходили желваки.

– Домой! – рявкнул он. Меня он даже не заметил, как какую-нибудь пыль на подоконнике.

Угрюмо смотря себе под ноги, Лиза потащилась домой.

Нет на него нашей Лидочки!

И я, с чувством внутреннего торжества, подумала: «А вот мой ОТЕЦ!..» И даже то, что это страшная тайна и я ничего никому о своем отце так и не рассказала, не испортило мне настроения.

И права бабушка, которая всегда твердит: «Каждый делает свою жизнь – САМ!»

Отец мне пообещал, что в январе мы на три дня съездим к его друзьям, на север Финляндии, где у них дом и ферма северных оленей. На них можно будет покататься. Но я запретила себе об этом думать – вдруг поездка не состоится.

Я стала размышлять, с кем бы я хотела поменяться семьей… Да ни с кем!

МЫ ЖЕ ВСЕ НА САМОМ ДЕЛЕ ОЧЕНЬ ЛЮБИМ ДРУГ ДРУГА!

И я все больше и больше нахожу положительного в нашей «семейной лодке», хотя название дурацкое! Плывешь и не выпрыгнешь!

Я представила себе Неву за Благовещенским мостом, ближе к устью. Освещенные солнцем, по Неве плывут бедные и богато украшенные «семейные лодки», которые то настигают нас и обгоняют, то вдруг отстают и их относит течением к другому берегу.

Мы в лодке, конечно, вчетвером: бабушка на носу руководит движением, мама читает книгу, Лида ядовито комментирует проплывающих мимо, а я машу рукой всем знакомым. Сбоку то с одной стороны, то с другой все время прибивается к корме унылый челн дяди Гены. Бабушка командует мне: «Брось ему веревку, а то последнего „жениха“ смоет!»

На кухонной доске мимо нас проплывает горка драников, в которые воткнута большая вилка, а к ней прицеплена как парус фотография тети Дануты. Фотография пожелтела от времени и выгорела, но все равно видно, что тетя Данута, наклонив голову в светлых кудряшках, лукаво улыбается и помахивает нам пухлой ручкой.

Я вижу своего отца. Он плывет на байдарке, ловко орудуя веслом. Его очки отражают солнце и пускают солнечные зайчики, которые скользят по воде и взлетают на корму нашей лодки. Но он близко не подплывает – боится Лиды и бабушки, и я с ним незаметно перемигиваюсь.

Мы обгоняем лодку с семьей Лизы. Ее мама прижимает к груди маленького Тёму, и они с Лизой осторожно машут нам руками, а отец, отвернувшись, смотрит в другую сторону.

Вот в аккуратной лодочке плывет тетя Маруся. Она разложила на корме фотографии сына, который давно живет с семьей в Сибири и иногда присылает матери фото, где он снят уже с женой и детьми. Тетя Маруся отталкивает веслом каких-то хулиганов, что забрызгивают фотографии, и ругается.

С левого бока движется лодка наших соседок – Анны Давыдовны и Александры Ивановны. В ней много мешочков и кастрюлек с едой и гурьбой сидят племянники – эти все жуют, и радостно кричат, и машут нам руками и ногами.

Подальше плывет лодка, где сидит мамин начальник с сотрудниками; они все без устали годами пишут «Большой энциклопедический словарь».

Потом на военном катере проплывают бабушкины сослуживцы, поющие вразнобой: «Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом…»

Тут плывут и «ненавистные» соседи Лидочки по лестничной площадке в новом микрорайоне. Они, увидев Лидочку, свистят и выкрикивают ругательства, на что Лидочка, не поворачивая головы, высокомерно показывает им неприличный жест.

Вон в лодочке-скорлупке покачивается Петя, который не отрывает взор от нового смартфона.

Лодка Веры Александровны украшена завитушками и крутится на одном месте, потому что она не может справиться с течением. Верунчик (как ее зовут в школе) сидит, завернутая в вязаную шаль, и сморкается в кружевной платочек: у нее аллергия на окружающих.

В отдалении – катер Гастона. Француз, не отрываясь, смотрит в монитор ноутбука, быстро набирая одним пальцем столбик цифр. Другой рукой он держит за шкирку Патриса, который вертится как юла, всем строит рожи и кричит гадости.

Сбоку, подальше, маячит лодка тети Клавы. И не какая-нибудь развалюха (а дачники-то на что!) – вся в коврах и позолоте. Она сама сидит на веслах, а на корме ковыряет в носу великовозрастный сыночек Вася. Бедного Тузика в лодку не взяли, и он отчаянно гребет лапами рядом.

– Та-ак, приехали! Ты что, куришь здесь втихаря? Я сейчас все бабушке расскажу! – раздается над моим ухом голос Лидочки.

Но я не удостаиваю ее объяснениями и быстро взлетаю по ступенькам к нашей квартире.

Обернувшись на пороге, показываю Лидочке язык и с треском захлопываю дверь перед ее носом.

Об авторе этой книги

Ольга Вячеславовна Зайцева, автор и художник этой книги, считает, что в жизни ей необыкновенно повезло. Все, о чем она мечтала в детстве – возиться с животными, рисовать и сочинять, – сбылось.

Дом ее всегда был полон всякой живности, что, по понятным причинам, не особенно нравилось родителям. Однако им пришлось смириться, утешая себя тем, что в конце концов животные приучат юного натуралиста к порядку и ответственности.

Ольга собиралась поступить на биологический факультет Ленинградского университета, но однажды, болтаясь по его коридорам, наткнулась на ящик с лягушками, приготовленными к препарированию, и передумала, поступив в Ленинградское художественно-педагогическое училище им. В. А. Серова.

После окончания училища О. Зайцева работала в Ботаническом институте АН, где за сорок лет отрисовала более ста изданий по ботанике, в том числе и девять Красных книг растений. Ее графические «портреты» растений есть даже в коллекции Музея натуральной истории Питсбурга (США). Ольга Зайцева – член Русского ботанического общества.

Помимо научной иллюстрации, она занимается политическими и социальными плакатами, постоянно участвует в международных, всероссийских и городских выставках. Некоторые ее работы в этом жанре приобретены музеями и частными коллекционерами в России и за рубежом.

Важным делом своей жизни О. Зайцева считает помощь беззащитным животным. По мере сил она забирает из приютов старых собак, чтобы они в любви и покое закончили свою жизнь.

До недавнего времени Ольга работала волонтером в службе «Потеряшка» по спасению собак. Сейчас регулярно печатается в газете «Нота-Бене», где публикует статьи, посвященные защите живой природы.

С 1993 года Ольга Зайцева как автор и художник сотрудничает с детским журналом «Костёр» (Санкт-Петербург). Ее произведения для журнала в разных жанрах – повести, очерки о природе, детективы для «Клуба юных детективов» – не раз занимали призовые места.

У писательницы вышло более десятка книг. Среди них, помимо художественных произведений для детей, книги по зоопсихологии, прикладному искусству. Книга «Как воспитать собаку, удобную для жизни» (2005) выдержала несколько изданий.

Content

Ольга Зайцева
Три шага из детства

О конкурсе

Три шага из детства Повесть

Глава I Осень. Сочинение

Трудности сочинительства

Потеряшка

В жизни всегда есть место подвигу

Глава II Превратности зимы

«Семейный розмарин»

Великий и могучий

Хотели как лучше

История про блокаду

Когда тайное становится явным

Ангина

День Святого Валентина

Коварное кресло

Пушок

Космонавт Орлов

Последний день зимы

Глава III Весенние радости и огорчения

Весна пришла!

Весенние гадости

Тактика войны

Плоды просвещения

Дурной знак

Одна в чужом городе, или Путешествие за границу

«Франция для французов!»

Патрис

Грустные размышления

Музей полудохлых рыб

«Торжественный» ужин

Глава IV Лето. Правило мангустов

Три счастливых дня

Грустное начало каникул

Путешествие первое – на станцию

Путешествие второе – в воинскую часть

Путешествие третье – на лесной терминал

«Мангусты» в деле

Через месяц, перед самым Лизиным отъездом

Глава V И снова осень. Мой отец

Разведка действием

Мой отец

Размышления о «семейной лодке»

Об авторе этой книги