Нельсон Демилль

Дочь генарала

О чем уста молчали мертвецов при жизни их,

Поведать смогут вам они лишь после смерти:

Пыл откровенья мертвых несравним с тем языком, что

Даровал Бог смертным.

Т.С. Элиот «Четыре квартета»

Глава 1

— Здесь не занято? — обратился я к привлекательной молодой женщине, сидящей за столиком в баре офицерского клуба.

Она скользнула по мне равнодушным взглядом и уткнулась в газету.

Я сел напротив нее и поставил на столик бокал с пивом. Не отрывая глаз от газеты, женщина молча потягивала бурбон с кока-колой.

— Частенько заглядываете сюда? — поинтересовался я.

— Отстаньте.

— Ваш пароль?

— Не нарушайте границ!

— А раньше мы с вами не встречались?

— Нет.

— Да. В штаб-квартире НАТО в Брюсселе, на приеме.

— Возможно, вы правы, — согласилась она. — Помнится, вы еще там напились и наблевали в крюшонницу.

— Мир тесен, — вздохнул я, имея на то все основания: сидящая напротив меня дама, Синтия Санхилл, была больше чем случайная знакомая. Когда-то у нас с ней даже было что-то вроде романа. Но теперь она предпочитала об этом не вспоминать.

— Это тебя стошнило, — напомнил я ей. — А все из-за этого кукурузного виски с кокой! Ведь говорил же тебе: не пей это пойло, оно вредно для твоего желудка.

— Для моего желудка вреден ты!

Можно было подумать, что это я ее бросил, а не наоборот.

Мы сидели в коктейль-холле офицерского клуба при гарнизоне Форт-Хадли, штат Джорджия. Был час блаженства, и все вокруг наслаждались им, кроме нас. На мне был голубой гражданский костюм, на ней — милое розовое платье из трикотажа, которое удачно подчеркивало ее загар, темно-рыжие волосы, карие глаза и прочие части ее тела, вызывавшие у меня самые нежные воспоминания.

— Ты в командировке? — спросил я.

— Это не предмет для обсуждения.

— Где ты остановилась?

Вопрос повис в воздухе.

— Долго еще здесь пробудешь?

Она вновь уткнулась в газету.

— Ты вышла за того парня, с которым путалась на стороне?

— Это с тобой я путалась на стороне, а с ним мы были помолвлены.

— Согласен. Так вы все еще помолвлены?

— Не твое дело.

— Могло бы стать и моим.

— Никогда, — сказала она и спряталась за газетой.

У нее на пальце не было обручального кольца, но при нашей профессии, как я убедился еще в Брюсселе, это не играло особой роли.

Синтии Санхилл уже перевалило за двадцать пять, мне же — всего лишь за сорок, так что наш любовный роман нельзя было назвать майско-ноябрьским. Это был скорее альянс мая с сентябрем, возможно, даже с августом. Он длился почти год, пока мы были в командировке в Брюсселе, а ее жених, майор войск специального назначения, служил в Панаме. Военная жизнь накладывает суровые ограничения на личные отношения, а защита западной цивилизации обостряет у людей половое влечение.

Расстались мы приблизительно за год до этой неожиданной встречи, которую при складывавшихся обстоятельствах вернее было бы назвать дурацкой. Ни я, ни она не забыли старой обиды: я по-прежнему чувствовал себя оскорбленным, а Синтия кипела от злости. Обманутый жених тоже не остался равнодушным, судя по тому, что в последний раз я видел его в Брюсселе с пистолетом в руке.

Архитектура клуба в Хадли чем-то напоминала испанский стиль, и, быть может, поэтому мне вдруг вспомнилась «Касабланка» Мура.[1]

— «Из всех портовых кабаков она избрала мой», — едва слышно произнес я, однако Синтия либо не поняла намека, либо не была склонна понимать, но только она даже не улыбнулась, продолжая изучать «Старс энд страйпс», газету, которую вообще никто не читает, во всяком случае, на людях. Она была образцовым, преданным долгу и ревностным солдатом, лишенным цинизма и вселенской усталости, проявляющихся у большинства военнослужащих после нескольких лет армии.

— «Сердца переполняют страсть, ненависть и ревность», — не унимался я.

— Пошел вон, Пол, — бросила Синтия.

— Прости, что разрушил твою жизнь, — искренне сказал я.

— Ты неспособен омрачить мне даже дня.

— Ты разбила мне сердце, — продолжал я все в том же тоне.

— Я с удовольствием разбила бы тебе башку, — с не меньшей искренностью отозвалась она, и я понял, что мои слова разбудили в ней что угодно, но только не страсть.

Подавшись вперед, я принялся декламировать лирические строки, которые когда-то нашептывал ей в минуты близости:

Лишь Синтия мне услаждает взор и слух ласкает мой!

Судьбы я не ищу иной, как быть всегда с тобой.

Пленила сердце ты мое, и вот у ног твоих, о Синтия,

Лишь об одном молю: убей, но не гони!

— Так и быть, подыхай! — сказала она и ушла.

— Повтори еще разок, Сэм, — осушив бокал, обратился я к бармену и направился к стойке, за которой уже сидели люди, кое-что успевшие повидать в жизни, о чем красноречиво свидетельствовали медали, нашивки и орденские планки на их кителях: за бои в Корее и во Вьетнаме, за операции в Гренаде, Панаме и в Персидском заливе.

— Война — отвратительная штука, — произнес мой сосед справа, седовласый полковник. — Но нет ничего страшнее оскорбленной женщины.

— Аминь! — кивнул я.

— Я наблюдал всю сцену в зеркале, — пояснил полковник.

— Да, забавная штука зеркало в ресторане, — рассеянно заметил я.

— Вот именно, — хмыкнул полковник, продолжая рассматривать мое отражение. — Ты в отставке? — спросил он, сбитый с толку моим цивильным нарядом.

— Да, — соврал я, тем самым воодушевив полковника на следующую занимательную сентенцию.

— Армейским бабам приходится садиться на корточки, чтобы пописать, — наморщив лоб, изрек он. — Попробуй-ка проделать это с полной боевой выкладкой в шестьдесят фунтов[2] весом. Пойду выпущу из дракона пар, — добавил он и отчалил в направлении мужского туалета.

Я тоже покинул бар и окунулся в душный августовский вечер, где меня поджидал мой «шевроле-блейзер». Мне хотелось поскорее выбраться из центра гарнизона, этого нагромождения казарм, бакалейных лавок, складов и ремонтных мастерских.

Форт-Хадли, маленький гарнизон в южной части Джорджии, был заложен в 1917 году и первоначально предназначался для обучения новобранцев, которым предстояло отправиться прямиком в мясорубку Западного фронта. Общая же территория, охваченная армией, довольно значительна — более ста тысяч акров[3] лесистой местности, удобной для тренировок, маневров, обучения выживанию и методам ведения партизанской войны.

Пехоту здесь уже больше не муштруют, поэтому большинство казарм опустело, зато прочно обосновалась так называемая «школа психологических операций», назначение которой весьма туманно или, если выразиться поделикатнее, имеет экспериментальный характер. Насколько я могу судить, этот учебный центр создан для подготовки специалистов по психологическим боевым операциям. Здесь учат преодолевать стрессы в условиях изоляции и в безлюдной местности, выживать без пищи и воды, угадывать моральный настрой противника, короче говоря, играют во всяческие заумные игры. Быть может, то, что я скажу по этому поводу, кому-то и не понравится, но, насколько я изучил армейские порядки, любая светлая идея заканчивается там банальной муштрой, парадной мишурой и вычищенными до зеркального блеска сапогами. И Форт-Хадли, сдается мне, не является в этом смысле исключением.

К северу от гарнизона вырос городок Мидленд, населенный отставными военными, гражданскими лицами, обслуживающими базу, торговцами и людьми, к военной службе не имеющими никакого отношения и обосновавшимися здесь по прихоти судьбы.

Известно, что в 1710 году на этом месте была английская фактория, до этого — сторожевая застава испанской колонии Святого Августина во Флориде, а еще раньше — индейский поселок. Поселок сожгли испанцы, их самих выкурили англичане, французы запустили красного петуха на английскую факторию, а во время революции британская армия спалила и развеяла по ветру французский форт. Наконец, в 1864 году здесь устроили большой пожар янки. И, глядя на это место сегодня, трудно не задаться вопросом: а для чего все это было нужно? Так или иначе, сейчас здесь имеется надежная добровольная пожарная команда — на всякий случай.

Выехав на шоссе, опоясывающее Форт-Хадли и Мидленд, я взял курс на север, где на отшибе располагалась стоянка автоприцепов-трейлеров. В одном из них я временно и обосновался, и, как выяснилось, довольно удачно, если учитывать характер моей работы.

Теперь о том, чем я занимаюсь. Я служу в армии Соединенных Штатов. Чин мой не имеет значения, к тому же, принимая во внимание некоторые обстоятельства, это секрет. Дело в том, что я сотрудник службы криминальных расследований, сокращенно — СКР, а в армии, где, как известно, отношение к чинам и званиям особенно чувствительное, лучше всего вообще их не иметь. На самом же деле я, как и большинство сотрудников СКР, имею звание унтер-офицера, или уоррент-офицера, и отношусь, таким образом, к промежуточной категории между сержантским и офицерским составом. Это довольно удобный чин, поскольку он дает его обладателю почти те же привилегии, что и у офицера, но не возлагает на него офицерских обязанностей и ответственности, не говоря уже о прочей мышиной возне, связанной с этим. К уоррент-офицерам полагается обращаться как к гражданскому лицу, то есть «мистер», а сотрудники нашей службы вообще частенько ходят в гражданском, как я в тот вечер. Признаться, порой мне даже кажется, что я и есть лицо чисто гражданское.

Тем не менее в некоторых случаях мне приходится облачаться в мундир, в основном когда военное министерство направляет меня на особое задание в одно из своих подразделений, куда я еду под другой фамилией, в соответствующем случаю звании и со специальной легендой собирать оперативный материал для военного прокурора.

Когда работаешь по легенде, приходится поневоле быть мастером на все руки. Мне доводилось играть множество ролей — от повара до специалиста по химическому оружию — впрочем, в армии это почти одно и то же. Главное для актера не знание роли, а обаяние, хотя, по большому счету, все это липа, и мое обаяние в том числе. В звании уоррент-офицера существует четыре ранга. Я дослужился до высшего, четвертого, и теперь, как и все его обладатели, затаив дыхание жду, когда Конгресс США утвердит пятый и шестой ранги. Кое-кто из моих коллег так и скончался от асфиксии, не дождавшись.

Так или иначе, но я вхожу в элитное подразделение, специальную команду службы криминальных расследований, а стало быть, в моем послужном списке немало раскрытых преступлений, удачных арестов и обвинительных приговоров. Я также обладаю многими чрезвычайными полномочиями, своего рода волшебным ключиком ко всем, или почти всем, особо важным объектам и персонам. В частности, я имею право арестовать любого военнослужащего армии США любого ранга в любой точке мира. Конечно, я не стал бы злоупотреблять своими полномочиями и пытаться арестовать члена Комитета начальников штабов за превышение скорости, но мне всегда хотелось знать, как далеко я смогу зайти.

Мое постоянное место службы — штаб-квартира СКР в Фоллс-Черч, штат Вирджиния, но мне приходится мотаться по всему свету. Путешествия, приключения, полные риска, свободный распорядок дня, возможность испытать себя, и все это — вдали от начальства. О чем еще можно мечтать? Ах да, я упустил из виду женщин. Что ж, без них тоже не обходится; Брюссель не последнее место, где у меня была женщина, но после Брюсселя уже ни одна из моих интрижек не затрагивала моего сердца.

Как это ни печально, но находятся мужчины, ищущие для своих развлечений и самоутверждения иные пути. Они насилуют и убивают. Именно это и случилось в ту теплую августовскую ночь в Форт-Хадли. Жертвой стала капитан Энн Кэмпбелл, дочь генерал-лейтенанта Джозефа Кэмпбелла, молодая, красивая, одаренная, умная выпускница военной академии в Уэст-Пойнте. Она была гордостью гарнизона и армейского отдела информации, ее портрет красовался на армейских рекламных плакатах, она символизировала новую американскую армию, где изжита половая дискриминация, являлась участником войны в Персидском заливе, и так далее и тому подобное. Так что я не особенно-то и удивился, узнав, что она изнасилована и убита. Это рано или поздно могло бы с ней произойти. Значит, судьба? Черта с два.

Но ничего этого я не знал, разговаривая с Синтией в офицерском клубе. По иронии судьбы, в то же самое время, когда я находился в баре, капитан Энн Кэмпбелл была еще жива и сидела буквально в пятидесяти шагах от меня в обеденном зале того же клуба, доедала свой ужин, состоявший из салата, цыпленка, белого вина и кофе, — как мне стало известно уже позже, в ходе расследования.

Итак, я добрался до своего домика на колесах в сосновой роще, оставил машину на парковочной площадке и в темноте пошел по настилу из гнилых досок, скользя взглядом по пустым трейлерам и незанятым цементным площадкам, на которых когда-то тоже стояли десятки передвижных жилищ. Однако к оставшимся вагончикам все еще подавали электричество и воду — на всякий случай я употреблял ее вместе с виски. Работала также и телефонная связь.

Я отпер дверь трейлера, вошел внутрь и, включив свет, оглядел свое пристанище, служившее мне кухней, столовой и спальней одновременно.

Мне подумалось, что трейлер — это своего рода капсула времени, в которой с 1970 года ничего не изменилось. Обстановка из пластмассы цвета авокадо, кухонные приспособления зеленого же, только с горчичным оттенком, цвета, стены, обшитые темной фанерой, и ковровое покрытие на полу в черно-красную клетку — от такой цветовой гаммы чувствительному к цвету человеку ничего не стоит впасть в депрессию и наложить на себя руки.

Я стянул с себя пиджак и галстук, включил приемник, достал из холодильника пиво и плюхнулся в привинченное к полу кресло. Стены украшали три эстампа в рамках, на одном из которых был изображен тореадор, на другом — морской пейзаж, а третий являл собой репродукцию картины Рембрандта «Аристотель, созерцающий бюст Гомера». Потягивая пиво, я погрузился в созерцание Аристотеля, созерцающего гомеровский бюст.

Для интересующихся могу сообщить, что этот поселок на колесах под названием Сосновый Шепот был основан группой отставных сержантов, решивших сделать на этом бизнес, в конце шестидесятых годов, когда стало ясно, что война в Азии затягивается надолго. В ту пору Форт-Хадли, являвшийся центром боевой подготовки пехоты, кишел солдатами и их иждивенцами, и многие молодые семейные военнослужащие вынуждены были жить вне гарнизона, что даже поощрялось начальством. В бассейне шумно плескались их дети и жены, процветало пьянство, царила скука, всем не хватало денег, и домашняя обстановка была угнетающе тусклой в угаре войны.

Это было совершенно не похоже на американскую мечту, и, когда мужья уходили на войну, нередко в спальни длинных и узких трейлеров по ночам приходили другие мужчины. Я тоже тогда жил в одном из таких домиков и тоже ушел воевать, и кто-то другой занял мое место на кровати и отобрал у меня молодую жену. Но это было давно, и с тех пор уже много воды утекло, так что от былой обиды осталась лишь досада, что этот подонок прихватил с собой вдобавок и мою собаку.

Я полистал журнальчики, выпил еще пива, подумал о Синтии, потом перестал думать о Синтии. Обычно я провожу свободное время несколько веселее, но на этот раз мне нужно было в пять утра уже быть в гарнизонном арсенале.

Глава 2

Гарнизонный арсенал — это рог изобилия новейшего оружия и военного оборудования высочайшей технологии, такой товар под покровом ночи идет нарасхват.

В те утренние часы, когда была убита Энн Кэмпбелл, я как раз выполнял секретное задание в арсенале, из-за чего и влип в эту вонючую историю, как потом скажут мои гражданские коллеги. Несколькими неделями раньше я принял на себя обязанности и обличье слегка поиздержавшегося сержанта интендантской службы по имени Фрэнклин Уайт, чтобы вместе с настоящим сержантом интендантской службы по имени Далберт Элкинс, который тоже сидел на бобах, продать несколько сотен винтовок «М-16», минометов, а также еще кучу подобного небезопасного товара с нашего оружейного склада группе кубинских бойцов за свободу, намеревающейся свергнуть антихриста Фиделя Кастро. На самом деле эти латиноамериканские джентльмены были колумбийцами и торговали наркотиками, но им хотелось произвести на нас благоприятное впечатление. Короче говоря, в шесть утра я уже обсуждал в арсенале с моим сообщником, старшим сержантом Элкинсом, как поступить с двумя сотнями тысяч долларов, которые мы получим на двоих. На самом деле сержанту Элкинсу предстояло провести остаток жизни в тюрьме, но он пока еще об этом не знал, а человека нельзя лишать мечты. К сожалению, по долгу службы мне частенько доводится становиться самым ужасным кошмаром мечтателей поживиться за счет армейской казны.

Зазвонил телефон, и я успел опередить моего нового дружка и первым схватил трубку.

— Оружейный склад. Сержант Уайт у телефона.

— Так вот вы где, — услышал я голос полковника Уильяма Кента, начальника военной полиции гарнизона. — Наконец-то я вас нашел.

— Я и не подозревал, что потерялся, — ответил я. Кроме Синтии, с которой меня свел случай, только полковнику Кенту было известно, кто я на самом деле, поэтому первое, что мне пришло в голову в связи с его звонком, было то, что он хочет предупредить меня о нависшей надо мной угрозе провала. Поэтому я покосился одним глазом на сержанта Элкинса, а другим на дверь.

— Произошло убийство, — проинформировал меня полковник Кент. — Убита женщина, капитан. Не исключено, что ее изнасиловали. Вы можете разговаривать?

— Нет.

— Мы можем увидеться?

— Может быть. — Кент был славным малым, но, как и большинство военных полицейских, довольно недалек, поэтому ребята из СКР его раздражали. — Все-таки я на службе.

— Это дело первостепенной важности, мистер Бреннер. Крупное дело.

— Это тоже, — бросив взгляд на сержанта Элкинса, не спускающего с меня глаз, сказал я.

— Убитая — дочь генерала Кэмпбелла, — не успокаивался Кент.

— О Господи. — Я задумался. Внутренний голос говорил мне, что следует любым способом откреститься от такого дела. Расследование обстоятельств изнасилования и убийства генеральской дочери не сулило ничего хорошего, это было заведомо гиблое дело. Мое чувство долга, чести и справедливости подсказывало мне, что с ним наверняка справится и кто-нибудь из моих недругов в спецподразделении СКР, кто-то, чья карьера все равно загублена. Я даже мысленно наметил нескольких возможных кандидатов. Тем не менее любопытство взяло верх над долгом и честью, и я спросил полковника Кента:

— А где мы встретимся?

— На стоянке автомобилей возле здания военной полиции, — сказал он. — Я отвезу вас на место преступления.

Работая под легендой, мне меньше всего следовало появляться возле конторы военной полиции, но объяснить это Кенту не представлялось возможным.

— Не пойдет, — возразил я. — Лучше в другом месте.

— Тогда, может быть, возле пустого барака? Рядом со штабом третьего батальона. Это по пути.

Перепуганный насмерть Элкинс затравленно озирался по сторонам.

— Ладно, крошка. Через десять минут, — сказал я Кенту и положил трубку. — Моя подружка, — улыбнулся я сержанту Элкинсу. — Ей срочно нужна моя любовь.

— Немного поздновато, — взглянув на часы, покачал головой Элкинс. — Или рановато…

— Только не для этой малышки, — оскалился я.

Элкинс наконец тоже улыбнулся.

По уставу гарнизонной службы мне положено было нести дежурство с пистолетом в кобуре. Вполне удовлетворенный тем, что удалось успокоить напарника, я в полном соответствии с тем же уставом расстегнул ремень с кобурой и положил его на стол. Тогда я не знал, что мне позже понадобится оружие.

— Может быть, я еще и вернусь, — сказал я Элкинсу.

— Все в порядке, дружище, — кивнул он. — Поставь одну за меня.

— Разумеется!

Я оставил свой «блейзер» возле трейлера, сменив его на ПМ — персональную машину (не путать с персональным мнением!). На этот раз мне был выделен грузовой фордовский пикапчик, в котором я обнаружил помимо подставки для охотничьего ружья собачью шерсть на обивке и болотные сапоги в багажном отсеке.

Спустя несколько минут я был уже возле длинного деревянного барака эпохи Второй мировой войны. Когда-то здесь располагалась казарма третьей учебной пехотной бригады, теперь же, обезлюдев, пустое строение выглядело мрачным и жутковатым. Холодная война закончилась, и армия сокращалась главным образом за счет боевых подразделений — пехоты, артиллерии и бронетанковых частей. Наша же служба тем не менее только расширялась: число преступлений в вооруженных силах неуклонно росло.

Много лет назад, еще молоденьким рядовым солдатом, я тоже прошел курс подготовки пехотинцев в Форт-Хадли и был направлен в Форт-Беннинг, в училище авиадесантных и диверсионно-десантных войск. Так что меня сделали диверсантом-десантником, машиной, запрограммированной на убийства, всегда готовой по приказу обрушиться с неба на врага, рейнджером экстракласса, не ведающим страха и сомнений. Но теперь я уже староват, так что мне больше подходит служба в отделе криминальных расследований.

В конце концов, даже государственные ведомства должны оправдывать свое существование, и армия весьма ловко решила эту задачу, взяв на себя роль надзирателя за второстепенными странами, не желающими шагать со всеми в ногу. Однако я заметил некоторый упадок энтузиазма и воли у офицеров и солдат, постоянно ощущающих себя единственной преградой на пути русских орд к американским пассиям. Подобное чувство возникает у боксера, который много лет готовился к решающему бою на звание чемпиона и в последний момент узнал, что главный его соперник умер: от этого, конечно, становится немного легче, но возникает вопрос, как выпустить пар.

Между тем наступал рассвет: небо над Джорджией розовело, воздух насытился влагой, густым ароматом сосновой смолы и запахом кофе из солдатской столовой. День обещал быть жарким и душным.

Я съехал с дороги и вырулил на лужайку напротив бывшего штаба третьего батальона. Полковник Кент вылез из своего служебного автомобиля грязно-оливкового цвета, и я выбрался из своего грузовичка.

Кенту было уже под пятьдесят. Этот высокий, среднего телосложения человек с холодными голубыми глазами и оспинами на лице не отличался острым и проницательным умом, но был трудолюбив и обладал большим практическим опытом. Являясь начальником военной полиции гарнизона Форт-Хадли, он строго придерживался буквы закона и устава и поэтому, видимо, и не обзавелся близкими друзьями, хотя и явных недоброжелателей и врагов у него тоже не было.

Сегодня Кент красовался в мундире начальника военной полиции, белом шлеме, белой портупее и начищенных до блеска сапогах.

— Я поставил шестерых своих людей охранять место преступления. Никто ни к чему пока еще не прикасался, — сообщил мне он.

— Для начала неплохо, — сказал я. Мы с Кентом были знакомы уже почти десять лет, и у нас с ним сложились хорошие рабочие отношения, хотя я и встречался с ним не чаще одного раза в год, бывая в Форт-Хадли в командировках. Мне доводилось наблюдать, как он дает свидетельские показания в трибунале: их отличали спокойствие, логичность, последовательность и достоверность — все качества, которые обвинение только может ожидать от полицейского. И все же в нем было нечто такое, что отталкивало от него, и, как мне казалось, именно по этой причине прокуроры вздыхали с облегчением, когда он освобождал место свидетеля. Возможно, он был излишне непреклонен и безучастен, а в армии к попавшим под трибунал бывшим сослуживцам относятся все-таки если не с сочувствием, то, по крайней мере, с участием. Кент же был из того разряда полицейских, которые видят лишь черное и белое и чувствуют себя лично оскорбленными, если кто-то нарушит закон. Лишь однажды я видел, как полковник Кент улыбнулся: когда он выслушал приговор молоденькому курсанту, схлопотавшему десять лет за поджог пустой казармы, хотя бедняга сделал это явно неумышленно, будучи в стельку пьян. Но закон есть закон, как мне думается, и столь негибкая личность, как Уильям Кент, не случайно заняла эту нишу в жизни. Вот почему я был несколько изумлен, заметив, что Кента потрясли события того утра.

— Вы проинформировали генерала Кэмпбелла? — спросил я.

— Нет.

— Вам, пожалуй, лучше сообщить ему это известие у него дома.

Он кивнул, не испытывая от предстоящей ему миссии особого воодушевления. Выглядел он скверно, из чего я сделал вывод, что он успел побывать на месте преступления.

— Генерал наверняка не погладит вас по головке за задержку уведомления, — холодно сказал я.

— Формально я и не мог сообщить ему о случившемся с его дочерью, не получив документа об опознании, — объяснил Кент.

— Кто первым опознал труп?

— Сержант Сент-Джон, обнаруживший тело.

— Он знал убитую?

— Они вместе дежурили ночью.

— В таком случае здесь вряд ли возможна ошибка. А вы сами ее знали?

— Да, конечно. И провел точное опознание.

— Не говоря уже об имени на ее униформе и личных знаках военнослужащего.

— А вот этого как раз мы и не обнаружили. Форма исчезла.

— Исчезла?

— Именно так… Вместе со всеми опознавательными знаками.

С годами у сыщика вырабатывается особое чутье либо накапливается багаж аналогичных случаев в подсознании, поэтому когда он слышит свидетельские показания или сам видит место происшествия, то задается вопросом: что именно здесь не так?

— А нижнее белье? — спросил я полковника Кента.

— Что? Ах нет, белье осталось. Странно, как правило, белье тоже забирают. Ведь верно?

— Вы включили в число подозреваемых сержанта Сент-Джона?

— Это уже ваши функции, — пожал плечами полковник Кент.

— Что ж, за такое имя можно сделать ему поблажку и временно оставить вопрос открытым, — сказал я, оглядываясь на заброшенные казармы, здание штаба батальона, столовую и поросший сорняком плац. На мгновение мне представилось, как в утренней серой дымке выбегают на построение молодые солдаты, и вспомнилось, что я всегда чувствовал себя усталым, озябшим и голодным до завтрака. Мне также вспомнилось, как я струхнул, узнав о том, что почти всех нас отправят во Вьетнам, где процент потерь на передовой таков, что ни один букмекер из Мидленда не поставит больше чем два к одному на то, что ты вернешься домой целым и невредимым.

— Здесь находилась рота, в которой я служил, — сказал я Кенту. — Рота «Дельта».

— Я и не знал, что вы служили в пехоте, — удивился Кент.

— Это было давно, еще до того как я стал полицейским.

— А вот я всю жизнь прослужил в военной полиции, — сказал полковник. — Но и мне довелось хлебнуть дерьма во Вьетнаме. Я был прикомандирован к американскому посольству, когда вьетконговцы попытались взять его штурмом. В январе шестьдесят восьмого. Одного я убил, — добавил он, помрачнев.

— Порой мне кажется, что лучше служить в пехоте, — кивнул я понимающе. — Там хотя бы знаешь, что воюешь не со своими. А здесь другой расклад.

— Враг — всегда враг, — насупился Кент. — Армия — всегда армия. А приказ — всегда приказ.

— Так точно! — подтвердил я, в очередной раз отметив, что вот в этом-то и заключается вся соль армейского мышления: не обсуждать приказов и не прощать ошибок. Это срабатывает в бою и в других ситуациях в военной обстановке, но не годится для службы в нашем подразделении. У нас в СКР на самом деле следует нарушать приказы, думать самому, плевать на чины и звания и при этом докапываться до истины. Это не всегда вписывается в систему армейских традиций, где принято считать всех братьев храбрецами, а сестер — целомудренными овечками.

— Я понимаю, что дело может оказаться довольно хлопотным, — словно бы угадал мои мысли полковник. — Но, если убийца не военнослужащий, мы в два счета покончим со всей этой канителью.

— Это ясно как Божий день, Билл! — ухмыльнулся я. — Нам вынесут благодарность в приказе и подошьют его к личному делу, а генерал Кэмпбелл пригласит нас на коктейль.

— Признаться, я многое ставлю на карту, — нахмурился Билл. — Я отвечаю за правопорядок в гарнизоне. Вы, конечно, можете отказаться, и вместо вас пришлют другого дознавателя, но раз уж вы здесь и имеете допуск, и нам уже доводилось вместе работать, я предпочел бы расследовать этот случай вместе с вами.

— Если так, то могли бы и угостить меня кофе, — сказал я.

— Кофе? — криво усмехнулся он. — Сейчас мне требуется, пожалуй, кое-что покрепче. Между прочим, в случае успеха вас могут и повысить в звании.

— Понизить — возможно, но повысить — нет: я и так уже на самом верху.

— Ах, извините, я совсем забыл! Паршивая система.

— А вы таки надеетесь на генеральскую звезду, — хмыкнул я.

— Надежды не теряю, — насупился полковник Кент, словно бы генеральская звезда — предмет его тайных грез — вдруг померкла.

— Вы, надеюсь, уже поставили в известность местную криминальную полицию? — сухо поинтересовался я.

— Еще нет.

— Почему, хотелось бы узнать?

— Видите ли, — замялся полковник, — дело в том, что в любом случае их не допустят к расследованию. Я хочу сказать, что убитая — дочь начальника гарнизона, и майор Боуэс, начальник местной криминальной полиции, хорошо знал ее, впрочем, как и все остальные, поэтому нам нужно показать генералу, что дело поручено самому лучшему специалисту из Фоллс-Черч…

— Вы хотели, по-моему, сказать — козлу отпущения из Фоллс-Черч, — уточнил я. — Так или иначе, я доложу своему шефу, что расследование лучше поручить кому-то из специального отдела, но не уверен, что захочу копаться в нем сам.

— Давайте сперва взглянем на труп, а уже потом вы решите.

Мы направились было к машине полковника, но нас заставил замереть на месте пушечный выстрел, вернее, звук выстрела, записанный на пленку. Мы обернулись и посмотрели в сторону громкоговорителей, укрепленных на пустых бараках: из динамиков разносился по плацу сигнал побудки, и мы, двое одиноких мужчин в предрассветной полумгле, вытянулись в струнку, отдавая честь, в соответствии с многолетней привычкой и вековыми армейскими традициями.

Старинный сигнал горна, звучавший еще во времена крестовых походов, прокатился эхом по улицам гарнизона, проходам между бараками, над поросшими травой плацами, и кое-где начали поднимать флаги.

Впервые за многие годы сигнал побудки застал меня на улице, и я вдруг переполнился ощущением восторга от торжественности церемонии общего построения, единения живых и мертвых и от самой мысли о том, что есть нечто большее и более важное, чем я сам, и что я являюсь его частицей.

В жизни гражданского общества не существует ничего подобного, разве что новомодная традиция смотреть каждое утро телевизионную программу «Доброе утро, Америка!». И хотя я служу как бы на периферии армейской жизни, я не уверен, что готов поменять ее на гражданскую, хотя, может статься, мне это вскоре и предстоит: порой человек чувствует, когда начинается последний акт.

Отзвучали финальные звуки горна, и мы с Кентом продолжили свой путь к машине.

— Вот и еще один день наступил в Форт-Хадли, — заметил на ходу полковник. — Но одному из его солдат не суждено его увидеть.

Глава 3

Полковник повез меня к южной окраине гарнизона.

— Капитан Энн Кэмпбелл и сержант Харольд Сент-Джон находились на дежурстве в штабе гарнизона, она в качестве дежурного офицера, Сент-Джон — дежурного сержанта, — начал он.

— Они были знакомы? — уточнил я.

— Возможно, — пожал плечами Кент. — Но они служат в разных подразделениях. Он — в моторном парке, она — в школе специальных операций. Так что вместе они могли оказаться в силу служебных обстоятельств.

— А что она делает в этой школе?

— Преподает психологию. У нее степень магистра психологии, — уточнил он, не решаясь добавить словечко «была».

— Разве преподавателей привлекают к дежурству? — спросил я.

— Как правило, нет. Но Энн Кэмпбелл всегда стремилась быть образцовым офицером, во всем показывать всем пример. Сами понимаете, генеральская дочь!

— Понимаю, — вздохнул я. В армии существуют различные расписания нарядов и дежурств для офицерского, сержантского и рядового составов. В списки дежурных рано или поздно обязательно попадает каждый военнослужащий. Было время, когда женщин включали не во все списки, например, их не посылали в караул, но времена меняются. Не меняется только то, что молодая женщина ночью подвергается риску, потому что злодеев-мужчин по-прежнему обуревает неукротимое желание вонзить свой неуемный орган в первую подвернувшуюся вагину, вопреки всем армейским уставам.

— Она была вооружена? — спросил я.

— Безусловно. У нее был пистолет.

— Продолжайте.

— Так вот, примерно в час ночи Кэмпбелл сказала Сент-Джону, что намерена объехать на джипе караульные посты.

— Почему? Разве это входит в обязанности дежурного по штабу? Дежурный офицер должен находиться у телефонов.

— Сент-Джон объяснил мне это так, что начальником караульной смены был совсем еще молоденький лейтенант, не обсохший после академии в Уэст-Пойнте, и капитану Кэмпбелл вздумалось проверить, все ли там в порядке. Сами понимаете, ее же так и распирало от энтузиазма! Пароль и отзыв ей были известны, так что она села в вездеход и укатила.

Кент свернул на Райфл-Рейндж-роуд и продолжал рассказывать:

— Часа в три ночи Сент-Джон, как он говорит, стал испытывать смутное беспокойство…

— С чего бы это вдруг?

— Не знаю. Может быть, ему нужно было отлучиться в сортир и он злится, что она где-то заболталась и некому его подменить у телефонов.

— Сколько ему лет?

— Около пятидесяти. Женат. На хорошем счету у командования.

— А где он сейчас?

— Отсыпается у меня в участке. Я велел ему никуда не отлучаться.

Между тем мы уже миновали тянувшиеся вдоль шоссе стрельбища — обширные территории ровной местности, обнесенные земляными валами. Я не бывал здесь уже лет двадцать, но хорошо помнил это место.

— Так вот, — говорил полковник, — сержант Сент-Джон позвонил в караульное помещение, но капитана Кэмпбелл там не оказалось. Тогда он попросил дежурного связаться с постами и выяснить, была ли Кэмпбелл там. Дежурный перезвонил Сент-Джону и доложил, что возле караульных постов ее не видели. Сент-Джон попросил дежурного по караулу срочно прислать ему подмену и, дождавшись сменщика, поехал на служебной машине разыскивать Кэмпбелл. Он побывал у солдатского клуба, затем возле клуба для офицеров, но ни там, ни на других постах капитана Кэмпбелл не видели. Приблизительно в четыре утра, направляясь к последнему охраняемому объекту — складу боеприпасов, он заметил напротив шестого стрельбища ее джип — машина и сейчас стоит там.

И действительно, справа от шоссе на узком проезде я увидел автомобиль, в котором Энн Кэмпбелл приехала на свидание со своей смертью. Рядом с ним стоял чей-то служебный «мустанг» красного цвета.

— Где караульное помещение и сами постовые? — спросил я у полковника.

— Склад боеприпасов немного дальше по шоссе, — ответил он. — Постовой — рядовая первого класса Роббинс — утверждает, что видела свет от автомобильных фар, но ничего подозрительного не слышала.

— Вы ее допросили? Где она сейчас?

— Пока тоже у меня в конторе, отсыпается в камере.

— Тесновато у вас сегодня, однако, — заметил я. — Но мыслите верно.

Кент затормозил возле автомобилей. Уже почти рассвело, и я смог разглядеть окружающих место происшествия военных полицейских — двух женщин и четверых мужчин. Слева от дорожки на скамейке трибуны, предназначенной для теоретических занятий по стрельбе, какая-то женщина в джинсах и ветровке записывала что-то в блокнот.

— Это мисс Санхилл, — пояснил полковник, вылезая из джипа.

— Почему она здесь? — спросил его я.

— Она эксперт по изнасилованиям. Я ее пригласил.

— В самом деле? И что же она делает в гарнизоне?

— А вы разве ничего не знаете о деле лейтенанта Нили? Она работала медицинской сестрой.

— Кое-что читал в газетах. Вы полагаете, что эти два случая могут быть как-то связаны между собой?

— Нет. Преступника арестовали еще вчера, до убийства Кэмпбелл. В четыре часа дня мисс Санхилл произвела арест, а в пять преступник сознался.

Я кивнул. Значит, в шесть часов мисс Санхилл тихо отмечала в баре офицерского клуба свой маленький успех, Энн Кэмпбелл была еще жива и обедала там же, а я в это время наблюдал за Синтией, размышляя, то ли мне набраться мужества и подойти к ней поздороваться, то ли совершить стратегическое отступление.

— Сегодня Санхилл должна была отбыть для выполнения другого задания, но она пожелала задержаться и расследовать это дело, — добавил Кент.

— Нам чертовски повезло, — заметил я.

— Да, хорошо иметь в таких делах помощника-женщину. А мисс Санхилл — отличный специалист, я видел ее в деле.

— Вы правы, — сказал я, попутно отметив, что у красного «мустанга», принадлежащего, скорее всего, Синтии, номера штата Вирджиния, как и у моей служебной машины, следовательно, она тоже работает на ту же контору в Фоллс-Черч, что и я. Судьбе, однако, не угодно было свести нас в родной фирме, она избрала для этого иные обстоятельства. Так или иначе, мы рано или поздно должны были вновь встретиться.

Над стрельбищем завис утренний туман. Вдоль земляной насыпи на различном расстоянии виднелись сделанные из фибрового картона фигуры вражеских солдат с винтовками, сменившие обычные силуэтные мишени. Насколько я понимаю, они должны были приучить наших солдат смотреть в глаза противнику, нажимая на спусковой крючок. Но подготовить человека к убийству нельзя, научиться этому можно, только убивая живых людей, это я знаю по собственному опыту. Так или иначе, сейчас на мишенях мирно сидели птички, смазывая эффект от их отвратительных физиономий, и распугать их мог только первый залп.

Когда я проходил боевую подготовку, стрельбище было совершенно голым, лишенным какой-либо растительности, что в боевых условиях возможно разве что в пустыне. Теперь почти все учебные площадки для стрельбы были покрыты зеленью, скрывающей некоторые мишени. Возле одной из них, заросшей травой и кустарником, я заметил двух полицейских в военной форме, мужчину и женщину. На земле, у ног фигуры, лежало нечто постороннее.

— Этот парень явно был извращенцем, — сказал полковник Кент. — Он надругался над ней прямо на стрельбище, вроде бы как на глазах у этого чучела.

Если бы чучело могло еще и говорить, подумалось мне. Я огляделся вокруг: на некотором отдалении от трибун и наблюдательной вышки возле деревьев виднелись уборные.

— Вы осмотрели весь прилегающий к месту преступления район? — спросил я у полковника. — Других жертв нет?

— Нет. Дело в том, что мы опасались уничтожить улики, — не совсем уверенно ответил полковник.

— Но ведь и не исключено, что поблизости есть еще убитые, или раненые, или нуждающиеся в срочной помощи. Улики уликами, но в первую очередь следует обращать внимание на жертвы. Так говорится в инструкции.

— Верно, — согласился Кент и подозвал сержанта военной полиции. — Свяжитесь по телефону с лейтенантом Фуллхэмом и скажите ему, чтобы он немедленно прибыл сюда со своим взводом и с собаками.

Прежде чем сержант успел раскрыть рот, с трибуны раздался женский голос:

— Я уже сделала это.

— Спасибо, мисс Санхилл, — поднял голову я.

— Пожалуйста.

Я предпочел бы не замечать ее, но это было, как я понимал, невозможно. Поэтому я повернулся и вступил на стрельбище. Кент последовал за мной, стараясь не отставать, что ему, однако, плохо удавалось, и я первым подошел к месту преступления. Двое военных полицейских молча стояли над трупом капитана Энн Кэмпбелл, стараясь не смотреть на него.

Я остановился в нескольких шагах от убитой, лежащей на спине. Как и говорил Кент, она была почти голой, если не считать спортивных часов на левом запястье. Неподалеку от трупа валялся ее бюстгальтер, явно из дорогих. Никакой другой одежды поблизости не было — ни униформы, ни сапог, ни шлема, ни портупеи, ни кобуры, ни пистолета, который должен был бы находиться в ней. Мало того, обращал на себя внимание еще один любопытный факт: Энн Кэмпбелл была привязана шнуром за запястья и щиколотки к палаточным колышкам. Колышки были сделаны из зеленого полихлорвинила, а шнур — из зеленого же нейлона. И то и другое, несомненно, армейского образца.

Энн Кэмпбелл было около тридцати, она была хорошо сложена: такие фигуры бывают у преподавателей аэробики — с рельефной мускулатурой ног и рук, ни грамма липшего жира. Я видел ее лицо на рекламных армейских плакатах — резко очерченное, оно выглядело очень привлекательным, прекрасно гармонируя с белокурыми волосами до плеч, подстриженными разве что чуточку ниже, чем предписывается уставом. Но в данный момент это уже не играло никакой роли.

Шея Энн была стянута тем же шнуром, что и лодыжки и кисти, но под шнур были подсунуты ее трусики, натянутые на голову, так что шнур не мог впиться в кожу шеи. Я знал, о чем это говорит, но другие вряд ли.

Подоспевшая тем временем Синтия молча встала рядом со мной.

Я наклонился и разглядел на щеках убитой кусочки высохшей и потрескавшейся пудры. Кожа обрела восковой оттенок. Покрытые прозрачным лаком ногти на пальцах рук и ног побледнели, утратив естественный розоватый цвет. Лицо было чистым, без царапин, синяков и следов укусов, как и другие части тела. За исключением непристойной позы, ничто не свидетельствовало о том, что убитая была изнасилована: не было ни спермы на ее гениталиях, лобке или бедрах, ни следов борьбы на бедрах и животе, ни травы или грязи на теле, ни крови или содранной кожи под ногтями, ни вырванных или всклокоченных волос.

Я дотронулся до ее лица и шеи — мест, где мышцы в первую очередь сковывает трупное окоченение. Но окоченения не было, и подмышки ее были еще теплыми. Темно-багровые пятна проступали лишь на ее бедрах и ягодицах, обретая густой лиловый оттенок, типичный для асфиксии, вызванной сдавливанием шеи веревкой. Я надавил пальцем на синюшные участки кожи ягодиц, соприкасавшиеся с землей, и, когда отнял палец, на месте нажима осталось светлое пятно, постепенно вновь обретающее серовато-синий оттенок. Следовательно, сделал я вывод, смерть наступила около четырех часов назад.

Я уже давно взял за правило не принимать показания свидетелей за истинную правду. Однако пока что показания Сент-Джона совпадали с моими расчетами времени.

Я наклонился еще ниже и заглянул Энн Кэмпбелл в ее большие голубые глаза, уставившиеся на солнце. Роговица еще оставалась чистой, не затянутой пеленой, что лишний раз свидетельствовало о недавней смерти. Оттянув одно веко, я увидел вокруг глазного яблока обрамление из крохотных кровоподтеков в виде пятнышек, характерное при удушении. Пока все, что сообщил мне Кент, и то, что я увидел на месте происшествия, не противоречило одно другому.

Ослабив шнур на шее Энн Кэмпбелл, я осмотрел трусики. Они не были порваны либо испачканы чем-либо. Никаких личных знаков; след от шнура, которым ее задушили, можно было заметить, лишь присмотревшись: не будь под шнур подложены трусики, повреждения горла и шеи наверняка были бы гораздо более глубокими.

Я распрямился и обошел труп, мысленно отметив, что ступни перепачканы травой и землей, — это говорило о том, что последние несколько шагов она сделала босиком. На ее правой ступне я заметил при более пристальном рассмотрении пятнышко смолы или битума возле большого пальца. Значит, она разулась, или ее заставили это сделать еще на шоссе, возле вездехода, и принудили идти босиком, а может быть, и обнаженной, пятьдесят метров до места преступления, оставив на ней лишь трусы и лифчик. Я осмотрел лифчик и не обнаружил на нем никаких повреждений или пятен.

Всё это время все хранили молчание, так что было слышно щебетание птиц на деревьях. Солнце уже поднялось над горными соснами за насыпью, и на стрельбище упали длинные тени. Утро вступило в свои права.

— Кто из ваших людей первым оказался на месте происшествия? — спросил я полковника Кента.

— Доложите, что вам известно, — обратился тот к стоявшей рядом девушке в форме военной полиции.

Рядовая Кейси, как значилось на ее нагрудной нашивке, смерила меня взглядом и по всей форме доложила:

— В четыре пятьдесят две я получила по рации сообщение о том, что на шестом стрельбище обнаружен труп женщины, примерно в пятидесяти метрах к западу от оставленного на дороге вездехода. Я находилась поблизости и в пять ноль одну прибыла на указанное место, где и увидела автомобиль. Поставив в укромном месте свою машину, я взяла с собой винтовку и прошла на стрельбище, где обнаружила тело. Я проверила, есть ли пульс, дышит ли подвергшаяся нападению, посветила ей в глаза, но признаков жизни не обнаружила. Из всего этого я сделала заключение, что жертва мертва.

— Каковы же были ваши последующие действия? — спросил я.

— Я вернулась к машине и попросила по рации о помощи.

— Вы вернулись тем же путем, что подошли к трупу?

— Так точно, сэр.

— Вы прикасались к чему-либо, кроме тела? К веревке, палаточным колышкам или к нижнему белью?

— Никак нет, сэр.

— А к машине убитой?

— Нет, сэр. Определив, что пострадавшая мертва, я ни до чего не дотрагивалась.

— Хотите еще что-нибудь сказать?

— Никак нет, сэр.

— Благодарю вас, вы свободны.

Рядовая Кейси отдала честь, повернулась кругом и встала на прежнее место.

Кент, Синтия и я переглянулись, словно пытаясь угадать мысли друг друга. Такие моменты надолго остаются в памяти. Мне никогда не забыть ни одну картину смерти, да я и не хочу этого забывать.

Я вновь взглянул на лицо Энн Кэмпбелл, зная, что мне не доведется больше его увидеть. Это крайне важно — вглядеться в лицо умершего, потому что именно в эти мгновения и возникает связующая живых и мертвых нить, общение жертвы с тем, кто обязался найти убийцу. И неким таинственным образом это помогает — не жертве, конечно, а следователю, в данном случае, мне.

Мы вернулись на дорогу, где стоял джип Энн Кэмпбелл, и заглянули в окошко, открытое со стороны места водителя: кнопка стартера была отжата. На переднем сиденье для пассажира лежала черная кожаная сумочка, явно не военного образца.

— Я хотела посмотреть, что в ней, но не решилась без твоего разрешения, — обратилась ко мне Синтия.

— Будем считать, что мы взяли удачный старт, — сказал я. — Доставай сумочку!

Она обошла машину кругом и с помощью носового платка открыла дверцу, потом тем же платком осторожно взяла с сиденья сумку и ушла изучать ее содержимое на трибуну.

Я лег на спину и, протиснувшись под вездеход, ощупал глушитель: он был еще слегка теплым. Затем я осмотрел дорожное покрытие, но ничего необычного не заметил.

— Есть какие-то соображения? — спросил меня полковник Кент, когда я вылез из-под автомобиля.

— Напрашивается сразу несколько возможных сценариев преступления, — пожал плечами я. — Но придется подождать результатов судебно-медицинской экспертизы. Полагаю, вы их вызвали.

— Безусловно. Группа экспертов уже выехала из Джиллема.

— Хорошо. — Форт-Джиллем расположен за пределами Атланты, приблизительно в двухстах милях[4] к северу от Хадли, и находящаяся там лаборатория, обладая мощным потенциалом, обслуживает всю Северную Америку. Там трудятся порядочные люди, и, как и я, они отправляются туда, где нужны. Тяжкие преступления — убийства, изнасилования — явление относительно редкое в армии, поэтому, когда нечто чрезвычайное все-таки случается, лаборатория способна бросить на помощь детективам весь богатейший арсенал своих средств. В данном случае я бы не удивился, если бы прибыл целый автопоезд.

— Как только эксперты прибудут, — сказал я полковнику Кенту, — попросите их уделить особое внимание черному пятну на ее правой ступне. Я хочу знать, что это такое.

Кент кивнул, возможно, подумав при этом: «И что эти парни из СКР хотят казаться умнее других?» Впрочем, не исключено, что он был бы прав: пятно не играло тут особой роли.

— Я также попрошу вас прочесать окружающую местность на расстоянии, скажем, в двести метров от трупа, исключая, конечно, пятидесятиметровую зону, непосредственно примыкающую к месту убийства. Пусть ваши люди подберут все посторонние предметы: окурки, пуговицы, бумажки, бутылки и тому подобное, отмечая места находок. Договорились?

— Можете не волноваться, все будет сделано, — заверил меня Кент. — Но сдается мне, что этот парень не оставил следов. Скорее всего, он приехал и уехал на машине, как и жертва.

— Согласен с вами, но ведь нам нужно собрать материалы по делу.

— Нам нужно прикрыть собственные задницы.

— Верно. Так что будем действовать по инструкции, — сказал я, зная по опыту, что так надежнее и в некоторых случаях даже вернее. Но к этому делу я не собирался подходить формально, напротив, я твердо намеревался докопаться до истины, не оглядываясь на возможное противодействие важных персон: пусть писают кипятком, мне наплевать.

— Мне нужно ознакомиться с личным делом капитана Кэмпбелл и ее медицинской карточкой, — продолжал я. — Попрошу вас опечатать эти документы и до обеда представить их мне в вашем офисе.

— О’кей.

— И попрошу вас также выделить мне кабинет и помощника.

— Вам понадобится один стол или два?

— Полагаю, что два, — покосился я на Синтию. — Но я пока еще не решил этого окончательно.

— Послушайте, Пол, бросьте темнить! Вы намерены заниматься этим делом?

— Это зависит от того, как решат в Фоллс-Черч. О’кей, постарайтесь до десяти утра не ставить в известность офицера пресс-службы. Отправьте двоих своих парней в служебный кабинет капитана Кэмпбелл, пусть вынесут из него ее письменный стол, всю обстановку и личные вещи и поставят в участок на хранение. И пусть сержант Сент-Джон и рядовая Роббинс дождутся меня в помещении военной полиции: мне нужно с ними побеседовать. И еще одна просьба, полковник: вам придется выполнить свой печальный долг и нанести визит генералу Кэмпбеллу и его супруге. Возьмите с собой капеллана и врача на случай, если кому-то потребуется успокаивающее и срочная помощь. И не допускайте их на место происшествия, им не нужно видеть труп. О’кей?

— Боже правый, — тяжело вздохнул полковник Кент.

— Аминь. Кроме того, прикажите своим сотрудникам держать все в строгом секрете, а судмедэкспертам дайте образцы всех отпечатков пальцев и ног сотрудников военной полиции, включая вас, по долгу службы находящихся на месте преступления.

— Правильно мыслите.

— И еще: опечатайте все сортиры и не позволяйте никому туда заходить, даже экспертам, пока я сам не осмотрю их.

— Договорились.

Я подошел к Синтии, укладывающей вещи убитой обратно в сумочку с помощью носового платка.

— Есть что-нибудь интересное?

— Ничего особенного: бумажник, деньги, ключи, счет из ресторана офицерского клуба, где она ужинала вчера вечером. Она съела салат, курицу, выпила вина и кофе. Мы с ней, похоже, были там в одно время.

— Так вы знакомы? — спросил подошедший к нам полковник Кент. — Выпиваете вместе?

— Нет, мы были в баре каждый сам по себе, — ответил я. — У нас лишь шапочное знакомство. А где жила убитая? — спросил я у Синтии.

— Вне гарнизона, к сожалению: Виктори-Гарденс, это по Виктори-драйв в Мидленде, в сорок пятом блоке жилого комплекса.

— Я позвоню начальнику мидлендской полиции Ярдли, он получит ордер и встретит нас там, — сказал Кент.

— Нет, Билл, не нужно привлекать посторонних лиц.

— Но вы не имеете права обыскивать жилище убитой без специального разрешения гражданских властей, — возразил Кент. — Мидленд не в нашей юрисдикции.

— Я поведу машину, — сказала Синтия, протягивая мне связку ключей из сумочки Энн Кэмпбелл.

— Вы не имеете права! — повторил Кент, нахмурившись.

Отделив от связки ключи от машины убитой, я вручил их полковнику со словами:

— Выясните, где ее машина, и наложите на нее арест.

Я направился к «мустангу» Синтии, продолжая на ходу:

— Вам лучше остаться здесь, полковник Кент, и следить за развитием событий на месте. В своем рапорте можете отметить, что я намеревался направиться в полицию Мидленда. Ответственность за все свои поступки я возьму на себя.

— Пол, вы не знаете Ярдли, — сказал Кент. — Этот красношеий сукин сын такого не потерпит. Он задаст вам перцу.

— Ему придется сперва дождаться своей очереди, — парировал я. — Не ему одному захочется добраться до моей задницы. Послушайте, Билл, мне важно первому осмотреть жилище Кэмпбелл. Возможно, придется изъять кое-что, бросающее тень на ее репутацию, репутацию ее семьи, друзей и армии в целом. Вы согласны? А уже потом мы дадим порыться там вашему Ярдли. О’кей?

Кент, кажется, правильно понял меня, кивнув в знак согласия.

Когда мы с Синтией уселись на передние сиденья ее машины, я сказал Кенту:

— Скорее всего, я вам позвоню оттуда.

Синтия тронула «мустанг» с места, развернулась, и мы понеслись по пустынному шоссе, быстро набирая скорость.

— Мне как-то не по себе, — первой нарушила затянувшееся молчание Синтия.

— Паршивое дельце, — согласился я.

— Отвратительное, — покосилась она на меня. — Или ты уже привык к подобным случаям?

— Слава Богу, нет, — сказал я. — Мне доводилось расследовать не так уж много подобных дел.

— Думаю, я смогу быть тебе полезной, — с тяжелым вздохом проговорила Синтия. — Но не хотелось бы тебя стеснять.

— Нет проблем, — откликнулся я. — Но с нами всегда будет Брюссель.

— Что?!

— Столица Бельгии. — Вот дрянь!

Мы помолчали, потом Синтия спросила:

— Почему?

— Почему Брюссель столица Бельгии? Или почему он будет с нами?

— Нет, Пол, почему ее убили?

Я в этот момент думал не об убийстве, а о нашем с Синтией романе в Брюсселе.

— Ну, возможные мотивы убийства перечислены в инструкции: корысть, месть, ревность, желание скрыть другое преступление, избежать унижения или позора, а также маниакальное стремление убивать, — с неохотой ответил я.

— А в данном случае? Как ты считаешь?

— Если убийству предшествует изнасилование, это обычно объясняется желанием отомстить, или ревностью, или стремлением затруднить опознание насильника. Она могла его знать, или же впоследствии опознать, если на нем не было маски. Но, с другой стороны, — подумав, добавил я, — данный случай смахивает на убийство на сексуальной почве, совершенное садистом-маньяком, извращенцем, получающим сексуальное удовлетворение от убийства как такового, так что ему даже не обязательно было вводить ей во влагалище свой пенис. Но определенно судить мы пока не можем.

Синтия кивнула, но ничего не сказала.

— А что ты думаешь? — спросил ее я.

Она ответила не сразу.

— Совершенно очевидно, что убийство было заранее подготовлено, — наконец произнесла она. — Преступник запасся палаточными колышками, веревкой и инструментом для забивания колышков в землю. У него также должно было иметься оружие для запугивания жертвы, которая тоже была вооружена.

— Продолжай, я слушаю.

— Преступник напал на жертву внезапно, заставил ее отбросить в сторону пистолет, раздеться почти догола и вывел ее на стрельбище.

— Хорошо. Только не очень все это увязывается с ее характером. Она была не из податливых.

— Для меня это тоже остается загадкой. Возможно, преступников было двое, — сказала Синтия. — И они не обязательно были мужского пола, во всяком случае, мы не можем этого утверждать, пока нет результатов лабораторных исследований.

— О’кей, — согласился я, несколько уязвленный тем, что сам не подумал об этом. — Но почему отсутствуют следы борьбы?

— Не знаю, — покачала головой Синтия. — Обычно без применения силы не обходится. Тем не менее след от шнура тоже кое о чем говорит. По дружбе такое не делается.

— Не спорю, — согласился я. — Но и особой ненависти этот малый к ней не испытывал.

— И любви тоже, — усмехнулась Синтия.

— А вот об этом-то как раз можно поспорить, — сказал я.

— Послушай, ведь ты дока в подобных делах. А не доводилось ли тебе раньше сталкиваться с похожими преступлениями?

— Данный случай напоминает мне так называемые организованные изнасилования, — подумав, ответила Синтия. — Совершенно очевидно, что преступление было запланировано и подготовлено. Остается лишь уточнить, знал ли насильник жертву и выследил ее специально или случайно напал на нее в процессе «свободного поиска».

— Я думаю, на нем была военная форма, — предположил я. — Именно поэтому Кэмпбелл не насторожилась.

— Не исключено и такое.

Я высунулся из окна, подставив лицо солнцу, и с наслаждением вдохнул насыщенный запахом сырой сосны воздух. Освежившись, я поднял стекло, откинулся на спинку сиденья и стал мысленно восстанавливать картину случившегося, представляя себе Энн Кэмпбелл сперва распятой в обнаженном виде на земле, потом стоящей босыми ногами на том же месте, потом идущей от своей машины к стрельбищу и так далее. Цельной картины из эпизодов не получалось.

— Послушай, Пол, — прервала мои размышления Синтия, — у нее на одежде и обуви были метки с ее именем, как у каждого военнослужащего. Так не эти ли метки и являются звеном, связующим все пропавшие вещи? Ну что, я права?

— Абсолютно права, — согласился я и подумал, что это даже здорово, что женщины видят мир иначе, чем мужчины. В самом деле здорово!

— Получается, что убийца хотел заполучить — что именно? Трофеи? Вещественные доказательства? Сувениры на память? Это типично для психологии сложившегося сексуального маньяка.

— Однако оставил же он ее нижнее белье и сумочку! — возразил я. — Нет, все эти пропавшие вещи объединяет совсем другое, а именно то, что все они армейского образца, включая кобуру и пистолет, на которых нет имени владельца. Насильник оставил исключительно гражданские вещи — часы, сумочку, трусики и лифчик. И это при том, что по ним несложно определить, кому они принадлежат. Ну что, я прав?

— Будем состязаться, кто из нас умнее?

— Нет, Синтия. Будем расследовать убийство и обмениваться версиями.

— Ладно, не сердись. Как напарникам нам действительно нужно обмениваться своими предположениями, если мы хотим скорее докопаться до сути.

— Прекрасно. — Напарник.

Синтия немного помолчала, потом спросила:

— Скажи как профессионал, почему преступник унес только армейские принадлежности?

— В древности у воинов был обычай снимать с убитого врага доспехи и оружие, оставляя его в исподнем.

— И ты думаешь, поэтому этот тип забрал ее обмундирование и пистолет с кобурой?

— А почему бы и нет? Но это всего лишь гипотеза. Возможно, это уловка, чтобы замести следы, а может быть, проявление неизвестного мне нарушения психики. Да и насиловал ли он ее вообще? А если ему просто хотелось выпятить именно сексуальный мотив преступления? Или опозорить?

— Но зачем?

— Пока не знаю. Нужно подумать. Я склонен предположить, что преступник и жертва были знакомы.

Признаться, я в этом и не сомневался. Какое-то время мы ехали молча, потом я сказал:

— Не знаю, почему это произошло, но представим себе на минуту следующую картину: Энн Кэмпбелл покидает пост в штабе и отправляется на стрельбище, предварительно условившись о встрече с любовником. Они уже не раз проделывали подобное. Он играет роль вооруженного бандита — нападает на нее, заставляет раздеться, и они выделывают все эти дурацкие штуки с привязыванием рук и ног к колышкам для остроты ощущений. Ты понимаешь, о чем я говорю? — покосился я на Синтию.

— Половые извращения — это больше по твоей части, — сказала она. — Твоя версия похожа на фантазии самца. Я хочу сказать, какая женщина добровольно согласится на то, чтобы ее распяли на холодной земле, к тому же ради удовольствия?

Было очевидно, что спор затягивался, а я еще не завтракал.

— Ты понимаешь, почему под веревку на шее были подсунуты ее трусики? — спросил я.

— Нет. Объясни!

— Посмотри сама в учебнике в главе о сексуальных удушениях.

— Хорошо.

— А ты обратила внимание на темное пятно на ее правой ступне? Нет? Если оно от дорожного покрытия, то какого черта она уже там сняла обувь?

— Ее заставили раздеться возле ее джипа.

— Тогда почему ее белье очутилось на стрельбище?

— Она разделась у машины, или даже в машине, взяла одежду с собой и несла ее до того места, где он ее распял. Понимаешь, все это было частью их сценария, Пол. Есть такие вещи, которых нормальным людям не понять, они имеют значение только для маньяков. Может быть, его разыгравшаяся фантазия требовала, чтобы она сперва разделась, потом, голая, сама донесла свою одежду до того самого места, где он намеревался ее изнасиловать, привязав к колышкам.

— А ты говорила, что ничего не смыслишь в подобных делах! — воскликнул я. — Значит, я не единственный специалист по половым извращениям.

— Мне знакомы больше патологические половые акты и отклонения преступного характера. Но я мало что смыслю в сексуальных извращениях по взаимной договоренности.

— В данном случае неясно, как распределялись роли, — заметил я.

— Но не думаю, что Энн Кэмпбелл добровольно согласилась, чтобы ее раздели, распяли на земле голой, изнасиловали и задушили, — сказала Синтия.

— Всякое возможно, — усмехнулся я. — В любом случае не приведи Господь вступить с кем-либо из этой парочки в брак.

— Нам нужно провести вскрытие и получить наконец результаты судмедэкспертизы. И непременно опросить людей, — воскликнула Синтия.

Нам? Я уставился в окно и постарался вспомнить, что́ мне было о ней известно. Она была родом из сельской глубинки штата Айова, образование получила в университете, специализируясь на криминалистике, затем прошла курс повышения квалификации по армейской программе. Для выходцев из деревни, гетто или бедняцких районов армия предлагала гораздо большие возможности, чем любая другая фирма, в финансовом, образовательном и престижном плане. Мне вспомнилось, что Синтия высказывала мне свои взгляды на связанные с военной службой преимущества: возможность путешествовать, некий ореол романтики, стабильность, престижность и тому подобное. Все это выглядело заманчиво для сельской девушки.

— Я думал о тебе, — сообщил я ей.

Ответа не последовало.

— Как твои родители? — снова обратился к ней я.

— У них все хорошо. А у твоих?

— Тоже. Они все еще надеются, что я наконец стану взрослым, обзаведусь семьей и осчастливлю их внуками.

— Для начала неплохо бы повзрослеть, — заметила она.

— Хороший совет. — Временами Синтия брала саркастический тон, но это случалось, когда она нервничала и искала способ защиты. У людей, когда-то связанных сексуальными отношениями, если они еще не утратили способность чувствовать и остались людьми, не может не сохраниться доброй памяти о минувшем и нежности к бывшему любовнику. Однако когда вдруг вновь оказываешься, как мы с Синтией, бок о бок, то испытываешь определенную неловкость и не сразу находишь нужные слова и тон.

— Я думал о тебе, — повторил я. — А ты когда-нибудь думала обо мне?

— Я тоже думала о тебе, — сказала она, и мы оба надолго замолчали, замерев и уставившись на ленту шоссе.

Кстати, несколько слов о Поле Бреннере, сидящем на месте для пассажира в красном «мустанге». Родом из Южного Бостона, ирландский католик, вряд ли узнает корову, если даже увидит ее, получил высшее образование, из рабочей семьи. В армии я оказался не потому, что хотел удрать из Южного Бостона. Армия сама нашла меня, потому что затеяла войну в Азии и почему-то решила, что из рабочей среды получаются хорошие пехотинцы.

Видимо, я и в самом деле был неплохим солдатом, потому что умудрился выжить на фронте, пробыв там почти год. Потом я получил спецподготовку в различных военных колледжах, благодарность от армии, а также закончил курсы криминалистов и повышения квалификации. Меня больше не тянет назад в родной Южный Бостон, но и мало радует рутина офицерского быта с его непременными приемами в доме полковника, где каждый наблюдает, сколько ты выпил, и с ни к чему не обязывающими беседами с офицерскими женами, которые либо слишком противны, чтобы с ними вообще разговаривать, либо слишком привлекательны, чтобы ограничиться простой болтовней.

Итак, Синтия Санхилл и Пол Бреннер, представители противоположных частей Северной Америки и разных социальных миров, любившие друг друга в Брюсселе, вновь встретившиеся в глубинке Юга и только что созерцавшие обнаженный труп дочери генерала. Спрашивается, может ли при подобных обстоятельствах между ними вновь вспыхнуть любовь и дружба? Я был склонен сильно сомневаться в этом.

— Вчера, когда увидела тебя в баре, — сказала наконец Синтия, — я просто слегка ошалела. Так что извини, если была с тобой груба.

— Никаких «если» я не принимаю, — возразил я.

— Хорошо, я тебе нахамила. Прости. И все равно я тебя ненавижу.

— Однако же хочешь вместе со мной расследовать это дело, — усмехнулся я.

— Хочу и буду стараться быть с тобой полюбезнее.

— Ты будешь всегда со мной любезна, потому что я старший по званию. А если не будешь себя хорошо вести, придется упаковывать чемоданы.

— Не выпендривайся, Пол. Никуда ты меня не отправишь, да я и сама не уеду. Нам надо раскрыть это преступление и наладить наши отношения.

— И только в такой последовательности, — улыбнулся я.

— Вот именно, только в такой.

Глава 4

Виктори-драйв, шоссе, раньше называвшееся Пайн-Холлоу-роуд и переименованное, прямо-таки в стиле безумств Оруэлла, во время Второй мировой войны, когда-то было заурядной сельской дорогой в две полосы, ведущей из Мидленда на юг. Позже, к тому времени, когда я впервые увидел это шоссе в 1971 году, рядом с загородными домиками уже начали появляться яркие рекламные щиты и магазинчики. Теперь же, четверть века спустя, от прежней Пайн-Холлоу-роуд не осталось даже воспоминаний.

Есть нечто исключительно уродливое и угнетающее в торговых рядах на Юге — в этих бескрайних парковочных площадках, мотелях, бистро, вереницах магазинов уцененных товаров, автолавок и увеселительных ночных заведений. Старый Юг, такой, каким он запомнился мне, был, возможно, и не столь процветающим, но зато колоритным краем, с его уютными бензоколонками, где можно было освежиться охлажденной кока-колой или заморить червячка свежей жареной рыбкой, с домишками из скрипучих сосновых досок, сельскими лавочками и пакгаузами вдоль подъездных путей, ломящимися от тюков хлопка. Все это, казалось, самым естественным образом произрастало из местной почвы: бревна из лесов, гравийные дорожки из близлежащих карьеров, а сами живущие здесь люди словно бы появлялись на свет прямо из окружающей их среды. То, что я видел теперь, выглядело искусственным и привнесенным: все эти универсальные магазины и торговые павильоны с несоразмерной пластиковой рекламой не имели ровным счетом ничего общего ни с этой землей, ни с ее людьми, ни с ее историей и традициями.

Конечно же, со временем новый Юг все это переварил, не так скоро, как это удалось нам, северянам, у себя на Севере, но все-таки переварил. И как ни странно, шумные торговые ряды вдоль шоссе в наши дни ассоциируются более с Югом, чем с любой другой частью страны. Пришельцы взяли-таки над старожилами верх.

Спустя пятнадцать минут после того, как выехали из гарнизона, мы достигли района Виктори-Гарденс и припарковали «мустанг» возле сорок пятого блока.

Виктори-Гарденс, вообще говоря, довольно милое местечко, являющее собой поселок из пятидесяти одноквартирных домов-блоков с общими боковыми стенами, общим внутренним двором, с уютными садиками при каждом доме и вместительными автостоянками. И хотя надписи типа «Только для офицеров» здесь не было, ее подразумевала сама аура этого уголка, где квартирная плата примерно равнялась пособию для лейтенантов и капитанов, проживающих за пределами гарнизона. Помимо денежной стороны проблемы существуют еще и неписаные правила относительно того, где следует снимать жилье офицерам. Энн Кэмпбелл, генеральская дочь и добропорядочная военнослужащая, не поселилась ни на убогой окраине, ни в многоквартирном высотном доме, за которым в городе закрепилась слава пристанища раскрепощенных одиночек. Не стала она жить и вместе с родителями, в большом генеральском особняке казенного образца на территории гарнизона. Из всего этого следовало, что она жила своей собственной, самостоятельной жизнью, и я намеревался кое-что о ней выяснить.

Мы с Синтией оглянулись вокруг. Хотя в армии рабочий день начинается рано, перед домиками еще стояло несколько машин: офицерских — с голубыми полосами гуммированной бумаги на бампере, и гражданских служащих — с зелеными. Но в целом место выглядело столь же безлюдным, как казарма после сигнала к утренней кормежке.

Я все еще был в военной полевой форме, которая была на мне на оружейном складе, Синтия же щеголяла, как я уже говорил, в джинсах и в ветровке.

— Ты вооружена? — спросил я у нее, пока мы шли к парадной двери блока № 45 вдоль кирпичного фасада комплекса.

Она кивнула.

— Хорошо. Стой здесь. Я войду с черного хода. Если кто-нибудь выбежит из парадной двери, прямо здесь его и остановишь.

— О’кей.

Я обошел несколько секций комплекса и очутился на заднем дворе. Он представлял собой не более чем обычный газон, но при каждом доме имелся еще и отдельный дворик, отделенный от соседнего деревянной изгородью. На дворике Энн Кэмпбелл я обнаружил под навесом стандартный рашпер для мяса и набор легкой мебели для отдыха на лужайке, включавший и шезлонг, на котором лежали крем для загара и иллюстрированный журнал о путешествиях.

Я подошел к раздвижным стеклянным дверям и заглянул сквозь жалюзи внутрь: похоже, что дома никого не было. Конечно же, самой Энн Кэмпбелл там и не могло быть, да я и не предполагал увидеть в комнате ее любовника или подружку, она слишком ревностно оберегала свою личную жизнь. Но с другой стороны, когда дело касается убийства, следует всегда быть настороже, входя в чужой дом.

В том месте, где внутренний дворик упирался в заднюю стену дома, виднелся колодец с окошком в подвальное помещение. Следовательно, имелась и ведущая туда лестница, спускаться по которой мне почему-то не хотелось. У меня даже мелькнула мысль, что стоило бы послать туда сначала мою бравую спутницу. Так или иначе, но колодец был прикрыт плексигласовым козырьком, прикрученным болтами снаружи к стене, так что выбраться из подвала через окошко было невозможно.

Справа от раздвижных стеклянных дверей имелась дверь, ведущая на кухню. Я нажал на кнопку звонка, выждал несколько секунд, снова позвонил, потом подергал дверную ручку, что никогда не мешает сделать, прежде чем ломиться в дом.

Конечно, мне следовало отправиться прямиком в полицейское управление Мидленда, как и предлагал поступить полковник Кент, и получить ордер на обыск помещения, который мне бы там с удовольствием выдали, и с еще большим удовольствием выделили бы своих ребят для участия в обыске дома жертвы. Но мне не хотелось их этим обременять, поэтому я отыскал на связке ключей Энн Кэмпбелл ключ от дома и отпер им дверь. Войдя в кухню, я закрыл за собой дверь и вновь запер ее.

В дальнем углу я увидел довольно внушительного вида дверь, ведущую, скорее всего, в подвальное помещение. На двери имелся засов, и я на всякий случай задвинул его, чтобы обезопасить себя от внезапного появления кого-либо из подвала за моей спиной.

Обеспечив себе таким образом тыл или, возможно, отрезав один из путей отступления, я прокрался к парадной двери и, открыв ее, впустил Синтию. Мы постояли некоторое время в прохладной прихожей, осматриваясь и прислушиваясь. Затем я сделал Синтии знак достать пистолет и, когда она взяла на изготовку свой «смит-вессон» 38-го калибра, громко крикнул:

— Полиция! Стойте на месте и назовите себя!

Ответа не последовало, и я сказал Синтии:

— Оставайся здесь и будь готова использовать эту штуку.

— А для чего, ты думаешь, я таскаю ее с собой? — огрызнулась она.

— Резонное замечание, — согласился я, мысленно обозвав ее стервой, и осторожно двинулся вперед.

Сперва я подкрался к стенному шкафу и дернул на себя дверь, но никто не прятался там с металлическим костылем в руке. Одно за другим я обошел все помещения на первом этаже, чувствуя себя идиотом, поскольку на девяносто девять процентов был уверен, что дом пуст, но и не забывая одного случая, когда подобное заблуждение едва не стоило мне жизни.

На второй этаж вела лестница из прихожей, а лестницы, как я заметил, всегда опасны, особенно скрипучие. Синтия встала в начале ступенек, я в несколько прыжков одолел их и очутился в коридоре второго этажа, куда выходили три двери, одна из которых была распахнута. Я вновь повторил свой приказ оставаться всем на месте и назвать себя, но ответа не получил.

Синтия окликнула меня, и я посмотрел в пролет: она была уже на середине лестницы и делала мне знаки, чтобы я взял у нее пистолет. Я кивнул, она ловко бросила мне «смит-вессон», поймав который, я сделал ей знак не двигаться и с разбега ногой открыл первую закрытую дверь.

— Замри! — закричал я, но, как оказалось, напрасно: комната, оказавшаяся спальней для гостей, была пуста. Я закрыл дверь и повторил все свои действия со второй закрытой дверью, обнаружив за ней чулан для белья. Все эти мои акробатические трюки, как я отлично понимал, были бесполезны, потому что, если бы наверху действительно прятался вооруженный человек, меня бы уже не было в живых. Но дело есть дело, так что я прижался, как учили, спиной к стене коридора и заглянул в открытую дверь. Это была спальня хозяйки, еще одна дверь вела из нее в ванную. Я сделал Синтии знак подняться по лестнице и передал ей пистолет.

— Прикрой меня, — сказал я и вошел в спальню, не спуская глаз с дверей стенного шкафа и ванной комнаты. На туалетном столике стоял флакон духов. Я взял его и зашвырнул в ванную, где он разбился вдребезги. Это была разведка боем, как мы говорили в пехоте, но она тоже не принесла результатов.

Окинув взглядом спальню и ванную, я вернулся к Синтии, державшей под прицелом все двери. Моим надеждам и желаниям арестовать кого-то в этом доме, быстренько свернуть дело и вернуться в Вирджинию не суждено было сбыться.

— Она даже убрала постель, — заметила Синтия, оглядев спальню.

— Ты же знаешь этих выпускников Уэст-Пойнта.

— Все это так печально, — вздохнула Синтия. — Она была такая аккуратистка. А теперь она мертва, и все здесь перевернут вверх дном.

— Что ж, начнем, пожалуй, с кухни, — сказал я, покосившись на нее.

Глава 5

Действительно становится как-то не по себе, когда вторгаешься в дом умершего человека. Ощущение подавленности не покидает тебя ни на минуту, когда ты обходишь комнаты, которых покойному уже никогда не увидеть, роешься в чужих шкафах, кладовых и столах, рассматриваешь личные вещи умершего, читаешь корреспонденцию и слушаешь записанные автоответчиком голоса его знакомых. Одежда, книги, видеозаписи, продукты, напитки, косметика, счета, лекарства… Целая жизнь вдруг оборвалась в этом доме, и больше никого в нем не осталось, только вещи, свидетельствующие, показывающие, объясняющие оборвавшуюся жизнь; и кроме них некому больше подсказать, что именно эта картина на стене была для хозяина самой любимой, этот альбом с фотографиями он показывал гостям; и никто уже не предложит что-нибудь выпить и не скажет, почему цветы высохли и погибают.

Синтия заметила в кухне закрытую на засов дверь, и я пояснил ей, что она ведет в подвал, который мы осмотрим в последнюю очередь, поскольку оттуда нам не грозит опасность.

Она кивнула в ответ.

Осмотр кухни дал нам мало нового, кроме того что Энн Кэмпбелл была не только аккуратисткой, но и питалась исключительно здоровой пищей — йогуртом, проросшей фасолью, лепешками из отрубей и тому подобной снедью, от которой меня бы стошнило. Холодильник и кладовка были забиты бутылками дорогих вин и пива лучших сортов.

В буфете я обнаружил запас крепких напитков, тоже дорогих, причем купленных не в гарнизонной лавке, со скидкой, а где-то на стороне, как явствовало из ценников на бутылках.

— Почему она платила за напитки полную стоимость? — спросил я у Синтии.

— Может быть, она не хотела, чтобы ее видели в гарнизонном винном магазине, — предположила она. — Все-таки незамужняя женщина, генеральская дочь. Это мужчинам на все наплевать. — Синтия была утонченной натурой.

— Я могу ее понять, — сказал я. — Как-то раз я купил в лавке пакет молока и три упаковки йогурта, так после этого еще долго стеснялся показаться в столовой офицерского клуба.

Синтия никак не прокомментировала мою реплику, только закатила глаза в знак того, что я начинаю действовать ей на нервы. Подчиненный мужского пола не позволил бы себе подобного неуважения, и новая сотрудница, пожалуй, тоже. Такая фамильярность явно объяснялась только тем, что мы когда-то были любовниками. С этим нужно было что-то делать.

— Давай осмотрим другие помещения, — предложила Синтия.

Мы так и поступили. Туалет на первом этаже содержался безупречно, хотя сиденье и было откинуто вертикально, из чего я, основываясь на некоторых полезных сведениях, почерпнутых у полковника в офицерском клубе, сделал вывод, что здесь недавно был мужчина. Синтия угадала мои мысли и дополнила их, стоя за моей спиной:

— По крайней мере, он не натряс тут капель, как все вы обычно имеете привычку делать на старости лет.

Этот спор представителей разных полов и поколений начинал выводить меня из себя, и я уже было раскрыл рот, чтобы должным образом ответить, но передумал, вспомнив, что часы отсчитывают секунды и в любую из них может нагрянуть мидлендская полиция, что чревато куда более серьезным расхождением во мнениях, чем то, что возникло между мной и мисс Санхилл.

Как бы то ни было, мы тщательно осмотрели жилую комнату и примыкающую к ней столовую, поразившую нас своей идеальной чистотой, множеством оригинальных сувениров, привезенных хозяйкой со всего мира — японские лаки, баварские пивные кружки, итальянское стекло и тому подобные забавные вещицы, — и яркими авангардистскими картинами на стенах. Глядя на все эти кубы, круги, линии, овалы и тому подобные фигуры, я подумал, что им самое место в классной комнате для занятий геометрией. Мне они, во всяком случае, ничего не говорили, и это было главное, как мне кажется. Пока что я не мог составить себе представления об Энн Кэмпбелл. Я имею в виду, это был не тот случай, чтобы за десять минут понять человека, как это мне когда-то удалось при осмотре дома одного убийцы. Порой бывает достаточно самой незначительной детали, вроде коллекции пластинок, или рисунков кошечек на стене, или грязного нижнего белья на полу. Это могут быть и книги на полках (или отсутствие таковых), и альбом фотографий, и — предел мечтаний — дневник. Но в этом доме я пока чувствовал себя так, словно по ошибке ворвался в экспозиционный зал агентства по продаже недвижимости.

Последней комнатой, которую мы осматривали на первом этаже, был кабинет. В нем мы обнаружили множество книг, письменный стол, диван и кресло, телевизор, проигрыватель и видеомагнитофон. На письменном столе стоял также телефонный автоответчик, призывно подмигивающий нам красной лампочкой, но мы пока решили оставить его в покое.

Кабинет мы обыскали с особым усердием: перелистали все книги, проверили все ящики, заглянули под мебель, после чего принялись изучать корешки книг и названия дисков. Интересы Энн Кэмпбелл были весьма разнообразными, в ее библиотечке мы обнаружили книги не только художественные, но и по военной тематике, кулинарии, физкультуре и здоровью. Особенно привлекла мое внимание подборка произведений Фридриха Ницше и монографий по психологии, и это напомнило мне о том, что я имею дело не просто с психологом, но специалистом в области психологической войны, что могло иметь к данному расследованию непосредственное отношение.

Но оставим внутренний голос и предчувствия: что ни говори, а первую скрипку в любом расследовании играет рассудок. Все преступления и преступные повадки зарождаются в голове, сигнал к действию поступает из мозга, и только в нем созревает мысль, как скрыть содеянное или уйти от ответственности. Так что нам поневоле предстояло проникнуть в мысли многих людей, и только так мы могли составить себе полное представление о генеральской дочери и узнать, почему ее убили. В таком деле, как это, узнав причину, несложно вычислить и убийцу.

— Возбуждающие мелодии, несколько дисков «Битлз» и популярных исполнителей прошлых лет, классическая музыка, в основном австрийских композиторов, — сказала Синтия, просматривая пластинки.

— Вальсы Штрауса в исполнении Зигмунда Фрейда на гобое?

— Что-то в этом духе.

Я включил телевизор, ожидая увидеть выпуск новостей, но оказалось, что он настроен на просмотр видеофильмов. Бегло пробежав глазами по корешкам видеокассет, я остановил свой выбор на надписи: «Психология. Курс лекций» — и, вставив кассету в видеомагнитофон, нажал на кнопку воспроизведения.

— Взгляни! — позвал я Синтию.

Она обернулась, и мы оба увидели на экране капитана Энн Кэмпбелл, стоящую в полевой форме на кафедре. Она действительно была очаровательной женщиной, но, помимо этого, у нее были умные и живые глаза, — несколько секунд они не мигая смотрели в камеру, прежде чем она улыбнулась и произнесла: «Доброе утро, господа. Сегодня мы с вами обсудим несколько возможных способов применения приемов психологического воздействия, или психологической войны, если вам так будет угодно, в боевых условиях с целью ослабить моральный дух и боеспособность противника. Конечная цель такого воздействия — максимально облегчить выполнение возложенной на вас как командиров пехотных подразделений боевой задачи. А задача довольно сложная: войти в соприкосновение с противником и уничтожить его, взаимодействуя с артиллерией, авиацией, бронетанковыми частями и разведкой. И тут вам может весьма пригодиться еще одно оружие, малопонятное и слишком редко используемое, а именно — психологическое воздействие».

Она продолжала: «Единственный важнейший фактор, который вам следует учитывать при разработке планов боевой операции, это боевой дух противника. По сравнению с его готовностью противостоять атаке и сражаться, все его стрелковое оружие, вся его артиллерия и бронетехника, его навыки и снаряжение, и даже численность состава играют лишь второстепенную роль. — Она оглядела свою аудиторию и, сделав многозначительную паузу, заговорила снова: — Никто не хочет умирать. Но многие способны подвергнуться риску ради защиты своей страны, своей семьи и даже во имя какой-то идеи или религиозной философии. Мотивом к риску могут служить также угроза для демократии, веры, чести, национальная гордость, преданность какому-то лидеру или группе лиц, корыстные побуждения и, увы, женщины, тяга к насилию. Таковы исторически сложившиеся побуждения солдат на передовой линии фронта».

Пока она говорила, за ее спиной на экране появлялись спроецированные сцены баталий со старинных гравюр и картин известных художников. Одну из картин, «Похищение сабинянок», принадлежащую кисти да Болоньи, я узнал, чем был приятно удивлен.[5]

«Цель психологической войны, — между тем продолжала Энн Кэмпбелл, — ослабить эти побудительные мотивы, не пытаясь прямолинейно развенчать их, поскольку порой они слишком сильны и слишком глубоко сидят в сознании, чтобы их можно было сколько-нибудь серьезно изменить посредством пропаганды или психологического воздействия. Самое большое, на что мы можем надеяться, это заронить семена сомнения. Но это, однако, не вызовет массового дезертирства и сдачи в плен и не сломит боевого духа врага. Это лишь заложит основу для перехода ко второму этапу психологического воздействия, конечная цель которого — посеять в рядах врага страх и панику. Да, страх и панику. Страх умереть, страх получить ужасное ранение, страх перед страхом. Паника — наименее изученное психологическое состояние рассудка. Паника — это ничем не сдерживаемое бесконтрольное чувство опасности, часто не обусловленное какой-либо объективной причиной и не имеющее логического объяснения. Наши предки использовали барабаны, горны, леденящие кровь выкрики, насмешки ради того, чтобы посеять панику в лагере врага, и даже стучали себя в грудь и издавали животные крики».

На экране за спиной капитана Кэмпбелл появилась картина, изображающая паническое бегство римской армии, преследуемой ордой свирепого вида варваров.

«Заботясь о совершенствовании техники и технологии, мы абсолютно забыли о таком простом приеме военного искусства, как дикий крик, — говорила Энн Кэмпбелл. Она нажала на кнопку пульта, и комнату потряс пронзительный и оглушающий дикий крик, леденящий кровь в жилах. — От такого крика поневоле наделаешь в штаны», — с улыбкой заметила она. Кое-кто из слушателей в аудитории рассмеялся, а один даже сказал в микрофон: «Точно так же визжит моя жена, когда у нее от удовольствия глаза лезут на лоб». Последовал взрыв хохота, и капитан Кэмпбелл рассмеялась вместе со всеми, причем как-то странно, почти вульгарно, что совсем не вязалось с ее характером. На мгновение она опустила глаза, словно бы на свои записи, и, когда вновь подняла их, на лице у нее вновь было строгое деловое выражение, и смех тотчас же стих.

У меня складывалось впечатление, что она играет аудиторией, завоевывая ее симпатии в духе инструкторов-мужчин с помощью грубых шуток или саркастических реплик. Ей, безусловно, удалось расшевелить слушателей и коснуться их самых чувствительных струнок. Я выключил видеомагнитофон, заметив:

— Интересная лекция.

— Кому же могло прийти в голову убить такую женщину? — спросила Синтия. — Я хочу сказать, она была такая живая, такая уверенная в себе…

Вот как раз поэтому кому-то и захотелось ее убить, подумалось мне. Мы помолчали, отдавая дань уважения памяти покойной, словно бы дух Энн Кэмпбелл все еще витал в комнате. Признаться, я находится под большим впечатлением от нее. Она была из тех женщин, которые непременно привлекают к себе внимание и долго не забываются. И дело здесь не только во внешности, но и в манере держаться и влиять на окружающих. Она обладала также хорошо поставленным повелительным голосом, глубоким и четким, но одновременно женственным и сексуальным. Речь ее была приправлена типично армейским жаргоном, свойственным военнослужащим американских баз, разбросанных по всему свету, с характерными для южан нотками и манерой произносить некоторые слова. Короче говоря, это была женщина, способная вызвать уважение и внимание мужчин или ввергнуть их в экстаз.

Синтия, похоже, тоже находилась под сильным впечатлением от нее, но я подозреваю, что многие женщины могут посчитать ее опасной, особенно если Энн Кэмпбелл имела какие-то контакты с их мужьями или приятелями. Отношение же самой Энн Кэмпбелл к другим женщинам оставалось пока, увы, загадкой.

— Давай закругляться, — прервал я затянувшуюся паузу.

Мы продолжили осмотр кабинета. Наше внимание привлек теперь альбом фотографий, обнаруженный на книжной полке. Фотографии были чисто семейные: генерал Кэмпбелл с супругой, юноша, возможно, их сын, снимки на память об Уэст-Пойнте, о каком-то пикнике, рождественские снимки и так далее. У меня возникло чувство, что их подбирала для дочери миссис Кэмпбелл: это было документальное свидетельство царящего в семействе Кэмпбелл счастья, благополучия, общественного признания и успеха. Ну вылитое Святое семейство — Бог Отец, Бог Сын, Бог Святой Дух и Дева Мария.

— Показуха, — сказал я. — Но кое-что она нам говорит, не так ли?

— Что именно? — спросила Синтия.

— Похоже, все они терпеть не могут друг друга.

— Ты циник, — изрекла она. — Просто завидуешь им, потому что у самого у тебя нет такой семьи.

— Скоро мы узнаем, что́ прячется за их приторными улыбочками, — заявил я и захлопнул альбом.

В этот момент Синтия, словно бы опомнившись, озабоченно воскликнула:

— Пол, а ведь нам надо допросить генерала Кэмпбелла и миссис Кэмпбелл!

— Убийство — штука малоприятная, — ответил я. — А когда это убийство плюс изнасилование, да еще и умышленное, а папаша жертвы — национальный герой, тогда идиотам, которые ввязываются в расследование, следует прежде подумать, чем все это для них закончится. Понятно?

— Знаешь, я действительно хочу расследовать это дело, — обдумав мои слова, произнесла Синтия. — Она мне чем-то стала близка. И хотя я ее совершенно не знала, я понимаю, что жизнь не казалась ей сладкой в армии, где балом правят мужчины.

— Пощади меня, Синтия.

— Нет, правда, Пол, почему так мрачно?

— Постарайся быть белым человеком.

— А ты дай мне шанс.

— Теперь я вспоминаю, из-за чего мы ссорились.

— Все, разошлись по углам.

Мы разошлись не по углам, а по разным сторонам комнаты и продолжили обыск. Я осмотрел все, что висело в рамках на стене: диплом Энн Кэмпбелл об окончании академии в Уэст-Пойнте, ее патент на офицерский чин, различные свидетельства, грамоты и сертификаты, включая благодарность командования за участие в боевой операции в Персидском заливе «Буря в пустыне», хотя характер ее личного вклада в успех операции не уточнялся. Я прокашлялся и спросил мисс Санхилл:

— Ты слышала что-нибудь об операции «Чокнутые» во время «Бури в пустыне»?

— Что-то не припоминаю, — наморщила лоб Синтия.

— Так вот, кое-кто из этих хитроумных психологов надумал разбросать над позициями иракцев порнографические фотографии. Ведь большинство этих несчастных выродков не видели женщину месяцами, а то и годами, вот эти садисты-психологи и решили засыпать их снимками жаркой розовой плоти, которая свела бы их с ума. Эта идея нашла поддержку, и дело дошло до высшего руководства и наверняка бы выгорело, не запротестуй в самый последний момент саудовцы: они ведь, как сама знаешь, приверженцы строгих нравов и не столь просвещены по части голых сисек и задниц, как мы, американцы. Так что номер не прошел, но оценка ему была дана блестящая. Поговаривали, что это гениальная идея, которая могла бы сократить продолжительность наземной операции с четырех суток до пятнадцати минут. — Я не сдержал улыбки.

— Это отвратительно, — холодно ответила Синтия.

— В принципе, я с тобой согласен, — сказал я. — Но если бы это спасло жизни, то операцию можно было бы и оправдать.

— Не понимаю, к чему этот разговор?

— А что бы ты сказала, если бы узнала, что идея порнобомбардировки принадлежит женщине?

— Ты хочешь сказать, Энн Кэмпбелл?

— Ясно, что эта мысль родилась в школе психологических операций. Это мы можем выяснить.

— Ты что, был с ней знаком? — пристально посмотрела на меня Синтия.

— Я о ней слышал.

— И что же ты о ней слышал?

— То же, что и все остальные, Синтия. Она во всем была совершенна, так сказать, сделано в США, прошла специальную обработку в отделе общественной информации и в свежем виде была доставлена прямо к порогу потребителя — кушайте на здоровье! Вот вам ваш идеал женщины в армии США!

— А у тебя есть сомнения в ее идеальности?

— Да, есть. И если выяснится, что я ошибаюсь, значит, я занимаюсь не своим делом и мне пора в отставку. Ты только подумай, как она умерла, насколько эксцентрично это выглядело, и как вообще можно было рискнуть напасть на незнакомую женщину, прошедшую военную и специальную подготовку, умную, решительную и вооруженную.

— Я вот что подумала, — сказала Синтия. — Конечно, женщины-военнослужащие порой живут двойной жизнью, на службе и дома. Но мне доводилось встречаться и с такими, замужними и нет, которые вели примерный образ жизни и становились жертвами насильников по чистой случайности. Я видела и таких, которые путались со всеми подряд, но оказывались изнасилованными совершенно не по причине своей аморальности. Так что все это дело случая.

— Я не сбрасываю со счетов такую возможность, — кивнул я.

— И не надо на себя много брать, Пол. Не суди других.

— А я и не берусь, я не святой. А как насчет тебя?

— Ты сам знаешь, — сказала она и, подойдя ко мне, положила свою руку мне на плечо. — Как ты думаешь, мы сможем с этим справиться? Мы распутаем эту головоломку? Я имею в виду, вместе?

— Мы ее решим, — ответил я.

Синтия ткнула меня указательным пальцем в живот, повернулась и пошла назад к рабочему столу Энн Кэмпбелл.

Я вновь занялся изучением стены, где мое внимание на сей раз привлекла заключенная в рамку благодарность от американского Красного Креста за успехи в кампании по привлечению доноров. Рядом с ней красовалась почетная грамота, врученная Энн Кэмпбелл местной больницей в знак признательности за ее работу с тяжелобольными детьми. Тут же висел диплом преподавателя добровольной организации по ликвидации неграмотности. Как этой женщине удавалось совмещать службу в армии и столь активную общественную деятельность? И при этом выкраивать время на личную жизнь? Возможно ли, чтобы у такой необыкновенной женщины вообще не было личной жизни? И почему так случилось, что я не оказался даже среди потенциальных ее участников? Неужели я был так далек от реальной жизни базы?

— Я нашла ее записную книжку, — объявила Синтия.

— Кстати, — вспомнил я, — ты получила мою рождественскую открытку? Где ты теперь обитаешь?

— Послушай, Пол, я уверена, что твои дружки в штаб-квартире нашей конторы изучили ради тебя всю мою подноготную.

— Я бы не посмел просить их об этом, это неэтично и непрофессионально.

— Ну, извини, — сказала она и положила записную книжку в свою сумочку. Потом подошла к автоответчику и нажала на кнопку.

«Энн, это полковник Фоулер, — произнес голос. — Вы должны были заглянуть к отцу сегодня утром после дежурства. — Голос полковника звучал довольно резко. — Миссис Кэмпбелл приготовила для вас завтрак. Сейчас вы, вероятно, спите. Будьте добры, позвоните, когда проснетесь, генералу или миссис Кэмпбелл». Он положил трубку.

— Может быть, она сама себя убила. Я бы на ее месте это сделал, — вздохнул я.

— Нелегко быть генеральской дочкой, — заметила Синтия.

— Кто этот полковник Фоулер?

— Полагаю, что гарнизонный адъютант, — сказал я. — Что ты думаешь об этом его сообщении?

— Звучит вполне официально, с легким оттенком фамильярности, но без особой теплоты. Словно бы он просто выполняет свои служебные обязанности, напоминая забывчивой дочери своего начальника о ее долге перед родителями. При этом он дает понять, что выше ее по званию, но уважает ее отца. А у тебя какое впечатление?

— Мне лично это сообщение показалось надуманным, — ответил я почти сразу.

— Ты подозреваешь, что это отвлекающий маневр?

— Может быть, я становлюсь мнительным, — вздохнул я. — Давай прослушаем запись еще раз.

Мы еще раз прослушали сообщение полковника, и Синтия сказала, что, может, я и прав, подозревая неладное.

Я поднял телефонную трубку и набрал номер служебного телефона полковника Кента.

— Мы все еще в доме убитой, — сообщил ему я, когда он взял трубку. — Вы уже говорили с генералом?

— Нет… еще пока… Я жду, когда подойдет капеллан.

— Билл, через несколько часов об этом будет знать весь гарнизон. Поставьте в известность семью погибшей. И никаких официальных уведомлений или телеграмм!

— Послушайте, Пол! Я знаю, что рискую своей задницей. Я уже позвонил капеллану, он направляется сюда…

— Отлично! Вещи из ее служебного кабинета привезли?

— Да. Я все сложил в пустом ангаре на Джордан-Филд.

— Замечательно! А сейчас пошлите сюда взвод своих ребят и несколько грузовиков. Нужно быстро и без шума забрать все ее имущество из дома. И пусть ваши ребята помалкивают. Я подчеркиваю, полковник, — именно все подчистую: мебель, ковровое покрытие, электрические лампочки, туалетные сиденья, холодильники продукты. Все сфотографируйте, а вещи запрячьте куда-нибудь в надежное место, в тот же ангар, к примеру. Но только постарайтесь сложить все в том порядке, в котором забирали из дома. О’кей?

— Вы спятили?

— Да, конечно. Кстати, не забудьте прислать эксперта, чтобы он снял отпечатки пальцев, а ваши люди пусть работают в перчатках.

— Но зачем вывозить весь дом?

— Билл, дом не в нашей юрисдикции, а местной полиции я не доверяю. Для нее мы оставим обои. Положитесь во всем на меня. Преступление совершено на территории военной базы США. Так что все законно.

— Нет, вы заблуждаетесь.

— Выбирайте, полковник: либо мы делаем, как я считаю нужным, либо я уезжаю.

Наступила долгая пауза.

— О’кей, — наконец выдавил из себя Кент.

— И еще: пошлите офицера на городскую телефонную станцию, пусть они переведут номер Энн Кэмпбелл на этот самый ваш ангар. Подключите к аппарату ее автоответчик, старую кассету сохраните у себя в сейфе, она пригодится как вещественное доказательство. Да, не забудьте поставить новую кассету для записи сообщений.

— И кто же станет ей звонить, хотелось бы мне знать? Ведь завтра же об этом сообщат все газеты!

— Всякое случается. Эксперты уже на месте?

— Да, на стрельбище. И труп тоже.

— А сержант Сент-Джон и рядовая Роббинс?

— Спят мертвым сном. Я поместил их в разные камеры, не запертые, разумеется. Ознакомить их с их правами в качестве подозреваемых?

— Нет, их никто не подозревает. Пусть дождутся меня, я хочу допросить их как свидетелей.

— Они военнослужащие и имеют определенные права, — объяснил мне полковник Кент. — А у сержанта Сент-Джона есть к тому же и жена, а командир рядовой Роббинс может подумать, что она сбежала с любовником.

— Так позвоните от их имени и предупредите, что они задерживаются по служебному делу. А пока никого к ним не допускайте! И что насчет медицинской карты и личного дела капитана Кэмпбелл?

— Все уже у меня в столе.

— Мы ничего не забыли, Билл?

— Конституцию.

— Не расстраивайтесь по пустякам!

— Знаете, Пол, мне предстоит еще работать с Ярдли. Вам все равно, вы приехали и уехали, а мне не хотелось бы портить с ним отношения.

— Я возьму вину на себя, не бойтесь!

— Да уж придется, никуда не денетесь. Так вы нашли там что-нибудь интересное?

— Пока нет. А вы?

— Так, кое-какой хлам, ничего серьезного.

— А собаки?

— Других жертв не обнаружено. Собакам дали обнюхать джип, и они привели прямо к телу. Потом они вернулись снова к ее машине, потом дошли до трибун и от них уже до сортиров в роще. Там они потеряли след и вернулись к машине. Чей след они взяли — убитой или убийцы, — мы не знаем, но кто-то, чей запах они учуяли, ходил в сортир. У меня такое чувство, — добавил он без колебания в голосе, — такое чувство, что убийца тоже был на машине, и раз мы не обнаружили следов от колес на почве, значит, он не съезжал с дороги. Следовательно, там он и поставил свою машину, либо до, либо уже после ее появления. И когда они оба вышли из автомобилей, он неожиданно набросился на нее, отвел на стрельбище и сделал свое дело. После он вернулся на дорогу…

— Прихватив с собой ее одежду.

— Да. Положил ее в свою машину и…

— Пошел в сортир, умылся, причесался, вернулся к своей машине и спокойно уехал.

— Возможно, все именно так и обстояло в действительности, — сказал Кент. — Но пока это только предположение.

— Позволю себе также предположить, что нам понадобится еще один ангар для складирования предположений. О’кей, пожалуй, шести грузовиков будет достаточно. Да, и пришлите для контроля какую-нибудь свою сотрудницу из офицеров, самую внимательную. И кого-нибудь из социологов: пусть успокаивает соседей, пока ваши парни будут выносить вещи. До встречи! — Я положил трубку.

— У тебя быстрый аналитический ум, Пол, — сказала Синтия.

— Благодарю покорно.

— Еще бы чуточку сострадания и жалости, и стал бы человеком.

— А вот это мне ни к чему. Кстати, в Брюсселе я всем был хорош, не так ли? Разве я не покупал тебе бельгийские шоколадки?

— Покупал, — потупившись, согласилась она. — Не подняться ли нам наверх, пока там еще есть что осматривать? Того и гляди нагрянут ребята из военной полиции.

— Неплохая идея!

Глава 6

Спальня хозяйки дома, как я уже заметил, была чистой и аккуратной, если не брать во внимание осколки от флакона духов на полу ванной комнаты и резкий запах его содержимого, отравляющий воздух помещения. Строгая функциональная мебель в скандинавском стиле плохо гармонировала с моим представлением о дамском будуаре, казалась жесткой и холодной, и я подумал, что такая обстановка совершенно не располагает к интиму. Мало подходил для спальной комнаты и ковер из грубой шерсти, на котором нам не удалось обнаружить отпечатков босых ног. Кое-что, однако, обращало на себя внимание: найденные Синтией в стенном шкафу женские наряды и духи в количестве двадцати флаконов были высшего качества и стоили безумных денег. Во втором, меньшем по объему, шкафу, который предназначался бы, скорее всего, для мужских вещей, будь хозяйка замужем или живи она совместно с постоянным любовником, мы нашли уйму армейской одежды самого различного назначения, а также обуви и всех необходимых аксессуаров. Более того, в дальнем углу чулана хранилась винтовка «М-16» с полным магазином и патроном в патроннике: бери и стреляй.

— Винтовка военного образца, полностью автоматическая, — заметил я.

— И запрещенная к выносу с территории гарнизона, — добавила Синтия.

— Веселые дела, — вздохнул я. — Что ж, посмотрим, какие здесь нас еще ожидают сюрпризы.

Я принялся снова перебирать нижнее белье Энн Кэмпбелл, и Синтия не выдержала:

— Пол, ты уже там все пересмотрел. Не пугай меня. Что за нездоровый интерес?

— Я пытаюсь найти ее перстень выпускницы Уэст-Пойнта, — огрызнулся я. — Его не было у нее на руке, нет и в ларце для украшений.

— Его сняли, я видела след на пальце, — сказала Синтия.

— Нужно предупреждать. — Я задвинул ящик комода.

— И тебе тоже, — пустила она ответную шпильку.

Ванная комната просто сияла чистотой: все выпускники Уэст-Пойнта слыли в армии чистоплюями в белых перчатках. Даже унитаз был вытерт насухо и абсолютно чист, а на полу не было ни единого волоска.

В туалетном шкафчике я нашел обычный набор необходимых предметов личной гигиены и косметики и только одну зубную щетку. Из таблеток присутствовал только аспирин.

— И какие у тебя возникают мысли по поводу всего этого? — спросил я у Синтии.

— Она не страдала ипохондрией, у нее была нормальная, не жирная и не сухая, кожа, она не красила волосы, а противозачаточные средства хранила в каком-то другом месте.

— Или просила мужчин пользоваться презервативом, — уточнил я. — Ты, вероятно, слышала, что презервативы снова становятся популярными из-за СПИДа. В наши дни следует прокипятить любовника, прежде чем улечься с ним в постель.

— Либо она была девственницей, — невозмутимо добавила Синтия, никак не отреагировав на мои слова.

— Я как-то и не подумал об этом. Такое возможно?

— Всякое случается, Пол. Сразу и не угадаешь.

— А не могла она быть лесбиянкой? Или как это правильнее будет сказать? В рапорте, я имею в виду.

— А тебе не все равно?

— Я не хочу потом иметь неприятностей из-за неточностей в терминах. Вдруг в полиции найдется какой-нибудь гей или феминист.

— Перестань, Пол!

Мы закончили осмотр ванной, и Синтия сказала:

— Давай осмотрим теперь вторую спальню.

Мы прошли по коридору второго этажа в маленькую комнату, и я полез под кровать. Синтия почему-то достала в этот момент пистолет, словно там мог кто-то прятаться, и взяла его на изготовку. Помимо двуспальной кровати, в этой комнате стояли туалетный столик и тумбочка с ночником на ней. Открытая дверь вела в душевую, выглядевшую так, словно ею ни разу не пользовались. Очевидно, Энн Кэмпбелл поддерживала в этой спальне порядок на случай, если кому-то из ее гостей понадобится здесь переночевать.

Синтия стянула с кровати покрывало, под которым обнаружился голый матрац.

— Здесь никто не спал, — сказала она.

— Очевидно, нет, — согласился я, заглядывая в тумбочку. Она была пуста.

Синтия указала на двойные двери в стенке напротив. Я подошел к ним и, став сбоку, распахнул одну из створок. Внутри вспыхнул автоматически включившийся свет, я вздрогнул от неожиданности, а Синтия вытянула руку с пистолетом вперед, приготовившись стрелять. Выждав некоторое время, она распрямилась и приблизилась ко входу в кладовую, которая оказалась довольно просторной и обшитой кедром. Мы оба вошли внутрь и огляделись по сторонам. Пахло дешевым одеколоном, который отлично отпугивает моль и женщин, — как-то раз я купил такой. По обе стороны от дверей на длинных шестах висела в чехлах гражданская одежда на любую погоду в любой точке земного шара и разнообразные армейские мундиры, тоже для любого случая. Здесь была и старая курсантская форма, и маскировочная одежда для самой различной местности, от пустынной до арктической, парадные костюмы, белые и голубые, дневные и вечерние, для повседневной носки и боевые, абсолютно новые и заношенные. Здесь же хранилась и сабля выпускницы Уэст-Пойнта. На верхней полке лежали головные уборы, на нижней стояла обувь.

— Она была образцовой военнослужащей, — сделал вывод я, — готовой как для военного парада, так и для войны в джунглях.

— У тебя разве нет подобного гардероба? — спросила Синтия.

— Мой гардероб смахивает на ассортимент товаров дешевой распродажи на третий день торговли, — усмехнулся я. На самом деле он был еще хуже. Мое единственное богатство — это неплохие мозги, с внешней стороной дело обстоит гораздо хуже. Капитан Кэмпбелл, в отличие от меня, была совершенна во всех своих проявлениях: всегда чиста, опрятна и собранна. Зато, может, в голове у нее был полный хаос. А может, и нет. Эта женщина была обманчива.

Мы вышли из кладовой и комнаты для гостей.

Спускаясь по лестнице, я сказал Синтии:

— До поступления на службу в СКР я был крайне невнимателен, не замечал улик даже под самым носом.

— А теперь?

— А теперь я повсюду вижу улики. Далее само их отсутствие уже зацепка.

— В самом деле? Я до такого пока не доросла. Это нечто в духе китайской философии.

— Я рассуждаю, как Шерлок Холмс. Вот, к примеру, что означает, если собака не залаяла ночью? — Мы прошли на кухню.

— Она сдохла.

Да, трудно привыкнуть к новому напарнику. Я терпеть не могу молодых подхалимов, верящих каждому слову патрона, но мне не по нутру и желторотые умники. Я уже в том возрасте и звании, которые требуют к себе уважения, и я им пользуюсь. Однако порой все же приходится сталкиваться с неумолимой реальностью.

— Моя жена оставляла следы по всему дому, — задумчиво продолжал я, созерцая запертую на засов дверь в подвал.

Синтия ничего не ответила.

— Но я упорно ни о чем не подозревал.

— Этого не может быть. Ты не мог ничего не замечать.

— Скажем так, я замечал, но осознал это гораздо позже. Когда ты молод, ты занят больше самим собой, не присматриваешься к другим людям, не стараешься их понять, тебя еще не обманывали и не предавали, и ты еще слишком наивен, лишен цинизма и подозрительности, то есть качеств, необходимых, чтобы стать хорошим детективом.

— Хороший детектив, Пол, обязан разграничивать личную жизнь и работу. Я бы не потерпела мужчины, который бы за мной шпионил.

— Я в этом не сомневаюсь, особенно принимая во внимание твое прошлое.

— Да пошел бы ты куда подальше.

Один ноль в пользу Пола. Я сдвинул засов.

— Теперь твоя очередь!

— О’кей. Жаль, что ты не прихватил свой пистолет. — Она отдала мне «смит-вессон» и открыла дверь в подвал.

— Может, сбегать наверх за винтовкой?

— Никогда не полагайся на только что найденное и неопробованное оружие — так сказано в инструкции. Давай предупреждение и прикрой меня.

— Полиция! — крикнул я в темный пролет. — Выходите на лестницу! Руки на затылке! — Если вдуматься, то в этой военной команде больше смысла, чем в общепринятой «Руки вверх!»

Внизу никто не появился, так что Синтии пришлось спускаться по ступеням.

— Не включай пока свет, — тихо предупредила она. — Я рвану направо. Выжди пять секунд.

— Это ты задержись на секунду, — возразил я, выискивая взглядом, чем бы зашвырнуть в темноту проема. Но не успел я протянуть руку за облюбованным для этой цели тостером, как Синтия уже сорвалась с места и помчалась вниз, перепрыгивая через несколько ступенек. Внизу она резко метнулась вправо и исчезла из поля зрения. Спустившись следом за ней, я прыгнул влево и встал в позицию для стрельбы, целясь в темноту.

— Эй, Джон, прикрой нас! — крикнул я, нагоняя, по рекомендации капитана Кэмпбелл, ужас на противника. К этому моменту он, как я полагал, был сломлен и трясся от страха.

Так или иначе, Синтия не выдержала и, взбежав наверх, повернула выключатель. Подвал тотчас же залило слепящим флюоресцентным белым светом, который напоминает мне не о самых приятных местах. Синтия спустилась вниз, и мы с ней стали осматриваться.

В подвале имелся стандартный набор необходимого оборудования, как-то: стиральная машина, сушилка, верстак, накопитель, система отопления, кондиционер и так далее. Пол и стены были из голого бетона, на потолке — только светильники, трубы и электропроводка.

Мы осмотрели верстак и темные углы, после чего стали разглядывать щит, укрепленный металлическими костылями на стене справа от верстака, сплошь увешанный при помощи штырей спортивным инвентарем: теннисными ракетками, лыжами, бейсбольными битами, масками и ластами для подводного плавания, баллонами с воздухом и прочими приспособлениями для физического развития и отдыха. Все было хорошо продумано и в полном порядке. Во всю высоту щита, то есть футов[6] в восемь сверху донизу, был привинчен шурупами рекламный плакат из картона, на котором в полный рост красовалась Энн Кэмпбелл собственной персоной, облаченная в полевую капитанскую форму, при полной боевой выкладке, с радиотелефоном возле уха, картой в одной руке и «М-16» в другой. И, хотя лицо ее и было для камуфляжа перепачкано краской грязного оттенка, только евнух не ощутил бы некоторого сексуального волнения, глядя на портрет. Надпись сверху гласила: «Время найти свое место в жизни». Внизу было написано: «Сегодня же обратись в вербовочный пункт». Подразумевалось же, по всей видимости, что-то вроде: «Тебя ждут встречи с лицами противоположного пола в самой экзотической обстановке, ночевки в лесу, совместные купания в ручьях, самый тесный контакт на открытом воздухе при полной свободе действий».

Возможно, ничего такого и не подразумевалось, а просто разыгралось мое сексуальное воображение, но я полагаю, что специалисты по рекламе, придумавшие этот плакат, знали, какой подтекст в него вложить, чтобы расшевелить низменные инстинкты созерцающего их продукцию, в данном случае — мои.

— Что скажешь? — кивнув на плакат, спросил я Синтию.

— Хороший рекламный плакат, — пожала она плечами.

— А ты видишь вложенный в него сексуальный подтекст?

— Нет. Из чего это следует?

— Он возникает невольно в подсознании, объяснить это невозможно.

— Объясни все же, чтобы я ухватила мысль.

Охваченный неожиданной идеей, я не смог сдержаться.

— Понимаешь, здесь запечатлена женщина с винтовкой. Винтовка как бы символизирует пенис, подменяет его. Карта в руке женщины и часы, на которые она смотрит, символизируют ее подсознательное стремление к сексуальной связи, но не абстрактной, а в определенном месте и в определенное время. Она разговаривает по радиотелефону с мужчиной, сообщает ему свои координаты и говорит, что у него есть пятнадцать минут, чтобы найти ее.

Синтия взглянула на свои наручные часы и сказала мне:

— Я думаю, нам пора сматываться отсюда, Пол.

— Правильно, — согласился с ней я.

Мы уже начали подниматься по ступенькам, когда я вдруг оглянулся назад и сказал:

— Знаешь, а ведь получается, что наверху площадь пола значительно больше.

Мы разом повернулись и направились к деревянному щиту, скрывавшему стену. Я постучал по нему, пощупал, но он казался довольно прочным, сколоченным из плотно пригнанных одна к другой панелей размером четыре на восемь футов и заключенных в каркас. Я взял с верстака длинное шило и просунул его в отверстие, просверленное для крючка. Углубившись дюйма на два, острие шила уперлось во что-то твердое. Я поднажал, и теперь острие проникло во что-то податливое, не похожее на бетон.

— Это фальшивая стена, — сообщил я Синтии.

Она не отозвалась, и я, обернувшись, увидел, что взгляд ее впился в плакат. Синтия кончиками пальцев потянула на себя его деревянную рамку, и плакат плавно повернулся на скрытых шарнирах, обнаруживая за собой темное пространство. Я подбежал к ней и встал рядом, на границе между ярким белым светом и чернотой.

Через несколько секунд, за которые нас, к счастью, не превратили пулями в решето, мои глаза привыкли к темноте развергшегося перед нами пространства и начали различать отдельные предметы в помещении, оказавшиеся мебелью. В углу комнаты светился циферблат электронных часов, и я вычислил, что ширина комнаты — около 15 футов, а длина — приблизительно 40–50, что равняется фактически расстоянию между передней и задней стеной дома.

Я отдал Синтии ее пистолет и попытался нащупать на стене выключатель, высказав при этом предположение, что вот здесь-то Кэмпбеллы и прячут своих свихнувшихся слюнявых родственничков. Наконец я нашел выключатель и повернул его. На столе зажглась лампа, и нашим взорам предстала полностью меблированная и обжитая комната. Я осторожно двинулся вперед, видя боковым зрением, что Синтия приготовилась стрелять.

Заглянув под кровать, я потом проверил стенной шкаф и маленькую ванную справа, после чего вернулся в комнату и, взглянув многозначительно на Синтию, произнес:

— Ну, кажется, наконец-то мы нашли то, что нам нужно.

И это действительно было так. В комнате имелись: двуспальная кровать, тумбочка с ночником, комод для белья, длинный стол со стереосистемой, телевизором, видеомагнитофоном и видеокамерой с треножником на нем. Пол был устлан толстым плюшевым ковром, далеко не столь чистым, как другие ковры в доме, а стены обшиты светлым деревом. В дальнем левом углу комнаты стояла больничная кушетка на колесиках, весьма удобная для массажа. Над кроватью я лишь теперь заметил закрепленное на потолке зеркало, а на вешалках открытого стенного шкафа пикантно ажурное нижнее белье. Там же я обнаружил выглаженную и чистую одежду медсестры, явно не предназначенную для дежурства в больнице, черную кожаную юбочку и курточку, вызывающе красное, с блестками платье и, что тоже небезынтересно, обычную полевую военную форму, такую, какую Энн надевала на дежурство в ту ночь, когда ее убили.

Синтия выглядела довольно удрученной, словно бы Энн Кэмпбелл посмертно разочаровала ее. «Боже мой!» — то и дело приговаривала она, оглядываясь вокруг.

— Весьма похоже, что ее смерть непосредственно связана с ее образом жизни, — заметил я. — Но не будем спешить с выводами…

Ванная комната тоже не блистала чистотой, как две предыдущие, а в аптечке мы нашли кучу презервативов и различных контрацептивов, достаточную, чтобы снизить рождаемость в Индии.

— Разве одного способа предохранения от беременности недостаточно? — спросил я у Синтии.

— Это зависит от настроения, — пояснила она.

— Понятно, — сказал я. Помимо противозачаточных средств, здесь имелся большой ассортимент разноцветных зубных щеток, пасты, а также клизм и спринцовок, — никогда не думал, что у питающегося проросшей фасолью могут быть запоры. От одного из флаконов с жидкостью для спринцевания пахло клубникой — не самый мой любимый запах, должен отметить.

Синтия не выдержала и вышла из ванной: я заглянул в душевой отсек за занавеской: там было довольно-таки грязновато, а мочалка была еще влажной. Любопытно.

Вернувшись в спальню, я застал напарницу за изучением содержимого тумбочки: там тоже хранился солидный запас возбуждающих кремов и масел, вибраторов и даже один резиновый дамский забавник впечатляющих пропорций.

На высоте человеческого роста к фальшивой стене были прикреплены кожаные наручники, а на полу под ними лежали ремень, березовые розги и длинное страусиное перо, что мне показалось несколько странным. Я даже слегка покраснел, живо представив себе различные варианты применения всего этого, и, сам того не желая, пробормотал:

— Для чего все это нужно, хотелось бы мне знать?

Синтия воздержалась от замечаний, вероятно, потеряв дар речи от вида наручников на стене.

Я отдернул покрывало и пододеяльник и взглянул на простыню. На ней спали определенно не праведники: волос с различных частей тела, пятен и других красноречивых следов хватило бы, чтобы на неделю загрузить работой судебно-медицинскую лабораторию.

Я перехватил застывший на простыне взгляд Синтии и с трудом сдержался, чтобы не съехидничать: дескать, вот видишь, я же тебе говорил! Но, если честно, я и сам в глубине души надеялся, что ничего подобного мы не обнаружим, потому что тайно сочувствовал Энн Кэмпбелл. Не имея привычки осуждать сексуальное поведение других людей, я мог, тем не менее, представить себе, что существует немало таких, которые ее осудят.

— Признаться, я даже испытываю некоторое облегчение теперь, когда мы убедились, что она не была бесполой мужеподобной девицей для плакатов, какой выставляла ее армия, — сказал я.

Синтия скользнула по мне взглядом и неуверенно кивнула.

— Психиатру было бы над чем поломать голову: налицо раздвоение личности. Но, по сути, все мы ведем двойную жизнь. Кстати, ведь она и сама практически была психоаналитиком, не так ли? — продолжал я, мысленно отметив, что люди, как это ни странно, сами редко пытаются разобраться в собственном поведении.

Мы перешли к телевизору, я вытащил наугад из подставки одну из видеокассет и, вставив ее в видеомагнитофон, включил его. Экран засветился, и появилась Энн Кэмпбелл, одетая в красное платье, в туфлях на высоких каблуках и обвешанная украшениями. Она находилась в этой же самой комнате, что и мы теперь. Под звуки располагающей к интиму музыки она начала раздеваться. Голос за кадром, вероятно, оператора видеокамеры, произнес: «А на вечерних банкетах у генерала ты такое не вытворяешь?»

Энн Кэмпбелл улыбнулась и повиляла бедрами перед камерой. Теперь она оставалась в трусиках и французском бюстгальтере. Когда она начала расстегивать и его, я потянулся и с чувством собственной правоты выключил видеомагнитофон.

Изучив остальные коробки с кассетами, я отметил, что на всех них рукой Энн Кэмпбелл были сделаны весьма многозначительные пометки типа: «Совокупление с Дж.», «Стриптиз для Б.», «Демонстрация женских прелестей Р.», «Анальное совокупление с Дж. С.».

— Мне кажется, мы достаточно насмотрелись, — заявила Синтия, заглянув через мое плечо.

— Не совсем, — сказал я, извлекая из верхнего ящика комода пачку цветных снимков, сделанных «поляроидом». На всех без исключения фигурировала одна лишь Энн Кэмпбелл в позах различной степени откровенности, от эротических до имеющих интерес скорее для гинеколога.

— Где же мужчины? — вырвалось у меня.

— Они фотографируют, — пояснила Синтия.

— Нет, что-то непременно должно быть, — не сдавался я, доставая из ящика еще кипу снимков. Мое упорство было вознаграждено наконец: мне попалась фотография хорошо сложенного обнаженного мужчины в черном кожаном капюшоне и с ремнем в руке. На другом снимке мужчина лежал на Энн Кэмпбелл: кадр был снят либо с задержкой, либо кем-то третьим. Далее следовала фотография спины обнаженного господина, прикованного к стене. Фактически все сфотографированные мужчины — а я насчитал по меньшей мере дюжину голых тел — стояли либо отвернувшись от объектива, либо были в капюшоне с прорезями для глаз. Очевидно, ребятам не хотелось запечатлять свои лица, да и снимки Энн Кэмпбелл они вряд ли оставляли себе на память: когда есть что терять, поневоле становишься осмотрительным. Любовь и доверие, конечно, штука хорошая, но здесь попахивало одной лишь похотью и разовым развлечением. Вряд ли Энн Кэмпбелл стала бы вытворять что-либо в этом роде с мужчиной, который был бы ей действительно небезразличен.

Синтия тоже просматривала снимки, но держала их так, словно боялась подхватить какую-нибудь венерическую заразу. Попалось еще несколько снимков голых мужчин, половых органов крупным планом, самых разных размеров — от таких, о которых можно было бы сказать словами Шекспира — «много шума из ничего», до вполне достойных иллюстрировать «Укрощение строптивой».

— Обрати внимание, — сказал я Синтии, — ребятки все только белые, все обрезанные, по большей части шатены, несколько блондинов. Мы можем это использовать для опознания?

— Это было бы интересное мероприятие, — покачала головой Синтия, бросая снимки в ящик. — Может быть, не стоит допускать сюда военную полицию?

— Безусловно. Я надеюсь, они ее и не найдут.

— Тогда сматываемся.

— Минуточку! — Я вытащил один за другим остальные три ящика комода, где обнаружились еще разнообразные сексуальные игрушки, панталончики, пояса для чулок, плетка, ремень и нечто такое, назначение чего я определить не смог.

— Ну, что еще тебе не терпится посмотреть? — поинтересовалась наблюдающая за мной Синтия.

— Я ищу веревку.

— Веревку? Любопытно…

И веревка нашлась-таки! Это был целый моток нейлонового шнура, засунутый в самый нижний ящик. Я вынул его и осмотрел.

— Точно такой же? — спросила Синтия.

— Не исключено. Очень похож на шнур, найденный на месте преступления — стандартный зеленый палаточный шнур армейского образца. Это следует проверить. — Я посмотрел на кровать с четырьмя набалдашниками по краям и подумал, что к ним очень удобно привязывать. Я не большой знаток половых извращений, мои познания ограничиваются соответствующим разделом учебника криминалистики, но я знаю, что шутки с веревками опасны. Здоровая, сильная женщина вроде Энн Кэмпбелл, хочу я сказать, могла бы, конечно, защититься, если бы процесс вышел из-под ее контроля, но только не с привязанными к колышкам или набалдашникам кровати руками и ногами. В таких случаях лучше не рисковать с малознакомым партнером, иначе возможен печальный исход. Что и имело место на самом деле.

Я потушил свет и мы вышли из комнаты. Синтия захлопнула фальшивую дверь-плакат. Я взял с верстака тюбик клея для дерева, приоткрыл дверь и выдавил немного клея на торец рамы плаката. Если только никому из полицейских не придет в голову то же, что и мне, насчет разницы площадей пола вверху и внизу, никто и не догадается, что плакат служит дверью в потайную комнату.

— Я едва не купился на этот фокус, — удовлетворенно оглядев еще раз плакат, обратился я к Синтии. — Эти военные полицейские сообразительные ребята?

— Это, скорее, вопрос пространственного восприятия, а не умственных способностей, — ответила она. — Они не обнаружат — могут обнаружить ребята из городского управления. Кому-то может приглянуться плакат. Нам нужно либо сказать военной полиции, чтобы все барахло отсюда увезли на хранение в гарнизон, либо как-то договориться с гражданской полицией, пока они не повесили на дверях амбарный замок.

— Мне думается, нам не стоит делать ни того ни другого, — сказал я. — Попробуем рискнуть. Пусть эта комната останется нашей тайной. О’кей?

— О’кей, — кивнула головой она. — Может быть, внутреннее чувство тебя не подведет.

Мы выбрались из подвала, погасили свет и заперли дверь.

В прихожей Синтия сказала:

— Похоже, ты был прав насчет Энн Кэмпбелл.

— Я надеялся найти здесь хотя бы дневник или какие-нибудь любовные письма. Но уж никак не потайную дверь в будуар мадам Бовари, обставленный маркизом де Садом. Мне кажется, нам всем нужна подобная отдушина. Мир только улучшится, если у каждого будет место, чтобы дать волю фантазии и выпустить пар, устроив хорошенький спектакль.

— Смотря по какому сценарию, Пол!

— Тоже верно.

Мы покинули дом через парадную дверь, сели в «мустанг» Синтии и поехали в обратном направлении по Виктори-драйв, почти у самого въезда в гарнизон разминувшись с колонной армейских грузовиков.

По дороге я погрузился в размышления, уставившись невидящим взором в окно. Сплошная мистика, думал я. Просто жуть какая-то. Немыслимые вещи творились прямо за ура-патриотическим плакатом. Это могло бы стать метафорой для всего расследуемого дела: с фасада — парадный блеск, отутюженные мундиры, военная дисциплина и порядочность, люди безупречного поведения, но стоит лишь копнуть поглубже, открыть нужную дверь — и вы непременно обнаружите сплошную гниль, мерзкую, как постель Энн Кэмпбелл.

Глава 7

Внимание сидящей за рулем «мустанга» Синтии разделилось между полотном шоссе и записной книжкой Энн Кэмпбелл, в основном за счет дороги. Поэтому я велел ей отдать книжку мне.

Она с плохо скрываемым недовольством кинула мне ее на колени.

Книжка была в толстом кожаном переплете, изрядно потрепанная и заполненная аккуратным почерком: фамилии, адреса, многие зачеркнуты и заменены новыми по мере того, как люди меняли места жительства, службы, жен, мужей и переходили из разряда живых в категорию мертвых. Я отметил напротив некоторых имен пометки УВБ — «убит в бою». Записная книжка солдата, свидетельство его странствий по всему миру за многие годы, и, хотя я знал, что это, скорее, была записная книжка, обычно лежащая на письменном столе у всех на виду, а не маленький блокнотик, которого мы пока не нашли, я все же не терял надежды, что кто-нибудь из упомянутых в ней сможет быть нам полезен. Имей я в своем распоряжении два года, я бы опросил их всех. Несомненно, мне следовало переслать книжку в Фоллс-Черч, где мой шеф, полковник Карл Густав Хелльманн, размножит ее и разошлет по всему свету, получив в скором времени в ответ гору протоколов допросов выше его собственной головы. И, может быть, этому могучему тевтонцу по прозвищу Зануда придет в голову идея прочитать их, и тогда он не будет совать нос в это дело.

Кстати, несколько слов о моем непосредственном руководителе. Карл Хелльманн родился немецким гражданином в предместье Франкфурта, где неподалеку располагалась американская военная база, и, подобно многим голодным детям из разрушенных войной семей, боготворил американскую армию и в конце концов вступил в нее, чтобы помогать семье. В ту пору в вооруженных силах США появилось немало новоиспеченных янки немецкого происхождения, многие из которых впоследствии стали офицерами и служат до сих пор. В целом это отличные офицеры, цвет армии, и армия довольна ими, в отличие от тех несчастных, которым выпало служить под их началом. Но довольно скулить. Карл на самом деле опытный, преданный службе, надежный и корректный в полном смысле этого слова офицер. Он заблуждался лишь в одном: почему-то решил, что я его люблю. В этом он ошибался. Но я его уважал и полностью мог на него положиться. Я даже мог доверить ему свою жизнь, что фактически уже и сделал.

Требовалось немедленно совершить прорыв, решительный ход, который обеспечил бы завершение этого расследования, пока не полетели ко всем чертям карьеры и репутации всех запачкавшихся. Солдат призывают убивать в соответствующей обстановке, убийство же в мирное время в своем кругу однозначно расценивается как дерзкий вызов порядку и дисциплине. Оно вызывает слишком много вопросов о хрупкой грани между леденящим душу боевым криком идущих в штыковую атаку: «Убей! Убей!» и несением гарнизонной службы в мирное время. Хороший солдат обязан уважать чин, пол и возраст, говорится в «Памятке солдата».

Для меня лучшим вариантом было бы, если бы убийцей оказалось гражданское лицо из низов общества, привлекавшееся к уголовной ответственности в течение последних десяти лет. О худшем раскладе мне не хотелось и думать, хотя некоторые поводы для мрачных предчувствий имелись.

— У нее была уйма друзей и знакомых, — сказала Синтия.

— А разве у тебя их нет? — спросил я.

— При такой-то работе?

— Это верно, — согласился я.

Действительно, мы были несколько в стороне от основного русла армейской жизни, так что и коллег, и приятелей у нас было не много. Если полицейские всего мира склонны сплачиваться между собой, то у военного полицейского, постоянно находящегося в разъездах, неоткуда взяться друзьям, а отношения с противоположным полом весьма коротки и натянуты, как и все служебные отношения вообще.

Официально считается, что Мидленд находится от Форт-Хадли в шести милях, но, как я уже говорил, город разросся в южном направлении вдоль Виктори-драйв за счет торговых заведений, дач, коттеджей и автостоянок, так что главные ворота напоминают Бранденбургские, отделяющие хаос частного предпринимательства и пошлости от спартанской стерильности. Посторонним вход в это царство порядка был запрещен.

Взглянув на гостевой пропуск на лобовом стекле «мустанга» Синтии, постовой сделал нам знак проезжать, и спустя несколько минут мы уже оказались в центре гарнизона, который по интенсивности движения и перегруженности автомобилями мало чем отличался от центра Мидленда.

Синтия подкатила к штаб-квартире военной полиции — старинному кирпичному строению, возведенному еще в Первую мировую войну, когда Форт-Хадли назывался Кэмп-Хадли. Для того чтобы появилась военная база, требуется в первую очередь причина, а уже потом жилье, тюрьма, больница, церковь и тому подобное, причем в любой последовательности. Так же обстоит дело и с городами.

Мы ожидали, что нас встретят, но проникнуть в резиденцию его величества в том виде, в котором мы были — я в мундире сержанта, Синтия в гражданской одежде, — нам с ходу не удалось. Подобная постановка дела и непредусмотрительность со стороны Кента меня не радовала. На курсах подготовки командного состава нас учили, что без предварительного планирования все последующие действия не будут слаженными и эффективными. Теперь говорят, что следует упреждать удар противника, а не готовиться к контрудару. К счастью, я учился всем этим премудростям еще в добрые старые времена, так что мне не нужно ничего объяснять. Вот почему, едва войдя в кабинет Кента, я спросил его:

— Вы взяли расследование под свой полный контроль, полковник?

— Откровенно говоря, нет, — последовал ответ.

— Почему? — задал я очередной вопрос.

— Потому что всю инициативу захватили вы, оставив мне только снабжение и техническое обеспечение.

— Беритесь за дело сами.

— Не пытайтесь запугать меня, Пол.

Последовала двухминутная пикировка между честным полицейским в мундире и шкодливым тайным агентом, выдержанная в банальном, но классическом духе.

Синтии все это быстро надоело, и она сказала:

— Послушайте, полковник Кент и мистер Бреннер! На стрельбище лежит тело убитой женщины. Ее убийца и, возможно, насильник, на свободе.

Это нас отрезвило, и мы Кентом мысленно пожали друг другу руки. Хотя в действительности только чертыхнулись.

— Через пять минут я вместе с капелланом и врачом отправляюсь в офис Кэмпбелла. Номер телефона убитой будет переключен на Джордан-Филд. Судмедэксперты продолжают работать на месте происшествия. Вот личное дело и медицинская карта капитана Кэмпбелл. Кстати, она мне еще потребуется для оформления заключения о смерти: эксперт просил вернуть ему, как только ознакомитесь, — сообщил мне Кент.

— Сделайте фотокопию, — предложил я. — Я разрешаю.

Мисс Санхилл не допустила нового раунда.

— Я сама сниму фотокопию с этой чертовой карты, — заявила она.

Разминка на этом закончилась, и мы перешли к делу.

Кент провел нас в комнату для допросов, или для собеседований, как теперь стало принято говорить, и спросил:

— С кого желаете начать?

— С сержанта Сент-Джона, — ответил я, — все-таки он старший по званию.

Сержант Харольд Сент-Джон был доставлен в кабинет, и я указал ему на стул за столом напротив нас с Синтией.

— Это мисс Санхилл, а меня зовут мистер Бреннер, — представился ему я.

Он посмотрел на личную карточку на моем мундире, где значилась фамилия Уайт, на сержантские нашивки и понимающе промычал:

— Ах, вот оно что! Служба криминальных расследований, значит.

— Так или иначе, — продолжал я, — вы не проходите в качестве подозреваемого в деле, которое мы расследуем, поэтому я не буду оглашать ваши юридические права, предусмотренные тридцать первым пунктом военно-судебного кодекса. Вам следует подробно и честно отвечать на мои вопросы. Конечно, мы хотели бы надеяться на ваше добровольное сотрудничество со следствием. Если ваши показания в процессе этой беседы дадут нам с мисс Санхилл повод включить вас в круг подозреваемых, мы ознакомим вас с вашими правами и с этого момента вы будете иметь право не давать показаний. Вы все поняли?

— Так точно, сэр.

— Хорошо. — Минут пять мы поговорили о малозначительных вещах, и я успел к нему приглядеться. Сент-Джону было уже лет пятьдесят пять, и он начинал лысеть. Лицо его имело нездоровый темноватый оттенок, вызванный, на мой взгляд, злоупотреблением кофе, сигаретами и кукурузным виски. Его жизнь и служба в ремонтных мастерских, вероятно, предопределили его взгляд на окружающий мир как на бесконечный текущий ремонт, выполнить который можно, заглянув в справочник автомеханика. Ему вряд ли приходило когда-нибудь в голову, что людям, в отличие от машин, требуется нечто большее, чем замена масла и регулировка карбюратора.

Синтия сделала несколько заметок в ходе нашей беседы, и это, вероятно, встревожило сержанта, потому что он вдруг выпалил:

— Послушайте, сэр, я знаю, что был последним, кто видел ее живой, и понимаю, что это кое-что значит, но, если бы я убил ее, зачем бы я стал докладывать, что обнаружил труп. Верно?

Это звучало резонно, хотя и несколько сложновато для восприятия на слух, поэтому я сказал ему:

— Последним видел ее живой убийца, он же первым видел ее мертвой. Так что вы видели труп вторым. Верно?

— Да… То есть так точно, сэр! Я хотел сказать, что…

— Сержант, я просил бы вас не опережать мои вопросы. О’кей?

— Так точно, сэр!

— Сержант, — сказала мисс Сочувствие, — я понимаю, что это явилось для вас нелегким испытанием и что вы перенесли сильное потрясение, тяжелое даже для ветерана — вы ведь были на фронте, не так ли, сержант?

— Так точно, мэм. Вьетнам, мэм. Насмотрелся там на мертвецов, но такого никогда не видел, это уж точно. Знаете, я сразу ее даже не узнал, ведь я ее никогда в таком виде не видел. Прости Господи, да я никого в жизни в таком виде не видел! Знаете, прошлая ночь выдалась лунной, и я заметил джип капитана Кэмпбелл, вылез тотчас же из машины и увидел чуть поодаль — ну, то, что лежало там, на полигоне, и подошел поближе, потом еще ближе и наконец сообразил, что это такое, и тогда подошел прямо к ней, чтобы узнать, жива она или мертва.

— Вы присели возле трупа на корточки?

— Нет, мэм, черта с два я там задержался. Я дунул оттуда поскорей, залез в машину и рванул прямо в военную полицию.

— Вы уверены, что она была мертва?

— Уж труп от живого человека я отличу!

— В котором часу вы уехали из штаба, где дежурили?

— Около четырех утра, мэм.

— А когда обнаружили труп?

— Приблизительно спустя двадцать-тридцать минут.

— Вы побывали на других постах?

— Да, на некоторых. Там ее никто не видел в ту ночь. Вот почему я и подумал, что она начала проверку с последнего поста. Поэтому не стал заезжать на другие посты и поехал сразу же на последний.

— А вам не приходила в голову мысль, что она отправилась по личным делам?

— Никак нет, мэм.

— Подумайте хорошенько, сержант.

— Понимаете, не такой она была человек. Хотя, может быть, я и подумал об этом. Помнится, решил, что она заплутала, в темноте это запросто могло случиться.

— А вам не приходило в голову, что она могла попасть в аварию?

— И такое было, мэм.

— Так значит, когда вы ее обнаружили, это вас не очень-то и удивило?

— Может, и не очень. Можно курить? — спросил он меня, достав сигарету.

— Конечно. Только не выпускайте дым.

Он улыбнулся и закурил, выпустив облако дыма, и тотчас же извинился перед мисс Санхилл. Пожалуй, единственное, о чем я не сожалею, вспоминая былые армейские денечки, так это сигареты по двадцать пять центов за пачку и сизый дым, висящий повсюду, кроме складов боеприпасов и горючего.

Я выждал, пока он соберется с мыслями, и спросил:

— А слово «изнасилование» не приходило вам в голову, пока вы ее разыскивали по окрестностям гарнизона?

Он кивнул: дескать, было и это.

— Я совершенно не знал ее, — продолжал я. — Она была привлекательна?

— И даже очень, — сказал сержант, посмотрев сперва на Синтию и только потом на меня.

— Можно сказать, что и соблазнительна? — уточнил я.

— Я бы не сказал, что она давала повод так думать, — поморщился Сент-Джон. — Всегда держалась очень строго. Так что если кто и раскатывал на нее губы, то все равно оставался с носом. О ней говорили только хорошее. Генеральская дочь!

В ближайшие дни Харри еще предстояло узнать, что он заблуждался, но любопытно было, что все принимали Энн Кэмпбелл за леди.

— Некоторым из наших женщин, вроде медсестер, следовало бы вести себя… В общем, вы меня понимаете, — доверительно добавил сержант.

Я чувствовал, что Синтия закипает. Будь я посмелее, я бы сказал ему, что женщины из СКР еще похлеще. Но с меня достаточно было Вьетнама, чтобы больше не испытывать судьбу. Так что я решил продолжить разговор по существу вопроса и спросил:

— А почему вы не воспользовались телефоном на посту, где дежурила рядовая Роббинс, когда обнаружили труп?

— Мне как-то не пришло это в голову. Я был в шоке.

— Почему вы все-таки решили отправиться на поиски капитана Кэмпбелл? Что послужило толчком?

— Ее долго не было, и я начал волноваться.

— И часто вас беспокоит, куда отлучаются старшие офицеры?

— Нет, сэр. Но у меня возникло чувство, что с ней что-то стряслось.

— Любопытно знать почему?

— Понимаете, в ту ночь она была как бы не в своей тарелке.

— Не могли бы вы уточнить, в чем это выражалось? — встрепенулась Синтия.

— Попытаюсь. В общем, ей не сиделось на месте. Что-то ее угнетало, не давало покоя.

— Вы раньше что-нибудь о ней слышали? Были с ней знакомы?

— Конечно, как и все. Генеральская дочка! Она же снималась в рекламном ролике о службе в армии. Я видел ее по телевизору.

— Но вы с ней когда-нибудь раньше разговаривали до той роковой ночи? — спросил я его в лоб.

— Никак нет, сэр.

— Видели ее в гарнизоне?

— Да, сэр.

— Вне гарнизона?

— Никак нет, сэр.

— Значит, вы не можете знать, как она себя обычно ведет, и, следовательно, утверждать, что в ту ночь ей не сиделось на месте. Верно?

— Верно, сэр. Только я вижу, когда человек волнуется. Я видел, что по характеру она человек спокойный и свои обязанности знает. Но порой она задумывалась, и тогда я видел, что ее что-то грызет.

— Вы не пытались ей посочувствовать? Спросить, в чем дело?

— Что я, дурак? Она бы враз оторвала мне башку, чтобы не лез куда не надо, — он улыбнулся глуповатой улыбкой Синтии, обнаружив то, что осталось от его зубов после двадцати лет пыток у армейских зубных врачей. — Извините за грубое выражение, мэм.

— Ничего страшного, говорите, как привыкли, — сказала мисс Санхилл с обаятельной улыбкой человека, следящего за своими зубами и лечащегося у нормальных стоматологов.

Синтия была права: половина из старых солдат неспособны были изъясняться иначе как на жаргоне вперемешку с ругательствами, сдабривая все это услышанными во время службы за границей иностранными словечками и типично южными выражениями.

— Ей никто не звонил во время дежурства? — спросила Синтия.

Хороший вопрос, подумал я, только ответ был мне известен заранее.

— Да, был один звонок, и она попросила меня покинуть помещение, — сказал сержант.

— В котором часу это было?

— Э, примерно минут за десять до того, как она покинула пост, — подумав, ответил Сент-Джон.

— Вы не подслушали разговор? — спросил я.

— Никак нет, сэр! — затряс он головой.

— О’кей. Скажите, сержант, насколько близко вы подошли к трупу?

— Ну, на несколько шагов.

— В таком случае, как же вы сумели определить, что она мертва?

— Ну, понимаете, я просто догадался. У нее были открыты глаза, я ее окликнул и…

— Вы были вооружены?

— Нет, сэр.

— Разве вам не положено оружие во время дежурства?

— Сдается мне, я забыл его прихватить с собой.

— Итак, вы заметили тело, догадались, что это труп, и дали оттуда деру.

— Да, сэр… Мне, конечно, нужно было подойти поближе.

— Сержант, что же получается? Обнаженная женщина, причем старший офицер, которая вам знакома, лежит у ваших ног, а вы даже не решаетесь наклониться, чтобы удостовериться, жива она или мертва.

Синтия пихнула меня ногой под столом.

Став плохим полицейским, я решил, что настало самое время оставить свидетеля с глазу на глаз с хорошим полицейским, и вышел из комнаты, чтобы навестить рядовую первого класса Роббинс в камере предварительного заключения. Рядовая Роббинс, одетая в полевую форму, но босая, лежала на тюремной койке и читала гарнизонную газету, еженедельно радующую читателя, благодаря усилиям сотрудников отдела общественной информации, новостями исключительно приятного свойства. Хотелось бы мне знать, как в их интерпретации прозвучит сообщение об изнасиловании и убийстве дочери начальника гарнизона. Скорее всего так: «Неопознанная женщина без признаков жизни найдена на стрельбище».

Я открыл незапертую дверь и вошел в камеру. Рядовая Роббинс скользнула по мне взглядом, отложила газету и села на койке, привалившись спиной к стене.

— Доброе утро, — сказал я. — Меня зовут мистер Бреннер, я из отдела криминальных расследований. У меня к вам есть несколько вопросов относительно минувшей ночи.

— На вашей личной карточке написано, что вы сержант Уайт, — отметила она.

— Это форма моей тети, — объяснил я, усаживаясь на пластмассовый стульчик. — В этом деле вы не являетесь подозреваемым лицом… — понес я свою обычную вступительную чушь, но на рядовую Роббинс она не произвела никакого впечатления.

Я начал с общего разговора, но в ответ слышал лишь «да» или «нет». Рядовая первого класса Роббинс оказалась непростой штучкой. Лет двадцати, блондинка с короткой стрижкой, аккуратная и опрятная, с умным проницательным взглядом; несмотря на бессонные минувшие сутки, смотрелась весьма недурно. Говорила она с заметным местным акцентом, что наводило на мысль о том, что, как уроженка здешних мест, она пользуется среди равных ей по званию военнослужащих определенным преимуществом и имеет больше шансов сделать быструю карьеру. Я решил перейти наконец к делу и задал первый конкретный вопрос;

— Вы видели в тот вечер капитана Кэмпбелл?

— Она приходила к нам в караульное помещение в двадцать два часа и разговаривала с дежурным офицером.

— Но вы знали, что это именно капитан Кэмпбелл?

— Кто не знает капитана Кэмпбелл?

— А после этого вы ее видели?

— Нет.

— Она больше не приходила на ваш пост?

— Нет.

— В котором часу вы дежурили уже на складе боеприпасов?

— В час ночи. Чтобы смениться в половине шестого утра.

— А за этот промежуток времени кто-либо, кроме военной полиции, появлялся возле поста?

— Нет.

— Вы слышали что-нибудь необычное?

— Крик птицы, сипухи: их не так много в этих местах.

— Ясно. А чего-нибудь странного вы не заметили?

— Видела свет автомобильных фар. Вероятно, машины, на которой она приехала.

— В котором часу это было?

— В два семнадцать ровно.

— Расскажите об этом подробнее.

— Я заметила свет фар. Он на мгновение замер и погас.

— Так фары погасли сразу же, как машина остановилась? Или чуть позже?

— Сразу же. Я заметила фары, когда машина подъезжала, потом они замерли на месте и погасли.

— И что вы об этом подумали?

— Подумала, что кто-то направляется в мою сторону.

— Но ведь фары замерли на месте.

— Да. И я слегка растерялась тогда.

— Вам не пришла в голову мысль сообщить об этом офицеру?

— Конечно же, пришла. Я подняла трубку и позвонила.

— Кому именно?

— Сержанту Хейсу в караульное помещение.

— И что он сказал?

— Он сказал, что там нечего воровать вокруг, кроме как со склада, где я нахожусь. И приказал мне оставаться на посту.

— И что вы ему ответили?

— Я сказала, что все это подозрительно.

— А он что?

— Сказал, что там уборная и кому-то, возможно, приспичило. Сказал, что это, возможно, проверяющий офицер, и посоветовал быть начеку. Еще сказал, — не без колебания добавила она, — он сказал, что в теплые летние ночи там трахаются. Это его слова.

— Могли бы и не уточнять.

— Я не люблю, когда ругаются.

— Я тоже. — Мне подумалось, что эта молодая женщина, с ее бесхитростностью и прямотой, сочетающимися с природной наблюдательностью, может стать отличной свидетельницей на суде. Но я не вписывался в круг людей, с которыми она привыкла общаться, поэтому мне и приходилось тащить все из нее клещами.

— Послушайте, рядовая, вам известно, что случилось с капитаном Кэмпбелл?

Она кивнула.

— Мне предписано найти убийцу.

— Я слышала, что ее изнасиловали.

— Возможно. Поэтому мне нужна ваша помощь. Расскажите, что вам известно, не дожидайтесь моих вопросов. Поделитесь со мной своими ощущениями, впечатлениями.

На ее лице отобразилось некоторое волнение, она закусила нижнюю губу, и по ее правой щеке покатилась слеза.

— Мне нужно было пойти и посмотреть, что там происходит, — всхлипывая, проговорила она. — Я могла бы это предотвратить. Если бы не этот идиот сержант Хейс… — С минуту или две она тихо плакала, а я разглядывал свои башмаки. Наконец я сказал ей, что она выполняла приказ и не могла покинуть своего поста без разрешения командира.

Она поборола волнение и сказала:

— Верно, но, будь на моем месте любой другой нормальный человек с винтовкой, он бы непременно сходил бы туда и проверил, что там творится. А я просто стояла как дура, хотя и видела, что фары потухли и больше не зажигались. Я не осмелилась позвонить еще раз. И лишь когда я увидела, как подъехали со стороны шоссе другие фары, остановились возле того самого места, потом быстро развернулись и помчались назад по дороге, только тогда до меня окончательно дошло, что стряслась какая-то беда.

— И когда это произошло?

— В четыре двадцать пять утра.

Это совпадало с показаниями Сент-Джона: именно в это время он обнаружил труп, по его словам.

— А между двумя семнадцатью и четырьмя двадцатью пятью вы не видели никаких фар?

— Нет. Только позже, около пяти, когда военная полиция обнаружила тело. А еще спустя четверть часа на мой пост подъехала другая машина военной полиции, и я узнала, что произошло.

— Вы слышали звук мотора или шин с разделявшего вас расстояния?

— Нет.

— А звук захлопывающейся дверцы?

— Могла бы — будь ветер в мою сторону. Но я была с подветренной стороны.

— Вы любите охотиться?

— Да.

— И на кого же?

— На опоссумов, сусликов и кроликов.

— А на птиц?

— Нет. Птичек я люблю.

Я встал со стула.

— Благодарю вас, — сказал я. — Вы мне очень помогли.

— Пустяки.

— Нет, в самом деле. — Я направился к выходу из камеры, но в дверях обернулся: — Если я позволю вам вернуться в казарму, вы дадите мне слово никому не рассказывать об этом?

— А кому я должна дать слово?

— Офицеру армии Соединенных Штатов Америки.

— Но у вас сержантские нашивки, и я даже не знаю, как вас зовут.

— Откуда вы родом?

— Из Алабамы.

— Даю вам неделю административного отпуска. Оставьте вашему командиру номер телефона.

Я вернулся в комнату для допросов, где застал Синтию, в одиночестве склонившуюся над своими записями: подперев голову руками, она была погружена в чтение или раздумья.

Сравнив материалы допросов, мы пришли к заключению, что смерть наступила где-то между двумя семнадцатью и четырьмя двадцатью пятью. Спорным оставался вопрос о том, находился ли убийца в машине вместе с Энн Кэмпбелл или же поджидал ее на месте преступления. Если убийца приехал на собственном автомобиле, значит, он не включал дальний свет либо оставил машину в некотором отдалении от поста рядовой Роббинс. Я склонялся к версии, что капитан Кэмпбелл подобрала его по пути и довезла до места происшествия. Но я не отвергал и возможности, что между ними имелась договоренность о встрече. То, что эта роковая встреча была случайной, представлялось мне менее вероятным, с учетом того обстоятельства, что фары ее машины погасли, едва она остановилась: если бы преступник подстерегал жертву на дороге, между остановкой автомобиля и выключением фар непременно прошло бы какое-то время.

— Если это было любовное свидание, почему она вообще подъехала к месту встречи с включенными фарами? — спросила Синтия.

— Возможно, чтобы не привлекать к себе внимания. Ведь там она была по вполне законному официальному делу, а как раз с выключенными фарами наверняка привлекла бы внимание патруля военной полиции. К чему ей лишние объяснения?

— Логично. Но все же свет фар насторожил рядовую Роббинс. Отчего же капитану Кэмпбелл было не проверить сперва, как она несет дежурство, а уж потом идти на встречу с любовником?

— Вопрос интересный.

— И вообще, почему они условились о свидании под носом у часовых на постах? Разве вокруг мало укромных местечек?

— Правильно. Но там поблизости уборная с проточной водой, а, как выразилась рядовая Роббинс словами своего сержанта, люди частенько ходят туда трахаться. Смею допустить, что после этого мероприятия у них возникает желание подмыться.

— Нельзя исключить, однако, что ее подстерег какой-то маньяк, даже не осознававший, насколько близко от него часовой на посту.

— Справедливое замечание, однако улики и показания свидетелей говорят как раз об обратном.

— И почему ей вздумалось пойти на это именно в ночь своего дежурства? — спросила Синтия.

— Для остроты ощущений. Она же обожала всяческие психологические фокусы и игры. Вспомни, как она развлекалась в подвале.

— Но при этом на службе она выполняла свои служебные обязанности не хуже других. Все прочее она оставляла для другой своей жизни.

— Верно подмечено, — кивнул я. — Как ты думаешь, Сент-Джон от нас ничего не утаивает?

— Он был откровенен в своих оценках. В целом, мне думается, он выложил нам все, что знал. А как вела себя Роббинс?

— Она рассказала мне даже больше, чем сама предполагала, что знает. Милая деревенская девчушка из Алабамы.

— Которая вполне годится тебе в правнучки, судя по ее званию.

— И, вполне возможно, еще девственница.

— В таком случае бегает она быстрее своих дядюшек и братьев.

— Бог мой, да у нас сегодня редкое настроение!

— Извини, — почесала она пальцем висок, — ты сам первый начал. Я от тебя скоро с ума сойду.

— Лучше сходи перекусить. А я тем временем позвоню Карлу Густаву, пока он не узнал эту новость от кого-нибудь другого и не приказал меня пристрелить.

— О’кей, — сказала она, вставая. — Я хотела бы и дальше участвовать в расследовании, Пол. Имей это в виду.

— Это решать не мне, а герру Хелльманну.

— Это тебе решать, — ткнула она меня пальцем в живот. — Ты скажешь ему, что я тебе нужна.

— А если нет?

— Ты скажешь!

Я проводил ее на улицу до машины, и она села за руль.

— Эти шесть часов и двадцать две минуты совместной работы доставили мне удовольствие, — сказал я.

— Благодарю, — улыбнулась она. — Мне и самой приятно было сотрудничать с тобой минут четырнадцать. Где и когда мы встречаемся?

— Здесь же, в четырнадцать ноль-ноль.

Она вырулила со стоянки, и я проводил красный «мустанг» взглядом, пока он не слился с общим потоком.

Вернувшись в дом, я узнал, что из себя представляет выделенный мне для работы кабинет. Кент расщедрился на чулан без окон, где помещалось два стола, два стула, узкий шкаф с папками документов и еще оставалось место для мусорной корзины.

Я сел за стол и пролистал еще раз записную книжку в кожаном переплете. Потом отшвырнул ее в сторону и попытался все это обдумать. Нет, не собственно дело, а все, что было с ним связано, отношения между замешанными в нем людьми. И не в последнюю очередь, оптимальный курс действий, которого мне следует придерживаться, чтобы не сломать себе шею.

Прежде чем позвонить Хелльманну, мне надлежало систематизировать и уточнить все известные мне факты, оставив теории и суждения для личного пользования. Карл признавал исключительно объективные данные, но принимал к сведению и персональные оценки, если только их можно было каким-то образом использовать против подозреваемого. Политиком он не был, и поэтому никакие побочные проблемы, связанные с данным делом, не могли впечатлить его. В работе с подчиненными сотрудниками он руководствовался исключительно принципом строгой субординации. В прошлом году в Брюсселе я попросил его впредь никогда не направлять меня в командировку туда, где работает мисс Синтия Санхилл, объяснив это взаимной личной неприязнью. Это было выше его понимания, но он все же пообещал мне когда-нибудь поразмышлять над моей просьбой.

Набирая номер телефона штаб-квартиры СКР в Фоллс-Черч, я утешался мыслью о том, что могу испортить Карлу настроение на весь день и нарушить все его планы.

Глава 8

Оберфюрер был у себя, и его секретарь-машинистка Диана соединила меня с ним.

— Привет, Карл! — сказал я.

— Привет, Пол, — сказал он с легким немецким акцентом.

— Здесь произошло убийство, — взял я сразу быка за рога.

— В самом деле?

— Убита дочь генерала Кэмпбелла, капитан Энн Кэмпбелл.

Молчание.

— Возможно, ее изнасиловали, во всяком случае, сексуальное надругательство налицо.

— На службе?

— Да, на одном из гарнизонных стрельбищ.

— Когда?

— Сегодня между двумя семнадцатью и четырьмя двадцатью пятью, — ответил я, что влекло за собой вопросы: кто, что, где и когда.

Он спросил почему.

— Мотив?

— Неизвестен.

— Подозреваемые?

— Нет.

— Обстоятельства?

— Она несла дежурство и отправилась проверять охраняемые объекты. — Я рассказал ему все подробности, добавив обстоятельства моего участия в расследовании — разговор с полковником Кентом, встречу с Синтией Санхилл и осмотр места происшествия и жилища убитой. О комнате отдыха в подвале я умолчал, опасаясь, что разговор прослушивается и записывается на пленку, и не желая подставлять Карла: строго говоря, ему и необязательно было об этом знать.

Помолчав немного, Карл сказал:

— Я хочу, чтобы ты вернулся на место происшествия, когда оттуда уберут труп, и, используя те же колышки, привязал там мисс Санхилл.

— Не понял?

— А я не понимаю, как это здоровая женщина не смогла вытащить палаточные колышки.

— Объясняю, — терпеливо произнес я. — Колышки были вколочены под углом, она не могла обеспечить достаточную подъемную силу. Кроме того, убийца душил ее шнуром, причем первоначально, как мне кажется, вроде бы играючи.

— Возможно, но возможно, и нет. Однако в определенный момент она поняла, что это не игра. А нам известно по опыту, какую силу может проявить женщина, когда ее жизнь в опасности. Скорее всего, ей ввели наркотик или снотворное, так что обрати на этот момент внимание токсикологов. А вам с мисс Санхилл предстоит воссоздать все преступление с начала и до конца.

— Надеюсь, ты подразумеваешь только имитацию?

— Безусловно. Не надо ее насиловать и душить.

— Не узнаю тебя, Карл. Мягчеешь, старина. Что ж, я передам ей твое предложение.

— Это не предложение. Это приказ. А теперь я хочу услышать подробности о результатах обыска в доме капитана Энн Кэмпбелл.

Я рассказал, и он не сделал никаких замечаний по поводу того, что мне не удалось уведомить местные гражданские власти.

— Кстати говоря, — спросил я у него, — у тебя не возникнут осложнения из-за моего вторжения в ее жилище и вывоза из дома имущества?

— Кстати говоря, — ответил он мне в тон, — ты сам поведал о ее склонности к подобному бесцеремонному с ней обращению. Советую научиться самому прикрывать свою задницу, Пол, а не рассчитывать всегда на меня. Даю пять секунд на разрядку, можешь меня мысленно убить.

Я нарисовал красочную воображаемую сцену убийства Карла: вот я сжимаю ему горло, у него вываливается наружу язык, вылезают из орбит глаза…

— Успокоился? — услышал я его голос.

— Еще секундочку… — он синеет, и наконец… — Я слушаю!

— Замечательно. Тебе нужна помощь ФБР?

— Нет.

— А помощник от нас или нашего отделения в Хадли?

— Начнем с того, что я вообще не хочу брать это дело.

— Почему?

— Я еще не закончил другое.

— Так заканчивай.

— Карл, ты отдаешь себе отчет, что это крайне щекотливое дело, что оно…

— У тебя были личные отношения с жертвой?

— Нет.

— Перешли мне факсом отчет обо всем уже проделанном тобой, чтобы к семнадцати ноль-ноль он лежал на моем рабочем столе. Диана его зарегистрирует. У тебя все? Или есть еще что-нибудь?

— Да, есть. Придется что-то решать с прессой, официальным заявлением военного министерства, военной прокуратурой, министерством юстиции, личным заявлением генерала Кэмпбелла и его супруги, его дальнейшей службой здесь и…

— Ограничься расследованием убийства.

— Именно это я и хотел услышать.

— Уже услышал. Что еще?

— Да. Прошу отстранить мисс Санхилл от данного дела.

— Я и не поручал ей его. Почему она им занимается?

— По той же самой причине, что и я: мы оба были здесь, когда это случилось. И мы не связаны с властными структурами или влиятельными лицами, имеющими касательство к делу. Кент попросил нас помочь ему, пока ты не назначил официальную следственную бригаду.

— Считай, что ты получил официальное предписание. Чем тебя не устраивает мисс Санхилл?

— У нас вряд ли сложатся нормальные рабочие отношения. Я даже не имею представления о ее профессиональных качествах.

— Она вполне компетентный сотрудник.

— Но у нее нет опыта в расследовании убийств.

— Ты тоже не специалист по изнасилованиям. Сейчас мы имеем дело и с изнасилованием, и с убийством, так что из вас двоих получится замечательная бригада.

— Карл, мы ведь уже однажды обсуждали эту тему. И ты дал мне слово не сводить нас вместе в командировках. Как она здесь вообще очутилась?

— Во-первых, ничего подобного я тебе не обещал. Интересы армии — прежде всего!

— Замечательно. В интересах армии отстранить ее сегодня же от данного расследования. Ведь свое задание она выполнила.

— Да, я получил от нее рапорт.

— Так в чем же дело?

— Подожди минуточку, не клади трубку. Мне кто-то еще пытается дозвониться.

То, что Карл настаивал именно на моей кандидатуре, говорило о его уверенности в моих способностях справиться с этим сложным заданием. Но мне очень хотелось услышать от него хотя бы намек на сочувствие. Нечто вроде: «Ах да, конечно, дружище Пол, это весьма щекотливое дело, крайне трудное, чреватое неприятными последствиями для твоей карьеры. Но я тебя прикрою. Все это настоящая трагедия для семьи убитой! Ведь она была так молода, красива и обаятельна, так умна! Какое несчастье для родителей!» Будь же наконец человеком, Карл!

— Пол? — услышал я в трубке.

— Да?

— Звонила мисс Санхилл.

Я этого ожидал.

— Какое она имеет право лезть через мою голову!

— Я сделал ей выговор, разумеется.

— И это правильно. Ты же понимаешь.

— Я сказал ей, что ты не хочешь с ней вместе работать, а она заявила, что это типичная дискриминация — по ее половой, возрастной и религиозной принадлежности.

— Что? Да я понятия не имею, какую она исповедует религию!

— Все данные имеются на ее личной нагрудной карточке.

— Карл, не делай из меня дурака.

— Это вполне серьезное обвинение.

— Да говорю же тебе, мы не сработаемся с ней. У нас взаимная личная неприязнь!

— В Брюсселе вы с ней отлично ладили, насколько мне известно.

Черт бы тебя подрал, Карл!

— Послушай, хочешь, я тебе все объясню?

— Нет, мне уже все кое-кто объяснил еще в прошлом году в Брюсселе и мисс Санхилл минуту назад. Я ожидаю от своих подчиненных порядочности в личной жизни и, хотя не требую от тебя принять обет безбрачия и стать монахом, настойчиво рекомендую, по крайней мере, избегать ненужной огласки и не компрометировать себя, армию и порученное дело.

— Такого я не допускал.

— Но если бы жених мисс Санхилл всадил пулю в твою башку, возникли бы неприятности у меня.

— Я бы испустил последний вздох именно с этой мыслью!

— Прекрасно. Ты профессионал и сумеешь наладить с мисс Санхилл профессиональные взаимоотношения. Конец дискуссии.

— Так точно, сэр! Кстати, она замужем?

— А тебе-то какая разница?

— У меня есть некоторые личные соображения.

— До завершения этого расследования ни у тебя, ни у нее не должно быть никаких личных соображений. Вопросы есть?

— Ты сообщил мисс Санхилл об этом странном эксперименте?

— Доверяю эту миссию тебе. — С этими словами Карл Густав положил трубку, оставив меня размышлять, подать ли прошение об отставке или тянуть лямку дальше. При выслуге в двадцать лот я имел полное право написать заявление, получить пенсию в половину оклада и нормальную жизнь.

Завершить военную карьеру можно по-разному. Большинство мужчин и женщин стараются потихоньку дотянуть последний год и кануть в неизвестность. Некоторые же еще долго цепляются за службу, но остаются обделенными при выдвижении на новый чин и волей-неволей подают рапорт, чтобы уйти без скандала. Отдельным везунчикам удается уйти на пенсию в ореоле славы. Случается, однако, что в последний момент ловец славы сгорает в ее лучах дотла. Нужно уметь правильно подловить момент.

Но довольно о карьере. Я отдавал себе отчет, что, откажись я всеми правдами и неправдами от этого дела, оно бы преследовало меня, словно призрак, до конца моих дней. Крючок был заглочен, и, признаться, я не знаю, что бы делал, попытайся Карл освободить меня от него. Но Карл был упрямым сукиным сыном и все делал шиворот-навыворот, поэтому, когда я начал отбрыкиваться от задания, я его получил, а когда сказал, что мне не нужна Синтия, то получил и Синтию. Карл явно преувеличивал свои мыслительные способности.

На рабочем столе в моем новом офисе лежали папки с личной и медицинской учетными картами капитана Энн Кэмпбелл, и я начал с первой из них. В этом досье была отражена вся ее военная карьера в хронологическом порядке и содержались весьма интересные и полезные сведения.

Почти двенадцать лет тому назад Энн Кэмпбелл поступила в Уэст-Пойнт, закончила академию в числе лучших, получила традиционное увольнение на тридцать дней и была направлена, по ее просьбе, в школу подготовки офицеров военной разведки в Форт-Хуачука, штат Аризона. Оттуда она перевелась в Джорджтаун и, проучившись там в адъюнктуре, получила ученую степень магистра психологии. После этого она решила специализироваться на психологических операциях и поступила в школу специальных военных операций имени Джона Ф. Кеннеди в Форт-Брагге, где прослушала соответствующий курс и потом служила в Четвертом полку психологических операций. Затем она была направлена в Германию, откуда вернулась в Форт-Брагг. Далее война в Персидском заливе, служба в Пентагоне, и наконец она очутилась в Форт-Хадли.

Характеристики на нее были на первый взгляд безупречны; впрочем, иного я и не ожидал. Ее коэффициент умственных способностей соответствовал категории гениев, составляющей лишь два процента всего населения. Обычно лица с таким умственным коэффициентом, попадавшие в поле моего зрения в качестве подозреваемых, фигурировали в делах об убийствах. Гении плохо переносят раздражающих их людей, особенно если те путаются у них под ногами и мешают достижению поставленной цели, а кроме того, они склонны воображать, что могут не подчиняться общепринятым правилам поведения. Очень часто это несчастные, раздражительные субъекты, с нарушенной нервной системой и психикой, мнящие себя судьями и присяжными заседателями одновременно, а порой и исполнителями собственного приговора, — вот тогда-то они и становятся мне небезынтересны.

Но теперь я имел дело не с подозреваемым, а с жертвой из разряда гениев, что в данном конкретном случае могло ничего не значить. Однако интуиция подсказывала мне, что Энн Кэмпбелл сама нарушила правила какой-то игры, прежде чем стала ее жертвой.

Я раскрыл медицинскую карту и первым делом заглянул в самый конец, где обычно находится информация о психическом состоянии индивидуума. Там я обнаружил старое заключение психологической пригодности для учебы в Уэст-Пойнте. Вот что писал составивший его психиатр:

«Личность целеустремленная, высокоинтеллектуальная и уравновешенная. Двухчасовое собеседование и результаты тестов не дают оснований заподозрить у нее склонностей к авторитарности, навязчивым идеям, депрессии, возбудимости, фобии, комплексу неполноценности или сексуальным расстройствам».

Далее в заключении говорилось, что не имеется никаких очевидных психологических проблем, которые препятствовали бы выполнению обследуемой ее обязанностей и обязательств в качестве курсанта военной академии США. Энн Кэмпбелл была нормальной восемнадцатилетней американкой с точки зрения критериев конца двадцатого столетия. Положительной девушкой во всех отношениях.

Но в этом же разделе имелось еще несколько страниц, где я обнаружил, в частности, короткую запись психиатра, датированную осенним семестром третьего года обучения в Уэст-Пойнте. Энн Кэмпбелл предписывалось проконсультироваться у главного психиатра, но кто сделал это распоряжение и в связи с чем, не указывалось. Психиатр, доктор Уэллс, записала в карте следующее:

«Курсанту Кэмпбелл рекомендовано лечение и/или обследование на предмет пригодности. Курсант Кэмпбелл утверждает, что жалоб не имеет. Однако она неконтактна, хотя и не в той степени, чтобы дать основание для рапорта на имя ее непосредственного командира. Во время четырех собеседований, каждое продолжительностью примерно в два часа, она неоднократно заявляла, что просто переутомилась, не выдержала физической и учебной нагрузки, волнуется по поводу своего соответствия высоким требованиям и дальнейшего прохождения службы. Такие жалобы и тревоги типичны для курсантов первого и второго курсов, однако крайне редко отмечаются у учащихся на третьем курсе. Мне почти не приходилось наблюдать у них усталость и психический стресс такой степени, что дает мне основания предположить какие-то иные причины для ее нервного расстройства и перевозбужденности, возможно, любовный интерес или семейные неурядицы. Она заверила меня, что дома у нее все в полном порядке и она не испытывает в настоящее время никакого любовного интереса ни к кому-то из курсантов академии, ни к кому-либо вообще.

Наблюдаемая мной молодая женщина явно потеряла в весе, подавленна и чем-то взволнована. Во время наших бесед она несколько раз плакала, но всякий раз справлялась со своими чувствами и брала их под контроль, прося ее извинить.

Временами складывалось впечатление, что она готова раскрыться передо мной, но всякий раз в самый последний момент передумывала. Тем не менее однажды она сказала: „Мне все равно, буду я допущена к занятиям или нет. Как не имеет значения и то, что́ я здесь делаю. Им все равно придется выдать мне диплом“. Я спросила, не является ли причиной такой ее уверенности тот факт, что она дочь генерала Кэмпбелла, на что она заявила: „Нет, они дадут мне возможность доучиться потому, что я сделала им одолжение“.

Когда же я попросила ее уточнить, кто именно и чем ей обязан, она ответила: „Стариканы“. Наводящие вопросы остались без ответов.

Считаю, что в этот момент беседы мы были на грани прорыва, однако все последующие предписания в отношении нее, отданные ее командиром, были отменены без всякого объяснения высшим руководителем, причем фамилия лица, отдавшего данный приказ, мне осталась неизвестной.

Я считаю, что курсант Кэмпбелл нуждается в дальнейшем обследовании и лечении, добровольном или принудительном. В противном случае настаиваю на ее обследовании специальной комиссией на предмет решения вопроса об исключении из академии по психиатрическим показаниям».

Я переписал это короткое заключение, не в силах отделаться от недоумения по поводу того, как вполне уравновешенная восемнадцатилетняя девушка превратилась к двадцати годам в неврастеничку. Легче всего это можно было бы объяснить суровыми порядками в академии, но доктора Уэллс такое объяснение не удовлетворяло, равно как и меня.

Я пролистал досье, решив изучить его более тщательно в другой раз, и уже было захлопнул папку, как вдруг мне на глаза попался вложенный между страниц листок бумаги, на котором я прочел следующее:

«Сражающемуся с чудовищами следует позаботиться о том, чтобы самому не превратиться в чудовище. Слишком долго заглядывающему в бездну следует помнить, что и бездна вглядывается в него. — Ницше».

Я не понял, почему эта цитата оказалась в медицинской карте, но если военный психиатр все-таки счел нужным оставить этот листок в папке, то и сотруднику службы криминальных расследований он мог пригодиться.

Глава 9

Ни нужды, ни желания оставаться сержантом Фрэнклином Уайтом у меня больше не было, тем более что сержанту Уайту надлежало отдавать честь каждому встречному сопливому лейтенанту. Так что я прогулялся до бараков учебной пехотной бригады, забрал свой грузовой пикапчик и отправился на нем в Сосновый Шепот переодеваться в гражданское.

Проезжая мимо оружейного склада, я не заметил на парковочной площадке служебной машины сержанта Элкинса, и у меня шевельнулось подозрение, что он обстряпал дельце в одиночку и растворился в туманных далях, оставив меня объясняться, как несколько сотен автоматических винтовок «М-16» попали в лапы колумбийских бандитов.

Но всему свое время. Я выехал из гарнизона и вырулил на трассу. До поселка было минут двадцать езды, и за это время я восстановил в памяти события этого утра, начиная с того момента, когда в арсенале раздался телефонный звонок. Я вынужден был это сделать, поскольку мой наниматель, армия США, большой дока по части хронологии и фактов. Только вся штука в том, что для раскрытия убийства одних только фактов и отсчета времени мало, ибо природа совершения убийства такова, что главное случается раньше, чем ты оказываешься на месте преступления. Есть своеобразный мир теней, соседствующий с видимым и ощущаемым нами миром, и нужно соприкоснуться с этим сонмищем фантомов посредством ворожбы, своего рода детективной магии. И хрустальный шар тут не поможет, хотя я бы и им воспользовался, если бы был хоть малейший прок. Нет, нужно просто от всего отрешиться и вслушиваться в голоса безмолвия, и вглядываться в то, чего перед глазами нет.

Но довольно о спиритизме; Карл требовал от меня письменного отчета, и я мысленно набросал его черновик:

«В дополнение к нашему телефонному разговору докладываю, что генеральская дочь была потаскухой, хотя и великолепной потаскухой. Она основательно засела у меня в голове. Будь я до самозабвения влюблен в нее, я бы сам ее убил, если бы обнаружил, что она подворачивает всем без разбора. И тем не менее я найду сукина сына, сделавшего это, и позабочусь о том, чтобы его поставили-таки мордой к расстрельной команде. Благодарю за доверие. Подпись: Бреннер».

Это требовало определенных усилий, но крайне важно, на мой взгляд, с самого начала четко обозначить свое отношение к происходящему, чтобы не поддаться на окружающий обман, позерство и притворство.

Размышляя об этом, я вновь невольно подумал о Синтии: признаться, я не мог не думать о ней. Ее лицо стояло у меня перед глазами, а ее голос звучал у меня в ушах, я тосковал без нее. Все это, несомненно, свидетельствовало о сильной эмоциональной привязанности, каком-то наваждении страсти, а может, даже, не приведи Бог, о любви, что не могло меня не тревожить, и не только потому, что я еще не был готов к этому, но и потому, что не знал наверняка, что именно чувствует она. Помимо всего прочего, произошло убийство. А когда расследуешь убийство, необходимо забыть обо всем остальном и отдаться делу целиком, выложиться без остатка. Естественно, потом ты становишься словно выжатый лимон, и молодые деловые энтузиасты типа Синтии обзывают тебя холодным и бесчувственным циником. Но я отметаю подобные обвинения, потому что знаю, что способен любить и быть нежным, как год назад в Брюсселе. Впрочем, вы сами видите, к чему это меня привело. Короче говоря, убийство штука серьезная и обязывает к мобилизации всех сил.

Подъезжая к поселку на колесах, я увидел впереди на встречной полосе бригаду ремонтников, обновляющих дорожное покрытие. Мне вдруг живо вспомнилось, как двадцать пять лет назад я впервые увидел здесь же, на шоссе, закованных в кандалы каторжников. Эти грязные и сгорбленные арестанты, скованные по ногам общей цепью, и их охранники в пропотелых рубахах армейского образца, с винтовками и ружьями в руках прочно засели у меня в памяти. Не думаю, что и в наши дни заключенных заковывают в ножные цепи, но тогда подобное зрелище вызвало у меня шок. Сперва я даже не поверил своим глазам: как может быть, чтобы у нас, в Америке, людей заставляли работать в кандалах под палящим солнцем, у всех на виду? У меня даже перехватило дыхание, словно бы кто-то двинул мне в солнечное сплетение.

Но того Пола Бреннера больше не существует. Окружающий меня мир стал терпимее и мягче, зато сам я зачерствел и заматерел. Правда, какое-то время, может быть, год или два, я и мир находились в гармонии, затем пошли каждый своим путем. Наверное, потому, что я слишком часто менял города и страны: сегодня — Джорджия, год назад — Брюссель, а завтра, может статься, Паго-Паго. Мне нужно было осесть на некоторое время в одном месте, найти себе женщину не на одну ночь, а хотя бы на неделю, на месяц.

Я проехал между двух ободранных сосен, к которым был приколочен намалеванный кем-то указатель с едва различимой надписью: «Сосновый Шепот», припарковал машину возле трейлера владельца гостиничного комплекса и стал внимательно осматривать свое алюминиевое жилище. Признаться, мне больше по душе деревянные нищенские лачуги с их плетеными креслами-качалками и кувшином маисового самогона на крыльце.

Я обошел трейлер, проверяя, не открыты ли окна и нет ли следов незваных гостей, побывавших здесь в мое отсутствие. Потом посмотрел, на месте ли приклеенные к двери и косякам волоски. Не то чтобы я нагляделся фильмов, в которых незадачливого полицейского то и дело лупят по голове дубинкой, едва тот переступает порог собственного дома; просто я прослужил пять лет в пехоте, причем год во Вьетнаме, и лет десять работал в Европе и в Азии, где имел дело с разного рода негодяями, начиная с торговцев наркотиками и контрабандистов оружия и кончая незатейливыми убийцами. Поэтому я хорошо усвоил некоторые правила, благодаря чему еще жив.

Войдя в свой передвижной домик, я оставил дверь распахнутой и закрыл ее, лишь убедившись, что, кроме меня, в нем никого нет. Затем я прошел в малый спальный отсек, где хранил оружие, деловые бумаги, шифровальные блокноты и прочие профессиональные аксессуары. Для пущей надежности я навесил на дверь спальни засов и замок, чтобы, кроме меня, никто, даже хозяин трейлера, не мог туда проникнуть, а ставни единственного окна промазал эпоксидным клеем. Итак, я отпер замок и вошел в спальню.

Она была меблирована стандартной мебелью, но я выписал в гарнизонной хозяйственной части раскладной столик и стул. На столик я поставил телефонный автоответчик, и сейчас его сигнальная лампочка призывно мне подмигивала. Я нажал на кнопку, и записанный на пленку гнусавый мужской голос произнес: «Для вас сообщение». Затем другой голос сказал: «Мистер Бреннер, это полковник Фоулер, гарнизонный адъютант. Генерал Кэмпбелл хотел бы с вами встретиться. Позвоните ему домой как можно скорее. Всего хорошего».

Не густо. Единственное, что я уразумел, это то, что полковник Кент наконец удосужился уведомить ближайших родственников убитой о случившемся, от себя добавив, что расследование ведет некий Бреннер из Фоллс-Черч и связаться с ним можно по такому-то номеру телефона. Спасибо, Кент.

Для генерала Кэмпбелла и его супруги времени у меня пока не было, так что я стер запись с пленки и забыл о ней.

Я достал из комода кобуру с автоматическим пистолетом «глок-9 мм» и вышел из комнаты, заперев дверь на замок.

В жилом отсеке я переоделся в голубой костюм из тонкого сукна, пристегнул к ремню кобуру, потом прошел на кухню и, прихватив с собой из холодильника баночку холодного пива, покинул трейлер. На этот раз я решил поехать на другом автомобиле, «блейзере», тем самым окончательно перевоплотившись в решительного борца с насильником и убийцей, хотя мне еще и предстояло, между прочим, завершить предыдущее задание.

По пути я сделал несколько глотков пива. В этом штате запрещено открыто употреблять алкогольные напитки из бутылок и банок в общественных местах. Но население трактует этот закон несколько иначе, а именно, что следует допить содержимое посудины до конца, если уж откупорил ее, и лишь потом выбрасывать в окошко.

Я завернул в пригородный поселок под названием Индиан Спрингз, отыскал нужный мне домик и посигналил, чтобы не вылезать из машины и не звонить в дверь. Из дома выглянула какая-то полная женщина, увидела меня, махнула рукой и исчезла. Через несколько минут появился сержант Далберт Элкинс, одетый в шорты и тенниску. На ногах у него были сандалии, а в каждой руке — по банке пива.

— Прыгай в машину, — сказал я ему. — Нужно навестить одного парня в гарнизоне.

— Ах, черт! — выругался он.

— Давай, залезай же! Я довезу тебя обратно, как только все закончим.

— Я скоро вернусь! — крикнул Далберт жене и, плюхнувшись на заднее сиденье, протянул мне банку пива.

Я взял банку, развернулся, и мы поехали. У сержанта Элкинса ко мне было четыре вопроса: где я взял «блейзер», откуда у меня такой шикарный костюм, как повеселился с киской и куда мы едем.

Я ответил, что машину одолжил у приятеля, костюм из Гонконга, киска высший класс, а едем мы в тюрьму проведать моего приятеля.

— В тюрьму? — изумился Далберт.

— Да он отличный парень, — успокоил его я. — Нужно навестить его, пока он еще у нас в военной полиции.

— За что же его упекли за решетку?

— За езду в нетрезвом виде. Мне нужно перегнать к нему домой его тачку: жена у него на девятом месяце, сам понимаешь, ей никак нельзя без колес. Они живут рядом с тобой, так что назад поедешь следом за мной на «блейзере».

Сержант Элкинс кивнул — с таким видом, словно ему было не привыкать кататься на «блейзере».

— Слушай, расскажи мне о своей киске, — попросил он, и, чтобы доставить ему маленькую радость, я дал волю своей фантазии, как бывало в молодые годы.

— Короче, подруга досталась мне ростом с ноготок, так что я просто взял ее за уши и насадил на гвоздок, а потом шлепнул по темечку и раскрутил на петушке так, что она визжала, словно дверь сортира.

Элкинс покатывался со смеху, а я мысленно хвалил себя за то, что так ловко перевоплотился в простецкого парня, по которому и не догадаешься, что он из Бостона. Нет, я все-таки молодец!

Мы поболтали и допили пиво, предусмотрительно спрятав банки, когда проезжали мимо патруля военной полиции, а потом сунули их под сиденья. Я подъехал к конторе начальника гарнизонной полиции, мы вылезли из машины и вошли в здание.

Дежурный сержант встал при нашем появлении, я сунул ему под нос свой значок сотрудника СКР и молча проследовал дальше. Сержант Элкинс либо не заметил этого, либо не успел заметить. Мы прошли по коридору к камерам, я отыскал одну свободную в дальнем углу, дверь которой была не заперта, и впихнул в нее сержанта Элкинса. Он слегка оторопел и задергался.

— А где же твой приятель? — спросил он.

— Ты мой приятель, — сказал я и запер дверь, продолжая разговаривать с Элкинсом уже через решетку. — Ты арестован. — Я показал ему свой значок. — Ты обвиняешься в попытке продать военное имущество Соединенных Штатов без надлежащей санкции и в мошенничестве. Кроме того, ты не пристегнулся ремнем безопасности.

— О черт! О Боже!

Надо видеть выражение лица человека, которому объявили, что он арестован. По его реакции можно угадать, как вести себя дальше. У Элкинса был такой вид, словно бы святой Петр только что велел ему отправляться в ад.

— Но я намерен дать тебе последний шанс, Далберт. Ты напишешь собственноручно чистосердечное признание и будешь сотрудничать с государством в поимке парней, с которыми мы толковали. Если ты это сделаешь, я гарантирую тебе свободу. Конечно, тебя разжалуют, лишат звания и пенсии. Но зато тебе не придется до конца дней гнить в тюрьме в Ливенуорте, мой милый дружок. По рукам?

Он расхныкался. Я знаю, что становлюсь тряпкой, потому что в былые времена даже не предложил бы ему такой великодушной сделки, а если бы подозреваемый начал распускать нюни у меня на глазах, то надавал бы ему по щекам и заставил заткнуться. Но теперь я стараюсь быть более отзывчивым к нуждам и пожеланиям правонарушителей, поэтому заставил себя не думать, какой урон нанесли бы эти сотни винтовок и гранатометов полицейским и простым гражданам, не говоря уже о том, что старший сержант Элкинс нарушил присягу.

— По рукам? — повторил я.

Элкинс кивнул.

— Вот это правильно, Далберт! — похвалил его я и протянул ему на подпись листок с перечнем прав заключенного. — Вот, прочитай и распишись здесь. — Он вытер слезы, взял ручку и начал с обреченным видом изучать текст. — Да поставь же наконец подпись, черт бы тебя подрал, Далберт! — прикрикнул на него я.

Он расписался и отдал мне формуляр и ручку. Я представил себе ярость Карла, когда он узнает, что я сделал из Элкинса свидетеля, находящегося под защитой правительства. Карл убежден, что все правонарушители должны сидеть в тюрьме, а не увиливать путем подобных сделок с государством от возмездия. Трибунал не любит подобных фокусов. О’кей, но как еще прикажете выкручиваться, чтобы поскорее покончить с одним делом и взяться за другое, более важное? Карл приказал мне закончить это дело, вот я его и закончил.

Подошел лейтенант военной полиции и попросил меня представиться и объяснить, что происходит. Я предъявил ему свое служебное удостоверение и сказал:

— Дайте этому человеку перо и бумагу, чтобы он написал признание, после чего сопроводите его в гарнизонную службу криминальных расследований.

Сидящий на тюремной койке старший сержант Элкинс имел весьма жалкий вид в шортах, тенниске и сандалиях. Мне довелось повидать немало ему подобных через прутья тюремной камеры, и порой бывает просто любопытно, что думают они, глядя на меня изнутри.

Из изолятора я направился в свой кабинет, где вновь просмотрел записную книжку Энн Кэмпбелл, содержащую не менее сотни имен. Она не использовала никаких условных знаков в виде звездочек или сердечек, или иных пометок, определяющих ее отношение к данному лицу, но, как я уже говорил, у нее наверняка имелся еще один список имен и телефонных номеров, не исключено, что в ее подвальной потайной комнате или же на дискетке ее компьютера.

Я сочинил весьма поверхностный и краткий отчет для Карла — не такой, какой я набросал в своей голове, но такой, к которому потом не придрались бы ни прокурор, ни адвокат на суде и который нельзя было бы расценить как заведомо предвзятый.

Закончив с рапортом, я вызвал по внутренней связи секретаря.

Армейские секретари в целом похожи на гражданских, с той лишь разницей, что в армии их обязанности нередко выполняют мужчины, хотя в последнее время я замечаю на этих должностях все больше женщин. Но в любом случае, как и гражданские их коллеги, армейские секретари самым непосредственным образом влияют на имидж своего босса и всего офиса. Как выяснилось, обязанности моего секретаря выполняла особа женского пола, одетая в зеленую защитную форму, а именно в болотного цвета юбку и гимнастерку, как раз по погоде.

— Специалист Бейкер, сэр! — четко представилась она, отдав мне честь.

Я встал, хотя по уставу этого от меня и не требовалось, и протянул ей руку:

— Уоррент-офицер Бреннер, служба криминальных расследований. Я работаю с делом Энн Кэмпбелл. Вам что-нибудь о нем известно?

— Так точно, сэр.

Я окинул взглядом специалиста Бейкер: чуть больше двадцати, не красавица, но смышленая и бойкая, такой палец в рот не клади.

— Ввести вас в курс дела? — спросил я.

— Мой непосредственный начальник капитан Реддинг из транспортной полиции.

— Да или нет?

— Да, сэр.

— Замечательно. Докладывать будете исключительно мне и мисс Санхилл, она тоже входит в бригаду, и больше никому. Все, что вы здесь увидите и услышите, является строго секретной информацией.

— Понимаю, сэр.

— Отлично. Отпечатайте рапорт, снимите фотокопию с записной книжки, перешлите копии материалов по факсу в Фоллс-Черч и положите оригиналы на мой письменный стол.

— Так точно, сэр.

— Повесьте на двери кабинета табличку: «Посторонним вход запрещен». Допуск в это помещение имеем только мы трое: я, вы и мисс Санхилл.

— Так точно, сэр.

В армии, где все еще в почете порядочность, честь и послушание, теоретически нет нужды в дверных замках, но в последнее время я все чаще их замечаю. Тем не менее, как офицер старой закалки, я не стал заказывать замок, но напомнил специалисту Бейкер, что мусорные корзины следует опустошать каждый вечер, а выброшенную бумагу пропускать через измельчитель.

— Так точно, сэр.

— Вопросы есть?

— Кто поговорит с капитаном Реддингом?

— Полковник Кент все уладит, не беспокойтесь. Еще вопросы?

— Нет вопросов, сэр!

— Свободны!

Она взяла записную книжку и мой написанный от руки рапорт, отдала честь, повернулась кругом и вышла из кабинета.

Быть странствующим шилом для каждой задницы доля нелегкая. Одно дело — допекать всех в привычной домашней обстановке, и совсем другое — в чужом монастыре, с его сложившимися порядками, нравами и действующими лицами, которые давно уже притерлись друг к другу и знают все ходы и выходы. Тем не менее, если с первого же дня не взять подчиненных на строгий поводок, обуздать их потом уже не удастся, и в конце концов они так тебя измочалят, что станешь хуже половой тряпки.

Власть над людьми обретается многими законными путями. Но если твое ведомство не наделяет тебя подлинной властью, а лишь поручает ответственные и изматывающие задания, тогда власть нужно брать в свои руки самому. И я считаю, что армия предполагает именно подобное поведение — ждет от человека инициативы, о чем и не устает напоминать. Конечно же, необходимо соблюдать осторожность, ибо жестокость сходит с рук только победителю. Побежденного ожидает растерзание, мало того, его могут сожрать, даже когда он победил, потрепав предварительно по холке, как выдохшегося мерина. Вот почему я избегаю вечеринок по случаю успешного завершения расследования. Карл говорит, что я отсиживаюсь у него под столом, но это неправда, случалось, что я уезжал отдыхать на недельку-другую в Швейцарию.

Между тем было уже два часа пополудни, а уоррент-офицер Санхилл все еще не объявилась, поэтому я покинул свой кабинет, сел в автомобиль и направился на розыски напарницы. К своему удивлению, я обнаружил ее прямо перед входом в здание военной полиции спящей за рулем «мустанга».

Я влез в машину и хлопнул дверцей.

— Дрыхнешь? — спросил я с напускной сердитостью.

— Да нет, даю отдохнуть глазам, — ответила она обычной отговоркой, и мы обменялись понимающими улыбками.

— На стрельбище номер шесть, пожалуйста, — сказал я.

Глава 10

Едва мы миновали перегруженный транспортом участок дороги и выехали на шоссе вдоль полигонов, Синтия прибавила скорость и заметила:

— Симпатичный костюмчик.

— Благодарю, — сказал я. — Выключи магнитофон, надоела эта загробная музыка.

— Ты обедал? — поинтересовалась она.

— Нет.

— Удалось сделать что-нибудь полезное?

— Похоже, что нет.

— Ты чем-то расстроен?

— Да.

— Карл бывает очень занудлив.

— Еще раз позвонишь ему — пеняй на себя, — предупредил я.

— Так точно, сэр!

Какое-то время мы ехали молча, наконец Синтия заговорила:

— Дай мне номер твоего телефона и адрес, где тебя можно найти.

Я написал, и она сказала, пряча листок:

— Я остановилась в офицерской гостинице. А почему бы и тебе туда не перебраться? Я имею в виду, в гостиницу: там гораздо удобнее, все обустроено.

— Мне больше по душе мотель «Сосновый Шепот», — ответил я.

— Там, наверное, страшно, в лесу, — заметила она.

— Но не для настоящего мужчины.

— Так с тобой кто-то еще живет? — неудачно пошутила она и рассмеялась собственной остроте, но тотчас же прикрыла рот ладошкой: — Извини, молчу. Постараюсь завоевать твое расположение.

— Не трать попусту время.

Синтия не умеет хитрить и поэтому сама не раз становилась жертвой интриг. Она по натуре своей человек бесхитростный и порядочный, и если ей нравится, как мужчина выглядит или действует, она прямо так и говорит ему об этом. Я предупреждал ее, что нельзя быть откровенной со всеми подряд, потому что есть мужчины, воспринимающие это как сигнал к решительному наступлению. Но до нее это, похоже, не доходит, а ведь она эксперт по изнасилованиям.

— У нас секретарь-машинистка, — сообщил я ей, — специалист Бейкер. Кстати, а какую религию ты исповедуешь?

Она улыбнулась и отколола от рубашки нагрудную карточку военнослужащего.

— Сейчас посмотрим. Так, здесь сказано: «АБ». Американская баптистка? Нет, это группа крови. Ах, вот: «Пресвитерианка». Ясно?

— Совсем не смешно.

— Извини, Пол. Карл понял, что это только шутка.

— Карл понимает, что с ним пошутили, когда вокруг все засмеются.

— Ну хватит, Пол. Ты же все равно не воспринимаешь все эти эмоции всерьез. Не будь занудой, в конце концов, нам предстоит серьезное дело, а подобные разговоры ему не на пользу. Не забывай, что нам вместе работать.

— О’кей, — согласился я, мысленно отметив, что Синтия становится уступчивей. Может быть, ей вспомнились какие-то приятные моменты из нашего общения? Чтобы завершить затянувшуюся перебранку и перейти к делу, я спросил:

— Ты прочитала в учебнике о сексуальном удушении?

— Конечно! Полная дикость!

— Секс вообще дикость, если трезво подумать.

— Может быть, для тебя.

— Хорошо, расскажи мне о сексуальном удушении.

— Ладно. Суть его в том, что для остроты сексуального возбуждения горло стягивают шнуром. Обычно этим занимаются мужчины, когда мастурбируют, но иногда и женщины тоже. Этот способ применяют лесбиянки и гомосексуалисты. Как правило, это делается по договоренности между партнерами, но не всегда, и порой приводит к удушению со смертельным исходом, как случайному, так и умышленному. И тогда подключается полиция.

— Все правильно. Тебе приходилось сталкиваться с чем-то подобным на практике?

— Нет. А тебе?

— А сама ты не пробовала такой фокус?

— Нет, Пол. А ты?

— Нет, но однажды видел. Один чудак смотрел порнофильм, стоя на табурете с петлей на шее, и онанировал. Табурет подвернулся, и он остался висеть с высунутым языком и абсолютно голый. Типичный несчастный случай на сексуальной почве. Полиция посчитала это самоубийством, но вся обстановка места происшествия недвусмысленно указывала на истинную причину смерти. И как прикажешь все это объяснять его семье?

— Могу себе представить. — Синтия встряхнула головой. — Но я не понимаю, какое люди находят в этом удовольствие? Об этом в учебнике ничего нет.

— Есть в других книгах. Вся штука вот в чем: ограничивая приток крови к мозгу, ты получаешь более острые ощущения за счет частичной утраты самоконтроля. Недостаток кислорода вызывает легкое головокружение, чувство беззаботности и даже веселья, без наркотиков или алкоголя. В таком состоянии многие испытывают интенсивное сексуальное возбуждение и удовлетворение. Но порой в последний раз в жизни: достаточно малейшего просчета, и ты готов. Уходишь в историю.

— Сомнительное удовольствие.

— Это точно. Но само удушение лишь часть всей этой затеи, важная роль отводится ритуалу: раздеванию или же облачению в особый наряд, употреблению всяческих сексуальных приспособлений, обстановке и в конечном итоге созданию ощущения опасности.

— Кому все это могло прийти в голову?

— Несомненно, тут дело случая. Возможно, подобная сценка отображена на рисунках египетских пирамид. Когда дело касается самоудовлетворения, люди проявляют чудеса изобретательности.

Синтия покосилась на меня и спросила:

— Ты думаешь, нечто в этом духе случилось и с Энн Кэмпбелл?

— Во всяком случае, трусики были подложены под веревку явно не случайно. Это делается, чтобы не оставалось следа на горле. Значит, речь идет о сексуальной асфиксии. Но выводы делать рано, нужно подождать, что скажут судмедэксперты.

— А куда подевалась ее одежда?

— Она могла ее специально куда-нибудь зашвырнуть.

— Зачем?

— Это входит в общий сценарий для создания ощущения опасности и реальности. Мы ведь не знаем, в чем она находила удовольствие и какие вычурные сексуальные картины рисовало ее воображение. Это дело сугубо личное, глубоко интимное. Вспомни свои фантазии подобного рода и представь, что о них сказал бы посторонний человек. Люди ее типа получают полное удовлетворение лишь от собственной изощренной игры воображения, независимо от того, есть у них партнер или его нет. Я склонен предположить, что все увиденное нами на шестом стрельбище от начала до конца было придумано и осуществлено самой Энн Кэмпбелл, а не ее партнером или насильником.

Синтия молчала, и я продолжал развивать свою версию:

— Очень похоже, что в процессе сексуального акта партнер увлекся и ненароком придушил ее до смерти. А может быть, сделал это нарочно, в момент ярости. Насильник, незнакомец, задумавший изнасиловать свою жертву и убить ее, не стал бы подкладывать под шнур трусики.

— А что, если партнер заранее задумал ее убить? А она была уверена, что все происходящее — только игра?

— И такое не исключено.

— Я все думаю об этом подвале в ее доме, — продолжала Синтия. — Ведь наверняка кто-то из мужчин, побывавших там, мог желать ее смерти из чувства ревности или жажды мести. А может быть, она кого-то из них и шантажировала.

— Абсолютно верно. Она представляла собой потенциальную жертву преступления на сексуальной почве. Нам недостает информации. Запиши все свои предположения, договорились?

Синтия кивнула, но ничего не сказала, явно потрясенная открывшейся ей новой стороной человеческой жестокости и сексуальной изощренности. Видимо, раньше ей не доводилось расследовать изнасилования, заканчивавшиеся убийством. Конечно, ей приходилось видеть женщин, страдавших от грубости мужчин, но она относила эти случаи к разряду исключительных и не делала для себя обобщающих выводов. Поэтому-то еще и не возненавидела мужчин. Но со временем такое вполне могло с ней случиться.

— Что это за история с Нили? Кто этот парень? — спросил я.

— Один молодой курсант из пехотного училища. Он влюбился в эту медсестру и однажды ночью вздумал объясниться ей в своих чувствах, когда она выходила после работы из больницы. Видимо, дело зашло слишком далеко. В общем, он во всем признался и раскаялся и теперь получит от пяти до десяти лет.

Я кивнул. В последнее время стало модным, чтобы преступник каялся и извинялся за содеянное перед жертвой, ее родственниками или перед своим командиром. Такая практика была скорее в японском, чем в английском духе, но ничего дурного я в этом не находил. По иронии судьбы, подобную практику ввел в гарнизоне и генерал Кэмпбелл.

— Боже милостивый! — воскликнул я. — Не хотел бы я оказаться на месте того парня, которому придется извиняться перед генералом за изнасилование и убийство его дочери.

— Да, ему трудно будет подобрать нужные слова, — согласилась со мной Синтия. — Так мы вернулись к версии об изнасиловании и убийстве?

— Возможно. Но это могло быть и убийство в первую очередь, а уж потом изнасилование. Обсудим проблемы некрофилии?

— Нет, с меня достаточно.

— Аминь! — Впереди я заметил очертания большого зеленого навеса из брезента наподобие шатра для пикников: это эксперты оградили таким образом место преступления, чтобы сохранить улики.

— Я признательна тебе за доверие, которое ты выразил по отношению ко мне в разговоре с Карлом, — сказала Синтия.

Я уже забыл, что говорил Карлу, так что опустил этот момент и заговорил о другом:

— Карл настаивает на том, чтобы мы с тобой воссоздали всю сцену происшествия, включая палаточные колышки, веревку и все прочее. Так что ты теперь Энн Кэмпбелл.

Она немного подумала и сказала:

— Хорошо. Мне не привыкать.

— Отлично. Тогда не стоит откладывать эксперимент в долгий ящик, — заявил я.

Мы подъехали к месту преступления, и Синтия затормозила возле микроавтобуса судмедэкспертов.

— Будем еще раз осматривать труп? — спросила она.

— Нет, — ответил я. Труп уже начал раздуваться и попахивать, а мне, как это ни странно звучит, хотелось запомнить Энн Кэмпбелл такой, какой она была.

Глава 11

На шоссе, ведущем к полигону, стояло около дюжины автобусов и легковых машин, принадлежащих лаборатории СКР и местной военной полиции.

Мы с Синтией пошли по дорожке из зеленого брезента к открытому павильону.

Легкий ветерок, пахнущий сосновой смолой, несколько смягчал полуденную жару.

Смерть не повод для приостановки военных занятий, и жизнь на стрельбищах по обе стороны от нас продолжалась своим чередом, независимо от происшествия на стрельбище номер шесть. Резкие дробные звуки выстрелов из винтовок «М-16» навевали неприятные воспоминания. Однако на фоне случившейся с молодой женщиной трагедии они как-то бледнели и притуплялись. Рукопашные бои в джунглях остались в прошлом, а труп женщины был в настоящем. Для меня все еще хорошо закончилось, я выжил, а та, что лежала теперь от меня в пятидесяти метрах, была мертва.

Вокруг павильона и внутри него находилось по меньшей мере человек тридцать, и каждый был занят своим делом.

Вся судебно-медицинская наука покоится на теории переноса и обмена. Судмедэксперты убеждены, что преступник обязательно уносит на себе следы жертвы и места происшествия и оставляет свои следы на месте преступления или на жертве. Это особенно справедливо в отношении сексуальных преступлений, по своей природе предполагающих тесный контакт преступника и жертвы.

Встречаются, однако, случаи, когда преступники настолько осмотрительны, что не оставляют экспертам ни малейшей зацепки: ни единого лобкового волоска, ни капли спермы или слюны, ни даже запаха одеколона. Мой опыт говорил мне, что сейчас мы столкнулись именно с подобным случаем. И если моим опасениям суждено было подтвердиться, то мне оставалось надеяться лишь на такие старомодные методы расследования, как опрос, интуиция и поиск очевидцев. Но даже если мои усилия увенчались бы успехом и я поймал бы преступника, без вещественных доказательств суд вряд ли признал бы его виновным.

Возле павильона я остановился, и невысокий лысый человек отделился от группы экспертов и подошел к нам. Это был старший уоррент-офицер Кэл Сивер, руководитель всей бригады. Сивер, в принципе, неплохой малый, опытный профессионал с острым нюхом на вещественные доказательства. Но как и многие узкие специалисты, он неспособен глядеть на вещи в широком аспекте и видит только то, что у него под носом. Впрочем, это и неплохо, потому что залезать в дебри — это моя прерогатива, его же забота более осязаема. Нет хуже судмедэкспертов, чем те, что мнят себя детективами, — таких я просто не выношу.

Кэл казался чуточку бледнее, чем выглядел обычно, это всегда с ним случалось, когда он видел труп. Мы пожали друг другу руки, и я представил ему Синтию, но оказалось, что они знакомы.

— Пол, здесь все перетоптали, черт бы их подрал, — посетовал он, как обычно.

— Люди пока еще не научились летать, — заметил я. — Есть следы от обычной обуви?

— Да, от кроссовок. — Взгляд его упал на ноги Синтии: — Уж не вы ли…

— Да, — сказала она. — Я дам вам снять слепок с подошвы. Другие следы, кроме как от сапог, есть?

— Есть. От босых ступней, вероятно, принадлежащие убитой. Все остальное — сапоги, сапоги и сапоги. Причем у каждой подметки свои изъяны, вы ж понимаете, — и он начал было с воодушевлением перечислять их, но я прервал его:

— Мне кажется, я это уже однажды слышал.

— Верно. Нам придется снять отпечатки обуви у всех сотрудников, но должен вам сказать, что следов очень много и не все сохранились.

— Я понимаю.

— Терпеть не могу открытые места преступлений, — вытирая лысину носовым платком, проворчал Кэл.

— Кстати, Кэл, новая установка из Пентагона, — объявил я. — Отныне ты считаешься не лысым коротышкой, а вертикально-претенциозным мужчиной с голым черепом.

— И с этим типом вам приходится работать? — с сожалением посмотрел на Синтию Кэл.

— Со мной такие номера не проходят, — сказала она. — Я его вообще скоро перевоспитаю.

— Не тратьте зря время, — хмыкнул Кэл.

— Похоже, вы правы, — согласилась Синтия. — Вы получили материал по делу Нили?

— Да. Анализы подтверждают показания арестованного. Так что поздравляю вас, теперь нет сомнений в чистосердечности его признания.

— А на этом трупе обнаружены следы спермы?

— Обследование в лучах ультрафиолетового света не дало результатов. Мы взяли мазки с влагалища, из ротовой полости и анального отверстия, результаты будут получены через полчаса. Кстати, отпечатки пальцев с тела убитой, ее машины, сумочки, палаточных колышков и веревки уже сняты. Фотографии почти готовы, теперь ждем результатов анализов крови и слюны. Должен сказать, что я не обнаружил ни одного чужеродного волоска на ее теле, только ее собственные и от одежды. Эксперты по инструментам тоже ничего интересного не установили: колышки и веревка стандартные, ими уже неоднократно пользовались. Иными словами, ничем определенным вас пока порадовать не могу: в буквальном смысле никаких следов.

Кэл любит все усложнять. Потом, правда, он сообщит вам, что в результате многочасовой титанической работы в лаборатории ему удалось-таки добыть кое-какие результаты. Секрет популярности — в умении выставить свою работу в наиболее выгодном свете. Я сам порой прибегаю к этому способу. Синтия до подобных секретов ремесла еще не доросла.

— Вы уже трогали или переставляли колышки? — поинтересовался я.

— Один — возле левой лодыжки, чтобы взять мазок из ануса и осмотреть колышек на предмет постороннего грунта. Но похоже, что на нем только следы от местной красной глины.

— Постарайтесь установить, могла ли жертва самостоятельно выдернуть колышки, — попросил я. — Уточните также тип узлов на запястьях. Я также попросил бы вас сделать заключение относительно того, могла ли жертва держать в руке конец веревки, стягивающей ей горло.

— Вы хотите, чтобы я сделал это немедленно?

— Если возможно.

Кэл повернулся и ушел.

— Если твои предположения подтвердятся, — сказала Синтия, — мы сможем сделать вывод, что это не несчастный случай с фатальным исходом на сексуальной почве, спровоцированный самой жертвой. Я правильно понимаю?

— Правильно.

— И тогда нужно будет искать преступника.

— Преступника или соучастника, — поправил я. — Мне все еще кажется, что изначально это была игра. Но это строго между нами, — добавил я, понизив голос.

— Понятно, — кивнула Синтия. — Кстати, не мешало бы еще разок взглянуть на труп. Теперь я знаю, на что следует обратить внимание.

С этими словами она двинулась вперед по брезентовой дорожке и вскоре смешалась с толпой экспертов, облепивших тело. Я вернулся по дорожке назад и встал рядом с джипом убитой. Отсюда до склада боеприпасов было не менее километра, так что его не было видно. Я повернулся и посмотрел в том направлении, откуда мы приехали, и увидел, что дорога искривляется вправо, и если поставить машину у пятого полигона, метров за сто от того места, где я теперь стоял, часовой на складе боеприпасов не увидит света ее фар. Что-то настораживало меня в этой истории с огнями автомобилей в ночь убийства. Если свет, который заметила рядовая Роббинс со своего поста, был светом фар машины Энн Кэмпбелл, то что капитан делала в промежуток между часом ночи, когда она уехала из штаба, и двумя часами семнадцатью минутами, когда Роббинс впервые заметила на шоссе лучи от фар? А может, там был еще какой-то автомобиль?

Подошли Кэл и Синтия, и эксперт сказал мне:

— Колышки прочно сидят в грунте. Наш сотрудник даже в хирургических перчатках едва не натер себе пузыри, вытягивая их. Узлы артиллерийские, их с трудом развяжешь даже с помощью механического приспособления. Что же касается веревки, которой ее задушили, то убитая, конечно, могла дотянуться руками до концов, но только вряд ли сама затянула ее у себя на шее. Вы полагаете, что это самоубийство по неосторожности на сексуальной почве?

— Есть такое предположение, между нами говоря.

— Разумеется. Но похоже, что у нее была компания в ту ночь, хотя следов ее приятелей мы пока и не нашли.

— Где остались следы ее ступней?

— Приблизительно на полпути от дороги к месту происшествия. Вон там, — указал он пальцем на фигуру одного из экспертов, снимающего отпечатки босых ног на поле.

— Как была обрезана веревка? — спросил я.

— Отрублена топором или тесаком, возможно, что на деревянной поверхности. И скорее всего, как утверждают наши специалисты по инструментам, не здесь, а где-то заранее, в другом месте. Так обычно и поступают, готовясь к изнасилованию, — заключил Кэл, удержавшись от соблазна добавить «заранее обдуманному», или «организованному». Мне нравятся эксперты, не выходящие за рамки своего дела. Шнур для удушения жертвы очень смахивал на сексуальные приспособления в подвале убитой. Но лучше было бы, если бы об этом никто не знал.

— Тебя все еще интересует то пятно на ее правой ступне? — спросил Кэл.

— Да.

— На девяносто девять процентов я уверен, что это след от асфальта. Точно смогу сказать через час. Попытаюсь сравнить с образцом, взятым отсюда, но это мало что даст.

— О’кей.

— Как ты влип в это дело? — спросил он.

— Сам напросился.

Кэл расхохотался.

— Не хотел бы я оказаться на твоем месте.

— Я и сам уже не рад, а если отпечатки моих ботинок обнаружат в ее машине, то и подавно.

Он улыбнулся, и мне показалось, что мое общество ему по душе. Я решил спустить его с небес на землю и напомнил:

— Учти, если запорешь мне вещественные доказательства, тебе придется подыскать себе другую работу. Некоторые ребята уезжают в Мексику.

— Если я и запорю что-нибудь, то выпутаюсь. А вот если ты наделаешь глупостей, полковник Хелльманн с тебя три шкуры спустит, — осклабился Кэл.

И он был абсолютно прав.

— Все имущество жертвы из ее кабинета и дома мы свезли в ангар на Джордан-Филд, так что как только закончишь здесь, отправляйся туда, — распорядился я.

— Знаю. Мы управимся до темноты, а ночью будем работать в ангаре, — сказал Кэл.

— Полковник Кент был здесь? — спросил я.

— Заезжал на несколько минут.

— Что ему было нужно?

— То же самое, что и тебе. Только он обошелся без шуточек. Он хочет, чтобы ты съездил к генералу. Ты получил сообщение?

— Нет. Хорошо, Кэл. Я буду в военной полиции. Все справки и запросы направляйте непосредственно мне или Синтии в запечатанном конверте и с пометкой «Секретно». Или можешь позвонить и заехать. Мою секретаршу зовут специалист Бейкер. Ни с кем не обсуждай это дело, даже с начальником военной полиции. Если он станет чем-то интересоваться, отошли его к Синтии. И проинструктируй соответствующим образом своих людей. О’кей?

Кэл кивнул и спросил:

— Так значит, и полковнику Кенту ни слова?

— Даже самому генералу.

— О’кей, — пожал он плечами.

— Пошли осмотрим сортиры, а потом там могут начинать работать твои ребята, — сказал я.

— О’кей.

По пути Синтия спросила у Кэла:

— Когда тело отправят на вскрытие? Вы скоро закончите?

— Ну, часика через три, — почесал Кэл лысый череп.

— Почему бы вам не позвонить в гарнизонный госпиталь и не пригласить коронера сюда, чтобы он осмотрел труп на месте преступления? И скажите ему, что нам срочно нужны данные о вскрытии, пусть свяжется с нами в любое время. Рапорт с его предварительным заключением пусть пришлет не позднее сегодняшнего вечера. Передайте также, что генерал Кэмпбелл был бы ему за это чрезвычайно признателен, поскольку он и его супруга, миссис Кэмпбелл, не хотели бы затягивать с похоронами.

— О’кей, — кивнул Кэл.

Синтия, похоже, брала инициативу в свои руки, явно по моему примеру.

Мы все втроем прошли мимо трибун по густой траве, на которой не осталось следов ног, и подошли к аллее возле двух общественных туалетов. Кент распорядился огородить место происшествия, и нам пришлось переступить через желтую ленту. Один из сортиров был отмечен надписью «Мужской туалет», другой — «Дамский туалет». Слово «дамский» как-то плохо сочеталось с грязноватым сортиром на стрельбище, но откуда в армии взяться гармонии и здравому смыслу? Мы вошли в мужской туалет, и я с помощью носового платка повернул выключатель.

Цементный пол, деревянные стены, металлическая сетка на окнах под потолком. Три рукомойника, три унитаза и три писсуара — все в относительно чистом виде. Я прикинул в уме, что если накануне были стрельбы, то они закончились не позднее пяти вечера, после чего туалет убирали. Об этом свидетельствовали и пустые мусорные корзины, и чистые стульчаки, и поднятые вертикально сиденья.

Синтия обратила мое внимание на один из рукомойников. На раковине остались следы от капель и волосок.

— Взгляни-ка, — сказал я Кэлу.

Он подошел и нагнулся над раковиной.

— Волос человеческий, кавказского типа, с головы, без корня, выпал или был срезан. Не ахти какой образец, но я попытаюсь и по нему определить группу крови и пол; генетический код без корня установить не удастся.

— А имя? — пошутил я.

Кэл шутки не понял. Он окинул взглядом сортир и изрек:

— Займусь этим сразу же, как только закончим здесь.

— Отвинтите сифоны под раковинами, — напомнил я.

— Мог бы и не напоминать, — буркнул Кэл.

— Ладно, извини.

Мы прошли в дамский туалет, он тоже оказался убранным.

Здесь было шесть унитазов и все — с поднятыми сиденьями, в соответствии с уставом гарнизонной службы, хотя женщинам это лишь добавляло хлопот. Я сказал Кэлу:

— Определите, пользовалась ли капитан Кэмпбелл этим туалетом.

— В любом случае мы найдем следы пота или жира на сиденье или кожные клетки в отстойнике рукомойника. Я постараюсь, — заверил он меня.

— И не забудьте об отпечатках пальцев на выключателе и вокруг него.

— А ты не забываешь дышать?

— Стараюсь, но иногда не получается.

— Я ничего не забываю.

— Замечательно.

Мы еще раз осмотрели помещение, но никаких следов, имеющих отношение к жертве, месту преступления и преступнику, не обнаружили, хотя, если верить теории переноса и обмена, сортир должен был бы кишеть вещественными доказательствами.

Мы вышли на воздух и пошли назад к дороге.

— Не обижайся, — обратился я к Кэлу, — но я должен напомнить тебе о необходимости обеспечить сохранность вещественных доказательств. Все должно быть тщательно помечено и задокументировано, как если бы улики проверял самый дотошный адвокат, которому пообещали заплатить лишь в случае оправдательного приговора. Договорились?

— Не беспокойся на этот счет. Пока я буду возиться с уликами, ты поймаешь преступника, и мы возьмем у него соскоб с кожи, сделаем анализ крови, выдернем у него волосы и заставим стряхнуть в резинку, как Синтия того парня на днях.

— Надеюсь, что здесь найдутся образцы для сравнения.

— Что-нибудь всегда находится. Между прочим, где ее одежда?

— Исчезла. Она была в маскировочной полевой форме.

— Ну и что? Здесь почти все в такой ходят.

— Справедливое замечание. Ты снял слепки с подошв сапог военных полицейских, задействованных в оцеплении?

— Так точно.

— Включая полковника Кента?

— Именно так.

Мы вышли на шоссе и остановились.

— Помните, Кэл, — предупредила Синтия, — только мы вправе на вас давить. И никто другой.

— Я вас понял. — Кэл бросил взгляд в направлении трупа. — Она была очень красивой. У нас в лаборатории висит один из агитационных плакатов с ее портретом. Что ж, удачи вам!

— И вам тоже, — сказала Синтия.

Кэл Сивер повернулся и пошел назад к трупу.

Мы с Синтией сели в ее машину, и она спросила:

— Куда теперь?

— В ангар на Джордан-Филд, — ответил я.

Глава 12

Скорее, скорее, как можно скорее. Чем запущеннее дело, тем холоднее следы. Чем холоднее следы, тем сложнее дело.

Перенос и обмен. Официально это из области судебно-медицинской экспертизы и касается вещественных доказательств. Но для расследующего убийства в этих терминах заключен и некий метафизический подтекст. Изучая правонарушителей и анализируя насильственные преступления, начинаешь понимать убийцу, которого еще не видел в глаза. С помощью виктимологии — науки о потенциальных жертвах — и психологии обретаешь способность выяснять о жертве больше, чем рассказывают знавшие ее люди. И в конечном итоге из отношений между преступником и его жертвой делаешь вывод, что они знали друг друга. Исходя из посылки, что существует эмоциональная и психологическая связь между преступником и жертвой и взаимный обмен между убийцей и убитым, можно начинать суживать круг подозреваемых. Но, с другой стороны, не помешает при этом иметь и результаты экспертизы судмедэкспертов, в моем случае — Кэла Сивера.

Мы направлялись на север, в сторону гарнизона, но за знаком «Джордан-Филд» свернули налево.

— После того, что Кэл рассказал нам о палаточных колышках и шнуре, — заметил я Синтии, — не вижу необходимости распинать тебя на земле.

— Карл типичный кабинетный детектив, — сказала она.

— Это точно, — согласился я. Помимо всех своих прочих дурных привычек, Карл имел обыкновение подавать блестящие идеи. Ему нравилось формулировать версии и давать рекомендации следователям, сидя в своем кресле в Фоллс-Черч и почитывая докладные из лабораторий, протоколы допросов свидетелей и разглядывая фотографии. Он полагал, что оперативникам такой подход нравится, и возомнил себя этаким европейским ученым, нисколько не смущаясь тем, что толку от его деятельности ровным счетом никакого.

Следует, однако, признать, что Карл хороший руководитель. Он четко организует операцию, не лижет задницу начальству и дорожит своими сотрудниками. В данном случае полковнику Карлу Густаву Хелльманну наверняка предстоял вызов на доклад в Пентагон. И может быть, там, стоя в кабинете министра обороны в присутствии начальников штабов, директора ФБР, генерального прокурора и прочих высших чинов из президентского окружения, он, нисколько не дрогнув под их стальными взорами, заявит: «Этим делом занимается мой лучший сотрудник старший уоррент-офицер Пол Бреннер, и он не нуждается, по его словам, ни в какой посторонней помощи и заверяет меня, что успешно завершит расследование в течение нескольких ближайших дней. Преступник будет арестован». Верно, Карл. Вот только сначала, возможно, арестуют меня самого.

— Ты что-то побледнел, — заметила Синтия, покосившись на меня.

— Просто устал.

Мы подъехали к Джордан-Филд, закрытой зоне, и на въезде туда нас остановил часовой. Он взглянул на служебное удостоверение Синтии и спросил:

— Вы расследуете это убийство, мисс Санхилл?

— Да, — ответила она. — А это мой папочка.

— Ангар номер три, — улыбнулся, пропуская нас, часовой.

Синтия тронула машину с места, и мы поехали к ангару номер три. Джордан-Филд был построен ныне расформированным корпусом армейской авиации в 1930 году и смахивал на декорации фильма о Второй мировой войне. После войны эти конструкции устарели для использования новыми воздушными силами. Сухопутным же войскам от них тоже было мало проку: во-первых, в силу ограниченности собственных авиационных подразделений, а во-вторых, из-за непригодности этого огромного комплекса для размещения личного состава. Если бы вся эта необъятная застроенная территория принадлежала компании «Дженерал моторс», то половину сооружений отправили бы, разобрав, в Мексику, а другую половину вообще бы закрыли. Но армия руководствуется своими законами, и ее продукция, сиречь защита страны, являет собой абстрактную материю, а потому цены не имеет. На деле же, тем не менее, гарнизон и прилегающие к нему объекты обеспечивали местное население рабочими местами: промышленный бум эпохи войны приносил дивиденды и в мирное время.

На гудронированной площадке стояли два грузовых вертолета и три самолета воздушной разведки, принадлежащие армейской артиллерии. Мы прошли к ангару номер три, перед которым увидели служебный автомобиль Кента и бело-голубой «форд» городской полиции. На золотистом полицейском знаке на его дверце значилось: «Начальник полиции Мидленда».

— Это машина Ярдли, — уверенно сказала Синтия. — Я с ним сотрудничала. А тебе не приходилось?

— Нет, и у меня нет намерения начинать это сейчас, — буркнул я.

Мы вошли в ангар, и первое, что мне попалось на глаза, был белый «БМВ-325» с откидным верхом, принадлежавший, как я догадался, Энн Кэмпбелл. В дальнем углу помещения были сложены вещи погибшей, причем в определенном порядке, как я понял — покомнатно, о чем свидетельствовало и ковровое покрытие из дома Энн Кэмпбелл, выложенное в соответствии с его планировкой. Подойдя поближе, я увидел и обстановку из ее кабинета. На длинном столе лежали фотографии ее дома и офиса. По краям этого макета расхаживали сотрудники военной полиции во главе с полковником Кентом, а также мужчина в ковбойской шляпе, в котором я угадал начальника местной муниципальной полиции Ярдли. Это был массивный человек в темно-бежевом поплиновом костюме с красным — то ли от солнца, то ли от прилива крови — лицом. Похоже было, что он вне себя от ярости.

В этот момент Ярдли и Кент беседовали, поглядывая в нашу сторону. Наконец Ярдли обернулся и направился мне навстречу. Он поприветствовал меня следующими словами:

— Ну и обделался же ты, сынок! Придется тебе теперь разгребать эту кучу дерьма. Я жду объяснений!

Я думал иначе, поэтому сказал ему:

— Если вы трогали здесь что-либо руками, мне потребуются отпечатки ваших пальцев, а также нитки из вашей одежды.

Ярдли отступил на шаг и принялся меня разглядывать.

— Ах ты сукин сын! — наконец расхохотался он. — Ты слышал, что он сказал? — обернулся он к Кенту.

Кент изобразил кислую улыбку.

— Прошу вас иметь в виду, — продолжал я, — что вы находитесь на военной базе и что я полностью отвечаю за данное расследование.

— Позвольте представить вам мистера Бреннера и мисс Санхилл, — несколько запоздало спохватился полковник Кент.

— Позволяю, — буркнул Ярдли, — но не могу утверждать, что мне это очень приятно.

Как вы уже, видимо, догадались, говорил он с провинциальным южным акцентом, который действует мне на нервы и в более благоприятных обстоятельствах. Могу лишь себе представить, как раздражал его мой бостонский акцент.

Ярдли обернулся к Синтии, перевоплотившись в саму южную любезность, и произнес, чуть приподняв шляпу:

— Кажется, мы с вами встречались, мэм!

Мне надоели его кривляния, и я спросил:

— Могу я узнать, что вас, собственно говоря, сюда привело?

Он вновь расплылся в улыбке: я, несомненно, забавлял его.

— Меня привело сюда желание спросить тебя, сынок, как все это здесь оказалось.

Помня добрый совет Кента и желая, чтобы этот тип поскорее убрался отсюда, я ответил:

— Семья погибшей попросила меня позаботиться о ее имуществе и перевезти его на хранение сюда.

Несколько секунд он осмысливал мои слова, после чего изрек:

— Ловко придумано, сынок. Ты меня перехитрил.

— Благодарю вас, — поклонился я. Мне этот парень начинал нравиться: мне вообще симпатичны кретины.

— Скажу тебе вот что, — продолжал в своей мерзкой манере Ярдли, — ты допускаешь меня и окружных экспертов к этому барахлу, и мы будем квиты.

— Я подумаю над этим, когда закончат свою работу эксперты службы криминальных расследований.

— Не выводи меня из себя, сынок.

— У меня и мысли не было о чем-либо подобном.

— Вот и замечательно. Тогда пораскинь мозгами вот над чем: ты допускаешь нас к этому делу, а я допускаю тебя в дом убитой, который мы опечатали и охраняем.

— Мне наплевать на этот дом, — заявил я, не имея в виду, конечно же, подвал. У парня на руках был туз, а он об этом даже не подозревал.

— О’кей, у меня есть кое-какой материал на погибшую.

Это уже было что-то, но я сказал:

— Если он мне потребуется, я сделаю официальный запрос.

— Нет, вы только взгляните на него! — обернулся к Кенту Ярдли. — Ему бы лошадьми торговать. У меня все вот где, — постучал он себе по лбу, оборачиваясь вновь лицом ко мне, и я отметил, что звук получился довольно пустой. — Так что официально ты ничего не добьешься.

— Вы были знакомы с убитой?

— Конечно, черт подери, сынок. А ты — нет?

— Не имел удовольствия, — не без подтекста ответил я.

— Я знаком также с ее отцом, — продолжал Ярдли. — Скажу тебе вот что, черт бы тебя подрал: приходи ко мне в контору, и мы там обо всем потолкуем.

Вспомнив, как я заманил бедняжку Далберта Элкинса в камеру, я сделал контрпредложение:

— Если мы и будем разговаривать, то только в офисе начальника военной полиции.

Упоминание официальной должности Кента несколько его воодушевило, и он сказал:

— Мы, несомненно, будем сотрудничать в обмене информацией и прочими материалами, относящимися к этому делу.

— Я понимаю, что вы огорчены нашими действиями, — вступила в разговор Синтия, — но не считайте это личным оскорблением. Если бы речь шла о любом другом пострадавшем лице, мы попросили бы вас принять участие в обыске дома и во всем последующем расследовании. Но убитая — дочь начальника гарнизона.

Ярдли пожевал губами, словно бы готовясь чертыхнуться.

— Мы тоже расстраиваемся, когда городская полиция арестовывает солдата за незначительный проступок, который сошел бы с рук любому местному парню, — продолжала Синтия.

Если только он не чернокожий, конечно, подумалось мне.

— Поэтому, — урезонивала Ярдли Синтия, — мы завтра же встретимся в удобное для всех нас время и договоримся, как нам лучше сотрудничать. — И далее в таком же духе.

Ярдли механически кивал, думая о чем-то своем, и наконец выдавил из себя:

— Это мне кажется разумным. Спасибо, полковник, — обернулся он к Кенту. — Позвоните мне домой сегодня вечером. — Он повернулся ко мне и хлопнул меня по плечу: — Ты меня переиграл, сынок. За мной должок. — И с этими словами он направился к выходу из ангара, всем своим видом давая понять, что еще не сказал своего последнего слова.

Когда Ярдли скрылся за дверью служебного входа, полковник Кент сказал:

— Я же предупреждал вас, что он взбесится.

— А кого это волнует? — спросил я.

— Я не хочу ссориться с этим типом. Он может быть весьма полезен. Половина военнослужащих живет в городе, не говоря уже о гражданских служащих гарнизона, девяносто процентов которых из Мидленда. Нам понадобится Ярдли, когда мы составим список подозреваемых.

— Возможно. Но я полагаю, что рано или поздно каждый из них окажется на территории гарнизона, в противном случае мы их просто похитим.

Кент потряс головой, словно бы проясняя свои мозги, и спросил:

— Вы уже были у генерала?

— Нет. А разве я обязан был? — удивился я.

— Он хочет вас видеть, и как можно скорее. Он сейчас дома.

— Хорошо. — Потрясенным горем близким убитой многое может прийти в голову, но, как правило, их не тянет на беседу с офицером, производящим дознание по делу. Генералы, я полагаю, сделаны из другого теста, поэтому генерал Кэмпбелл и испытывал потребность продемонстрировать всем, что он продолжает держать события под своим контролем.

— Я разговаривал с Кэлом Сивером, — сообщил я Кенту. — Руководителем бригады судмедэкспертов. Вы его видели?

— Да, — сказал Кент. — Он, кажется, владеет ситуацией. Ему удалось что-нибудь обнаружить?

— Пока нет.

— А вам?

— У меня есть предварительный список подозреваемых.

— Как, уже? — вытаращился на меня почти испуганно Кент.

— И кто же в нем?

— В первую очередь — вы.

— Что? О чем это вы говорите, черт бы вас подрал, Бреннер?

— Я подозреваю каждого, кто был на месте преступления или в городском доме убитой. Эксперты соберут все следы и отпечатки, и я буду вынужден включить всех наследивших в круг подозреваемых, потому что невозможно определить, побывали ли они на месте преступления до убийства, во время него или уже после. Таким образом, в список подозреваемых попадают: сержант Сент-Джон, рядовая Кейси, вы, полковник, ваши сотрудники, находившиеся на месте преступления, Синтия и я сам. Вещественные улики — вещь упрямая, с ними нельзя не считаться, тем более с материалами экспертизы.

— Тогда начните с выяснения алиби, — предложил Кент.

— О’кей. У вас оно есть?

— Хорошо… Я был дома и спал, когда мне сообщили о случившемся.

— Вы живете в гарнизоне. Так?

— Именно так.

— Когда вы вернулись домой?

— Приблизительно в полночь. Я поужинал в городе, потом вернулся на работу и засиделся допоздна. Потом сразу отправился домой.

— Ваша супруга может это подтвердить?

— Нет, она гостит у своих родителей в Огайо.

— Любопытно.

— Катитесь к черту, Пол. Ясно?

— Эй, полковник, выбирайте-ка выражения.

— Знаете, ваши шутки совсем не смешны. Убийство и круг подозреваемых мало подходят для шуточек.

Я взглянул на Кента и понял, что он действительно возбужден.

— И без ваших шуточек у нас будет достаточно дерьма: всяческих слухов, сплетен, недомолвок, указываний пальцами и подозрений. Нам не нужно, чтобы вы еще и усугубляли ситуацию.

— Ладно, — согласился я. — Извиняюсь. Но я полагал, что три стража порядка могут обменяться мнениями. Ведь все, что здесь говорится, останется в стенах этого ангара, Билл, между нами, так что мы можем рассуждать вслух и даже делать попутно дурацкие замечания. О’кей?

Но Кента это явно не успокоило.

— А где вы сами были минувшей ночью? — нанес ответный удар он.

— В своем временном пристанище — трейлере, в полном одиночестве, до половины пятого утра. В пять ноль-ноль я уже был на оружейном складе. Свидетелей нет.

— Вот видите! — победно воскликнул Кент, злорадствуя, что и у меня нет алиби. — А что у вас, Синтия?

— Я добралась до офицерской гостиницы в семь вечера и до утра писала заключение по делу Нили, потом легла спать, одна, а разбудил меня стук в дверь сотрудника военной полиции. Это было в половине шестого.

— Никогда в жизни не слышал более слабых алиби, — подытожил я. — О’кей, пока оставим вопрос открытым. Главное заключается в том, что этот гарнизон — словно небольшой городок, и в круг знакомых, друзей и родственников убитой входят лица из высших слоев общества. А вам, полковник, хотелось бы, как я понимаю, чтобы подозрение пало на чужака. Верно?

— Да, именно так. Но только не надо все утрировать.

— Зачем вы послали своего сотрудника к мисс Санхилл?

— За тем же, зачем и связался с вами: вы заезжие таланты.

Вернее было бы ответить на мой вопрос так: «Нам нужны два дознавателя, ничего не подозревающие о том дерьме, о котором всем местным прекрасно известно».

— Насколько хорошо вы знали Энн Кэмпбелл? — спросил я.

Поколебавшись немного, полковник сказал:

— Достаточно хорошо.

— А если поточнее?

Несомненно, полковник Кент, старший по званию коллега, не испытывал восторга от такого рода вопросов. Но он был профессионалом и знал свои обязанности. Поэтому он вымучил улыбку и спросил в свою очередь:

— Может быть, напомним друг другу о наших правах?

Я изобразил на лице ответную улыбку.

Он прокашлялся и сказал:

— Капитан Кэмпбелл прибыла сюда около двух лет назад. В то время я был в гарнизоне, равно как и генерал и его супруга. Кэмпбеллы пригласили меня и еще несколько офицеров к себе домой, чтобы представить нам свою дочь. Вообще-то говоря, сферы нашей деятельности не перекрещивались, но, как психолог, она интересовалась поведением правонарушителей, мне тоже была не безынтересна их психология. Я не нахожу ничего предосудительного в подобном совпадении интересов двух офицеров, служащих в одном гарнизоне.

— Следовательно, вы подружились?

— В каком-то смысле, да.

— Ужинали вместе? Выпивали?

— Случалось.

— Вдвоем?

— Да, пару раз.

— Но вы же говорили, что не знаете, где она живет.

— Отчего же, мне было известно, что она живет вне гарнизона. Но мне не доводилось бывать у нее дома.

— А к себе вы ее приглашали?

— Да. Несколько раз. По делу.

— Вашей супруге она понравилась?

— Нет.

— Почему же?

— Догадайтесь сами, Бреннер.

— О’кей, я уже догадался. Синтия, — обернулся я к напарнице, всегда проявлявшей похвальное терпение, когда я допрашивал старших по званию офицеров. — У вас имеются вопросы к полковнику Кенту?

— Только один-единственный, самый очевидный, — пытливо взглянула она на Кента.

— Между нами не было интимных отношений. Если бы они были, я бы сразу вам об этом сказал сам, — ответил полковник.

— Остается надеяться, что так оно и есть, — вздохнул я. — У нее был постоянный любовник?

— Мне об этом ничего не известно.

— А врагов вы ее знали?

Он подумал и сказал:

— Она не нравилась кое-кому из наших женщин. По-моему, они чувствовали, что она представляет для них угрозу. Некоторые мужчины ее тоже не любили. С ней они чувствовали…

— Свое несоответствие? — подсказала Синтия.

— Да. Что-то в этом духе. А может, она была демонстративно холодна с некоторыми молодыми неженатыми офицерами, пытавшимися за ней ухаживать. Что же до настоящих врагов, то таких я не знаю. — Он подумал и добавил: — Учитывая обстоятельства ее смерти, считаю, что она была спровоцирована сексуальными причинами. То есть, конечно же, вполне естественно испытывать по отношению к женщине определенные здоровые сексуальные и любовные фантазии, но Энн Кэмпбелл сама толкала мужчин на изнасилование. И вот наконец один из них сорвался. А когда дело было сделано, парень испугался серьезных осложнений. Может быть, она его раздразнила, она была на такое способна. Вот парень и задушил ее, чтобы не томиться до конца своих дней в тюрьме. — Кент обвел нас с Синтией печальным взглядом: — На своем веку я повидал немало ребят, угодивших в ад из-за своего похотливого одноглазого монстра. Да и вы тоже.

И это было справедливо. Но в данном случае меня больше интересовала жертва этого циклопа, поэтому я спросил:

— Она была темпераментной женщиной? Вам известен кто-либо из ее любовников? У нее их было много?

— Не могу ничего сказать о ее половом темпераменте и количестве ее любовников, но знаю, что за ней ухаживал лейтенант Элби — один из адъютантов генерала, неженатый молодой человек. Она не рассказывала мне о своей личной жизни, и ее поведение не представляло для меня профессионального интереса. Хотя, конечно, можно было бы и задаться вопросом, как она развлекается.

— И как же, по-вашему, она развлекалась?

— В первую очередь она постаралась сделать то, что и я сделал бы на ее месте: отделить свою личную жизнь от профессиональной деятельности.

— А что на нее имеется у Ярдли?

— Ну, мне думается, он имел в виду тот случай, когда ее задержала год назад полиция в Мидленде. Ярдли тогда позвонил мне, я поехал в город и забрал ее.

— Выходит, она попадала-таки в круг вашего профессионального интереса?

— Ну, если угодно, то да, в определенном смысле. Но не официально. Ярдли пообещал уничтожить все документы.

— Очевидно, он лгал. За что же ее задержали?

— Ярдли сказал, за нарушение порядка.

— И каким же образом Энн Кэмпбелл нарушила порядок в Мидленде?

— Поскандалила с одним парнем на улице.

— Подробности вам известны?

— Нет. Ярдли ничего не сказал. Просто попросил довезти ее до дому.

— Так выходит, вы проводили ее до дому?

— Нет. Я же сказал, что не знаю, где она жила. Послушайте, Бреннер, не пытайтесь испачкать меня в этом дерьме. Я отвез ее тогда в гарнизон, это было примерно в одиннадцать вечера, пригласил выпить со мной в офицерском клубе, мы там поговорили о том о сем, и я посадил ее в такси. Это было примерно в полночь.

— Вы не знаете, как звали того парня? И фамилию задержавшего ее офицера?

— Нет. Но Ярдли несомненно знает. Спросите у него. — Кент улыбнулся: — Ведь вы же договорились, что будете во всем сотрудничать. Еще вопросы будут?

— Как вы восприняли известие о ее гибели? — спросила Синтия.

— Это было для меня ударом.

— Вас это огорчило?

— Конечно. Жаль генерала и миссис Кэмпбелл. И признаться, я разозлился и слегка расстроился из-за того, что убийство произошло на вверенной мне территории. В конце концов, мы были не настолько хорошо знакомы, чтобы принимать случившееся слишком близко к сердцу. Меня волновал больше профессиональный аспект.

— Спасибо за откровенность, — заметил я.

— Вы еще не раз вспомните о ней, когда будете допрашивать других: от них вам не дождаться откровенности.

— Я в этом и не сомневаюсь. У вас ко мне есть вопросы?

Кент улыбнулся.

— Сколько времени вам понадобилось, чтобы доехать до Соснового Шепота от гарнизона?

— Полчаса, — ответил я. — Может, и того меньше: ведь было еще совсем рано.

Он кивнул и, скользнув взглядом по мебели и прочей домашней утвари, сложенной в ангаре, спросил:

— И как вам это нравится?

— Отличная работа, — ответил я. — Надо расставить перегородки, повесить картины и распределить одежду на вешалках так, как она хранилась в стенных шкафах. Кстати, из подвала все выгребли? — Я покосился на Синтию.

— Да, — сказал Кент. — Это имущество пока в коробках. Мы составим несколько столов и полок и создадим таким образом видимость подвального помещения, для большей наглядности. — Он немного подумал и заметил: — Мне кажется, что здесь все-таки чего-то не хватает. Каких-то сугубо личных предметов. А вам так не кажется?

— Вы подразумеваете под личными предметами приспособления сексуально-эротического характера, презервативы, кремы, письма от мужчин, фотографии любовников и тому подобные вещи?

— Нет, не совсем то, что вы перечислили. Скорее — противозачаточные таблетки и иные средства, используемые женщинами, чтобы избежать нежелательной беременности.

— Вы к чему-либо прикасались, Билл?

— Нет. — Он извлек из кармана брюк пару хирургических перчаток. — Правда, я мог случайно до чего-то и дотронуться, когда руководил разгрузкой вещей. Ярдли тоже случайно прикоснулся к некоторым предметам.

— Либо нарочно.

— Да, либо умышленно, — кивнул Кент. — Внесите его в список подозреваемых.

— Уже включил. — Я прошел к месту, где помещалась мебель из кабинета Энн Кэмпбелл: она была выдержана в чисто спартанском духе, того сорта, что так любит покупать армия, получая, однако, благодаря лоббистам в конгрессе, ассигнования на трехмиллионные танки.

Обстановка кабинета состояла из стального письменного стола, вращающегося стула, двух складных стульев, книжных полок и подставок для папок и компьютера. Книги на полках в основном были по психологии и смежным дисциплинам.

Я вытащил один из ящичков с досье и пробежал по корешкам папок: это были, насколько я понял, конспекты лекций по психологической войне. Другой ящик был помечен надписью «Секретно». Папки в нем были пронумерованы. Я открыл одну из них и перелистал страницы. Это была запись беседы с неизвестным лицом, обозначенным инициалами «Р.Дж.». Выглядела она как обычный опрос курсанта, с той лишь разницей, что в качестве отвечающего на вопросы выступал уголовник, осужденный за сексуальное преступление. Вопросы были типа: «Как вы выбирали жертву?» или «Что она вам сказала, когда вы приказали ей заняться с вами оральным сексом?». Я захлопнул папку. Для беседы осужденного с полицейским или судебным психоаналитиком подобные вопросы были обычным делом, но какое отношение они имели к методам ведения психологической войны? Несомненно, они не имели отношения к профессиональной деятельности Энн Кэмпбелл и носили частный характер.

Я задвинул ящик с досье и перешел к компьютеру. Сам я даже не умею его включать, однако же сказал полковнику Кенту:

— У нас в Фоллс-Черч есть классная специалистка по персональным компьютерам, Грейс Диксон. Я вызову ее сюда, но до ее приезда пусть никто не прикасается к машине.

Вошедшая в трансплантированный кабинет Синтия поглядывала на автоответчик: мигала сигнальная лампочка.

— Звонок раздался около полудня, — перехватив ее взгляд, пояснил Кент. — Буквально спустя несколько минут после того, как компания переключила сюда ее номер телефона.

Синтия нажала на кнопку, и мужской голос произнес:

— Энн, это Чарльз. Звонил тебе утром, но что-то случилось с твоим телефоном. Я знаю, что сегодня ты не на службе, но на всякий случай имей в виду, что в твоем кабинете была военная полиция и вывезла всю обстановку и документы. Никаких объяснений мне получить не удалось. Пожалуйста, позвони мне или же приходи в офицерский клуб. Все это очень странно. Надеюсь, что ничего серьезного. Позвони мне.

— Кто это? — спросил я у Кента.

— Полковник Чарльз Мур, начальник Энн.

— Что вам о нем известно?

— Он тоже психолог, как и Энн. Чудаковатый малый, слегка завернутый, по-моему. Вообще в их учебном заведении все с большими причудами. Порой мне кажется, что пора обнести его забором и поставить вокруг часовых на вышках.

— Они дружили? — спросила Синтия.

— Да, — кивнул Кент. — Он был как бы ее наставником, но это вряд ли делает ей честь. Избави меня Бог от таких наставников.

— Когда речь идет об убийстве, нужно все принимать во внимание, — отметил я.

— Этот звонок не имеет прямого отношения к делу, — сказал Кент и потер глаза. — Признаться, я немного устал.

— У вас был трудный день, — сочувственно заметила Синтия. — Представляю, каково было вам сообщать супругам Кэмпбелл о смерти их дочери.

— Приятного в этом мало, — вздохнул Кент. — Я позвонил к ним домой и попросил миссис Кэмпбелл принять меня. Мне сразу же показалось, что она что-то знает. Я взял с собой главного капеллана Эймса и врача, капитана Суика. Когда они нас увидели… Понимаете, одно дело сообщить о гибели солдата в бою, тогда легче подобрать нужные слова. И совсем иное — об убийстве…

— Как они восприняли известие? — спросила Синтия.

— Мужественно. Этого и следовало ожидать от настоящего солдата и его жены. Я пробыл у них всего несколько минут и ушел, оставив там капеллана.

— Вы вдавались в подробности?

— Нет, я просто сказал, что Энн нашли мертвой на стрельбище, по всей видимости, убитой.

— И что он сказал?

— Он сказал… Он сказал: «Она погибла на боевом посту». Я полагаю, это утешает.

— Об изнасиловании вы не упомянули?

— Нет. Он поинтересовался, как именно она умерла, и я сказал, что ее, очевидно, задушили.

— И что же он?

— Ничего! — развел руками Кент.

— И вы оставили ему номер моего телефона?

— Да. Он спросил, кто расследует убийство, и я сказал, что этим занимаются опытные сотрудники СКР, вы и мисс Санхилл, из центра.

— И что он на это сказал?

— Он сказал, что предпочел бы, чтобы этим делом занялся майор Боуэс, начальник местного отделения СКР, а вас от дела освободили.

— А вы ему?

— Я не стал с ним спорить, но он знает, что такие вопросы не в его юрисдикции.

— Это верно.

— А как восприняла известие миссис Кэмпбелл?

— Стоически, хотя и держалась из последних сил. Генерал и его супруга — люди старой закалки, они знают, как важно уметь сохранить лицо.

— Хорошо, Билл. Вечером здесь будут эксперты, они останутся на всю ночь. Передайте своим людям, кроме них и нас, здесь не должно быть посторонних.

— Ладно, — сказал он, — не забудьте о приглашении генерала! Отправляйтесь к нему как можно скорее.

— К чему такая спешка?

— Ему, вероятно, не терпится узнать подробности о гибели дочери. Кроме того, он хочет, чтобы вы ввели в курс дела майора Боуэса, а сами устранились от расследования.

— Веселенькое дельце, однако. В таком случае я лучше позвоню и переговорю с ним по телефону, — сказал я.

— Видите ли, мне звонили из Пентагона. Главный военный прокурор полагает, что расследование следует вести вам с мисс Санхилл, как опытным и незаинтересованным в сглаживании острых углов сотрудникам. Так что можете сослаться на его мнение в беседе с генералом. Рекомендую вам сейчас же поехать к нему.

— Сперва я предпочел бы побеседовать с Чарльзом Муром.

— Сделайте на сей раз исключение, займитесь сначала политикой.

Я посмотрел на Синтию, и она кивнула. Я пожал плечами.

— О’кей. Пусть будут сперва генерал Кэмпбелл с супругой.

Кент проводил нас до двери и на прощание сказал:

— Знаете, мне вспомнилось одно излюбленное выражение Энн, своего рода девиз, почерпнутый ею у одного философа… Ницше: «Что нас не уничтожает — нас укрепляет». Теперь она уничтожена…

Глава 13

Мы поехали к резиденции генерала в гарнизоне.

— Мне начинает вырисовываться картина измученной, несчастной молодой женщины.

— Поправь зеркало заднего вида.

— Прекрати, Пол!

— Прости. — Я, видимо, задремал, потому что очнулся от тычка локтем в бок.

— Ты слышал, что я сказала? — спросила Синтия.

— Да, чтобы я прекратил.

— Я сказала, что, по-моему, полковник Кент что-то темнит.

Я потянулся и зевнул.

— Да, у меня тоже такое впечатление. Где мы могли бы выпить чашку кофе?

— Сейчас не до кофе. Скажи мне, ты подозреваешь полковника?

— В теоретическом смысле, да. Мне не понравилось, что некому подтвердить его алиби: ведь жена-то в отъезде. Обычно женатые мужчины по утрам спят с женами в постели. А когда их нет и происходит нечто подобное, невольно задаешься вопросом, случайно ли такое совпадение.

— А что ты думаешь о Ярдли?

— Он не такой глупец, каким кажется.

— Да, ты прав. Он далеко не прост. Год назад, после командировки в Европу, я вместе с ним расследовала одно изнасилование. Подозреваемым был солдат, а его жертвой — девушка из Мидленда. Вот так я и познакомилась с начальником местной полиции.

— Он хороший специалист?

— У него большой опыт работы, почти тридцать лет, и все эти годы он прослужил в Мидленде, так что знает территорию как свои пять пальцев. Он может быть любезен, когда ему это нужно, ну и хитер как лис.

— И демонстративно оставляет отпечатки своих пальцев везде, где побывал.

— Но ведь мы тоже наследили, и Кент.

— Верно. Но мы с тобой не убивали Энн Кэмпбелл. Ведь ты спала в это время, не так ли?

— Да, — холодно сказала Синтия.

— Одна. Это плохо. Лучше бы ты пригласила к себе меня, тогда у нас обоих было бы железное алиби.

— Уж лучше пусть меня подозревают в убийстве.

Прямое и узкое шоссе черной стрелой пронзало сосновую рощу, пахнущую горячей смолой.

— У вас в Айове так же жарко? — спросил я.

— Да. Но там сухой воздух, — ответила сна.

— Тебя не тянет порой вернуться домой?

— Бывает. А тебя?

— Я часто туда езжу, но каждый раз все меньше узнаю родные места. Южный Бостон меняется.

— Айова совершенно не меняется. Зато я стала другой.

— Ты еще молода и можешь начать гражданскую карьеру.

— Мне нравится моя работа.

— Почему бы тебе не поступить на службу в полицию родной Айовы? Тебя с удовольствием возьмут, им нужны опытные сотрудники.

— Последний уголовник сдох от скуки в Айове десять лет назад. В окружной полиции всего десять полицейских. Я нужна им разве только для того, чтобы варить им кофе.

— Это у тебя неплохо получается.

— Катись к черту, Пол.

Ловко я ее поддел. Что ни говори, трудно выбрать правильный тон разговора с женщиной, которую видел голой и с которой барахтался в постели. После этого невозможно соблюдать невозмутимость и делать вид, что между вами ничего не было. Но и фамильярничать нельзя, поскольку все это в прошлом. Так что приходится придерживать язык и руки, хотя порой так и подмывает отпустить сальную шутку, похлопать по попке или ущипнуть за щечку. Не следует, однако, избегать рукопожатия, можно даже потрепать по плечу или ткнуть пальцем бывшего любовника в живот, как это любила делать Синтия. Вообще следовало бы выпустить учебник по этому вопросу или же издать закон, запрещающий экс-любовникам приближаться друг к другу более чем на сто шагов. Конечно если они не намерены возобновить свои прежние отношения.

— Не могу избавиться от ощущения, что мы так и не выяснили наши отношения до конца, — сказал я.

— А я не могу избавиться от ощущения, что ты просто предпочел не выяснять отношения с моим… с моим женихом и исчез, — выпалила она. — Видимо, я не стою того, чтобы из-за меня наживать неприятности.

— Что за дикость! Этот парень грозился меня убить, поэтому я предпочел проявить благоразумие. Это вовсе не трусость.

— Возможно. Но иногда нужно сражаться за то, чего хочешь добиться. Разве тебя не награждали за храбрость?

Мне это начинало действовать на нервы, поскольку задевало мое мужское самолюбие.

— Да будет вам известно, мисс Санхилл, что я имею Бронзовую Звезду за личную доблесть, проявленную в бою за чертову высоту, до которой мне совершенно не было никакого дела. Но будь я проклят, если стану ломать комедию вам на потеху! — воскликнул я с яростью. — Во всяком случае, что-то не припомню, чтобы вы выражали подобное пожелание.

— Я тогда еще не знала, кто из вас мне нравится больше, — сказала Синтия. — Поэтому решила выбрать того, кто останется в живых.

Я покосился на нее: она улыбалась.

— Это совсем не забавно, Синтия, — сердито заметил я.

— Извини, — потрепала она меня по колену, — мне просто нравится заводить тебя.

Я промолчал, и до самого гарнизона мы не разговаривали.

Вскоре стали появляться первые строения, и на одном из старых бетонных зданий я прочитал надпись: «Школа психологических операций армии США. Посторонним вход запрещен».

— Мы можем заглянуть сюда после встречи с генералом? — спросила Синтия.

— Попытаемся, — ответил я, взглянув на часы.

Нужно было спешить. И не только для того, чтобы раскрыть преступление по горячим следам: у меня было ощущение, что очень скоро начальство в Вашингтоне и Форт-Хадли спохватится и начнет вставлять мне палки в колеса. В ближайшие трое суток здесь будет полно агентов ФБР и СКР, не говоря уже о пронырливых журналистах, которые наверняка уже прикидывают, как быстрее добраться сюда из Атланты.

— Что будем делать с материалами из подвала? — спросила Синтия.

— Не знаю, — ответил я. — Может быть, они нам и не понадобятся. На это я, собственно, и рассчитываю. Пока все пусть остается как есть.

— А если подвалом заинтересуется Ярдли? Если он обнаружит потайную комнату?

— Тогда это станет его проблемой, пусть сам и решает, что делать с подобной информацией. Нам хватит и того, что мы уже видели, чтобы сделать нужные выводы.

— Но там может быть след, который ведет к убийце.

Я уставился в окно на придорожные здания, помолчал с минуту и сказал:

— В этой потайной комнате достаточно компромата, чтобы разрушить жизнь и карьеру многим людям, включая ее родителей. Я уже не говорю о дурной славе самой покойной. Не думаю, что нам следует возвращаться к этой комнате.

— И это говорит Пол Бреннер?

— Да, это говорит Пол Бреннер, всю жизнь прослуживший в армии, а не Пол Бреннер — полицейский.

— О’кей, я поняла. Оставим этот разговор.

— Благодарю. Если бы такое случилось с тобой, я поступил бы так же.

— Спасибо, но мне нечего скрывать.

— Ты замужем?

— А вот это не твое дело!

— Верно.

Наконец мы подъехали к официальной резиденции генерала, большому кирпичному зданию в колониальном стиле, с белыми колоннами. Особняк располагался на восточной окраине гарнизона и был окружен парком, своеобразным оазисом среди убогости и запустения остальной территории: здесь были разбиты цветочные клумбы, росли старинные дубы и магнолии. Называлось это местечко Бомонт.

Раньше это было родовое гнездо клана Бомонт, все еще существующего в округе. Дом семьи Бомонт уцелел во время марша войск Шермана[7] к океану, поскольку стоял в стороне от его маршрута, но был ограблен и разрушен бесчинствующими янки.

Местные жители рассказывают приезжим, что озверевшая солдатня изнасиловала всех женщин в этом доме, хотя в справочниках для туристов сказано, что семье Бомонт удалось ускользнуть из-под самого носа северян.

Дом некоторое время служил штаб-квартирой союзных оккупационных войск, затем вновь вернулся к своим владельцам, а в 1916 году был продан вместе с прилегающими к нему плантациями федеральному правительству и стал основой поселка Кэмп-Хадли. Таким образом, судьбе было угодно в конце концов опять сделать этот дом собственностью армии, а хлопковые поля вокруг него превратить в гарнизон. Приблизительно сто тысяч акров лесов, окружающих поля, теперь служили тренировочной зоной.

Трудно с достаточной степенью определенности судить, как история влияет на формирование характера местного населения, но в этих краях влияние это гораздо сильнее, чем может это себе представить парень из южного Бостона или уроженка штата Айова. Я стараюсь принимать этот факт во внимание в своей работе, но, когда сталкиваешься с таким типом, как Ярдли, не приходится рассчитывать на единство душ и мнений.

Мы вылезли из машины, и Синтия сказала:

— У меня дрожат коленки.

— Пойди погуляй по парку. Я все сделаю сам, — предложил я.

— Ничего, я постараюсь взять себя в руки.

Мы поднялись по ступенькам на веранду с колоннами, и я нажал на кнопку звонка. Дверь отворил симпатичный молодой лейтенант по фамилии Элби, как было напечатано на его нагрудной карточке военнослужащего.

— Уоррент-офицеры Бреннер и Санхилл к генералу и миссис Кэмпбелл, — отрекомендовался я и добавил: — По их просьбе.

— О да. — Он окинул взглядом одетую не по форме Синтию, отступил назад, и мы вошли в дом. — Я — личный адъютант генерала, — представился Элби. — Его старший адъютант полковник Фоулер хотел бы поговорить с вами.

— Но я приехал, чтобы увидеться с генералом, — сказал я.

— Мне это известно, мистер Бреннер. Но прошу вас сперва поговорить с полковником Фоулером.

Синтия и я прошли в просторное фойе, украшенное в духе эпохи постройки дома, хотя мне и показалось, что декор не натуральный, а всего лишь воссозданный из остатков былой роскоши, после того как здание купила армия. Лейтенант Элби провел нас в небольшую приемную со множеством стульев, глядя на которые, я подумал, что, хотя образ жизни плантатора и отличался от образа жизни современного генерала, и у того и у другого было много посетителей: торговцев, которых впускали с черного хода, знатной публики, которую сопровождали прямо в большую гостиную, и пришедших с деловым визитом, которых заставляли дожидаться решения вопроса в этой комнатке в течение времени, обратно пропорционального их рангу.

Элби вышел, и мы с Синтией остались в приемной одни.

— Это тот самый молодой человек, который ухаживал за мисс Кэмпбелл, — напомнила она. — Он довольно мил.

— Похож на слизняка и маменькиного сыночка, — поморщился я. — Такие в детстве мочатся в постель.

— А тебе хотелось стать генералом? — сменила тему Синтия.

— Мне бы удержаться в уоррент-офицерах, — усмехнулся я.

Она тоже улыбнулась, но улыбка получилась какой-то нервной. Мне тоже было не по себе.

— Может, нам ограничиться беседой с адъютантом? — не совсем уверенно предложила Синтия.

— Не бойся, генерал будет весьма предупредителен. Они все такие, — успокоил я ее.

— Меня больше пугает разговор с его женой. Мне следовало бы, вероятно, переодеться, — не успокаивалась Синтия. — Как ты считаешь, это скажется на его карьере?

— Это зависит от того, как все кончится. Если мы не найдем убийцу, и никто не обнаружит потайную комнату, и не всплывет вся эта грязь, то обойдется без особых осложнений. Если же дело завершится крупным скандалом, ему придется выйти в отставку.

— И тогда конец его политическим амбициям.

— А разве они у него есть?

— Так пишут газеты, во всяком случае.

— Меня это не волнует. Какое это имеет отношение к делу?

Хотя, если разобраться, это могло иметь к делу самое прямое отношение. Генерала Джозефа Кэмпбелла упоминали в числе кандидатов на пост вице-президента, его также прочили в сенаторы от его родного штата Мичиган или же в губернаторы этого штата. Кроме того, поговаривали, что он вскоре сменит нынешнего начальника штаба армии (а это означало четвертую звезду на погонах) либо станет личным военным советником президента.

Столь завидные перспективы открылись перед ним после успешной операции в Персидском заливе, во время которой он отличился. До этого о нем никто и не слышал. Однако со временем воспоминания об этих событиях блекли, все реже общественность вспоминала и генерала Кэмпбелла, что объяснялось либо хитроумным планом самого генерала, либо его нежеланием участвовать во всей этой возне.

Как и почему боевой генерал Джо Кэмпбелл получил назначение в тихую гавань под названием Форт-Хадли, было одной из загадок Пентагона, ответ на которую могли бы дать только тамошние интриганы. Но меня вдруг пронзила догадка: может, вершителям судеб из Пентагона известно, что генерал сидит на пороховой бочке и называется эта пороховая бочка Энн Кэмпбелл? Неужели так оно и было на самом деле?

Высокий мужчина в зеленом армейском мундире с полковничьими погонами и нашивками адъютанта генеральского корпуса вошел в комнату и представился нам адъютантом генерала Кэмпбелла, хотя мы и без этих излишних формальностей могли догадаться, что перед нами полковник Фоулер. Мы поздоровались за руку, и полковник Фоулер сказал:

— Я знаю, что вас пригласил генерал, но я бы хотел предварительно побеседовать с вами. Может быть, присядем?

Мы расселись по стульям, и я повнимательнее присмотрелся к собеседнику. Полковник имел черный цвет кожи, и я мог себе представить, как переворачиваются в гробу жившие когда-то в этом доме рабовладельцы. Но так или иначе, Фоулер обладал безукоризненными манерами и выправкой, ухоженной внешностью и изысканной речью. Он был образцовым адъютантом, то есть в совершенстве владел навыками, необходимыми для этой должности: мог быть и распорядителем, и старшим советником, и секретарем, короче говоря, был мастером на все руки, таким замом, что выгодно отличался, скажем, от вице-президента США, у которого нет определенных обязанностей.

У Фоулера были длинные ноги, что, казалось бы, не имеет отношения к делу, однако следует иметь в виду, что адъютанту приходится много ходить, передавая приказы и распоряжения генерала его подчиненным и собирая их отчеты и доклады. Бегать при этом не принято, так что следует выработать особую адъютантскую походку, особенно для больших парадов, на которых короткие толстые ноги совершенно не смотрятся и портят впечатление от торжественного момента. Так или иначе, Фоулер был образцовым офицером и джентльменом до мозга гостей. В отличие от офицеров с белым цветом кожи, которые могут позволить себе некоторую небрежность, чернокожие офицеры, равно как и офицеры женского пола, постоянно должны быть на высоте. Любопытно, что чернокожие и женщины до сих пор равняются на белых офицеров, стараясь во всем подражать им, хотя на самом-то деле их нормы и идеалы всего лишь миф и далеки от совершенства. Однако это дисциплинирует и потому вполне приемлемо. Все равно армия на пятьдесят процентов состоит из иллюзий.

— Курите, если желаете, — предложил полковник Фоулер. — Может быть, выпьете что-нибудь?

— Благодарю вас, нет, сэр, — сказал я.

Фоулер похлопал ладонью по подлокотнику кресла и перешел к сути дела:

— Безусловно, случившееся — настоящая трагедия для генерала и миссис Кэмпбелл. Но мы не хотим, чтобы это стало трагедией для всей армии.

— Да, сэр, — коротко ответил я, понимая, что сейчас главное — дать ему выговориться.

— Смерть капитана Кэмпбелл, постигшая ее на посту, более того, в гарнизоне, которым командует ее отец, и при столь печальных обстоятельствах, несомненно, вызовет сенсацию, — продолжал полковник Фоулер.

— Да, сэр.

— Мне думается, нет нужды говорить вам, что следует воздержаться от бесед с журналистами.

— Безусловно, сэр.

— Насколько мне известно, это вы арестовали насильника медсестры, — обратился он к Синтии. — Нет ли какой-то связи между двумя этими преступлениями? Может быть, у того преступника был сообщник? Или арестован не тот человек?

— Могу ответить на все ваши вопросы только отрицательно, полковник, — сказала Синтия.

— Но ведь такое все же нельзя исключить. Может быть, вы займетесь этим?

— Нет, полковник. Это два разных случая.

Очевидно, эту версию выдвинул кто-то из окружения генерала: было бы очень удобно свалить все на шайку молодых курсантов, насилующих ничего не подозревающих офицеров женского пола.

— С этим ничего не выйдет, — сказал я Фоулеру.

Он пожал плечами и вновь обратился ко мне:

— У вас уже есть кто-то на подозрении?

— Нет, сэр.

— Хотя бы какие-то зацепки?

— Пока нет, сэр.

— Но у вас должны быть какие-то версии, мистер Бреннер.

— Я работаю над ними, полковник. Но пока это не более чем предположения, и вряд ли они вас обрадуют.

Полковник заерзал в кресле и несколько подался всем телом вперед, явно расстроенный.

— Меня огорчает тот факт, что изнасилована и убита женщина-офицер, а преступник на свободе, и ничего более.

«Я мог бы с вами поспорить, полковник», — подумал я и сказал:

— Мне сообщили, что генерал желает отстранить меня и мисс Санхилл от расследования данного дела.

— Я полагаю, что такое пожелание было сделано в порыве эмоций, — поспешил объяснить Фоулер. — Генерал консультировался кое с кем в Вашингтоне и теперь изменил свою точку зрения. Поэтому он и пожелал побеседовать с вами.

— Понимаю. Нечто вроде рабочей беседы.

— Возможно. Если только вы сами не желаете отстраниться от расследования. Если так, то никаких служебных неприятностей это для вас не повлечет. Мы даже готовы выразить вам письменную благодарность за активное участие в начале расследования, а также предоставить вам обоим месячный поощрительный отпуск, с настоящего момента, если вам угодно. — Он окинул нас взглядом и продолжал: — В этом случае необходимость встречи с генералом отпадает и вы можете быть свободны.

Не такое уж и плохое предложение, если подумать. Но вот именно этого делать было и не нужно. Так что я сразу же сказал:

— Мой непосредственный руководитель, полковник Хелльманн, назначил нас с мисс Санхилл дознавателями по этому делу, и мы приступили к расследованию. Так что это решенный вопрос, полковник.

Он кивнул. Этот Фоулер определенно малый не промах, его не так-то просто подцепить. За невозмутимой внешностью адъютанта скрывалась натура опытного и деятельного человека, вынужденного быть скользким и изворотливым, чтобы удержаться на своей должности, весьма незавидной по всем армейским меркам. Но не поработав в аппарате генерала, сам никогда не станешь генералом, а полковник Фоулер, несомненно, уже достаточно поднаторел на этом поприще, чтобы совершить последний рывок и прыжок к заветной первой Серебряной Звезде.

Фоулер погрузился в размышления, и в комнате воцарилась тишина. Сказав свое слово, я должен был ждать ответа. У высокопоставленных офицеров имеется неприятная привычка делать затяжные паузы, сбивающие с толку неопытных молодых подчиненных, которые теряются окончательно, когда за паузой следует холодный взгляд или суровое замечание. Это своего рода финт, если применить футбольную терминологию, или обманный маневр, говоря языком военных, но меня-то на подобный трюк полковнику Фоулеру было не купить, я достаточно повидал ему подобных типов. Меня прощупывали, испытывали на прочность мои нервы, возможно, чтобы выяснить, что́ я из себя представляю: тупоголового энтузиаста или прожженную бестию. К чести Синтии, она терпеливо сносила это тягостное молчание.

Наконец полковник произнес, обращаясь ко мне:

— Мне известно, почему в нашем гарнизоне находится мисс Санхилл. Но что привело сотрудника особого отдела СКР в Форт-Хадли?

— Мне было поручено провести тайную операцию, сэр. Один из ваших военнослужащих со склада оружия намеревался провернуть незаконную сделку. Вам следует ужесточить контроль в вашем арсенале. Лишь благодаря мне вы избежали серьезных неприятностей. Уверен, что начальник военной полиции уже доложил вам об этом случае, — сказал я.

— Да, он это сделал. Еще несколько недель назад, когда вы только прибыли к нам.

— Так вам было известно о моем нахождении здесь?

— Да, но не была известна цель вашей миссии.

— А как вы считаете, почему полковник Кент именно мне предложил заняться делом Энн Кэмпбелл? Ведь кроме него, мое участие в данном расследовании особого восторга ни у кого здесь не вызвало.

— Признаться честно, — подумав, сказал Фоулер, — полковник Кент не очень-то ладит с начальником местного отделения СКР майором Боуэсом. Вас все равно бы привлекли к этому делу ваши руководители в Фоллс-Черч. Полковник Кент поступил так в интересах дела.

— Но и в своих интересах, — заметил я. — А какая кошка пробежала между ним и майором Боуэсом?

— Полагаю, они никак не могут поделить поле деятельности.

— Значит, трения между ними носят чисто служебный характер, не личный? — уточнил я.

— Не знаю, это они пусть сами вам скажут.

— Непременно спрошу у них при случае. Скажите, полковник, а капитана Кэмпбелл вы хорошо знали? — перешел в наступление я.

Он внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Да. Генерал поручил мне произнести надгробную речь.

— Понимаю. Вы давно служите адъютантом у генерала?

— Да. Я служил у него, еще когда он командовал бронетанковой дивизией в Германии. Мы вместе были в Персидском заливе. И вот теперь здесь.

— Он сам попросил перевести его сюда?

— Это не имеет отношения к делу.

— Полагаю, что и с его дочерью вы уже давно были знакомы.

— Да.

— Не могли бы вы поподробнее остановиться на характере ваших отношений? — невозмутимо спросил я.

Фоулер пристально посмотрел мне в глаза.

— Извините меня, мистер Бреннер, это что, допрос?

— Так точно, сэр.

— Черт бы меня подрал!

— Надеюсь, до этого не дойдет, сэр.

Он расхохотался и встал с кресла.

— Вот что, зайдите оба ко мне в офис завтра утром, и там поговорим. Условимся о встрече по телефону. А теперь прошу следовать за мной.

Мы прошли следом за полковником Фоулером назад в фойе, затем по коридору и очутились перед закрытой дверью.

— Честь отдавать не нужно, кратко выразите свои соболезнования, и вам предложат присесть. Миссис Кэмпбелл не будет. Она приняла успокоительное и спит. В вашем распоряжении пять минут. — Он постучал в дверь, отворил ее и вошел первым, чтобы доложить генералу о прибытии уоррент-офицеров Бреннера и Санхилл из СКР. Все было как в телесериалах.

Мы с Синтией вошли в кабинет и огляделись: несмотря на слабое освещение, нельзя было не заметить строгую роскошь обстановки — начищенный до блеска паркет, кожаную мягкую мебель и бронзу. Шторы были задернуты, горела только зеленая настольная лампа. За столом стоял генерал-лейтенант Джозеф Кэмпбелл в зеленом мундире, увешанном медалями. Впечатляла его высокая массивная фигура, широкая кость, унаследованная от предков — вождей шотландских кланов — вместе с пристрастием к шотландскому виски, стойкий запах которого я безошибочно уловил в помещении.

Генерал Кэмпбелл протянул руку Синтии, она пожала ее со словами:

— Примите мои глубочайшие соболезнования, сэр.

— Благодарю вас.

Я тоже пожал его огромную лапу, выразив свое соболезнование, и добавил:

— Сожалею, что приходится невольно беспокоить вас в такую тяжелую минуту, сэр, — словно бы инициатива принадлежала мне.

— Ничего страшного, — сказал он, — присаживайтесь, пожалуйста.

Мы сели лицом к нему в кожаные кресла. В приглушенном свете я внимательно всмотрелся в черты его лица. Он был совершенно сед, с волевым раздвоенным подбородком, резкими чертами и светло-голубыми глазами, такими же, как у Энн Кэмпбелл, красотой своей обязанной все-таки больше матери.

В присутствии генерала первым говорить не принято, но генерал молчал, уставившись в какую-то точку за нашими спинами. Наконец он кивнул — очевидно, полковнику Фоулеру, — и я услышал звук закрываемой двери и удаляющихся шагов.

Генерал Кэмпбелл посмотрел сперва на Синтию, затем на меня и произнес тихим голосом, совершенно не характерным для него, насколько мне было известно по теле- и радиопередачам:

— Как я понимаю, вы оба желаете продолжать порученное вам расследование.

— Так точно, сэр, — в один голос ответили мы.

— Смогу ли я убедить вас, что в интересах службы целесообразнее перепоручить это дело майору Боуэсу, начальнику СКР в Форт-Хадли? — спросил он, обращаясь ко мне.

— Сожалею, генерал, — сдержанно ответил я, — но данное дело выходит за рамки внутренней проблемы вверенного вам гарнизона и вашего семейного горя. Так что мы не вправе что-либо менять.

— В таком случае я обещаю вам полное содействие, как свое личное, так и всех подчиненных, в расследовании этого преступления, — сказал генерал Кэмпбелл.

— Благодарю вас, сэр.

— У вас есть какие-либо версии?

— Нет, сэр. — А у вас?

— Могу ли я быть уверенным, что вы будете действовать быстро и сотрудничать с нами во избежание шумихи вокруг этого происшествия и что от вашей деятельности будет больше пользы, чем вреда?

— Уверяю вас, что наша единственная цель — как можно быстрее арестовать преступника, — изрек я, а Синтия добавила:

— С самого начала расследования, генерал, мы постарались ограничить круг лиц, имеющих доступ к этому делу. В частности, мы вывезли все имущество капитана Кэмпбелл на склад в гарнизоне. Но как мне показалось, это не совсем понравилось шефу местной полиции Ярдли; видимо, он и сам сообщит вам об этом. Поэтому мы были бы вам весьма признательны, если бы вы сказали ему, что мы действовали по вашему распоряжению. Это избавило бы от лишних проблем как гарнизон, так и армию в целом и несколько нейтрализовало бы ищущих сенсаций журналистов.

Генерал Кэмпбелл пристально поглядел на Синтию, видимо, вспомнив свою дочь. Что именно подумалось ему в этот момент, я угадывать не берусь, однако Синтии он сказал:

— Считайте, что я это уже сделал.

— Благодарю вас, генерал, — ответила она.

— Насколько мне известно, сэр, — сказал я, — вы намеревались сегодня утром встретиться со своей дочерью после ее ночного дежурства в штабе, не так ли?

— Верно, — кивнул он. — Мы собирались вместе позавтракать. Вот почему я забеспокоился, когда она не появилась в назначенный час, и позвонил полковнику Фоулеру на службу. Но полковник сообщил мне, что в штабе ее уже нет. Я попросил его позвонить ей домой.

— В котором точно часу это было, сэр?

— Точно не помню, но мы ожидали ее к семи утра. Так что в штаб я позвонил, видимо, в половине восьмого.

На всякий случай я сказал:

— Мы чрезвычайно признательны вам, генерал, за обещанную помощь и не преминем ею воспользоваться. Я был бы весьма благодарен вам, если бы вы смогли более обстоятельно ответить на некоторые мои вопросы. Например, завтра.

— Боюсь, что завтра мы с миссис Кэмпбелл будем заняты подготовкой похорон и прочими делами. Лучше было бы перенести нашу беседу на более подходящее время. Поговорим об этом после похорон.

— Спасибо, сэр, — оставалось сказать мне. — Сведения, полученные от родственников, обычно крайне необходимы для воссоздания объективной картины случившегося.

— Я вас понимаю, — кивнул генерал. — Вы полагаете, что это совершил кто-то, кого она знала? — помолчав, спросил он.

— Это не исключено, — ответил я, выдержав его взгляд.

Продолжая смотреть на меня, он проговорил:

— Мне тоже так кажется.

— Помимо полковника Кента кто-нибудь обсуждал с вами обстоятельства гибели вашей дочери? — спросил я его.

— Полковник Фоулер, доложивший мне о случившемся.

— Он сказал о возможном изнасиловании? Рассказал, при каких обстоятельствах было найдено тело?

— Именно так.

Наступила длительная пауза, и по своему опыту я догадался, что генерал считает нашу встречу законченной, а не ждет от меня дальнейших вопросов.

— Мы чем-нибудь можем быть еще вам полезны? — спросил я его.

— Нет… Просто найдите этого подонка. — Он встал и нажал кнопку звонка на столешнице. — Благодарю вас за сочувствие.

Мы с Синтией тоже встали, и я произнес:

— Благодарю вас, генерал. Еще раз прошу принять мои глубочайшие соболезнования вам и всей вашей семье. — Я пожал ему руку.

Он пожал руку Синтии и посмотрел ей в глаза.

— Не сомневаюсь, — сказал он, — что вы сделаете все от вас зависящее. Моей дочери вы бы понравились. Ей нравились уверенные в себе женщины.

— Благодарю вас, генерал, — ответила Синтия. — Обещаю сделать все, что в моих силах. И еще раз примите мои соболезнования.

Дверь за нами открылась, и появившийся полковник Фоулер проводил нас по коридору до парадной двери.

— Я знаю, что у вас имеются особые полномочия на арест. Но прошу вас уведомить меня, прежде чем арестовывать кого-либо.

— Зачем? — спросил я.

— Видите ли, — несколько резко начал он, — нам не нравится, когда посторонние лица арестовывают наших служащих без нашего ведома.

— Такое случается довольно часто, — заметил я ему. — Например, как вам должно быть известно, я только что засадил за решетку вашего сержанта из арсенала. Но раз вам так угодно, я буду вас уведомлять.

— Благодарю вас, мистер Бреннер, — сказал полковник. — Знаете, можно ведь действовать разными способами: правильным, неправильным и военным. Мне кажется, что вы намерены избрать правильный способ, который на самом деле — неправильный. Вы меня понимаете, мистер Бреннер?

— Я вас понял, полковник. Мне и самому это приходило в голову.

Он обратился к Синтии:

— Если надумаете все же принять мое предложение насчет месячного оплачиваемого отпуска, дайте мне знать. Если нет, держите меня в курсе дел. Мне кажется, мистер Бреннер может увлечься работой и позабыть о правилах протокола.

— Да, сэр, — кивнула Синтия. — Постарайтесь, пожалуйста, устроить нам как можно скорее встречу с генералом и его супругой миссис Кэмпбелл. Нам потребуется не менее часа. И свяжитесь с начальником военной полиции, если вспомните что-то важное.

Он открыл дверь, и мы вышли на террасу. Прежде чем он успел захлопнуть дверь, я обернулся и сказал ему:

— Кстати, мы слышали запись вашего сообщения для мисс Кэмпбелл на автоответчике.

— Ах, да. Теперь это выглядит довольно нелепо.

— В котором часу вы ей позвонили, полковник?

— Около восьми утра. Генерал и миссис Кэмпбелл ожидали ее к завтраку к семи часам.

— Откуда вы звонили, сэр?

— Со службы, из штаба.

— Вы не проверяли, не задержалась ли капитан Кэмпбелл на дежурстве, прежде чем ей позвонить?

— Нет… Я был уверен, что она просто забыла, что ее ждут, и поехала домой. Такое уже случалось с ней раньше.

— Понимаю. А вы не посмотрели в окно, нет ли на парковочной площадке ее машины?

— Нет… Видимо, нужно было это сделать.

— Кто посвятил вас в подробности смерти капитана Кэмпбелл?

— Начальник военной полиции полковник Кент.

— И он рассказал вам, как ее обнаружили?

— Именно так.

— Значит, вам и генералу Кэмпбелл известно, что ее привязали, изнасиловали и задушили?

— Да. А разве было что-нибудь еще?

— Нет, сэр. Скажите, где я могу застать вас, когда вы не на службе?

— Я живу в доме для офицеров на Бетани-Хилл. Это в гарнизоне. Вы знаете, как найти это место?

— Кажется, знаю. К югу отсюда, по дороге к стрельбищам.

— Верно. Номер моего телефона указан в справочнике.

— Благодарю вас, полковник.

— До свидания, мистер Бреннер. Всего доброго, мисс Санхилл.

Он затворил дверь, и мы с Синтией направились к машине.

— Что ты думаешь о нем? — спросила она.

— Он не произвел на меня особого впечатления.

— Выглядит внушительно. Конечно, в какой-то степени это всего лишь профессиональная привычка, но в целом он, как мне кажется, и по характеру соответствует своей внешности: столь же аккуратен, гибок и решителен.

— Нам от этого вряд ли будет легче, — заметил я. — Он предан своему генералу, и только ему. От него зависит его дальнейшая карьера, а полковник сам мечтает о Серебряной Звезде.

— Иными словами, ради генерала готов и солгать.

— И глазом не моргнет. Он уже солгал нам, сказав, что звонил Энн Кэмпбелл домой в восемь утра. Мы приехали к ней домой до восьми, а запись уже была на автоответчике.

— Да, я это заметила, — кивнула Синтия. — Что-то здесь не то.

— Внеси его в список подозреваемых, — сказал я.

Глава 14

— Ну что, едем в школу психологических операций? — спросила Синтия.

Мои наручные часы показывали семнадцать пятьдесят, что означало приближение «часа блаженства», а проще говоря, времени для узаконенной выпивки. Поэтому я сказал:

— Нет, высади меня возле офицерского клуба.

Клуб находился на холме, в стороне от казарм и складов, но в пределах досягаемости.

— Как ты оцениваешь нашу деятельность? — спросила Синтия.

— Если ты имеешь в виду профессиональную, так я работаю как вол. А ты что скажешь?

— Я первая тебя спросила!

— Пока я тобой вполне доволен. Ты настоящий знаток своего дела. Молодец.

— Благодарю. А что скажешь о наших личных отношениях?

— Мне лично с тобой работается хорошо.

— И мне с тобой тоже.

Синтия помолчала, потом сменила тему:

— Как ты находишь генерала Кэмпбелла?

Я ответил не сразу. Реакция друзей, родственников и коллег на смерть близкого им человека важно проследить как можно скорее после трагедии. Мне удалось раскрыть не одно преступление исключительно благодаря наблюдениям за поведением людей, впервые услышавших печальную новость. Остальное уже было делом техники. Я сказал Синтии:

— Он не выглядел потрясенным и отрешенным, как отец, узнавший о гибели своего ребенка. С другой стороны, он такой, какой он есть.

— А какой, по-твоему, он?

— Отважный солдат, герой, вожак. Чем выше поднимается человек по служебной лестнице, тем дальше он отстраняется от всего личного.

— Возможно. — Она помолчала, потом сказала: — Но принимая во внимание обстоятельства гибели Энн Кэмпбелл… То есть в каком виде ее нашли мертвой… Я уверена, что это не отец ее убил.

— Во-первых, нам неизвестно, что ее убили именно там, где обнаружили труп. Во-вторых, мы не знаем, умерла ли она раздетой или одетой. Первое впечатление обманчиво. Умный убийца способен создать такое впечатление, как тебе известно.

— И все же, Пол, я не могу поверить, что он способен задушить собственную дочь.

— Такое не часто случается, но все же случается, — сказал я. — Будь она моей дочерью, я пришел бы в ярость, узнав о ее сексуальных забавах.

— Но не до такой же степени, чтобы придушить!

— Пожалуй, нет. Впрочем, как знать… Все это лишь версии.

Мы подъехали к офицерскому клубу, занимавшему, как я уже говорил, здание в духе испанского барокко. Этот стиль был в моде в двадцатых годах, когда и возводили этот клуб и другие капитальные строения для будущего гарнизона, готовясь к будущей — последней войне, хотя еще не стихли победные марши предыдущей. Видимо, человечество всегда будет жить с мыслью о неминуемых баталиях и содержать армии, так что любые сокращения войск, как это ни печально, — всего лишь временное явление.

Я открыл дверцу машины и сказал Синтии:

— Жаль, что мы не одеты соответствующим образом, а то бы я пригласил тебя со мной поужинать.

— Что ж, я могла бы и переодеться, если тебе этого хочется. Или все же предпочитаешь поужинать в одиночестве?

— Я буду ждать тебя в гриль-баре, — сказал я, вылезая из автомобиля, и она уехала переодеваться.

Войдя в здание, я нашел кабинет администратора, предъявил свой значок сотрудника СКР и попросил предоставить мне телефон и гарнизонный телефонный справочник. Номера полковника Чарльза Мура в нем не оказалось, так что я позвонил в школу психологических операций. Шел уже седьмой час, но дежурный был на месте, иначе в армии и не бывает, армия не спит. Дежурный сержант соединил меня с кабинетом полковника, и я услышал в трубке:

— Школа психологических операций, полковник Мур слушает.

— С вами говорит уоррент-офицер Бреннер, — представился я. — Я из газеты «Арми таймс».

— Вот как…

— Я по поводу гибели капитана Кэмпбелл.

— Да… Это чертовски печально. Настоящая трагедия.

— Да, сэр. Не могли бы вы сказать в связи с этим несколько слов?

— Да, конечно. Что ж, я был непосредственным начальником капитана Кэмпбелл…

— Мне это известно, сэр. Вы не могли бы подъехать в офицерский клуб прямо сейчас? Я не задержу вас больше чем на десять минут. — Если только, полковник, вы меня серьезно не заинтересуете.

— Ну, пожалуй…

— Через два часа я выхожу на связь с редакцией, и мне бы хотелось включить в репортаж ваш комментарий как начальника погибшей.

— Да, конечно! Так где мы встретимся?

— В гриль-баре. Я в голубом гражданском костюме. Спасибо, полковник! — Я положил трубку. Большинство американцев знают, что они не обязаны, если не хотят, разговаривать с полицией, однако почему-то все уверены, что с прессой дело обстоит иначе. Так что поневоле приходится идти на хитрость.

Я вооружился телефонным справочником Мидленда и с его помощью установил, что Чарльз Мур живет в том же жилом комплексе, что и Энн Кэмпбелл. В этом ничего особенного, конечно, не было, хотя для полковника иметь квартиру в одном доме с лейтенантами и капитанами и считается непрестижным. Впрочем, у него могли быть финансовые затруднения или же ему было безразлично, что на автостоянке он каждый день будет сталкиваться с младшими офицерами. А может, ему хотелось быть поближе к Энн Кэмпбелл.

Я переписал к себе в блокнот его телефон и домашний адрес, после чего позвонил в гостиницу для командированных и застал Синтию уже на выходе из номера.

— Я пригласил к нам на встречу полковника Мура, — сообщил я ей. — Учти, мы с тобой журналисты из «Арми таймс». И узнай, есть ли там у вас свободный номер для меня: мне бы не хотелось сталкиваться с начальником мидлендской полиции в своем поселке. Загляни по дороге в гарнизонную лавку и купи для меня зубную щетку, бритву и тому подобное. И еще трусы, среднего размера, и носки, может быть, рубашку на смену, воротник пятнадцатый номер, и захвати с собой кроссовки и фонарик, потому что поедем на стрельбище. О’кей? Синтия? Алло!

Разъединили, кажется. Я положил трубку и спустился в ресторан, вернее, в гриль-бар, где заказал себе пиво, хрустящий картофель и соленые орешки. Вокруг обсуждали смерть Энн Кэмпбелл, но вполголоса и с оглядкой. В барах Мидленда наверняка говорили теперь о том же, но более свободно.

В бар вошел пожилой полковник в зеленом мундире и принялся оглядывать помещение. Я понаблюдал за ним с минуту, обратив внимание на то, что с ним никто не здоровается и не подзывает его к столику. Очевидно, полковника Мура здесь либо не знали, либо не любили. Я встал и подошел к нему. При виде меня он натянуто улыбнулся.

— Мистер Бреннер?

— Да, сэр. — Мы пожали друг другу руки. Форма на полковнике сидела несколько мешковато, что говорило о его принадлежности к какому-то нестроевому подразделению.

— Спасибо, что пришли, — сказал я.

Полковнику Муру было за пятьдесят, у него была неухоженная курчавая шевелюра и вид гражданского психиатра, только вчера призванного на военную службу. Мне всегда были интересны армейские врачи, армейские юристы, армейские психоаналитики и армейские стоматологи; я всегда задавался вопросом, то ли они лишились патента на частную практику и скрываются в армии от судебного преследования, то ли просто преданные патриоты. Я подвел полковника к угловому столику, и мы сели.

— Выпьете что-нибудь? — спросил я.

— Да, — кивнул он.

Я помахал официантке, и полковник Мур заказал себе рюмку вишневого ликера, что не предвещало ничего хорошего.

Мур уставился на меня, как на своего пациента, пытаясь угадать признаки умственного расстройства.

— Похоже, что она стала жертвой маньяка, — попытался подстроиться под его настроение я. — Может быть, и не первой.

В полном соответствии с логикой, свойственной людям его профессии, он задал мне встречный вопрос:

— А почему вы так думаете?

— Просто предполагаю, — ответил я.

— Ничего подобного здесь еще не случалось, — проинформировал он меня.

— Подобного чему? — уточнил я.

— Тому, что случилось с Энн Кэмпбелл.

Очевидно, случившееся с Энн Кэмпбелл не должно было бы получить широкую огласку за прошедшее время, но в армии слухи и сплетни распространяются мгновенно. И то, что было известно полковнику Муру, полковнику Фоулеру и генералу Кэмпбеллу, стало известно всему гарнизону.

— И что же с ней случилось? — спросил я, стараясь изобразить на лице неподдельный интерес.

— Ее изнасиловали и убили, — ответил он. — На одном из стрельбищ.

Я достал блокнот и отхлебнул пива из бокала.

— Знаете, я только что прилетел из Вашингтона и пока еще не в курсе подробностей. Мне сказали, что ее нашли голой и связанной.

— Мне кажется, подробности вам лучше расскажут в военной полиции, — подумав, сказал полковник.

— Вы правы. Как долго она служила в вашем подразделении?

— С тех пор как перевелась в Форт-Хадли, примерно два года тому назад.

— Следовательно, вы хорошо ее знали?

— Да, у нас небольшой персонал, всего двадцать офицеров и тридцать сотрудников младшего состава, как мужчин, так и женщин. Больше для нашей школы и не требуется.

— Понимаю. И как вы восприняли известие о ее смерти?

— Оно совершенно потрясло меня. Я до сих пор не могу поверить в случившееся, — сказал он и принялся распространяться в том же духе. Впечатление раздавленного невероятной вестью человека он не производил, хотя и стремился к этому. Мне приходилось работать по роду службы с психоаналитиками и психиатрами, и я знаю за ними склонность к некоторой экзальтации. Порой они говорят разумные вещи, но ведут себя при этом несколько странновато. Вообще говоря, я подметил, что люди выбирают профессии не случайно, а по природной склонности. Особенно наглядно это проявляется среди военных. Строевые офицеры, например, держатся с подчеркнутой независимостью, слегка надменно и самоуверенно. Сотрудники СКР скрытны, язвительны и смекалисты. Психоаналитики, избравшие ежедневное общение с несколько ненормальными людьми, почему-то сами производят впечатление свихнувшихся. В лице Чарльза Мура, специалиста по ведению психологической войны, по роду своей деятельности пытающегося превратить психически нормального противника в психически больного, мы имеем эквивалент бактериолога, культивирующего тифозные бациллы для ведения бактериологической войны.

Так или иначе, но чем больше говорил Чарльз Мур, тем меньше он казался мне вполне здоровым человеком. Порой он внезапно умолкал и замыкался в себе, порой принимался рассматривать меня, пытаясь угадать по выражению моего лица сокровенные мысли. Я начинал чувствовать неловкость, и это путало мои мысли, приходилось напрягаться, чтобы сосредоточиться. Помимо несколько диковатого вида полковник имел весьма неприятный взгляд: казалось, его темные глаза пронзают вас насквозь. К тому же у него были густой, с придыханием голос и манера говорить медленно и значительно — наверное, этому учат в их школе.

— А раньше вам доводилось встречаться с Энн Кэмпбелл? — спросил я.

— Да. Впервые я увидел ее приблизительно лет шесть назад, когда преподавал в школе в Форт-Брагге. Она была одной из моих слушательниц.

— Насколько мне известно, она защитила диплом магистра психологии в Джорджтауне, — заметил я.

Он взглянул на меня так, как смотрят люди, когда вы говорите нечто такое, чего, по их мнению, не должны были бы знать.

— Да, именно так, — кивнул он.

— А потом? — спросил я. — Вы еще где-то служили вместе?

— В Германии, мы были там примерно в одно время. Затем нас снова направили в Форт-Брагг в качестве инструкторов, потом — в Персидский залив, затем перевели в Пентагон, и вот уже два года как мы вместе служим здесь, в Форт-Хадли. Вам все это так важно знать?

— А чем вы занимались в Форт-Хадли, полковник?

— Это не подлежит разглашению.

— Ага, — кивнул я, сделав пометку в блокноте. Даже для людей с узкой специализацией столь частое совпадение мест прохождения службы трудно назвать случайным. Я знавал супружеские пары военнослужащих, которым везло гораздо реже. Взять, к примеру, хотя бы несчастную Синтию и ее жениха из войск специального назначения: в то время, когда она служила в Брюсселе, он был в зоне Панамского канала.

— У вас, должно быть, сложились добрые профессиональные отношения, — сказал я.

— Да, капитан Кэмпбелл была целеустремленным, умным, дисциплинированным и надежным специалистом.

Это прозвучало так, словно он давал ей характеристику для очередной переаттестации. Несомненно, они работали в одной упряжке. Я спросил его:

— Она была вашей протеже?

Он уставился на меня так, словно бы за этим одним французским словом должны были последовать другие, типа paramour[8] или того похлеще.

— Она была моей подчиненной, — наконец ответил он.

— Ясно, — сказал я и занес этот ответ в графу «Вранье». Меня начинало бесить, что этот слизняк так долго разъезжал по всему свету с Энн Кэмпбелл и провел рядом с ней столько лет. Не он ли запудрил ей мозги? Меня так и подмывало сказать ему: «Послушай, Мур, да тебя нельзя было подпускать на пушечный выстрел к этой богине! Вот я действительно мог бы сделать ее счастливой. А ты просто ничтожный придурок». Но вместо этого я сказал:

— А с ее отцом вы знакомы?

— Да, но не слишком близко.

— Вы встречались с ним раньше, до службы в этом гарнизоне?

— Да, эпизодически. Например, в Персидском заливе.

— Там вы были вместе с его дочерью?

— Да.

Я записал и это, потом задал еще несколько вопросов, чувствуя, что этот разговор нам обоим уже наскучил. Мне нужно было составить о нем впечатление, прежде чем он узнает, кто я на самом деле. Стоит лишь людям узнать, что ты полицейский, они начинают ломать комедию. Но, с другой стороны, репортер армейской газеты не может задавать вопросы типа: «Были ли вы с ней в сексуальной связи?» Полицейские, однако, имеют на это право, и я спросил его:

— Между вами были сексуальные отношения?

Он вскочил со стула.

— Что это вы себе позволяете? Я подам на вас рапорт!

Я предъявил ему свой полицейский жетон.

— Служба криминальных расследований, полковник. Садитесь!

Он уставился на значок, взглянул на меня и заморгал своими красными от злобы глазками, прямо как вампир в фильме ужасов.

— Садитесь, полковник, — повторил я.

Он затравленно огляделся по сторонам, словно бы ожидая увидеть сжимающееся кольцо полицейских, и наконец сел.

Полковники бывают разные. Теоретически этот ранг должен вызывать уважение к себе, независимо от того, кто облачен в полковничий мундир, мужчина или женщина, достойный человек или мерзавец. В жизни же все иначе. Полковник Фоулер, например, обладал и властью, и влиянием, и с ним следовало быть осторожным. Полковник Мур не был связан ни с одной известной мне влиятельной структурой. Поэтому я сказал ему:

— Я расследую убийство капитана Кэмпбелл. Вы не входите в круг подозреваемых, и я не стану перечислять вам ваши права. Поэтому вы будете отвечать на мои вопросы откровенно и подробно. О’кей?

— Вы не имели права выдавать себя за…

— Оставьте мне решать, как выполнять свои служебные обязанности, полковник, — перебил я его. — О’кей? Вопрос первый…

— Я отказываюсь разговаривать с вами в отсутствие адвоката.

— Мне кажется, вы насмотрелись детективных фильмов. Зарубите себе на носу: пока вы не подозреваемый, вы не вправе не отвечать на мои вопросы или требовать адвоката. Если же вы отказываетесь добровольно сотрудничать со следствием, я буду считать вас подозреваемым, ознакомлю вас с вашими правами и доставлю в отделение военной полиции. Посмотрим, как там вы будете разговаривать. Не забывайте, что вы военнослужащий. Итак?

Он подумал и сказал:

— Мне абсолютно нечего скрывать, и я категорически возражаю против подобного предвзятого отношения ко мне.

— Хорошо. Перейдем к делу. Вопрос первый: когда вы в последний раз видели Энн Кэмпбелл?

Он прочистил горло, сосредоточился и ответил:

— В последний раз я видел ее вчера в своем кабинете около половины пятого. Она сказала, что собирается поужинать в ресторане, а потом отправится на дежурство.

— А почему она вызвалась дежурить?

— Понятия не имею.

— Она в тот вечер звонила вам из штаба? Может быть, вы звонили ей туда?

— Позвольте подумать…

— Все звонки на караульные посты, как вам известно, регистрируются, — сказал я, отлично зная, что это не так: звонки по внутренней телефонной связи регистрироваться не могут, а сама капитан Кэмпбелл наверняка не стала бы вносить в журнал отметку о телефонном разговоре частного свойства.

— Да, вспомнил, — ответил Мур. — Я действительно ей звонил.

— В котором часу?

— Примерно в 23.00.

— Что так поздно?

— Нужно было посоветоваться по одному чисто профессиональному вопросу, и я решил позвонить ей попозже, чтобы спокойно поговорить.

— Откуда вы звонили?

— Из своей квартиры.

— А где вы живете?

— Вне гарнизона, на Виктори-драйв.

— И там же проживала убитая, не правда ли?

— Да.

— Вы бывали у нее дома?

— Конечно. Много раз.

Я пытался представить, как смотрится этот тип в голом виде, спиной к камере или в кожаной маске. Любопытно, вдруг подумалось мне, есть ли в судебно-медицинской лаборатории официальный эксперт по мужским членам, кто-то, мужчина или женщина, способный сравнить увеличенный фотоснимок этого долбежного инструмента с прибором сидящего передо мной парня.

— Вы были в половой связи с ней? — спросил я его в лоб.

— Никогда. Но вы наверняка еще услышите немало грязных сплетен по этому поводу. Домыслы преследовали нас с ней повсюду…

— Вы женаты?

— Был, развелся семь лет назад.

— Встречались с кем-нибудь?

— Эпизодически.

— Вам нравилась Энн Кэмпбелл?

— Как вам сказать… Мне в ней нравился ясный ум.

— А тело ее вы как бы и не замечали?

— Мне не нравится такое направление вопросов.

— Мне тоже, поверьте. Так что вы о ней думали как о женщине?

— Она была моей подчиненной, я почти на двадцать лет старше ее, и она генеральская дочь. Я никогда не позволял себе двусмысленных намеков сексуального характера.

— Я расследую не попытку склонить жертву к интимной связи, полковник. Я расследую изнасилование и убийство. Ведь вы сами сказали, что слухи были.

— У людей грязное воображение, даже у офицеров, — он улыбнулся и добавил: — К примеру, у вас.

Тут я решил, что пора повторить выпивку, и заказал еще порцию вишневого ликера для полковника, чтобы он расслабился, и пиво для себя, чтобы подавить желание прихлопнуть его на месте.

Наконец появилась Синтия, одетая в черные брючки и белую блузку. Я представил ее полковнику Муру, а ей сказал:

— Мы больше не газетчики, мы сотрудники СКР. Я интересовался, был ли полковник Мур в половой связи с убитой, и он заверил меня, что не был. В настоящий момент наши отношения слегка натянуты.

Синтия улыбнулась Муру.

— Мистер Бреннер перенервничал и переутомился. — Она села за столик, и мы поболтали на отвлеченные темы. Синтия заказала себе бурбон с кока-колой, а для меня бутерброд с сыром: она знала мои вкусы. Полковник Мур отклонил наше предложение поужинать всем вместе, сославшись на полное отсутствие аппетита из-за нервного потрясения.

— Как ее друг, вы знали кого-то, с кем она встречалась? — спросила Мура Синтия.

— Вы подразумеваете — в любовном плане?

— По-моему, именно об этом сейчас идет речь.

— Минуточку, дайте подумать… Она встречалась с одним молодым человеком, не военным. С военнослужащими она предпочитала не заводить романов.

— Что это за молодой человек?

— Один парень по имени Уэс Ярдли.

— Ярдли? Начальник мидлендской полиции?

— Нет, нет. Один из его сыновей.

Синтия многозначительно покосилась на меня и задала следующий вопрос:

— И давно они начали встречаться?

— С тех пор как она появилась в гарнизоне. Роман их протекал довольно бурно. Вам не мешало бы побеседовать с этим человеком, вот что я вам скажу.

— Вы так считаете? Почему?

— Почему? Но это же очевидно! Они постоянно ругались и ссорились.

— Из-за чего же?

— Из-за… ну, она, например, жаловалась мне, что он грубит ей, плохо с ней обращается.

Меня это несколько удивило, и я переспросил Мура:

— Он с ней плохо обращался? Вы уверены?

— Да. Он подолгу ей не звонил, открыто встречался с другими женщинами, а с ней только тогда, когда ему хотелось.

Мне это было непонятно. Мне казалось, что все мужчины должны были бегать за Энн Кэмпбелл как собачонки.

— И почему же она терпела такое? — спросил его я. — Ведь она была такой привлекательной… — И дьявольски красивой, сексуальной, просто убийственной женщиной, из-за которой можно и умереть. Или убить ее самое, подумалось мне.

Мур понимающе улыбнулся уголками губ. Этот парень определенно выбивал меня из седла.

— Дело в том, что Энн Кэмпбелл нравились «плохие мальчишки», — пояснил он. — Стоило кому-то проявить к ней хотя бы чуточку внимания, как у нее пропадал к нему всякий интерес. Она считала таких мужчин слюнтяями и слабаками. Это касалось многих ее знакомых. Ее влекло к тем, которые ее внешне ни во что не ставили, помыкали ею. Именно таким и был Уэс Ярдли. Как и его отец, он служит в мидлендской полиции, строит из себя плейбоя и крутит романы со многими девицами. Он смазлив и не лишен определенного южного шарма. Этакий шикарный ловелас, а я бы сказал о нем — пройдоха и негодяй.

У меня это все еще не укладывалось в голове, и я спросил:

— И Энн Кэмпбелл встречалась с подобным типом в течение двух лет?

— Да, время от времени.

— Она обсуждала их взаимоотношения с вами? — поинтересовалась Синтия.

— Да, обсуждала.

— Как с психоаналитиком? Или с психотерапевтом?

— Да, я был ее лечащим врачом, — кивнул полковник, несколько удивленный такой проницательностью.

Я лихорадочно пытался собраться с мыслями после всего услышанного. Энн Кэмпбелл меня разочаровала. Даже увиденное в ее потайной комнате для утех не разозлило меня так, как неожиданное открытие, что у нее был сопляк-любовник, унижавший ее, и к тому же сыночек Берта Ярдли. Я был уверен, что Энн сама помыкала своими мужчинами и делала с ними все, что ей вздумается.

— Значит, вам о ней многое известно, — сказала Синтия.

— Полагаю, что да, — подтвердил он.

— В таком случае вы поможете нам составить ее психологический портрет.

— Помогу? — изумился Мур. — Да без меня вам и шагу не сделать, мисс Санхилл!

Я наконец взял себя в руки и спокойно заметил:

— Мне понадобятся все ваши записи о терапевтических сеансах с ней, полковник.

— Я не делал никаких записей. Это было главным условием.

— Но все же вы не откажетесь нам помочь? — спросила Синтия.

— Для чего? Она же мертва!

— Иногда психологический портрет убитой помогает воссоздать портрет убийцы, я хочу сказать, его образ. Я думаю, вам это известно.

— Я слышал об этом. Криминальная психология не моя область. Лично я считаю, что все это ерунда, не более. У нас у всех есть преступные наклонности, только у одних лучше действуют сдерживающие механизмы, а у других хуже. Уберите факторы контроля и получите убийцу. Во Вьетнаме я видел, как психически уравновешенные люди убивают младенцев.

На какое-то время все замолчали, погрузившись в собственные мысли.

— Но мы все же надеемся, — наконец сказала Синтия, — что вы, как ее поверенный, расскажете нам все, что вам известно о ней самой, ее знакомых, недругах и ее образе мыслей.

— Иного выбора у меня нет, насколько я понимаю, — вздохнул полковник.

— Именно так, — подтвердила Синтия. — Но мы надеемся на ваше добровольное сотрудничество, от чистого сердца. Ведь вы хотите, чтобы убийца ответил перед правосудием?

— Я хочу, чтобы убийца был найден, потому что мне просто любопытно узнать, кто бы это мог быть. Что же до правосудия, мисс Санхилл, я почти не сомневаюсь в том, что он сам считал, будто вершит справедливый суд.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Синтия.

— Я хочу сказать, что, когда насилуют и убивают женщину типа Энн Кэмпбелл, да еще под самым носом у ее отца, есть все основания считать, что у убийцы были для этого веские причины. Он хотел кому-то из них отомстить, либо самой Энн Кэмпбелл, либо ее папаше генералу. И при этом считал себя правым. — Полковник встал из-за стола. — Все это меня весьма огорчило. Я подавлен утратой. Мне будет ее очень не хватать. Так что прошу меня извинить…

Мы с Синтией тоже встали: как-никак он был полковником.

— Я хотел бы продолжить наш разговор завтра, — сказал я. — Вы меня заинтересовали, полковник.

Мур ушел, и мы сели.

Принесли еду, и я принялся за свой бутерброд.

— Как себя чувствуешь? — спросила Синтия.

— Нормально.

— Мне показалось, тебя расстроил выбор Энн Кэмпбелл своих любовников. Ты даже изменился в лице, когда он говорил об этом.

— Согласно инструкции, сопереживание с подозреваемыми, свидетелями или жертвами следователю противопоказано. Но иногда трудно сдержаться, — сказал я.

— А я не могу оставаться равнодушной к изнасилованным, — заявила Синтия. — Но обычно их хотя бы не убивают. А вот Энн Кэмпбелл убили.

Я промолчал.

— Признаться, мне знаком такой тип женщин, — продолжала Синтия. — Видимо, она получала садистское удовлетворение, заставляя страдать мужчин, которые не умели скрывать своих к ней чувств, и предавалась мазохистскому самоистязанию, отдаваясь мужчине, которому на нее наплевать. Вероятнее всего, Уэс Ярдли подсознательно угадывал это и неплохо играл отведенную ему роль бесчувственного самца. Возможно, она ревновала его, как самка, к другим женщинам, и скорее всего, на него не действовали ее угрозы найти себе другого любовника. Так что в этом ненормальном искусственном мирке, который сами же и создали, они поддерживали вполне нормальные отношения, устраивавшие обоих. По-моему, Уэс Ярдли не стал бы ее убивать.

— Почему тебе так кажется?

— Ну, мне приходилось сталкиваться с женщинами такого типа. Их довольно много, должна я тебе сказать.

— В самом деле?

— Представь себе. И мужчин такого склада тоже. Ты наверняка сталкивался с ними.

— Возможно.

— У тебя все характерные признаки усталости, — сказала Синтия. — Ты на глазах скучнеешь и тупеешь. Тебе нужно выспаться.

— Я в полном порядке. Ты позаботилась о номере?

— Да, — она открыла свою сумочку. — Вот ключ. Вещи, которые ты просил купить, в моей машине. Она не заперта.

— Спасибо. Сколько я тебе должен?

— Я занесу это в графу своих накладных расходов. Карл обхохочется, когда увидит счет за мужское нижнее белье. До гостиницы можешь дойти пешком, если не хочешь взять напрокат мою машину.

— Ни то ни другое. Поехали в военную полицию. — Я встал из-за стола.

— Тебе не мешало бы принять душ, Пол.

— Хочешь сказать, что от меня воняет?

— Даже такой спокойный парень, как ты, невольно вспотеет в августе в Джорджии.

— Хорошо. Запиши ужин на мой счет.

— Благодарю.

— И разбуди меня в двадцать один ноль-ноль.

— Непременно.

Я сделал несколько шагов по направлению к выходу, но потом вернулся к столику и сказал:

— Если у нее не было ничего общего с офицерами из гарнизона и она была без ума от мидлендского полицейского, тогда кто же эти ребята на фотографиях?

Синтия оторвалась от своего сандвича и вздохнула:

— Отправляйся спать, Пол!

Глава 15

Телефон в моей комнате зазвонил точно в 21.00, прервав мой беспокойный сон. Голос в трубке сообщил:

— Я жду тебя внизу.

— Буду через десять минут, — прохрипел я, положил трубку и побрел в душевую умываться.

Гостиница для командированных офицеров в Форт-Хадли представляла собой двухэтажное кирпичное здание, смахивающее на обычный мотель. Номера были чистые, но без кондиционеров, а душевая только одна на два номера, чтобы ни у кого не возникла мысль, будто армия балует своих младших офицеров. Так что, пользуясь душем, следовало запирать дверь в смежный номер и не забывать потом отпирать ее. Из-за последнего обстоятельства нередко возникали недоразумения.

Я почистил зубы новой зубной щеткой и пастой, вернулся в спальню и распаковал свою новую рубашку, размышляя о том, как забрать из трейлера свои вещи, не напоровшись на местную полицию. Мне и раньше доводилось становиться в чужом городе нежелательным лицом, и похоже было, что доведется еще не раз в будущем. Обычно мне удавалось хотя бы договориться, что я беспрепятственно покину город на машине. Но однажды, в городке Форт-Блисс в Техасе, мне пришлось смываться на вертолете и потом почти месяц дожидаться, пока перегонят в Фоллс-Черч мой автомобиль. Я попытался было получить компенсацию за расходы из расчета девятнадцать центов за милю, но Карл отказал мне, заявив, что я сам должен расплачиваться за свою непрофессиональную работу.

Трусы оказались не моего размера, слишком маленькие: на женщин все-таки в таких вещах полагаться нельзя. Я оделся, нацепил ремень с кобурой и вышел в коридор, где увидел Синтию, выходящую из соседнего номера.

— Это твоя комната? — спросил ее я.

— Нет, я просто здесь убиралась.

— Трудно было снять для меня номер в другом конце коридора?

— Вообще-то говоря, свободных номеров сейчас нет совсем, гостиница занята резервистами, прибывшими на двухнедельные тренировочные сборы, — объяснила она. — Мне пришлось воспользоваться своим служебным удостоверением, чтобы добиться хотя бы этого номера. Я ничего не имею против того, что нам придется пользоваться общим душем, — добавила она.

Мы вышли на улицу и сели в ее «мустанг».

— На стрельбище номер шесть? — спросила она.

— Угадала, — ответил я, критически оглядывая ее с головы до ног. Она была по-прежнему в черных брючках и белой блузке, но сменила туфли на кроссовки и поверх блузки надела еще и свитер, тоже белый. Фонарик лежал между сиденьями. Я спросил ее:

— Оружие при тебе?

— Да. Но почему ты спрашиваешь? Что-нибудь может случиться?

— Преступники всегда возвращаются на место преступления.

— Чепуха.

Солнце село, всходила полная луна, так что у меня были все основания считать погодные условия близкими к тем, которые имели место во время происшествия на стрельбище ранним утром. Это должно было способствовать столь необходимому мне вдохновению и обострению шестого чувства.

Мы миновали гарнизонный кинотеатр, из которого вываливалась после фильма толпа, потом клуб для вольнонаемных, где напитки лучше, чем в офицерском клубе, еда дешевле, а девушки приветливее.

— Я была в военной полиции и видела полковника Кента, — сообщила мне Синтия.

— Похвальная инициатива. Есть новости?

— Да. Во-первых, он хочет, чтобы ты был поделикатнее с Муром. Видимо, тот ему нажаловался.

— Интересно, кому на меня жалуется сам Кент.

— Во-вторых, тебя разыскивал Карл, и я набралась смелости и позвонила ему домой. Он рвет и мечет из-за какого-то типа по имени Далберт Элкинс, которого ты превратил из уголовника в свидетеля, пользующегося покровительством правительства.

— Надеюсь, кто-нибудь и мне однажды окажет подобную услугу, — сказал я. — Что еще?

— Еще одна новость от Карла. Завтра ему предстоит докладывать главному военному прокурору в Пентагоне, и он мечтает заполучить от тебя отчет более подробный, чем тот, который ты отправил ему сегодня утром.

— Обойдется тем, что есть. Я занят.

— Я сама напечатала отчет и послала ему по факсу прямо домой.

— Спасибо. И что же ты там написала?

— Копия на твоем письменном столе. Ты мне веришь или нет?

— Верю, безусловно, просто все дело в том, что лучше на всякий случай поменьше подписываться под разными документами: ведь еще неизвестно, как обернется дело.

— Ты прав. Поэтому я подписалась твоим именем.

— Что?

— Я пошутила. Не переживай так о моей карьере, предоставь это мне.

— Прекрасно. Что нового слышно от экспертов?

— Новости есть. Прислали предварительное заключение о смерти. Она наступила не ранее полуночи и не позднее четырех утра.

— Я это знал. — Заключение, или протокол, по результатам вскрытия лишний раз подтверждало выводы судмедэкспертов, что давало мне дополнительный козырь в этой игре.

— Смерть определенно наступила в результате удушения. Обнаружены повреждения на шее и в горле, а также следы от ее зубов на языке. Все это типично для асфиксии, вызванной сдавливанием горла веревкой.

Я насмотрелся за свою жизнь на удушенных, и, можете мне поверить, это не самое приятное зрелище. Но мало того, что жертва подвергается жуткому унижению, когда ее насилуют и убивают, ее терзают еще и после смерти, вспарывая и разрезая на куски, чтобы изучить каждый в отдельности.

— Что еще? — спросил я.

— Изменения окраски кожного покрова и мышечные судороги соответствуют тому положению трупа, в котором он был обнаружен. Это означает, что смерть наступила там же и тело не было перенесено туда откуда-то еще. Кроме следа от шнура на шее, иных ран не найдено — ни на теле, ни на костях, ни в мозге, ни во внутренних полостях.

Я кивнул и задал тот же вопрос:

— Что еще?

Синтия скрупулезно описала содержимое желудка убитой, мочевого пузыря и прямой кишки, состояние внутренних органов и тому подобных важных частей организма, и я мысленно похвалил себя за то, что не доел чизбургер, потому что меня уже подташнивало.

— Однако на шейке матки обнаружена эрозия, — заметила Синтия, — что может быть как последствием аборта, так и залеченного заболевания, или же результатом введения крупных предметов.

— О’кей, — прохрипел я. — Это все?

— Пока все. Коронер пока не сделал анализов ткани и жидкостей, равно как и не провел токсикологического обследования. Похоже, она не унесла с собой никаких секретов, верно?

— Да, кроме одного.

— Это точно. Судмедэксперты сделали серологические анализы и не обнаружили в крови ни наркотиков, ни ядов, только немного алкоголя. В углах рта обнаружена слюна, стекавшая вниз соответственно положению тела. Обнаружен также пот и следы от слез, также соответствующие положению тела. Все три вида жидкости принадлежат жертве.

— И слезы?

— Да. Она плакала. Но это не было обусловлено ранением, поскольку такового не обнаружено, и вряд ли связано с удушением. Хотя и могло быть вызвано унижением, испытываемым жертвой, когда какой-то безумец связал ее и заявил, что ей предстоит умереть. Должна заметить, что все это никак не укладывается в твою гипотезу о ее добровольном соучастии. Так что придется тебе отказаться от этой версии.

— Я буду ее совершенствовать, — сказал я. — Вот ты женщина. Скажи, почему она плакала?

— Не знаю, Пол. Меня там не было.

— Но нам придется представить, как все это было. Ее не так-то легко было заставить плакать.

— С этим я согласна, — кивнула Синтия. — В любом случае слезы были вызваны эмоциональным потрясением.

— Правильно. Кто-то из ее знакомых заставил ее заплакать, даже не прикоснувшись к ней.

— Возможно. Но может быть, она расплакалась нарочно.

— Разумное замечание, — согласился я с ней. Экспертиза объективно свидетельствовала, что плакала именно жертва, и слез было много. Они стекали от глаз к ушам, что говорит о том, что жертва лежала на спине. И на этом экспертиза умолкает. Со сцены уходит Кэл Сивер и появляется Пол Бреннер. Слезы говорят о том, что человек перед смертью плакал. Так кто вынудил ее заплакать? Что было причиной ее слез? Почему она плакала? Когда она заплакала? И так уж это важно знать? Мне почему-то думалось, что да.

— Волоски от ткани на трупе были от нижнего белья жертвы и от ее военной формы, — продолжала Синтия. — Впрочем, убийца тоже, вероятнее всего, носил такую же форму. Волосы, найденные на теле и вокруг него, также принадлежат убитой.

— А волосок в раковине умывальника в сортире?

— Не ее. Это был черный волос, кучерявый, с головы, скорее всего выпавший, группа крови типа «0», пол установить не удалось, но Кэл считает, что волос такой длины, не подвергавшийся никакой окраске, ни воздействию специальных косметических средств, которыми обычно пользуются женщины, должен принадлежать мужчине. Волос охарактеризован как вьющийся, а не волнистый или прямой.

— Мне совсем недавно пришлось разговаривать с человеком, у которого именно такие волосы, — сказал я задумчиво.

— Да. Неплохо бы иметь образец волос полковника Мура для сравнительного анализа, — кивнула Синтия.

— Верно. Что еще?

— А еще вот что: ни на коже убитой, ни где-либо на других органах спермы не обнаружено. Нет и никаких следов смазки ее ануса или влагалища, которые позволяли бы предполагать проникновение постороннего предмета или презерватива со смазкой, к примеру.

— Следовательно, полового акта не было, — кивнул я.

— Он мог бы иметь место в случае, если бы мужчина в такой же полевой форме лег на нее, не оставив на ее теле ни волоска, ни слюны или пота, ввел бы ей свой половой орган, используя презерватив без смазки, либо без него, но не довел половое сношение до семяизвержения во влагалище. Вот в каком случае мог бы иметь место половой акт.

— Но этого не произошло, полового сношения не было, иначе остались бы следы, пусть микроскопические, но непременно бы остались.

— Я склонна согласиться с этим. Но нельзя исключать и некую стимуляцию гениталиев. Если веревка на шее предназначалась для сексуальной асфиксии, согласно твоей же версии, то должна была бы иметь место и стимуляция ее половых органов.

— Логично. Но в данном деле логике нет места. О’кей, что с отпечатками пальцев?

— На ее теле их не обнаружено. С нейлонового шнура четких отпечатков пальцев снять не удалось, зато их сняли с палаточных колышков.

— Их можно проверить по картотеке отпечатков ФБР?

— Нет, но можно сравнить с теми, что имеются здесь. Какие-то отпечатки принадлежат самой убитой, какие-то — другому человеку.

— Мне тоже так думается.

— Значит, она была вынуждена помогать преступнику либо делала это добровольно, движимая сексуальными фантазиями.

— Я склонен к последнему.

— Но тогда почему же она плакала?

— От полноты счастья, в экстазе. В порыве чувств. Некоторые люди рыдают во время оргазма, — назидательно объяснил я.

— Я слышала об этом. Короче говоря, мы теперь знаем значительно больше, чем утром, но еще многого не понимаем. Концы с концами пока не сходятся.

— А в машине нашли отпечатки пальцев? — спросил я.

— Полно. Кэл отогнал ее в ангар и все еще там возится.

— Хорошо. Знаешь, мне приходилось лишь дважды сталкиваться со случаями, когда преступники не оставили никаких следов. Мне бы не хотелось, чтобы и наш случай пополнил этот список.

— Пол, задолго до того, как додумались до научной экспертизы, существовало чистосердечное признание. Порой преступник только и мечтает о покаянии, так что нам нужно лишь попросить его об этом.

— Именно так говорили во времена святой инквизиции, охоты за ведьмами и московских показательных процессов. Я бы предпочел иметь улики.

Я опустил стекло, и в машину ворвался прохладный ночной воздух.

— Тебе нравится Джорджия? — спросил я.

— Я бываю здесь наездами, — покосившись на меня, произнесла Синтия. — Но в общем-то нравится. А тебе?

— У меня с ней связано много воспоминаний.

Мы наконец выехали из гарнизона, и Синтия без особого труда нашла дорогу на стрельбища. Луна еще не взошла над вершинами деревьев, и вокруг было темно, если не считать асфальта, высвечиваемого фарами. Жутковатые звуки время от времени пронзали окрестную тишину — это были сверчки, древесные лягушки и цикады, и густо пахло сосной, как тогда, много лет назад, в роще Соснового Шепота, где я любил сиживать по вечерам в плетеном кресле, попивая пиво вместе с другими молодыми солдатами и их женами, слушая Джимми Хендрикса или других популярных в то время музыкантов и в любую минуту ожидая отправки на фронт.

— Что ты думаешь о полковнике Муре? — спросила Синтия.

— Вероятно, то же, что и ты: он чудаковатый неудачник.

— Это так, но еще я думаю, что он ключ к разгадке мотива убийства Энн Кэмпбелл.

— Очень может быть. Ты подозреваешь его?

— Между нами говоря, я этого не исключаю. Нам нужно с ним еще поговорить.

— Особенно если это его волос.

— Но что его могло толкнуть на убийство?

— Во всяком случае, классической ревностью я бы это не назвал.

— Ты веришь, что он ни разу не спал с ней? И не пытался?

— Да. Он слабак, вот и все.

— Любопытная точка зрения. Чем больше я общаюсь с мужчинами, тем больше узнаю интересного.

— Это тебе на пользу. А что ты думаешь об этом?

— Я тоже думаю, что полковник Мур как бы бесполый субъект. Но она могла пригрозить разрывом их платонических отношений или отказом от лечения у него, и он мог этого не вынести.

— Но для чего убивать ее столь диким способом?

— Спроси что-нибудь полегче! Они оба психологи, сам понимаешь.

— Верно. Но готов поспорить, что Мур знает ответ на этот вопрос. Он знает, как она оказалась на стрельбище, даже если не он убил ее. Он мог посоветовать ей заниматься сексом в лечебных целях на открытых пространствах. Я слышал о подобных теориях.

— Кажется, ты недалек от истины.

— Но это не более чем одна из рабочих гипотез.

Мы помолчали, и я спросил ее:

— Кстати, ты вышла за того майора, который едва не пристрелил меня тогда?

— Да, вышла, — скучным голосом ответила она.

— Что ж, поздравляю. Я рад за тебя, Синтия. И желаю тебе всего самого лучшего в этой жизни.

— Я подала на развод.

— И это правильно.

— После всего случившегося в Брюсселе я чувствовала себя виноватой перед ним, поэтому и согласилась выйти за него. Ведь мы уже были помолвлены, так что оставалось сделать последний шаг, и я его сделала. Но он так и не простил меня. Он мне больше не доверял и несколько раз даже напоминал о тебе.

— Я должен извиниться? Я не чувствую за собой вины.

— Тебе и не нужно извиняться. Просто в нем заговорил инстинкт собственника, у которого едва не отняли его вещь.

— Разве ты этого сразу не поняла?

— Нет. Я была очарована романтическими иллюзиями, пока мы не зажили с ним вместе.

— Уверен, что ты лезла из кожи вон, чтобы угодить ему.

— Если ты говоришь это с насмешкой, то ты не прав. Да, я действительно старалась угодить ему. Но всякий раз, когда меня посылали в командировку, он злился, а когда я возвращалась, он изводил меня допросами. А мне не нравится, когда меня допрашивают.

— Это никому не нравится.

— Я его не обманывала.

— Допустим, однажды такое случилось.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Короче, я пришла к заключению, что брак и военная жизнь несовместимы. Он настаивал, чтобы я ушла из армии. Я отказалась. Он рассвирепел, и мне пришлось защищаться с пистолетом в руке.

— Бог мой, какие страсти! Тебе повезло, что у него в этот момент не было при себе пистолета.

— Он у него был, но я заблаговременно вынула боек. Послушай, это все настолько мерзко, что мне даже противно вспоминать. Просто мне подумалось, что стоит рассказать тебе, как я жила после Брюсселя.

— Весьма признателен. Так он починил свой автоматический пистолет?

— С ним все в порядке, — рассмеялась Синтия. — Он сам устал от этих сцен ревности. Сейчас он делает неплохую карьеру и завел себе новую подружку.

— И где теперь служит этот счастливый психопат?

— В школе рейнджеров в Беннинге.

— Это немного успокаивает.

— Он понятия не имеет, где я сейчас нахожусь. Тебя это волнует?

— Нет. Мне просто нужно кое в чем разобраться. Осмыслить свое прошлое, настоящее и будущее.

— Разве мы не можем быть просто друзьями?

— Можем. Я только спрошу у полковника Мура, где его оскопили.

— Ты такой примитивный. Нет, довольно с меня ревнивых сумасшедших!

— Давай вернемся к этому разговору завтра или через неделю.

— Договорились.

Спустя минуту я спросил:

— Ты с кем-нибудь еще встречаешься?

— Разве уже прошла неделя?

— Я просто не хочу, чтобы меня застрелили. Так у тебя есть кто-нибудь?

— Нет, никого у меня нет.

— Замечательно. Значит, меня не застрелят.

— Пол, заткнись наконец, или я сама тебя застрелю. Ты меня уже достал.

— Только не стреляй!

— Прекрати! — рассмеялась она.

Примерно с милю мы ехали молча, потом я произнес:

— Притормози здесь и выруби свет и мотор.

Небо было освещено ясным лунным светом, заметно похолодало, но это было даже приятно. Такие ночи созданы для романтических прогулок под крики ночных птиц и шелест сосен.

— Я очень скучал без тебя, — сказал я.

— Я знаю. Я тоже, — ответила она.

— В таком случае почему мы не вместе? — спросил я.

— Может быть, мы сами все испортили, — пожала она плечами. — Я хотела, чтобы ты… Впрочем, все это уже в прошлом.

— Так что же ты от меня ждала?

— Я хотела, чтобы ты увез меня тогда от него.

— Синтия, я так не могу. Ты приняла решение, а я уважаю чужие решения.

— Боже мой, Пол, ты ведь такой проницательный сыщик, верно? Ты способен вычислить убийцу, читать его мысли на расстоянии, угадывать по глазам, когда тебе врут. Но ты не разобрался в самом себе, а уж в женщинах и подавно.

Я застыл на месте, понимая, что она права, чувствуя себя полнейшим идиотом, не в силах выразить словами обуревавшие меня эмоции. Я хотел бы сказать ей: «Синтия, я люблю тебя, я всегда тебя любил. Давай убежим вместе». Но не мог произнести это вслух. И вместо этого я сказал:

— Я понимаю, что́ ты имеешь в виду, я согласен с тобой, я пытаюсь что-то с собой сделать. Мы что-нибудь придумаем вместе.

— Пол, бедняжка, — сжала она мне руку. — Я тебя расстроила?

— Да.

— Тебе тяжело сейчас?

— Немного легче.

— Я заметила некоторое улучшение после Брюсселя. Ты изменился.

— Я стараюсь.

— Ты испытываешь мое терпение.

— У нас все образуется.

— Хочется верить, — она поцеловала меня в щеку и выпустила мою руку. — Что теперь?

— Теперь займемся делом. — Я открыл дверцу «мустанга».

— Но ведь это не стрельбище номер шесть.

— Это стрельбище номер пять.

— Тогда зачем мы выходим?

— Захвати фонарик, — сказал я, вылезая первым из машины, и она последовала за мной.

Глава 16

Мы замерли в нескольких шагах друг от друга, привыкая к темноте и вслушиваясь в звуки ночи, как нас учили в школе.

— У меня есть подозрение, — наконец сказал я, — что в два семнадцать той ночью рядовая первого класса Роббинс видела свет фар другого автомобиля, вовсе и не джипа Энн Кэмпбелл. И что Энн Кэмпбелл действительно подъехала к шестому стрельбищу с выключенными фарами, не желая привлекать внимание часовых, поскольку знала расположение охраняемых постов. Где-то здесь она и выключила фары и остаток пути проехала при лунном свете. Она приехала сюда, чтобы встретиться с кем-то, прямо из штаба, откуда уехала в час ночи, оставив на посту сержанта Сент-Джона. Вот почему никто из других часовых ее и не видел. Логично?

— Если исходить из того, что она с кем-то заранее договорилась о свидании, то вполне, — согласилась Синтия.

— Тогда эту версию и возьмем за основу, — продолжал я. — Энн прибыла сюда примерно в час пятнадцать.

— Возможно.

— О’кей, — размышлял вслух я, — тот, с кем у нее было свидание, скорее всего, подъехал первым.

— Почему?

— Потому что так они условились. Она знала, что может задержаться на дежурстве по непредвиденным причинам, позвонила из штаба этому человеку и сказала: «Будь в условленном месте не позднее половины первого ночи и дождись меня».

— Допустим.

— У человека, ехавшего к ней на свидание, не было причины находиться в такое время на стрельбище, поэтому, чтобы не привлекать к себе внимание часовых, он доехал вот до этого места и свернул налево. — Мы сошли с шоссе и прошли на посыпанную гравием площадку для парковки. Там я сказал Синтии:

— На этой площадке ставят свои автомобили приехавшие на стрельбище номер четыре и номер шесть. Здесь же высаживают курсантов и грузовые автомобили, после чего они разворачиваются и уезжают. А приехавшие на стрельбы расходятся по своим позициям. Я помню это еще по тем временам, когда сам служил здесь в молодости.

— Да, только теперь больше не стреляют из мушкетов, — заметила она.

— Точно. Так что парень, с которым она должна была встретиться, был уверен, что здесь он не наследит. Иди за мной.

Мы пересекли гравийную площадку, исполосованную вдоль и поперек нечеткими следами шин, и пошли мимо трибун на стрельбище номер пять. Здесь покрытие стало тоньше, и при свете фонарика был отчетливо виден след шин: он тянулся до помоста из обструганной сосны и там обрывался.

— С дороги оставленную здесь машину не видно, — заметил я. — Но след остался, хотя, по идее, его и не должно было быть.

— Пол, это невероятно! Ведь это может быть след автомобиля преступника.

— Скорее всего, это отпечатки покрышек автомобиля, на котором приехал встретившийся с Энн человек. Он не хотел, чтобы его заметил военный патруль или водитель автофургона, развозящего в час ночи часовых по постам, поэтому и приехал пораньше, припарковав машину здесь. Затем он прошел к шестому стрельбищу, где спрятался в туалетной будке, и стал ждать. Пока он там коротал время, он мог воспользоваться туалетом и умыться: вот откуда следы капель воды и волос в раковине рукомойника. Пока все выглядит логично, вроде бы?

— Пока да.

— Давай прогуляемся. — Мы нашли ведущий к сортиру настил, сколоченный из подогнанных одно к другому бревен, и пошли по нему через сосновые посадки к шестому стрельбищу.

— Итак, этот человек затаился в туалете или около него и стал ждать, — продолжал я, когда мы вышли на площадку. — И что же он отсюда увидел? Во-первых, он увидел автофургон, направлявшийся по шоссе к складу боеприпасов. Во-вторых, спустя некоторое время, тот же автомобиль, но возвращающийся назад с рядовой Роббинс, которую нужно было подвезти до ее поста. С машиной Энн Кэмпбелл фургон мог и разминуться, потому что ему нужно было свернуть к Джордан-Филд, чтобы высадить там новую смену караула и забрать старую. Я помню это еще по своей службе здесь. Так что Энн Кэмпбелл, никем не замеченная, доехала до шестого стрельбища, выключила фары и оставила свой джип там, где он позже и был обнаружен. О’кей?

— Да, но все это лишь предположения.

— Правильно. Но иначе и невозможно восстановить картину происшествия. Следи лучше за ее целостностью, а не напоминай мне, что я все выдумываю.

— О’кей, выдумывай дальше.

— Ладно. Поджидающий ее у сортира человек видит, что она подъехала, и выходит ей навстречу из укрытия. — С этими словами я двинулся к шоссе, и Синтия последовала за мной. — Он подходит к Энн Кэмпбелл, стоящей возле машины, и сообщает ей, что фургон с караулом уже проехал и беспокоиться больше не о чем. Правда, не исключена была случайная встреча с патрулем военной полиции, но, как правило, эти ребята сюда по ночам не заглядывают. Шоссе упирается возле десятого стрельбища в тупик, так что сквозного проезда здесь нет и проверять некого. Что же касается проверяющих, старшего офицера по караулу или сержанта, то вряд ли они стали бы объезжать посты сразу же после смены, даже если бы у них и появилось вообще такое желание. Проверить, как охраняются склады, мог и еще один человек — дежурный по штабу, но в ту ночь дежурила капитан Энн Кэмпбелл. Ты следишь за мыслью?

— Пока да. Но почему она подъехала до поворота на стрельбище? Почему не поставила машину в укромном местечке, если ей предстояло любовное свидание? Какого черта она вообще оказалась возле самой дороги, на стрельбище?

— Этого я наверняка не знаю, но могу с полной уверенностью утверждать одно: все, что она делала, она делала так, как считала необходимым. Она не допускала случайностей, у нее все было рассчитано заранее, даже это ее дежурство в лунную ночь, на которое она вызвалась добровольно. Так что у нее имелась своя причина, чтобы оставить машину именно на шоссе, в пятидесяти метрах от места последующего происшествия.

— Хорошо, допустим, ты прав.

— Я не знаю, что произошло между ней и человеком, с которым она встречалась, но она отстегнула кобуру с пистолетом, разделась до лифчика и трусиков и босиком пошла по тропинке к мишеням, оставив оружие и вещи в джипе и прихватив с собой веревку, колышки и молоток. Местом действия они избрали площадку у основания вон той мишени. — Мы разом посмотрели на пустынное стрельбище. Навес над местом происшествия еще не убрали, а на земле по-прежнему лежала брезентовая дорожка.

— Ну, что скажешь? — спросил я Синтию.

— Определенная логика в твоей версии есть, но я ее не улавливаю, — призналась она.

— Не расстраивайся, я тоже. Но похоже, что именно так все и обстояло. Давай пройдемся. — Мы прошли по брезентовой дорожке до навеса, и Синтия осветила фонариком место, где лежала Энн Кэмпбелл: сейчас оно было очерчено толченым мелом. Желтыми флажками были отмечены дырки от колышков.

— Разве здесь не должна дежурить военная полиция? — спросила Синтия.

— Должна. Но Кент допустил промах. — Я оглядел залитое лунным светом стрельбище, на котором около пятидесяти манекенов изображало наступающий сквозь кустарник взвод солдат.

— Обстановка явно символическая: вооруженные люди бегут, чтобы изнасиловать Энн Кэмпбелл или полюбоваться на нее, распятую в обнаженном виде на земле. Интересно, что она хотела этим воссоздать или выразить? — заметил я.

— Хорошо, они стоят здесь, — сказала Синтия. — Энн Кэмпбелл в нижнем белье, мужчина — с веревкой в руках. Очевидно, она знает, что он не вооружен, и поэтому спокойна.

— Правильно. Они вместе привязывают ее веревкой к колышкам, и тут она снимает трусики и лифчик и подкладывает трусики под веревку на шее — это подтверждает отсутствие следов почвы на белье.

— А зачем ей нужен был лифчик?

— Не знаю, может, она пошла в нем машинально, а потом бросила на землю, где он и был обнаружен. Они, конечно, действовали по плану, но немного нервничали. Понятно?

— Понятно. Я сейчас тоже нервничаю, даже просто говоря об этом.

— Итак, они избрали местом действия площадку под манекеном. Она легла на землю, раскинув руки и ноги, и он вбил колышки.

— Разве при этом не было шума?

— Колышки из пластика, к тому же он мог обернуть молоток для смягчения удара носовым платком. Ветер дул со стороны поста, на котором стояла на карауле рядовая Роббинс, в километре отсюда, так что она не могла услышать даже звука захлопывающейся автомобильной двери.

— Ясно, — кивнула Синтия. — Колышки вбиты, он привязывает к ним концы веревки, которой связаны ее запястья и щиколотки.

— Правильно. Потом он захлестывает шнуром ее горло поверх трусиков.

— И она оказывается в том положении, в котором мы ее нашли.

— Да. Но только в тот момент она была еще жива.

— Он наклоняется над ней, — произнесла, подумав немного, Синтия, — и начинает затягивать петлю на ее шее. Одновременно он, возможно, как-то стимулирует ее половые органы, руками или каким-то приспособлением. Она испытывает оргазм… Возможно, он тоже мастурбирует и делает снимки, как это принято у любителей подобных развлечений. Однажды мне довелось расследовать случай, когда записывались производимые звуки. А в другой раз сделали видеозапись полового акта… Ладно. Она получила удовлетворение, он тоже, и она хочет, чтобы ее отвязали. И тут он срывается по какой-то причине и душит ее до смерти. Либо он заранее задумал это сделать. Либо придушил случайно, не рассчитав силу сжатия веревкой ее горла. Что ты на это скажешь? — Она вопросительно посмотрела на меня.

— Думаю, что так все и было, — ответил я.

— Но это еще не все, — продолжала Синтия. — Пропали ее одежда, ее личные карточка и жетон, ее перстень выпускницы военной академии в Уэст-Пойнте и пистолет.

— Я помню об этом, — сказал я. — В чем и загвоздка. Мы возвращаемся к версии о любителе сувениров.

— Да, такие любители встречаются, — согласилась со мной Синтия, — но знаешь, если бы я задушила генеральскую дочку на стрельбище, умышленно или случайно, я бы не стала брать с собой в свою машину ее вещички. Такие улики — прямая дорога на расстрел.

— Не очень-то правдоподобно? — заметил я. — И вспомни-ка, ведь у нее на руке остались часы. Почему?

— Не знаю, — пожала плечами Синтия. — Может, это не имеет отношения к сути дела.

— А может, и имеет. Давай пройдемся. — Мы вернулись по брезентовой дорожке к тому месту на шоссе, где Энн Кэмпбелл оставила свой служебный автомобиль, и я сказал: — Ладно, представим себе, что он возвращается тем же путем к машине. Забирает ее одежду, ее карточку и жетон, носки, ботинки и тому подобное, но почему-то оставляет на сиденье справа от водителя ее сумочку.

— Он мог ее просто не заметить. Это случается с мужчинами.

— Хорошо. Он забирает эти вещи, идет по траве мимо трибун, проходит мимо уборной и идет по деревянному настилу. По дороге он бы не пошел, чтобы не наследить.

— Верно.

— О’кей, если они начали в час пятнадцать, то теперь уже примерно два пятнадцать ночи, с разницей плюс-минус две минуты. Но не больше, потому что в два семнадцать Роббинс заметила свет фар.

— А ты уверен, что это был свет не от автомобиля Энн Кэмпбелл?

— Нет, она подъехала раньше и без света фар. Итак, подъехал какой-то другой автомобиль, водитель увидел ее джип на шоссе, притормозил, выключил фары и вышел из машины. Вот что и заметила со своего поста Роббинс.

— И тот, кто подъехал, увидел на стрельбище Энн Кэмпбелл. Верно?

— Да, ведь увидел же ее сержант Сент-Джон. Было полнолуние, любой, заметивший брошенную машину, наверняка огляделся бы вокруг. На расстоянии пятидесяти метров невозможно было не разглядеть Энн Кэмпбелл на земле, тем более голую.

— Хорошо. И что он потом делает? Я имею в виду, этот человек?

— Он подходит поближе и видит, что она мертва. Тогда он бежит назад к машине, разворачивается и уезжает.

— Не включая фар.

— Вот именно. Рядовая Роббинс именно на это обстоятельство и обратила внимание. Ведь следующий свет на дороге она заметила только в четыре двадцать пять, от фар машины сержанта Сент-Джона.

— Не понимаю, почему тому человеку нужно было уезжать с выключенными фарами. И зачем он вообще их выключил, когда подъехал? Здесь что-то не сходится, Пол. Если бы я вылезала ночью из машины, я бы не стала выключать свет. И что это вообще за новое действующее лицо, и почему этот неизвестный не доложил о случившемся?

— Я могу только предположить, что Энн Кэмпбелл запланировала две встречи, чтобы дважды устроить такое представление. Может, одного раза ей было мало для удовлетворения своей буйной сексуальной фантазии.

— Это весьма сомнительно, но не исключено, — сказала Синтия.

— Давай пройдем тем же путем, которым шел напарник или насильник Энн Кэмпбелл, — предложил я, и мы вернулись к деревянному настилу и пошли по нему до пятого стрельбища.

— Вот здесь, в кустах, вполне может оказаться пластиковый мешок с ее одеждой, — сказал я.

— Ты тоже шизик? — странновато взглянула на меня Синтия.

— Осмотр места происшествия не дал результатов, собаки тоже ничего не обнаружили, следовательно, одежда должна быть в пластиковом мешке, скорее всего для мусора, и бросить мешок убийца должен был где-то подальше от места убийства. Мы можем вернуться утром и поискать в зарослях.

— Подожди! — воскликнула Синтия.

— В чем дело?

— Мы забыли про уборные! Нужно посмотреть на крыше!

— Черт подери, верно!

Мы вернулись к сортирам. Между ними стояли ячеистые стальные контейнеры для мусора, я перевернул один из них вверх дном, встал на него и подтянулся на руках на крышу мужской уборной. На гладкой покатой поверхности ничего не оказалось, но, встав на ноги, я заметил на другой крыше коричневый пластиковый мешок для мусора. Разбежавшись, я перепрыгнул на нее, поддел ногой мешок и следом за ним полетел вниз. Где-то в середине полета я вспомнил, чему меня учили в авиадесантных войсках, сделал кувырок в воздухе, подтянув к себе колени, и удачно приземлился на ноги.

— Все в порядке? — спросила Синтия.

— Все о’кей, доставай носовой платок.

Она вынула из кармана платок и, встав на колени, размотала провод, которым был закручен мешок, после чего осторожно раскрыла его и посветила внутрь фонариком. Нашим взорам предстала скомканная одежда, пара ботинок и белых носков. Обмотав руку платком, Синтия вытащила из-под этой груды кобуру с пистолетом на ремне и нагрудную пластиковую карточку офицера.

— Кэмпбелл, Энн Луис, — осветив ее, прочла она, бросила карточку обратно в мешок и распрямилась. — Старый трюк, — заметила она, кивнув на крышу сортира. — Описан во всех учебниках. Только зачем ему понадобилось прятать ее вещи?

— Похоже, за вещами собирались прийти, — подумав, сказал я.

— Кто собирался? Преступник? Или кто-то еще, нам пока неизвестный?

— Понятия не имею. Но мысль о третьем участнике этих событий мне нравится.

На шоссе вспыхнули автомобильные фары, и я сперва услышал, а потом и увидел приближающийся автомобиль оливкового цвета. Он остановился с работающим двигателем и зажженными фарами, и мы с Синтией одновременно потянулись к оружию.

Дверца со стороны водителя открылась, и мы увидели в кабине Билла Кента, вылезающего с пистолетом в руке и всматривающегося в нашу сторону, видимо, из-за света фонарика.

— Назовите себя! — приказал он, хлопнув дверцей.

— Бреннер и Санхилл, полковник, — откликнулся я, не решаясь шутить с вооруженным человеком.

— Я иду к вам, — помолчав, сказал он.

— Понятно. — Мы замерли на месте, дожидаясь, пока он приблизится на достаточное расстояние, чтобы разглядеть нас, и уберет свой пистолет в кобуру.

— Вы что тут делаете? — спросил Кент.

— Изучаем место преступления, Билл, — ответил я. — Сыщиков и преступников всегда тянет к нему, как вам известно. А что вы здесь делаете, хотелось бы узнать?

— Прошу без намеков, Бреннер. Я здесь по той же причине, что и вы, умники: хочу проникнуться ночной атмосферой на месте убийства.

— Оставьте роль сыщика мне, полковник. Вам бы следовало лучше позаботиться об охране места происшествия. Где ваши люди?

— Верно, следовало бы поставить здесь часовых. Но я распорядился, чтобы это место объезжал патруль.

— Пока я никого не встретил. Не могли бы вы все-таки вызвать сюда хотя бы двух человек?

— Хорошо, — кивнул Кент и спросил Синтию: — Почему ваша машина стоит возле поворота на пятое стрельбище?

— Нам захотелось прогуляться при луне, — ответила она.

Он было раскрыл рот, чтобы уточнить, почему именно охватило нас такое желание, но заметил мешок.

— А это что такое?

— Пропавшие вещи, — сказала Синтия.

— Какие такие вещи?

— Ее одежда.

Вид у Кента, как я заметил, оставался почти безразличным.

— И где вы это обнаружили? — спросил он.

— На крыше дамского туалета, — ответила Синтия. — Ваши ребята проглядели мешок.

— Видимо, так оно и было. И как вам пришло в голову заглянуть на крышу уборной?

— Сами не знаем.

— Вы закончили осмотр?

— Пока да.

— И что думаете делать дальше?

— Давайте встретимся и поговорим обо всем этом в ангаре на Джордан-Филд через час, — предложил я.

— О’кей, — согласился он. — Знаете, полковник Мур весьма расстроен вашим разговором.

— В таком случае ему следовало бы подать на меня рапорт, а не плакаться вам в жилетку. Вы хорошо его знаете?

— Энн говорила мне о нем. Итак, — взглянул он на часы, — через час.

— Да.

Мы расстались, он вернулся к своей машине, а мы с Синтией пошли по деревянному настилу, волоча за собой мешок.

— Ты не доверяешь ему, насколько я поняла, — произнесла Синтия.

— Раньше я ему верил. Мы с ним знакомы более десяти лет. Но теперь… Не знаю. Я его не подозреваю, но мне кажется, что он, как и все здесь, что-то скрывает от нас.

— Мне тоже так кажется. Словно бы мы приехали в маленький городок, где каждый знает секреты своих соседей, а нам известно, что в чулане спрятаны скелеты, но не известно, где этот чулан.

— Что-то в этом духе.

Мы подошли к машине, и я положил мешок в багажник.

Мы сели в машину, и Синтия включила мотор.

— С тобой все в порядке, солдат? — пожала она вдруг мое плечо. — Может быть, отвести тебя в госпиталь?

— Нет, лучше на обследование в школу психологических операций, — криво улыбнулся я. — У меня что-то явно не в порядке с головой.

Глава 17

Мы подъехали к школе психологических операций около одиннадцати вечера, и Синтия поставила машину напротив здания. Бетонные корпуса школы — серые и безликие — навевали уныние и тоску. Вокруг почти не было травы, несколько деревьев лишь подчеркивали убогость этого ансамбля, ко всему прочему еще и плохо освещенного. Почти все строения были погружены в темноту, и только два корпуса, по всей видимости, жилые, освещены. Горел свет и в комнате на первом этаже административного здания.

— Чем именно здесь занимаются? — спросила меня Синтия, когда мы вылезли из машины и направились ко входу в административный корпус.

— Здесь находится одно из подразделений школы специальных военных операций в Форт-Брагге. На самом деле это никакая и не школа, а лишь прикрытие.

— Прикрытие чего?

— Исследовательского центра. Здесь не обучают, а изучают.

— И что же здесь изучают?

— Мне думается, здесь изучают, как устроены люди и как их расстрелять, не всаживая в них пули. Работы носят экспериментальный характер.

— Звучит жутковато.

— Я с тобой полностью согласен. Достаточно ведь и обычных пуль и взрывчатых веществ, чтобы нагнать паники и безотчетного страху.

Из-за угла здания вывернул джип и осветил нас фарами. Из машины вылез капрал военной полиции по фамилии Страуд, отдал нам честь и спросил:

— У вас здесь какое-то дело?

— Да. Мы из службы криминальных расследований. — Я предъявил ему свое служебное удостоверение, которое он внимательно изучил, осветив фонариком.

— Так с кем вам здесь нужно встретиться, сэр? — поинтересовался он.

— С дежурным сержантом. Может быть, вы проводите нас к нему, капрал?

— Хорошо, сэр. Вы расследуете убийство Кэмпбелл?

— Вы угадали.

— Какой позор!

— Вы знали ее? — спросила Синтия.

— Да, мэм. Не так уж и хорошо, но мне случалось ее видеть здесь несколько раз по вечерам. Знаете, ведь здесь они часто работают допоздна. Милая была леди. Вы уже напали на след убийцы?

— Пока нет, — ответил я.

— Приятно видеть, что вы и ночью не прекращаете поисков.

Мы вошли в административное здание, где в комнате справа от входа сидел дежурный сержант. Сержант Корман. Завидев нас, он встал. Представившись, я сказал ему:

— Сержант, я бы хотел осмотреть кабинет полковника Мура.

Сержант Корман почесал затылок, покосился на капрала Страуда и ответил:

— Это невозможно, сэр.

— Отчего же? Проводите нас туда.

— Без санкции командования не могу, сэр, — стоял на своем сержант. — Здесь закрытый объект.

Ордера на обыск в армии практически не требуется, поскольку вне пределов военного суда он недействителен. Мне нужно было заручиться поддержкой кого-то из начальства гарнизона.

— У полковника Мура есть в кабинете свой личный запирающийся шкафчик? — спросил я у сержанта Кормана.

— Да, сэр, — не без колебаний ответил он.

— Хорошо. Пойдите и принесите мне его расческу или щетку для волос.

— Простите, сэр?

— Ему же нужно причесываться чем-то. Мы подежурим у телефона.

— Сэр, я вынужден просить вас покинуть секретный объект.

— Могу я воспользоваться вашим телефоном?

— Да, сэр.

— Это конфиденциальный разговор.

— Я не могу оставить пост.

— Здесь остается капрал военной полиции Страуд. Благодарю вас, сержант.

Он помялся в нерешительности, но все же вышел из комнаты.

— Запомните, все услышанное вами не подлежит огласке, — предупредил я Страуда.

— Так точно, сэр.

Я нашел домашний телефон полковника Фоулера в служебном справочнике и набрал номер. Фоулер поднял трубку после третьего звонка.

— Это говорит Бреннер. Извините, что беспокою вас в такой поздний час, полковник, — сказал я. — Мне нужно ваше разрешение, чтобы забрать кое-какие вещи из кабинета полковника Мура.

— Где вы, черт бы вас подрал, Бреннер? — сонным голосом спросил полковник.

— В школе психологических операций.

— Так поздно?

— Я, кажется, утратил чувство времени.

— Что вам нужно забрать из кабинета Мура?

— Если быть точным, то все, и перевезти в ангар на Джордан-Филд.

— Я не могу вам этого разрешить, — сказал Фоулер. — Школа находится в подчинении Форт-Брагга и является секретным объектом. В кабинете полковника Мура полно секретных документов. Я позвоню завтра утром в Форт-Брагг и попытаюсь что-нибудь сделать.

Я не сказал ему, что уже перевез все имущество из служебного кабинета Энн Кэмпбелл на Джордан-Филд. Если в армии на все спрашивать разрешение у начальства, дело не стронется с мертвой точки, масса времени уйдет на переговоры и увещания.

— В таком случае, полковник, разрешите мне хотя бы опечатать его кабинет, — настаивал я.

— Опечатать его кабинет? Послушайте, что, черт подери, в конце концов, происходит?

— Происходит расследование убийства.

— Не дерзите, Бреннер.

— Так точно, сэр.

— Я сказал, что утром свяжусь с Форт-Браггом. Это все.

— Но этого недостаточно, сэр.

— Знаете что, Бреннер, я, конечно, ценю ваше трудолюбие и инициативу, но нельзя же вести себя как слон в посудной лавке и повсюду устраивать хаос. Не нервируйте личный состав гарнизона, нельзя же всех лишать покоя из-за одного убийцы. К тому же, выполняя свою работу, не забывайте о таких вещах, как устав, традиции, этикет и вежливость. Вы слышите меня, Бреннер?

— Да, сэр. Но в данный момент мне нужно получить образец волос полковника Мура для сравнения с волоском, найденным на месте убийства. Либо позвоните полковнику Муру домой и попросите его приехать лично в лабораторию судмедэкспертизы в Джордан-Филд, либо, для ускорения дела, позвольте мне взять образец с расчески в его кабинете. Мне также не хотелось бы, чтобы полковник узнал, что его подозревают в убийстве. — Я заметил, как расширились глаза у капрала Страуда.

После длительной паузы полковник Фоулер сказал:

— Ладно, разрешаю вам взять образец волос полковника Мура с его щетки или расчески, но не прикасайтесь больше ни к чему в его кабинете.

— Да, сэр. Вы проинструктируете дежурного сержанта?

— Дайте мне его.

— Так точно, сэр! — Я кивнул Страуду, и он сходил за сержантом Корманом. — Гарнизонный адъютант полковник Фоулер желает вам что-то сказать, — обратился я к дежурному.

Сержант неохотно подошел к телефону, и далее я слышал только: «Так точно, сэр. Да, сэр. Будет исполнено, сэр». Наконец он положил трубку и сказал мне:

— Побудьте у аппарата, а я схожу поищу расческу.

— Замечательно, — ответил я. — Только заверните ее в платок.

Сержант взял связку ключей и вышел из дежурного помещения. Я услышал, как удаляются по коридору его шаги.

— Мы будем на улице, — сказал я капралу Страуду, который, как мне показалось, рад был поучаствовать в расследовании такого дела. — А вы подождите здесь и заберите вещественное доказательство.

— Суровые, однако, здесь порядки, — заметила Синтия, когда мы вышли из здания и встали в свете фар патрульной машины.

— Если бы тебе приходилось заниматься опытами по промыванию мозгов, технике допросов, разрушению психики и вызыванию страха и паники, тебе вряд ли бы понравилось, что кто-то из посторонних сует нос в твои дела.

— Так вот, значит, чем она здесь занималась?

— Полагаю, что да. Здесь содержат в изолированных помещениях добровольцев, согласившихся стать их подопытными кроликами, а кроме того, на прилегающей к школе территории устроен целый имитационный лагерь для военнопленных.

— Откуда все это тебе известно?

— Я сотрудничал по одному делу год назад с психологом из этого центра. Он потом подал рапорт с просьбой о переводе.

— От такой работы недолго и самому свихнуться.

— Точно. Знаешь, я обнаружил любопытную запись на листке бумаги, вложенном в личное досье на Энн Кэмпбелл, цитату из Ницше. Там сказано: «Сражающемуся с чудовищами следует позаботиться о том, чтобы самому не превратиться в чудовище. Слишком долго заглядывающему в бездну следует помнить, что и бездна вглядывается в него».

— Как это оказалось в ее личном деле?

— Не знаю, но мне кажется, я знаю, что это значит.

— Да… Кажется, мы оба знаем. Порой мне хочется сменить профессию. Надоедает заниматься мазками из влагалища, анализами спермы и снятием показаний с насильников и их жертв.

— Верно. И, похоже, десять лет — это предел. Я работаю уже двадцать. Это мое последнее дело.

— Ты это говоришь себе каждый раз?

— Да.

Капрал Страуд вышел из дежурной части, держа что-то в руке, и, когда он подошел поближе, мы увидели, что он улыбается.

— Он нашел щетку, — объяснил он, протягивая мне завернутый в зеленый носовой платок предмет.

— Вам известен порядок, капрал, — сказал я ему. — Попрошу вас все это запротоколировать: где, когда и при каких обстоятельствах была обнаружена эта массажная щетка.

— Да, сэр.

— Протокол положите в пакет, запечатайте, надпишите: «Бреннеру» и доставьте в военную полицию до шести утра.

— Так точно, сэр.

— Вы не знаете, какой машиной пользуется полковник Мур? — спросила его Синтия.

— Дайте подумать… у него старая машина, довольно помятый серый седан. Ах, вспомнил: большой «форд-фэрлейн» 85-го или 86-го года.

— Вы очень помогли нам, — сказала Синтия. — Все это строго секретно!

— Если вам потребуется дополнительная информация о полковнике Муре, — с серьезным видом заявил капрал Страуд, — обращайтесь ко мне, я узнаю, что смогу.

— Спасибо, — ответил я, нисколько более не сомневаясь, что полковника многие хотели бы отправить в ливенуортскую камеру смертников.

Мы попрощались и разошлись по машинам.

— На Джордан-Филд? — спросила Синтия, включая скорость.

— Точно, — сказал я.

Мы выехали с территории гарнизона и очутились на шоссе, прорезающем военную резервацию — около 150 квадратных миль необитаемой земли, принадлежащей правительству, где, впрочем, довольно свободно чувствуют себя охотники и браконьеры, а еще со времен до основания здесь военного лагеря остались заброшенные поселки, кладбища, сельские церкви, хижины рудокопов и лесорубов и ветхие бараки плантации семейства Бомонт. Казалось, время застыло здесь с той самой поры, когда государство вознамерилось использовать свое право на отчуждение частной собственности во имя подготовки к решающей войне, которая положит конец всем войнам.

Как я уже говорил, именно здесь я проходил курсы подготовки пехотинцев, поэтому до сих пор отлично помню эту местность: негостеприимный и жутковато тихий ландшафт, где лесистые холмы чередуются с озерцами, прудами, болотами и топями, поросшими мхом и лишайником, светящимся по ночам и мешающим ориентироваться.

Целью этой подготовки было превратить нормальных американских парней в сознательных и послушных солдат, готовых убивать по приказу. Весь курс продолжался всего четыре месяца. Но за эти четыре месяца интенсивных тренировок человек полностью преображался: так случилось и со мной, обыкновенным выпускником средней школы, поступившим на военную службу в июне и оказавшимся перед Рождеством уже в джунглях, с автоматической винтовкой «М-16», в камуфляжной форме и с абсолютно другими мозгами в голове.

— Думаешь об этом деле? — спросила Синтия, удивленная моим затянувшимся молчанием.

— Нет, задумался о прошлом: ведь я проходил здесь боевую подготовку.

— Во время Второй мировой войны или войны в Корее?

— Попрошу не попрекать меня возрастом.

— Да, сэр.

— Тебе доводилось бывать в глубинных районах резервации?

— Нет, дальше шестого стрельбища я не забредала.

— Значит, ты ничего не видела. Если поехать вон по той, уходящей налево, дороге, то попадешь в главную тренировочную зону. Там находятся полигоны и места для специальных маневров типа: «Наступательные операции стрелковой роты», «Совместные боевые действия пехотных и бронетанковых частей», «Засада», «Ночной дозор» и так далее.

— А на пикник туда съездить нельзя?

— Таких мероприятий не припоминаю. Там есть еще лагерь рейнджеров, тренировочная база для операций в условиях, приближенных к европейскому городу, «вьетнамская деревня», а также лагерь для военнопленных, о котором я тебе уже говорил. Но все это в закрытой зоне.

— Понятно. — Синтия немного подумала и сказала: — Непонятно мне лишь одно: с какой стати Энн Кэмпбелл избрала из всей этой огромной территории столь странное место для свидания, на стрельбище в пятидесяти метрах от дороги, по которой ездят и патрульные машины, и фургоны с часовыми, а всего в километре вообще находится охраняемый объект.

— Я думал над этим, и мне пришли в голову три версии. Первая — на нее напали, когда она направлялась по служебным делам. В этом случае не она избрала это место, а преступник, напавший на нее. Так здесь думают все, кроме нас с тобой.

— Верно, мы так не думаем. Значит, если допустить, что место выбрала она сама, то она выбрала именно такое, которое наверняка знал ее сообщник, или партнер, чтобы не разминуться с ним в темноте.

— Правильно. Это была вторая мысль, пришедшая мне в голову. Парень не очень-то хорошо ориентируется в лесу по ночам. Вот, кстати, и поворот на Джордан-Филд.

— Я вижу, — сказала Синтия, поворачивая на шоссе, ведущее к аэродрому. — И какая же еще догадка осенила тебя?

— Видишь ли, мне подумалось, что Энн Кэмпбелл выбрала именно это место потому, что тут заключался некий элемент риска. Это придавало всей затее большую остроту и, возможно, было чем-то вроде вызова ее отцу.

— Да, здесь ты, похоже, близок к истине, Пол, — кивнула головой Синтия. — Дескать, вот тебе, милый папочка, получи!

— Все это так, но лишь при условии, что Энн и ее отец серьезно недолюбливали друг друга.

— Ты уже говорил об этом, когда мы осматривали ее дом.

— Верно. Но я сам не знаю, почему мне вдруг пришла в голову подобная мысль. Может, мне просто подумалось, что трудно быть дочерью влиятельного человека и жить как бы в его тени. Такое случается довольно часто.

— Да. Но у нас нет никаких фактов, подтверждающих, что именно так и обстояло дело в данном случае. Тогда откуда же такие идеи?

— Да именно недостаток фактов и наводит на подобную мысль! Ведь все упорно обходят эту тему. Более того, никто не утверждает обратного, а именно: что генерал и его дочь были неразлучны, близки, любили и обожали друг друга.

— Генерал сказал, что я понравилась бы его дочери.

— Да мне наплевать на то, что сказал генерал! Если ты хорошенько подумаешь, то наверняка вспомнишь, что ни один человек не назвал отношения между генералом и его дочерью хотя бы дружескими: ни Кент, ни Фоулер, ни Мур, ни Ярдли, ни даже сам генерал Кэмпбелл. Нам нужно выяснить, как относились друг к другу генерал и его дочь.

— Мне кажется, — опять кивнула Синтия, — что мы близки к разгадке, так что лучше поторопиться с выстраиванием всей версии, пока нам не начали мешать или не отдали дело ФБР.

— Ты абсолютно права. У нас с тобой еще два-три дня, после чего станут вставлять палки в колеса. Как говорится в руководстве для командира танка, залог успеха — в быстроте, натиске и огневой мощи. Нужно нанести мощный удар по слабой точке противника и упредить его там, где он недостаточно расторопен.

— И тем самым обеспечить успех операции.

— Вот именно.

Мы подкатили к сторожевой будке у въезда на Джордан-Филд, предъявили удостоверения и были пропущены на площадку.

Синтия поставила машину рядом с фургонами и грузовиками экспертов, а я вытащил из багажного отделения пластиковый мешок с одеждой убитой, доверив Синтии нести массажную щетку для волос.

— Если она сама разделась, а он держал мешок, то ни на кобуре, ни на ее ботинках, ни на ремне может и не быть отпечатков чужих пальцев. Разве что они остались на мешке, — сказала она.

— Это мы скоро узнаем, — пообещал я.

— А ты весьма проницателен, Бреннер, — заметила она, пока мы шли к ангару. — Я начинаю уважать тебя.

— Но ведь я все равно тебе не нравлюсь?

— Нет.

— Ты меня любишь?

— Не знаю.

— В Брюсселе ты говорила, что любишь.

— Это было в Брюсселе. Мы поговорим еще об этом через неделю, а может быть, сегодня ночью, попозже.

Глава 18

Ангар номер три был залит светом с потолка и бурлил деловито снующими повсюду судмедэкспертами из передвижной лаборатории Форт-Джиллема. Полковника Кента еще не было, что в данный момент меня весьма устраивало.

Я показал пластиковый мешок и щетку для волос Кэлу Сиверу, и он, не задавая ненужных вопросов, передал все это эксперту по отпечаткам пальцев, велев ему отдать вещественные доказательства, когда тот закончит свою часть работы, в отделение структурного анализа.

Теперь, после обнаружения мешка с исчезнувшей одеждой и оружием, в ангаре находились все принадлежавшие Энн Кэмпбелл вещи, включая ее автомобиль, домашнее имущество и предметы из ее рабочего кабинета. Здесь же стоял и ее служебный автомобиль, которым она воспользовалась в ту ночь. В глубине ангара я заметил множество фотоснимков места происшествия, приколотых к переносным стендам, зарисовки и чертежи места преступления, кипу листков с результатами лабораторных анализов, цветные фотографии трупа, на которые я не стал смотреть, гипсовые слепки с отпечатков ног, целлофановые пакеты с вещественными доказательствами и массу разнообразных приборов, над которыми колдовало около тридцати сотрудников мужского и женского пола.

В одном углу ангара стояло около двух десятков раскладушек, а в другом уже организовали буфет. Армия обладает почти неограниченными возможностями и людскими ресурсами, к тому же не требуется платить сверхурочные. А поскольку в настоящий момент вряд ли где-либо еще расследовалось столь же тяжкое преступление, то весь этот колоссальный потенциал был направлен в Форт-Хадли. Порой меня охватывает благоговейный трепет при одной мысли о том, какие силы могут быть приведены в движение одной фразой, вроде той, что сказал когда-то Рузвельт Эйзенхауэру: «Подготовьте войска для высадки в Европе». Просто, четко и ясно, как это и должно быть в армии. Куда хуже, когда политики пытаются строить из себя полководцев, а последние, в свою очередь, лезут в политические игры. Такое случается не только во время войны, но и в ходе расследований преступлений. Поэтому-то я и помнил, что в запасе у меня считанные дни, а может быть, и часы, для свободных действий.

Кэл Сивер показал мне экземпляр местной ежедневной газеты «Мидленд диспэтч», заголовок которой гласил: «Генеральская дочь найдена мертвой в гарнизоне».

Мы с Синтией прочли статью, суть которой сводилась к тому, что капитан Энн Кэмпбелл была обнаружена на одном из стрельбищ голой, связанной, задушенной и, возможно, изнасилованной. Статейка была наполовину высосана из пальца, если не считать приведенного в ней высказывания пресс-секретаря штаба гарнизона капитана Хиллари Барнс, которая заявила, что не может дать пока никаких официальных объяснений случившегося, кроме того, что этим убийством сейчас занимается армейская служба криминальных расследований.

Тем не менее приводилось высказывание начальника мидлендской полиции Берта Ярдли, который сказал, что он предложил свою помощь начальнику военной полиции полковнику Кенту, и теперь они тесно сотрудничают.

Пока он еще не упомянул о вывезенном без его ведома имуществе убитой и ни словечком не обмолвился о своем желании заполучить мою задницу на серебряном блюде, но после нашей следующей встречи у него могла возникнуть мысль натравить на меня газетчиков.

— В этих кроссовках вы ходили по месту преступления? — спросил Кэл у Синтии.

— Да, — ответила она. — Вам нужны только кроссовки или же и ноги вместе с ними?

— Только кроссовки, если вы не возражаете.

Синтия присела на раскладной стульчик, сняла обувь и передала ее Кэлу.

— А где ботинки, в которых ты был на месте убийства? — спросил меня эксперт.

— Дома. Я забыл их сюда захватить.

— Ты не мог бы сделать это в ближайшее время?

— Безусловно, как только у меня появится такая возможность. Пока же я как бы ограничен в перемещении границей гарнизона.

— Опять? Бог мой, Бреннер! Всякий раз, когда мне приходится сотрудничать с тобой, у тебя возникают проблемы с местной полицией. Зачем ты все время настраиваешь ее против себя?

— Не все время. Ладно, Кэл, у меня к тебе просьба: пошли бригаду на пятое стрельбище снять отпечатки шин. — Я рассказал ему, где найти эти следы, и он начал оглядываться по сторонам, высматривая свободных сотрудников. — И еще, — добавил я, — как только они закончат там, отправь их к жилому комплексу на Виктори-драйв сделать слепки с покрышек серого «форда-фэрлейн» 1986 года с офицерской отличительной лентой на бампере. Номера я не знаю, но пусть поищут эту машину на стоянке напротив тридцать девятого блока.

Он внимательно поглядел на меня и сказал:

— Если автомобиль принадлежит военнослужащему, не проще ли подождать, пока он приедет в гарнизон?

— Мне это нужно как можно быстрее, уже сегодня ночью.

— Да полно тебе, Бреннер, сколько можно нарушать инструкцию? Как я могу собирать улики за пределами гарнизона без разрешения местной полиции?

— Все правильно, — согласился я. — Не нужно ехать туда на армейской машине: не исключено, что возле сорок пятого блока, где жила жертва, дежурит мидлендская полиция. Но скорее всего, они оставили полицейского в доме, так что скажи своим ребятам, чтобы работали быстро и с оглядкой.

— Лучше подождать, пока машина будет в гарнизоне.

— О’кей, — потрепал я его по плечу. — Мне все ясно. Остается лишь надеяться, что к утру эти покрышки не сменят. Честно говоря, за ночь машина вообще может исчезнуть. Но это так, к слову. Жди до утра.

— О’кей, я пошлю людей в Виктори-Гарденс, раз тебе так приспичило, торопыга. — С этими словами Кэл направился к группе сотрудников, наклеивающих ярлыки на гипсовые слепки с отпечатков подошв и делающих пометки на плане места преступления. Он передал им кроссовки Синтии и начал что-то говорить, вероятно, о предстоящем им задании, судя по тому, что он то и дело показывал в мою сторону оттопыренным большим пальцем, а его люди бросали на меня косые взгляды.

Я взял себе и Синтии кофе и вернулся к ней.

— Спасибо, — сказала она, поднимая голову от стопки заключений экспертов. — Взгляни-ка вот на это! — Она показала мне заключение специалистов по отпечаткам ног. — Они нашли след от женской туфли с гладкой подошвой, седьмого размера. Как он очутился на стрельбище?

— Понятия не имею. — Я пробежал заключение, из которого следовало, что след был совсем свежим. — Интересно. Но ведь здесь почти неделю не было дождя, так что след могли оставить и несколько дней назад.

— Правильно. Но все равно есть над чем подумать.

Минут пятнадцать мы изучали доклады различных подразделений судмедэкспертизы, потом к нам вернулся Кэл, и вместе с ним мы подошли к столу, за которым одна из сотрудниц что-то рассматривала в микроскоп.

— Кажется, вам повезло с этой щеткой, — сказал Кэл. — Откуда она у вас?

— Не от тебя, во всяком случае, — погладил я его по лысине.

Лаборантка фыркнула, не отрываясь от микроскопа.

Кэлу шутка не понравилась, и он обратился к Синтии:

— Раз уж вы единственная в следственной группе, у кого в голове есть мозги, почему бы вам самой не взглянуть в микроскоп?

Лаборантка по фамилии Лаббик подвинулась, и Синтия села за стол. Лаборантка сказала:

— Волос справа изъят из раковины мужской уборной на шестом стрельбище. Волос слева взят с массажной щетки.

Синтия припала глазом к окуляру, и специалист Лаббик продолжала свой комментарий:

— Я исследовала двадцать волосков, взятых со щетки, и убедилась, что все они принадлежат одному лицу. Полагаю, что для такого вывода имеются все логические и статистические предпосылки, однако, для полной уверенности, исследую для составления заключения все имеющиеся на данной щетке волосы.

— Ближе к делу, — едва не сорвалось у меня с языка, но я вовремя прикусил его, вспомнив, что спорить с техническими специалистами не рекомендуется, лучше дать им выговориться, иначе они могут обидеться.

— Волосы имеют определенные характеристики, по которым мы их подразделяем, — продолжала специалист Лаббик. — Это означает, что невозможно с полной уверенностью утверждать, что они идентичны данному образцу. Волосы можно использовать для того, чтобы исключить кого-то из числа подозреваемых лиц, но для опознания подозреваемого в суде нельзя, поскольку в данном случае у образца из туалета отсутствует корень и невозможно установить пол индивидуума и его генетический код.

— Мне думается, им это известно, — заметил Кэл.

— Так точно, сэр. Так или иначе, но у волоска из уборной корня нет, однако группу крови определить все же удалось: это группа «0». Такая же группа у пользовавшегося массажной щеткой, с которой взят другой образец для сравнительного анализа. Кроме того, оба эти образца принадлежат к так называемому кавказскому типу и визуально схожи по текстуре, цвету, отсутствию следов красителей и общему состоянию здоровья.

— Точно, — оторвалась от окуляра Синтия. — Они внешне похожи.

— Я полагаю, — подвела итог специалист Лаббик, — что оба волоса принадлежат одному лицу, хотя нужно отметить, что волос из рукомойника слишком мал для дополнительных анализов, таких, как спектральный анализ, который мог бы выявить и другие сходства образцов. Дополнительные анализы могут привести к уничтожению данного единственного образца, взятого из уборной. У некоторых же волосков со щетки корни имеются, — добавила, подумав, она, — и приблизительно через час я уже могла бы определить пол и генетический код объекта.

— Все ясно, — кивнул я.

— Прошу вас приложить образцы в специальном пакетике к вашему рапорту, — сказала лаборантке Синтия, вставая из-за стола.

— Да, мэм.

— Благодарю вас.

— Этого достаточно для ареста? — спросил меня Сивер.

— Нет, но достаточно, чтобы хорошенько пощупать этого парня.

— Какого парня?

Я отвел его в сторону и сказал, понизив голос, чтобы не услышала лаборантка:

— Парня зовут полковник Чарльз Мур, это его покрышки меня так срочно интересуют. Его служебный кабинет находится в школе психологических операций. Он был начальником убитой. Я пытаюсь добиться, чтобы его кабинет опечатали до того, как нам разрешат вывезти все его имущество сюда, в лабораторию. А пока, Кэл, пожалуйста, сравните отпечатки пальцев, обнаруженные на щетке полковника Мура, с отпечатками на армейском вездеходе, найденном возле места убийства, а также с отпечатками пальцев на мешке с вещами убитой и на самих вещах.

— Правильно. — Кэл подумал и произнес: — Но даже если отпечатки и совпадут, из этого не следует, что полковник Мур убийца. Ведь у него есть оправдания тому, что его отпечатки оказались на ее кобуре или в автомобиле.

— Понимаю, — сказал я, — но ему придется еще и объяснить, как оказались его пальчики на мешке с вещами убитой и почему следы от его машины остались на пятом стрельбище.

— И все же нужно еще доказать, что он был там в момент убийства, — кивнул Кэл.

— Все правильно. Вот почему я и хочу, чтобы ты сравнил отпечатки со щетки с частичными отпечатками пальцев на колышках, к которым была привязана убитая. Если у нас окажется достаточно совпадений, то веревка затянется уже на его шее. О’кей?

— О’кей, — согласился со мной Кэл. — Тебе как детективу, конечно, виднее, я бы тоже признал его виновным, но сейчас настали такие странные времена, что ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. — Он повернулся и пошел к секции, где занимались отпечатками пальцев.

— Если мы допросим Мура и припрем его доказательствами, может статься, он признается, что убил он, — рассуждала Синтия.

— Верно, или скажет, что не убивал. И тогда мы с замирающим сердцем будем ждать, решит ли трибунал, что полковник американской армии задушил дочь генерала Кэмпбелла, или же что уоррент-офицеры Бреннер и Санхилл поймали не того парня, упустили убийцу, опозорили и себя, и армию и потому должны получить за это сполна.

— Если все заключения судмедэкспертов будут свидетельствовать против Мура, лично у тебя останутся какие-то сомнения? — подумав немного, спросила Синтия.

— А у тебя?

— Да, и вполне обоснованные. Я не могу себе представить, что Энн Кэмпбелл развлекалась в своей манере с этим человеком, и не могу поверить, что он ее задушил. По его виду можно еще заподозрить в нем психопата, способного подсыпать тебе в кофе яду. Но убить кого-то своими руками он бы не смог.

— Именно это и меня тревожит. Но как знать, может, она сама попросила его об этом? Может, она умоляла его сделать это. В моей практике был подобный случай. К тому же Мур экспериментировал с ослабляющими мозговые функции препаратами, он мог подавить ее волю.

— Это возможно.

Я заметил приближающегося к нам за спиной Синтии полковника Кента и сказал:

— А вот и закон! Пошли встретим его!

— Что новенького? — поинтересовался полковник.

— Пока рано что-либо утверждать, Билл, — ответил я, — подождем результатов анализов. Но похоже, мы напали на след.

— В самом деле? — вытаращился он на меня. — Кто?

— Полковник Мур.

Он немного подумал и кивнул головой:

— Это совпадает с моими подозрениями.

— У вас тоже были подозрения на его счет?

— Видите ли, они были долгое время в довольно близких отношениях, так что я вполне склонен был подозревать именно его, поскольку он какой-то странный тип. Не знаю только, что его могло подтолкнуть на это.

— И я тоже. Скажите, Билл, какие отношения были у капитана Кэмпбелл с ее отцом?

— Что вы имеете в виду? — пристально взглянул он на меня.

— Их можно охарактеризовать как доверительные?

— Нет, нельзя. Понимаете, сейчас не самое лучшее время, чтобы обсуждать это.

— Тогда не лучше ли будет сделать это в Фоллс-Черч?

— Послушайте, не нужно меня пугать!

— Это вы меня послушайте, полковник! Мне официально поручено расследовать это убийство, и вы напрасно полагаете, что имеете право не отвечать на мои вопросы. Так что потрудитесь лучше ответить, это ваш долг.

Кенту такая прямолинейность явно не понравилась, но в то же время он, похоже, испытывал облегчение от предоставляемой ему возможности снять с души груз. Он направился к центру ангара, и мы последовали за ним.

— О’кей, — наконец произнес он. — Генерал Кэмпбелл не одобрял выбор своей дочерью военной профессии, ему не нравились ее знакомые мужчины, раздражало его и ее решение поселиться не в гарнизоне, а в городе, равно как и ее общение с людьми типа Чарльза Мура, и еще многие другие вещи, о которых я не знаю.

— Разве он не гордился ею? — спросила Синтия.

— Думаю, что нет.

— Но ведь она была гордостью всей армии! — отметила Синтия.

— Буду с вами откровенен, — вздохнул полковник, — у армии не было особого выбора. Энн Кэмпбелл сжимала в одном кулаке яйца своего папаши, а в другом — яйца всей армии.

— Как это следует понимать? — вскинула брови Синтия.

— Это следует понимать так, что она во многом чертовски преуспела: как женщина, как генеральская дочь, как выпускница Уэст-Пойнта и как общественная деятельница. Ее папаша не успел и глазом моргнуть, как она сделалась символом армии благодаря ловкой рекламной кампании, и вот она уже и в прессе, и на радио, и на телевидении, популярнейшая личность среди женщин, их идеал и все такое прочее. Все от нее без ума, но самой ей наплевать на армию. Она просто хотела стать неприкосновенной.

— Но зачем? — спросила Синтия.

— Все дело заключалось в том, что если ее папаша просто недолюбливал ее, то она его ненавидела всеми фибрами души. И она лезла из кожи вон, чтобы насолить ему лишний раз, а он был вынужден терпеть, потому что под угрозой была вся его карьера.

— Занимательная информация, — пробормотал я. — Должно быть, вы слишком перенервничали, не зная, как сообщить эту новость ее отцу, и только поэтому сразу не сообщили ее нам.

Кент обернулся по сторонам и, понизив голос, произнес:

— Но все это строго между нами. Официально они любили друг друга. — Он поколебался и добавил: — Сказать по правде, генерал Кэмпбелл вовсе и не ненавидел дочь, скорее, просто не одобрял ее поведение. Имейте в виду, что все это только сплетни, но я довожу их до вашего сведения по секрету, чтобы вам легче было разобраться, что за чертовщина здесь творится. Короче, я вам этого не говорил, но можете не сомневаться, что так оно все на самом деле и есть.

— Спасибо, Билл. Можете еще что-нибудь сказать нам?

— Нет.

Но я думал иначе, а потому и спросил:

— Кто из ее знакомых мужчин, кроме полковника Мура, вызывал раздражение у генерала?

— Не знаю.

— Может быть, одного из них звали Уэс Ярдли?

Кент уставился на меня, не произнося ни да, ни нет, но наконец все-таки ответил:

— Думаю, что да.

— Так это с ним она сцепилась на виду у всех в Мидленде?

— Возможно.

— Почему она старалась поставить в некрасивое положение собственного отца?

— Не знаю.

— За что она его ненавидела?

— Мне это тоже любопытно узнать. Но какой бы ни была причина, ненавидела она его крепко.

— А какие были у нее отношения с матерью?

— Натянутые. Миссис Кэмпбелл приходилось совмещать роль супруги генерала с ролью матери чрезвычайно независимой женщины.

— Иными словами, — сказал я, — миссис Кэмпбелл — женщина слабохарактерная, и Энн Кэмпбелл пыталась научить ее уважать себя.

— Что-то в этом духе. Но все это гораздо сложнее.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вам лучше самому поговорить с миссис Кэмпбелл.

— Это я и намереваюсь сделать. Объясните, пожалуйста, мне следующее: на бутылке ликера в доме убитой найдены отпечатки ваших пальцев. Вы утверждаете, что никогда не бывали у нее. Тогда как же они там оказались? Это важно для моего отчета.

— Я же говорил вам, Бреннер, что случайно дотронулся до нескольких вещей.

— Эта бутылка была изъята вашими же сотрудниками и помещена в коробку, печать на которой вскрыли только час назад.

— Послушайте, Пол, не пытайтесь примазать меня к этой истории! В конце концов, я тоже полицейский. Если у вас есть вещественные доказательства, предъявите их мне.

— Вот что, Билл, давайте договоримся так: либо вы прямо отвечаете на поставленный вопрос и мы переходим к более важным вопросам, таким, как причастность к данному делу полковника Мура, либо я докапываюсь до истины сам, но тогда уже на меня не обижайтесь. О’кей? Вот вам мой главный вопрос: вы с ней спали?

— Да.

Все замолчали, причем, как я заметил, Кент вздохнул с облегчением после своего признания. Я не стал напоминать ему, что он клятвенно меня заверял, что, если бы между ними что-нибудь было, он бы признался мне в этом в первую же минуту. Лучше было сделать вид, что эта минута наступила именно теперь, а все, что он говорил раньше, чистая правда.

Наконец Синтия спросила:

— Со стороны Энн Кэмпбелл это было одним из способов насолить отцу?

— Пожалуй, — кивнул головой Кент. — Именно так я всегда к этому относился. Генералу все было известно, она об этом позаботилась. Но моей жене, очевидно, нет. Поэтому-то я и помалкивал об этом.

Боже мой, подумалось мне, чего только не услышишь от людей в полночь, когда они, потрясенные смертью близкого им человека, изо всех сил пытаются разобраться в собственной жизни и спасти свою карьеру и свою семью. Полковник Уильям Кент явно нуждался в нашей помощи, и я сказал ему:

— Мы постараемся не упоминать об этом факте в своем рапорте.

— Благодарю, — кивнул он. — Но теперь, когда Энн мертва, у генерала появилась возможность свести старые счеты. Так что мне будет предоставлена возможность спокойно уйти в отставку и, может, еще удастся сохранить семью.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — пообещала Синтия.

— Я не забуду этого.

— А с кем еще, по-вашему, попытается свести счеты генерал? — спросил я у него.

— Ему придется разобраться со всем своим мужским персоналом, — мрачно ухмыльнулся Кент. — Она переспала со всеми офицерами из его окружения.

— Что?

— Со всеми, — повторил Кент. — Во всяком случае, почти с каждым, начиная от его молодого адъютанта лейтенанта Элби и кончая людьми вроде меня, занимающими влиятельные посты, как среди непосредственных подчиненных генерала, так и в гарнизоне вообще.

— Боже мой… — прошептала Синтия. — Вы не шутите?

— К сожалению, нет.

— Но зачем ей все это было нужно?

— Я же сказал: чтобы насолить отцу, которого она ненавидела.

— В таком случае она и о себе была не очень-то высокого мнения, — заметила Синтия.

— Вы правы, — согласился с ней Кент. — И как мне показалось, переспав с ней, люди переставали уважать самих себя. Но соблазн был слишком велик, — добавил он и, взглянув на меня, попытался улыбнуться. — Вы меня понимаете, мистер Бреннер?

— Да, кажется, я вас понимаю, — откровенно ответил я, хотя и был смущен таким вопросом. — Но я холост и не служу в подчинении у генерала Кэмпбелла.

— В таком случае вы не попали бы в список кандидатов на это испытание, — шире ухмыльнулся Кент.

— Ничего не поделаешь, — развел я руками.

— Нет власти — нет и киски, — сказал Кент.

— И что же, она вам обо всем рассказывала? — спросила Синтия. — О всех своих амурных делах?

— Мне думается, что да. Скорее всего, это входило в ее планы: посеять разврат, взаимное недоверие, страх, беспокойство и тому подобное. Но порой она преувеличивала свои достижения, как мне казалось.

— Значит, вы не можете с полной уверенностью утверждать, что она спала, к примеру, с гарнизонным капелланом майором Эймсом или гарнизонным адъютантом полковником Фоулером?

— На сто процентов нет, хотя она и хвасталась, что соблазнила их обоих, но мне думается, с полковником Фоулером, по крайней мере, у нее номер не прошел. Фоулер однажды сказал мне, что ему все известно и он беспокоится за меня, поскольку я тоже замешан. Он, видимо, подразумевал, что он лично к этой грязной истории непричастен. Именно поэтому-то генерал и доверял ему.

Мне представилось, как Фоулер говорит Энн Кэмпбелл: «Не пытайтесь проделать этот фокус со мной, юная леди. Вы мне не нужны».

— Все это настолько отвратительно, — произнесла Синтия. — Я хочу сказать, это ненормально, похоже на патологию.

— Энн как-то сказала мне, — согласно кивнул Кент, — что проводит боевое учение по психологической войне, в которой противником является ее папочка. — Он натужно рассмеялся. — Она действительно ненавидела его. Я хочу сказать, она терпеть его не могла, как заклятого врага. Она не могла уничтожить его, но изо всех сил старалась сделать ему больно.

Снова все замолчали, потом Синтия сказала, словно бы размышляя вслух:

— Но почему?

— Она мне этого никогда не говорила, — ответил Кент. — И скорее всего, вообще никому. Она сама это знала, он тоже знал, может, еще миссис Кэмпбелл. Это была несчастливая семья.

— И возможно, — добавил я, — секрет известен Чарльзу Муру.

— Несомненно. Но мы этого никогда не узнаем. Признаюсь, я глубоко убежден, что именно Мур стоит за всем этим. Он советовал, как ей вести войну с отцом, какие именно наносить ответные удары.

Возможно, так оно и было, подумал я, но это еще не основание, чтобы считать его убийцей. Напротив, она была его протеже, его самым удачным экспериментом и одновременно — защитой от генеральского гнева. Если этот мерзавец и заслуживал смерти, то совсем за другое, а не за убийство Энн Кэмпбелл.

— И где же вы забавлялись с генеральской дочкой? — спросил я у Кента.

— Когда где, — сказал он. — Главным образом в мотелях, но нередко и прямо в наших рабочих кабинетах: у нее на сей счет не было комплексов.

— А у нее дома?

— Бывало и это. Признаться, я ввел вас в заблуждение, но она действительно не очень-то любила пускать в дом посторонних.

Либо он не знал о помещении в подвале, либо думал, что я о нем не знаю, но если он был запечатлен на одной из тех фотографий, то вряд ли добровольно сказал бы об этом.

— Итак, если убийца — Мур, — продолжал Кент, — то можно считать, что дело закрыто с минимальным ущербом для армии в целом и служащих здесь в Форт-Хадли, в частности. Но если Мур не убивал ее и вы будете искать в гарнизоне других обвиняемых, вам придется допросить массу народа. Я во всем вам признался, и вы должны заставить их тоже честно обо всем рассказать, Пол. Как вы верно отметили, речь идет об убийстве, и пусть летят ко всем чертям все соображения о карьере, репутации, порядке и дисциплине! Бог мой, вы только представьте, что напишут газеты! Нет, вы только подумайте! Весь аппарат начальника гарнизона и почти все старшие офицеры соблазнены и скомпрометированы женщиной-офицером. Это отбросит армию на десятки лет назад. И все же я надеюсь, что убийца именно Мур, и такой вариант устроил бы всех.

— Если вы намекаете на то, что полковник Мур — лучший кандидат в висельники, даже если он и не совершал убийства, то мой долг напомнить вам о профессиональной клятве и военной присяге, — заметил я.

— Да что вы, Пол. Я просто пытаюсь вам объяснить, что не следует копать там, где не нужно. Зачем ломиться в открытые двери? И если убийца именно Мур, не позволяйте ему потащить за собой остальных. Пусть отвечает за убийство и не пачкает грязью других офицеров, даже если им бы и стоило ответить за супружескую неверность и недостойное офицера поведение. Но не при данных обстоятельствах. Будем чтить букву закона и ограничимся пока одним судебным процессом.

Кент, как оказалось, был не таким уж и простаком, как я думал. Просто поразительно, какую изворотливость ума способен продемонстрировать человек, почуяв опасность грозящего ему позора, остракизма, развода и, возможно, официального расследования его поведения, весьма далекого от армейских понятий о чести и потому наказуемого. Порой я благоговею перед неукротимой силой половой страсти, толкающей многих людей на риск потерять доброе имя, состояние и даже самое жизнь ради какого-то часа между двух ляжек. Конечно, если эти ляжки принадлежат Энн Кэмпбелл, тогда… впрочем, это спорный вопрос.

— Вы проявили достойную уважения искренность, полковник, — сказал я Кенту. — Другие, конечно же, последуют вашему примеру.

— Возможно, — согласился Кент, — но я был бы вам весьма признателен, если бы мое имя не фигурировало в отчете.

— Не беспокойтесь, ведь, в конце концов, теперь это уже не имеет значения.

— Да, вы правы. Со мной все кончено, — он передернул плечами. — Я понял это еще два года назад, как только связался с ней. У нее, похоже, имелось своего рода расписание, когда и с кем забавляться: стоило мне только решить, что все кончено, как она появлялась у меня в кабинете и приглашала выпить с ней.

— И вам ни разу не пришло в голову отказаться? — изумилась Синтия.

— А вам когда-либо доводилось слышать «нет» в ответ на ваше предложение мужчине заняться любовью? — улыбнулся ей Кент.

— Я не делаю подобных предложений мужчинам, — несколько ошарашенно посмотрела на него Синтия.

— Что ж, попробуйте, — назидательно изрек Кент. — Предложите это любому женатому мужчине и посмотрите, что из этого выйдет.

— Ваше предложение не по адресу, полковник, — холодно ответила Синтия.

— Хорошо, я извиняюсь. Но что касается Энн Кэмпбелл, то скажу вам прямо: она не простила бы отказа. Я не утверждаю, что она кого-то шантажировала. Нет, до этого дело не доходило, но некая доля нажима порой ощущалась. Она также намекала, что не прочь получить дорогой подарок: духи, одежду, билет на самолет и тому подобное. Но вот что поразительно: на самом-то деле ей было наплевать на подарки! Ей просто доставляло удовольствие выставить мужчину, заставить его потратить на нее больше, чем немного, времени. Это было для нее своего рода проверкой. Однажды она попросила меня подарить ей флакон дорогих духов. Не помню названия, но я раскошелился на четыре сотни долларов, и мне потом пришлось залезть в долги и экономить на обедах почти целый месяц, давясь баландой в солдатской столовой. — Он рассмеялся и добавил: — Боже, как же я рад, что наконец-то все кончено!

— Пока еще нет, должен заметить, — сказал я.

— Для меня — да, — возразил он.

— Будем надеяться, Билл. Она когда-либо обращалась к вам с просьбами как к должностному лицу? — спросил я его.

— Несколько раз — по пустякам, — не без колебания ответил он. — Например, помочь с водительскими правами кому-то из ее приятелей, или замять дело о превышении скорости. Ничего серьезного.

— Позволю себе не согласиться с вами, полковник.

— Мне нечего сказать в свое оправдание, — кивнул он.

Именно эти слова он и намеревался произнести перед следственной комиссией, и больше ему, пожалуй, ничего и не оставалось. Хотелось бы мне знать, как Энн Кэмпбелл использовала служебное положение других своих мужчин: ограничивалось ли дело только небольшими уступками и протекцией, или она вынуждала их идти дальше? Трудно сказать. Ни разу за все свои двадцать лет военной службы, включая пятнадцать в СКР, я не сталкивался с подобным моральным разложением в войсковой части.

— И генерал не мог ни остановить ее, ни избавиться от нее? — спросила Кента Синтия.

— Нет. Это было чревато для него полной утратой авторитета и репутации. Когда он осознал, что его, известная каждому новобранцу по рекламным плакатам, дочь совратила и скомпрометировала все его, генеральское, окружение, было уже слишком поздно предпринимать официальные меры. Ему оставался только один выход: оповестить о случившемся ее начальство в Пентагоне, потребовать отставки всех своих подчиненных и подать в отставку самому. Или же застрелиться, — добавил, помолчав, Кент.

— Или убить ее, — заметила Синтия.

— Может быть, — пожал плечами Кент. — Но не таким способом.

— Знаете, полковник, — сказал я, — если бы у нас не появился главный подозреваемый, вы тоже были бы в числе многих.

— Верно. Но я еще легко отделался. Кое-кто ведь и влюблялся в нее, терял рассудок и готов был убить из ревности. Как этот парень, Элби. Он впадал в отчаяние, когда она в очередной раз бросала его. Допросите Мура, и если окажется, что это не он убил ее, попросите его предоставить вам его список потенциальных убийц Энн Кэмпбелл. Этот мерзавец знал о ней все, ему есть что сообщить вам. Если хотите, я засуну ему в пасть пистолет и заставлю это сделать под страхом смерти.

— У меня есть иной план, более тонкий, — сообщил ему я. — Мне нужно опечатать кабинет Мура, пока я не получил разрешения вывезти сюда его вещи.

— Наденьте на него наручники, — посоветовал Кент. — Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я не хотел, чтобы этим делом занимались ваши здешние коллеги по СКР?

— Полагаю, что да. Кто-либо из них тоже путался с ней?

— Начальник службы, майор Боуэс.

— Вы уверены в этом?

— Спросите его сами, ведь он же ваш человек.

— Вы с ним сработались?

— Пытаемся.

— И что же вам мешает?

— Не можем поделить сферы юрисдикции. А почему вы спросили?

— Меня интересует, только ли на служебной почве возникли между вами разногласия? Или были иные причины для взаимной неприязни?

— Видите ли… — он пристально взглянул на меня, — майор Боуэс начал проявлять собственнические наклонности.

— Не любил делиться.

— Вот именно, — кивнул Кент. — И не у него одного проявлялись такие замашки. И тогда она их бросала. Женатые мужчины — настоящие свиньи. Не верьте никому в этом гарнизоне, Пол!

— Включая вас?

— Включая меня. — Кент взглянул на свои часы. — У вас ко мне все? Или есть еще какие-то вопросы?

— Пожалуй, теперь это уже не столь важно.

— Хорошо. Тогда я отправляюсь домой. Можете звонить мне туда до семи утра, потом я буду у себя в кабинете. Где мне искать вас, если потребуется, сегодня ночью?

— Мы оба живем в гостинице для командированных офицеров, — сказала Синтия.

— Хорошо. Моя жена уже, наверное, обзвонилась мне из Огайо. Подумает еще, что я пригульнул без нее. Спокойной ночи.

С этими словами он повернулся и ушел, ступая, однако, уже не столь уверенно, как вначале.

— Я до сих пор не могу во все это поверить! — воскликнула Синтия. — Неужели она действительно переспала, как он сказал, почти со всеми старшими офицерами гарнизона?

— Именно так он и сказал, — подтвердил я. — Теперь мы знаем, кто запечатлен на тех снимках.

— И знаем секрет гарнизона, — кивнула она.

— Да, список подозреваемых стал значительно длиннее.

Значит, полковник Кент, подумалось мне, этот чистюля, воплощение порядка и законности, нарушил практически все библейские заповеди. Этот щепетильный пуританин, оказывается, был похотлив, и его неуемная похоть увлекла его прямиком в черную бездну.

— Способен ли Билл Кент на убийство ради спасения своей репутации? — спросил я у Синтии.

— Не исключено, — ответила она. — Но мне думается, он догадывался, что его тайна — ни для кого не секрет, и генерал Кэмпбелл при первой же возможности зарубит его карьеру.

— Если он смирился с грозящими ему позором и унижением, — кивнул в знак согласия я, — то есть если откинуть два этих мотива, упомянутых в инструкции, то как насчет ревности?

— По-моему, отношения с Энн Кэмпбелл были для него всего лишь развлечением. Он увлекался ею, но не слишком. Мне это представляется правдоподобным. — Она помолчала, догадавшись по выражению моего лица, что я ожидаю от нее чего-то большего, и добавила: — Но, с другой стороны, мотив, который он приписывает майору Боуэсу — собственнические чувства и, как следствие, ревность, — на самом деле относится не к майору, а к нему самому. Ведь он же полицейский и учился по тем же учебникам, что и мы. Он думает так же, как и мы.

— Вот именно! Но при всем при том мне трудно представить его в облике страстного, ревнивого или неуравновешенного любовника. Женщина вряд ли способна лишить его рассудка.

— Согласна. Но именно холодные снаружи пылают внутри. Мне встречались такие типы, Пол. Властолюбивые, внешне хладнокровные, консервативных убеждений, педанты и чистоплюи во всем, что касается закона. За всем этим скрывается не более чем их страх дать волю своим страстям, они прекрасно знают, что́ скрывает их аккуратный мундир. И стоит им лишь утратить над собой контроль, они уже способны на все.

— Может быть, мы перебарщиваем с психоанализом? — сказал я.

— Как знать, — пожала плечами Синтия. — Но стоит присмотреться к этому полковнику Кенту получше. И не выпускать его из виду: кажется, у него своя программа, отличная от нашей.

Глава 19

Кэл Сивер сообщил нам, что закончил работу с вещами из кабинета Энн Кэмпбелл, и я смог сесть на ее диван и просмотреть еще одну из видеозаписей ее лекции по психологическим операциям, в то время как вокруг меня сотрудники лаборатории судебно-медицинской экспертизы продолжали изучать под микроскопами следы существования человека, иными словами, всяческую грязь: волосы, частицы одежды, пыль, отпечатки пальцев, пятна и затеки.

Сами по себе никакого значения они не имели, но если, к примеру, четкие отпечатки пальцев, обнаруженные на бутылке с ликером из буфета убитой, оставлены, скажем, полковником Джорджем Фоулером, то на ум приходят две версии: либо он ей дал бутылку и она взяла ее с собой домой, либо он был у нее дома. Если же отпечатки пальцев Фоулера снимают с зеркала в ее ванной комнате, это свидетельствует только об одном: он был в ее ванной. На деле же эксперты пока успели сравнить найденные отпечатки пальцев с отпечатками лишь троих людей: моими, Синтии и полковника Кента. Само собой разумеется, они проделали это и в отношении отпечатков пальцев самой убитой. Ясно, что среди отпечатков найдутся и пальчики начальника полиции Ярдли, и полковника Мура, но всему этому есть разумное объяснение: в силу своего служебного положения или по долгу службы эти люди могли общаться с Энн Кэмпбелл как на работе, так и у нее дома. Обнаружить отпечатки пальцев иных лиц, как мне представлялось, нам было уже не суждено, поскольку шеф местной полиции Ярдли, руководивший обыском в квартире убитой, наверняка позаботился об этом, выгораживая в первую очередь, конечно же, своего сына.

Если бы расследование шло обычным, медленным и несуетливым, путем, то, установив круг лиц, посещавших ее дом, можно было бы выйти в конце концов на убийцу. Равным образом, имея на руках список мужчин, побывавших в ее потайном будуаре, я мог бы при необходимости прижать строптивцев, не склонных со мной сотрудничать. Но, во-первых, дом Энн Кэмпбелл был пока опечатан, а во-вторых, при всей своей внешней привлекательности, такой путь мог вполне оказаться ложным.

Более убедительным представлялось мне изучение круга лиц, побывавших на месте убийства. Мы уже почти установили, что там побывал полковник Чарльз Мур, хотя еще и не выяснили, когда и с какой целью.

Полковнику Уильяму Кенту было не миновать неприятностей по службе, не говоря уже о предстоящем выяснении отношений с миссис Кент. Я мысленно воздал хвалу Господу за то, что он избавил меня от подобных хлопот.

Признавшись в менее тяжких грехах — сексуальной распущенности, злоупотреблении служебным положением и действиях, порочащих звание офицера, — Кент как бы надеялся умилостивить этой малой жертвой богиню Правосудия в надежде, что та примет ее и станет искать для себя кровавую жертву где-то в ином месте. Это был довольно избитый прием, часто используемый во время расследования подозреваемыми в убийстве.

Кто бы мог подумать, что полковник Кент пылкий любовник и эгоистичный ревнивец? В этом плане его оценка Синтией представлялась весьма интересной, поскольку инстинктивно она почуяла в этом человеке то, что мне никогда бы не пришло в голову. Нам было точно известно, что он находился в половой связи с Энн Кэмпбелл, но я не верил, что он занимался этим ради спортивного интереса. Следовательно, он ее любил и убил из ревности. Но наверняка этого я не знал, так что мне еще предстояло поломать себе голову, взвешивая все «за» и «против» такой версии.

Присутствие судмедэкспертов дало мне возможность вывести Кента из равновесия и подтолкнуть его к признанию, прибегнув, правда, к запрещенному правилами приему, то есть солгав ему. Конечно, такой метод предполагает и определенную уверенность ведущего расследование в том, что данный человек был в этом месте и совершил, либо мог совершить, предполагаемые действия. Но все же и без хитрости не обойтись, и в случае с Кентом я в этом преуспел.

Но пора было наконец сосредоточиться на происходящем на экране. Передо мной стояла Энн Кэмпбелл, глядя мне прямо в глаза и обращаясь как бы лично ко мне. На ней была летняя полевая форма — гимнастерка с короткими рукавами и юбка, и время от времени она прохаживалась по трибуне, сопровождая свою речь непринужденными жестами и мимикой.

При всей своей серьезности она умело поддерживала живой контакт с аудиторией: улыбалась, смотрела задающему вопрос слушателю прямо в глаза, смеялась собственным шуткам и остротам кого-то из публики. Время от времени она встряхивала головой, отбрасывая назад свои длинные светлые волосы, что смотрелось довольно сексуально. Порой она закусывала губу или делала большие глаза, слушая интересный анекдот какого-нибудь ветерана, после чего задавала вопрос. Все это совсем не походило на скучные академические лекции, которые читали преподаватели типа полковника Мура. Передо мной была женщина с пытливым умом, чувством такта и меры и с прекрасным знанием предмета. Судя по выражению лиц и реакции ее учеников, они слушали ее с живым интересом.

В данный момент Энн Кэмпбелл говорила о психологических операциях, направленных против отдельных индивидуумов, и я стал вслушиваться в ее слова. «Мы с вами разобрали психологические операции против рядовых солдат противника, против личного состава частей прикрытия и против гражданского населения в целом. Теперь я перехожу к операциям против отдельных личностей, командиров частей противника и его политических руководителей».

Синтия села рядом со мной, держа в руках чашку дымящегося кофе и тарелку пончиков.

— Интересный фильм? — спросила она.

— Да, — кивнул я.

— Может, лучше выключим?

— Нет.

— Почему бы тебе не вздремнуть, Пол?

— Успокойся.

Синтия встала и отошла, а Энн Кэмпбелл продолжала: «В последний раз мы успешно применили этот метод во время Второй мировой войны против нацистских руководителей. Нам были известны их биографии, их привычки, убеждения и слабости, много полезной информации нам предоставила разведка. В общем, у нас собралось достаточно данных, чтобы составить себе целостное представление об этих людях и действовать против любого из них в отдельности, используя их уязвимые места, подрывая их здоровье и внедряя дезинформацию в сведения, которые они принимали во внимание, обдумывая предстоящие им решения. Короче говоря, нашей задачей было ослабить их уверенность в себе, понизить уровень их самоуважения и деморализовать путем запудривания им мозгов — извините за это жаргонное выражение».

Она выждала, пока стихнут смешки в зале, и продолжала: «Лучше применим термин „затуманивание мозгов“, раз уж сегодня нас с вами снимают на пленку. О’кей, так ответьте мне, как можно затуманить мозги человеку, находящемуся за тысячи миль от вас, в глубоком тылу вражеской территории? Я вам скажу: точно так же, как если бы вы захотели проделать это с вашими близкими — женой, приятельницей, боссом или противным соседом. Во-первых, вам надо твердо решить, что вы хотите это сделать и должны это сделать непременно. Во-вторых, вам следует уяснить для себя умонастроение противника: что его беспокоит, что его раздражает и чего он может испугаться. Пока вы не изучите досконально весь механизм его психики, вы не сможете работать эффективно. И наконец, вам нужно будет наладить контакт с объектом ваших манипуляций. Это можно сделать на разных уровнях: личном, посредством третьей стороны, через письменные материалы — документы, газеты, письма, листовки, разбрасываемые с самолета (не советую только делать то же самое в отношении ваших жен или начальников), — радио-контакт, то есть пропагандистское вещание, а также путем распространения слухов. Так вот, что касается непосредственного, или личного контакта, то он с древнейших времен признан наиболее эффективным из всех возможных форм общения с руководством противной стороны. Достичь его весьма сложно, зато усилия вознаграждаются сторицей. У нас, в армии США, официально не одобряется, не используется один из видов личных контактов, а именно — половой, столь успешно применявшийся такими известными соблазнительницами, как Мата Хари и Долила, этими сиренами секса».

Раздался смешок, и кто-то предложил захватывать с собой на такой случай государственный флаг, чтобы было чем прикрыть личико старой генеральши, прежде чем показать ей, на что способен настоящий американец.

«Но почему бы и не прикончить вражеского лидера, если появится возможность столь близко сойтись с ним?» — спросил кто-то из слушателей.

«В самом деле, почему? — ответила вопросом на вопрос Энн Кэмпбелл. — Если не затрагивать правовые и моральные аспекты этого дела, то следует учесть, что скомпрометированный и напуганный, либо и совсем безумный лидер типа Гитлера или Хуссейна заменит вам десять пехотных дивизий на фронте. Урон, который он способен нанести собственной военной операции, не поддается исчислению. Нам стоит вспомнить одну старую истину, с древних времен известную всем армиям мира, а именно то, что солдата в действующих войсках всегда одолевают сомнения, предрассудки и страхи перед предстоящим сражением. Ваша задача — вселить тревогу и неуверенность в генералов».

Экран погас, я встал и выключил телевизор. В учебной аудитории все выглядело весьма разумно и логично. Несомненно, она проводила и половой эксперимент, как предположил полковник Кент, и, если только можно было ему верить, это была отлично спланированная, изощренная и пагубная кампания против ее собственного отца. Может быть, генерал действительно заслужил такую ненависть дочери? Ведь обмолвился же полковник Мур, что, кто бы ни был ее убийцей, он считал себя справедливым мстителем. Возможно, что и Энн Кэмпбелл была убеждена, что воздает отцу по заслугам. Значит, нанесенная им рана была столь глубока, что толкнула ее на путь отмщения и в конечном итоге привела к самоуничтожению. И тут в голове невольно возникла мысль о совращении отцом своей дочери и инцесте.

Именно так объясняли мне схожие случаи психоаналитики, с которыми я консультировался. Но кто мог бы на сей раз подтвердить, что подобное предположение оправданно? Энн Кэмпбелл мертва, спросить у генерала надо было еще решиться. Правда, можно попытаться расспросить его супругу об отношениях между Энн и ее отцом, ведь у меня за плечами двадцатилетний опыт работы, а это, черт подери, чего-то стоит.

Но, с другой стороны, может быть, прав Кент, говоря, что не нужно копаться в дерьме, не имеющем к убийству прямого отношения. Вот только как определить, в каком дерьме стоит копаться, а в каком нет?

Итак, остается неясным, убил ли генерал свою дочь, доведенный до отчаяния ее неистовством и шантажом, или это сделала по той же причине миссис Кэмпбелл. И какова во всем этом роль полковника Мура? Чем глубже я погружался в эту смрадную кучу, тем больше почтенных обитателей Форт-Хадли оказывались запачканными дерьмом.

Синтия незаметно подкралась ко мне и засунула мне в рот кусочек пончика. Несомненно, наши отношения вот-вот должны были перерасти в нечто более серьезное, чем совместное пользование автомобилем, ванной комнатой и поедание пончиков. Но, если говорить откровенно, в моем возрасте в два часа ночи мой Рядовой Палкин навряд ли вытянулся бы во фрунт.

— Может быть, следственная комиссия отдаст тебе эти фильмы, когда они ей будут больше не нужны? — сказала Синтия.

— Может быть, мне лучше раздобыть фильмы из ее подвала? — парировал я.

— Прекрати хамить, Пол, в конце концов, это нездоровое увлечение может плохо кончиться, — не унималась она.

Я пропустил ее слова мимо ушей.

— Когда я была подростком, — продолжала Синтия, — я втрескалась в актера Джеймса Дина. Помнится, я допоздна смотрела все фильмы с его участием по телевизору и потом рыдала в подушку.

— Удивительное признание в некрофилии. Ну, и к чему ты клонишь?

— Выброси это из головы. У меня для тебя хорошие новости. Следы шин на пятом стрельбище оставлены машиной полковника Мура. Отпечатки пальцев на его массажной щетке совпадают с отпечатками на колышках, в ее автомобиле и в мужском туалете. Кстати, там же, в уборной, нашли в стакане рукомойника еще один мужской волос, совпадающий с волосами Мура. На пластиковом мешке обнаружены отпечатки пальцев Энн Кэмпбелл и Мура, а отпечатки, обнаруженные на ее ботинках, кобуре и шлеме дают основания предположить, что они оба держали эти вещи в руках. Итак, воссозданная тобой картина преступления, так же как и действия Энн Кэмпбелл и полковника Мура, подтверждаются вещественными доказательствами. Прими мои поздравления.

— Благодарю.

— Значит, его повесят?

— Мне кажется, офицеров расстреливают. Я это уточню, прежде чем встретиться с полковником Муром.

— Если он не сознается добровольно, ты пойдешь с этими материалами к главному военному прокурору?

— Не знаю пока, мне еще не все ясно.

— Верно, дело запутанное, — согласилась Синтия. — Не все понятно с этими фарами на шоссе. Мур определенно был на месте преступления, но нет доказательств того, что это именно он задушил Энн Кэмпбелл. Нам также неизвестны мотивы его поступков.

— Согласен. А не зная наверняка мотива преступления, трудно будет что-то доказать суду. Кроме того, нельзя исключить и возможность непреднамеренного убийства.

— Да, именно такую версию выдвинет и Мур, если он вообще заговорит.

— Я тоже так считаю. Он приведет на суд десяток своих дружков психиатров, которые объяснят присяжным, что такое сексуальная асфиксия, что он действовал с ее согласия и по ее просьбе и просто ошибся в оценке ее состояния, когда стимулировал ее и довел до оргазма. Все это произведет на суд гипнотическое воздействие, у жюри возникнут сомнения, и они вынуждены будут признать, что вещественные доказательства еще не свидетельствуют об изнасиловании при отягчающих обстоятельствах. Они поверят, что это было развлечение с печальным исходом, и вряд ли сочтут возможным признать его даже непреднамеренным убийством. Двое взрослых людей по обоюдному согласию занимались опасным сексом, и один из них невольно подверг другого смертельной опасности с фатальным исходом. Вот и все.

— Сексуальные преступления — запутанная штука, в них сам черт не разберется, — согласилась Синтия.

Я кивнул, вспомнив один известный мне случай, которым занимались мои коллеги по СКР, когда молоденькая медсестра, делавшая одному парню клизму, перестаралась, и у бедняги лопнули кишки — он умер от кровоизлияния и инфекции. Медсестру-лейтенанта отправили в отставку, а майора, умершего от клизмы, похоронили со всеми воинскими почестями.

Секс на девяносто процентов определяется работой человеческого сознания, и когда оно не в порядке, то и секс получается извращенным. Но если налицо обоюдное согласие, то об изнасиловании речь уже не идет, а если происходит несчастный случай, то отпадает подозрение в умышленном убийстве. Просто нужен хороший адвокат.

— Так мы производим арест или нет? — спросила Синтия.

Я покачал головой.

— Мне кажется, что это правильное решение, — согласилась Синтия.

Я взял телефон и набрал номер полковника Фоулера. Мне ответил сонный женский голос. Я представился, и в разговор включился сам Фоулер. Голос его звучал слегка раздраженно.

— Слушаю вас, Бреннер.

— Полковник, я решил, что нет надобности опечатывать кабинет полковника Мура и вывозить его вещи на склад для исследования. Ставлю вас об этом в известность.

— Благодарю. Что еще?

— Вы просили уведомлять вас о моих намерениях арестовать кого-либо из военнослужащих гарнизона. Так вот, я подумываю над тем, чтобы арестовать полковника Мура.

— Подумайте над этим хорошенько, мистер Бреннер, — сказал Фоулер, — но о своем окончательном решении сообщите мне и, пожалуйста, несколько позже, чтобы я смог выспаться. Иначе мне будет трудно правильно реагировать на вашу бурную деятельность. Договорились?

— Конечно, полковник, — ответил я, мысленно усмехнувшись его своеобразной шутке. — Я хотел бы попросить вас пока не разглашать нашего разговора. Это может повредить расследованию.

— Я вас понимаю. Но вынужден буду доложить генералу.

— Полагаю, что у вас просто нет выбора, — сказал я.

— Я выполняю свои обязанности. — Он прокашлялся. — Кто-нибудь еще у вас на подозрении есть?

— Пока нет. Но есть определенные наметки.

— Это обнадеживает. Что еще?

— У меня складывается впечатление, что капитан Кэмпбелл вела… как бы это лучше сформулировать? В общем, что она вела довольно бурную общественную жизнь.

Мертвая тишина.

— Видимо, рано или поздно это должно было всплыть наружу, — продолжал я. — Не знаю, имеет ли это отношение к убийству, но постараюсь по мере возможности не впутывать известные мне факты в данное дело и свести до минимума урон для гарнизона и армии от утечки информации и общественного резонанса. Вы меня понимаете?

— Почему бы нам не встретиться, скажем, часиков в семь утра у меня дома и не выпить по чашечке кофе, мистер Бреннер?

— Мне не хотелось бы беспокоить вас дома в столь ранний час.

— Мистер Бреннер, вы определенно не желаете считаться с нормами субординации и выводите меня из себя. Жду вас ровно в семь часов.

— Так точно, сэр. — Телефон отрубился. Я сказал Синтии: — Придется пожаловаться связистам на отвратительную работу телефонной связи в Форт-Хадли.

— Что он сказал?

— Полковник Фоулер приглашает нас к себе на кофе в семь утра.

— Тогда мы еще успеем немного вздремнуть, — посмотрела она на свои часы. — Пошли?

Я оглянулся вокруг: почти весь ангар погрузился в темноту, на раскладушках спали мужчины и женщины, но кое-кто продолжал работать — печатал на машинке, колдовал с пробирками и колбами или смотрел в микроскоп. Мы пошли к выходу, и я спросил Синтию:

— Нашлось среди ее вещей в мешке кольцо выпускницы академии?

— Нет, не нашлось.

— И среди ее домашнего имущества тоже?

— Нет, я спрашивала у Кэла.

— Подозрительно.

— Она могла и потерять его. Или отдать ювелиру почистить.

— Может быть.

— Пол, если бы мы нашли ее на стрельбище живой и сейчас она была бы с нами, что бы ты ей сказал?

— Что бы ты ей сказала, ведь это ты специалист по изнасилованиям?

— Но я спрашиваю тебя!

— О’кей. Я бы сказал ей, что нельзя с такой пагубной настойчивостью мстить за прошлое, каким бы ужасным оно ни казалось. Нужно решать проблемы нормальным образом. И слушать хороших, а не плохих советчиков. И попытаться превозмочь свою боль, простить своих обидчиков, понять смысл жизни и свое предназначение в ней, а главное — начать уважать самое себя, тогда и люди вокруг станут лучше к ней относиться. Вот что я бы ей сказал, будь она жива.

— Да, именно это должен был ей кто-то сказать, — кивнула головой Синтия. — Может быть, кто-то ей и говорил подобные слова, но с ней стряслось нечто дурное, и теперь мы видим как бы ее ответ на случившееся. Такое поведение умной, образованной, привлекательной и делающей успешную карьеру женщины часто обусловлено перенесенной травмой.

— Какого рода травмой?

Мы вышли из ангара в ночную прохладу. Луна зашла, и на ясном небе Джорджии сверкали мириады звезд. Я взглянул на темный аэродром, и мне вспомнилось время, когда по ночам он всегда был освещен, а дважды или трижды в неделю сюда прибывал специальным рейсом самолет.

— Здесь я разгружал самолеты с трупами из Вьетнама, — сказал я Синтии.

Она ничего мне не ответила.

— Если ее не похоронят здесь, в Мидленде, то именно на этом поле все соберутся после церкви, чтобы проститься с ней. Завтра или послезавтра, так мне кажется.

— Мы придем?

— Я собираюсь.

Когда мы подошли к машине, она сказала:

— Отвечая на твой вопрос… Мне кажется, что ключ к пониманию ее поведения — отец. Понимаешь, он был главной личностью в их семье, властвовал над всеми, из-за него она пошла на военную службу, пыталась сама стать хозяйкой своей жизни. И все это на фоне слабохарактерной матери, частых командировок, переездов, полной зависимости от отца и его карьеры. Она восстала против этой зависимости, используя единственный известный ей путь. Все это описано в учебниках.

Мы сели в автомобиль, и я заметил:

— Правильно. Но не у нее одной подобные обстоятельства в прошлом, и не все же выкидывают такие номера.

— Я понимаю. Но все зависит от того, как на это посмотреть.

— Мне не дает покоя одна мысль… Не было ли между ней и ее отцом аномальных отношений? — задумчиво произнес я. — Быть может, тут кроется причина ее ненависти к нему.

Мы направились к выезду с аэродрома.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала Синтия, — сама размышляла над этим. Но если трудно доказать убийство и изнасилование, то попробуй доказать инцест. На твоем месте я не стала бы даже касаться этого вопроса, Пол. Это может плохо для тебя кончиться.

— Ты права. Я начинал службу с расследования кражи в казарме. И вот до чего дошел. Следующий шаг — прямиком в бездну.

Глава 20

Синтия поставила автомобиль возле гостиницы для офицеров, и мы по пожарной лестнице поднялись в холл второго этажа.

— Что ж, — сказала она у двери моей комнаты, — спокойной ночи.

— Знаешь, — возразил я, — у меня открылось второе дыхание, и спать совсем не хочется, я ощущаю прилив бодрости. Как насчет того, чтобы немного выпить?

— Мне не хочется.

— Сейчас лучше не ложиться спать, иначе встанем разбитыми. Лучше просто расслабиться, принять душ, переодеться и утром поехать к полковнику Фоулеру на кофе.

— Возможно, но…

— Заходи смелее, — распахнул я дверь, и Синтия вошла следом за мной. Первым делом она позвонила дежурному портье, чтобы тот разбудил нас в половине шестого.

— На случай, если мы отключимся, — шепнула она мне.

— Отличная идея, — кивнул я. — Выпивки, к сожалению, нет, так что могу предложить сыграть в шарады.

— Пол!

— Что?

— Я не могу.

— Тогда сыграем в фанты. Ты умеешь? Это легко…

— Я не могу здесь остаться. День был тяжелым, лучше не заводиться. Мне нужно выспаться.

— О’кей, понимаю. Пойди поспи, я тебя разбужу, когда мне позвонят.

— О’кей. Не сердись. Я оставлю дверь в ванную открытой.

— Хорошо. Увидимся через несколько часов.

— Спокойной ночи. — Она направилась к двери в ванную, но вернулась, поцеловала меня, расплакалась и вновь исчезла в ванной. Я услышал, как она пустила воду, потом скрипнула дверь в ее комнату и наступила тишина.

Я разделся, повесил в шкаф одежду и лег в постель. Видимо, я отрубился через несколько секунд, потому что очнулся уже от телефонного звонка. Я поднял трубку, надеясь услышать голос портье или Синтии, приглашающей зайти к ней в номер. Но это был густой бас полковника Фоулера.

— Это Бреннер? — спросил он.

— Да, сэр.

— Спали?

— Нет, сэр.

— Отлично. Вы пьете молоко?

— Простите, сэр?

— У меня кончилось молоко, Бреннер.

— Ничего страшного, сэр…

— Я просто хотел вас предупредить. Кстати, сливок тоже нет.

— Спасибо, полковник.

Мне показалось, что я услышал смешок, прежде чем наступила тишина. На моих часах было почти пять утра, так что я встал и поплелся в ванную, где пустил душ. Минувшие сутки измотали меня, я почти окончательно выдохся и плохо соображал. Но нужно было выдержать такой темп еще на протяжении сорока восьми часов, после чего я либо уеду отсюда в лучах славы, либо погибну в огне.

Но если оставить в стороне личные и карьерные соображения, нужно было признать, что в Форт-Хадли происходит что-то неладное, зреет гнойник и его нужно вскрыть и вычистить. И это было мне по силам.

Сквозь пар и мутное стекло двери я различил фигуру Синтии.

— Можно зайти? — спросил я.

— Заходи.

Синтия была в белой ночной рубашке. На несколько минут она скрылась в туалете, потом вышла, умылась и вернулась в спальню.

— Как самочувствие? — спросила она.

— Отличное. А у тебя?

— Нормальное. Тебе звонили? Или мне послышалось?

— Да, звонил полковник Фоулер. Небольшой отвлекающий маневр.

— Ты это заслужил, — рассмеялась она. В это время вновь раздался звонок.

— Это портье. Возьми трубку, — сказал я. Синтия прошла в мою комнату через ванную и спустя несколько секунд вернулась.

— Уже половина шестого. — Она рассмеялась и спросила: — Ты что, решил устроить помывочный марафон?

— Да. Считаешь, что не стоит терять время?

Тишина. Она, видимо, не поняла моего тонкого намека.

— Синтия? — позвал я.

Она стянула с себя ночную рубашку, открыла дверь в душевую и вошла.

— Потри мне спину.

Я выполнил ее просьбу. Потом она обернулась ко мне лицом, и мы поцеловались, прижавшись друг к другу под струями воды. Наши тела вспомнили, как хорошо им было в Брюсселе. Рядовой Палкин тоже оживился, словно старый пес, почуявший входящего в дом после долгой отлучки хозяина. Гав, гав!

— Пол, все в порядке, вперед! — прошептала Синтия.

— Здесь или ляжем в постель?

— Нет, здесь. Сейчас. — Но раздался телефонный звонок, и она сказала: — Возьми трубку.

— Проклятье! — воскликнул я, разжимая объятия, а Синтия рассмеялась.

— Не уходи, — сказал я и побежал к телефону, на ходу прихватив полотенце. — Бреннер слушает, — выдохнул я в трубку.

— Тебя чертовски трудно разыскать, сынок, — услышал я хрипловатый бас.

— Кто это?

— Да уж не твоя мамочка, сынок.

У меня вырвался тяжелый вздох.

— Билл Кент сказал мне, что ты решил не вылезать из гарнизона. Почему бы тебе не заехать в свой уютный трейлер? — спросил шеф местной полиции Ярдли.

— Что?

— Я целый день пытался тебя вычислить, забрался сюда, а ты в гостинице. Возвращайся домой, сынок.

— Какого дьявола вы делаете в моем трейлере?

— Не пустовать же ему без хозяина, Пол.

— Эй, шеф, бросьте этот наглый тон.

— Не кипятись, сынок, — рассмеялся он. — Скажу тебе вот что: я забираю отсюда твои вещички. Какой тебе прок платить за трейлер, если ты все равно в него не вернешься.

— Вы не имеете права…

— Остынь, сынок, и выброси это из головы. Поговорим лучше о другом. У меня к тебе предложение: приезжай за своим барахлом ко мне в участок.

— Предупреждаю: там государственное имущество!

— Да, я вижу. Пришлось взламывать замок. Здесь у тебя твоя пушка, какие-то официальные бумаги, какая-то непонятная книженция с кодами и прочей белибердой… Так, что еще мы имеем? Пара наручников, форма и документы на имя Уайта… Ты с ним спишь?

Синтия вошла в комнату, обернутая в полотенце, и села на кровать. Я сказал Ярдли:

— О’кей, ваша взяла.

— Так, посмотрим еще… пачка презервативов, милые трусики. Это твои или твоего дружка?

— Послушайте, шеф…

— Слушай сюда, сынок: приезжай ко мне в участок и там получишь свое барахло. Буду ждать.

— Вы доставите государственное имущество в военную полицию. Жду вас там в полдень.

— Дай мне подумать.

— Нечего тут и думать. Приезжайте и захватите с собой Уэса. Мне нужно с ним поговорить.

— Можешь поговорить с ним в участке, — помолчав, сказал Ярдли.

— Тогда лучше я буду ждать его на похоронах. Мне думается, он приедет.

— Уверен, что да. Но у нас не принято обсуждать дела на похоронах.

— Вам тоже не мешало бы приехать. Похороны жертвы убийства обычно собирают весь круг ее знакомых.

— Слушай сюда: я позволю тебе потолковать с ним, потому что сам хочу упрятать убийцу в тюрьму. Но имей в виду, что мой мальчик дежурил, когда это случилось, и это может подтвердить его напарник. К тому же у нас есть пленка с записью полицейских разговоров по рации в ту ночь.

— Я в этом не сомневался. Кстати, разрешаю вам бывать в ангаре. Я хочу направить экспертов в дом Энн Кэмпбелл.

— В самом деле? Зачем? Вы оттуда уже все выгребли. Моим парням пришлось брать с собой туда туалетную бумагу.

— Жду вас вместе с Уэсом в полдень. Привезите мое и государственное имущество.

— Дыши глубже, сынок!

Он положил трубку, и я встал, обматываясь полотенцем.

— Берт Ярдли? — спросила Синтия.

— А кто же еще!

— Что ему нужно?

— Моя задница. Его парни очистили мой трейлер. — Я расхохотался. — Нет, этот малый мне определенно нравится. Его не назовешь слабаком, это крутой парень старой доброй закваски.

— Тебя тоже это ждет через год.

— Я надеюсь. — Я взглянул на часы — они показывали десять минут седьмого — и спросил у Синтии: — У нас еще есть время?

Она встала с кровати.

— Мне нужно высушить волосы, одеться и накраситься.

— Хорошо. Ты в порядке?

— В полном. — Она подошла к двери ванной, обернулась и спросила: — Ты с кем-нибудь встречаешься?

— Да, с полковником Фоулером, затем в восемь — с Муром…

— Я совсем забыла, что тебе не нравится это выражение. У тебя есть с кем-нибудь роман?

— Нет. И признаться, ни с кем не пытался его завести после тебя.

— Чудесно. Это упрощает дело.

— Верно, если не принимать во внимание твоего мужа. Как его зовут?

— Между нами все кончено.

— Это ободряет. Нам не нужно повторения Брюсселя, не так ли?

Она рассмеялась, но тотчас же спохватилась:

— Сама не понимаю, что нахожу в этом смешного.

— Тебе смешно, потому что не ты смотрела в дуло пистолета.

— Ты больше не услышишь о нем. Ну, хорошо, Пол, я у тебя в долгу за прошлое. Я рассчитаюсь сегодня же ночью, и поглядим, что из этого получится.

— Буду ждать с нетерпением.

— Я тоже. Ты слишком близко принимаешь к сердцу это дело, тебе нужно расслабиться.

— Приятно иметь такого заботливого напарника.

Она прошла в ванную, а я с отвращением напялил на себя вчерашние носки и вчерашние трусы. Одеваясь, я думал над тем, что жизнь состоит из череды огорчений — маленьких, вроде отсутствия под рукой чистого нижнего белья, и побольше, связанных, к примеру, с только что покинувшей эту комнату. Так что очень важно уметь все предвидеть, иметь свой план и правильно ему следовать.

Так или иначе, но, проверяя на месте ли боек и обойма у моего пистолета, я подумал, что мне пора угомониться и прекратить беспорядочные интрижки ради спортивного интереса.

Все правильно. Что бы ни случилось между нами с Синтией сегодня ночью, это не просто развлечение. Хорошо бы из всей этой кутерьмы извлечь хоть что-то стоящее.

Глава 21

Бетани-Хилл традиционно считался престижным уголком гарнизона, где проживало в основном высшее начальство. Здесь на площади в шестьдесят акров среди дубов, берез и кленов расположились кирпичные особняки в колониальном стиле, внушительному облику которых никак не соответствовала бы низкорослая южная сосна. Дома были построены еще в 1920–1930 годах, когда офицеры были джентльменами и жить им полагалось в военном городке, тогда еще маленьком.

Но времена меняются, офицеров с тех пор расплодилось в армии больше чем требуется, и уже невозможно стало предоставлять каждому отдельный дом, лошадь и денщика. Однако лица из высшего командного состава все еще могут, если захотят, заполучить в свое распоряжение дом на холме, и полковник Фоулер, по-видимому, решил, что поселиться на Бетани-Хилл будет правильным тактическим ходом. Миссис Фоулер это место тоже пришлось по душе, и не столько потому, что она старалась держаться подальше от Мидленда, считая его оплотом неприязни южан к чернокожим, хотя таковым он и не являлся благодаря десятилетиям соседства с гарнизоном, сколько из чисто практических соображений, ибо Бетани-Хилл, прозванный полковничьим гетто, все-таки более уютное местечко в житейском смысле, чем подобные ему кварталы в городе.

Единственным недостатком Бетани-Хилл является его приближенность к стрельбищам: до первого из них всего каких-нибудь пять миль на юг, и во время ночных учений стрельба наверняка слышна в особняках. Впрочем, для многих закоренелых вояк звуки выстрелов сродни колыбельной песне.

Синтия оделась в зеленую шелковую блузку, коричневатую юбку и, вероятно, в чистое нижнее белье. Я сделал ей комплимент:

— Прекрасно выглядишь с утра.

— Спасибо. Долго я еще буду видеть тебя в этом голубом костюме?

— Считай, что это моя униформа на эту неделю. У тебя темные круги под глазами, даже косметика не помогает. И припухлость.

— Мне нужно выспаться. А тебе нужен кто-нибудь помоложе.

— Ты не в духе?

— Да. Прости. — Она положила руку мне на колено. — Не совсем подходящие для восстановления добрых отношений обстоятельства.

— Это верно, но все же мы делаем успехи в этом плане.

Мы нашли нужный нам дом: внушительное кирпичное строение со стандартной зеленой дверью, зеленым багетом и зелеными ставнями. На дорожке перед домом стояли два автомобиля — многоместный «форд» и джип «чероки». Иметь машину американского производства среди офицеров высокого ранга считается непрестижным, но я в этом ничего постыдного не нахожу.

Мы оставили машину на улице, выбрались из нее и направились к дому. В этот час — семь утра — на холме было еще достаточно прохладно, но поднимающееся над деревьями жаркое солнце предвещало обычный для Юга знойный денек.

— Полковники типа Фоулера и Кента, не потерявшие надежды стать генералами, весьма чувствительны ко всему, что может испортить им карьеру, — заметил я.

— Из любого трудного положения есть выход, — сказала Синтия.

— Не всегда, — возразил я. — У Кента, к примеру, его нет.

Стрелки часов показывали ровно семь, и я постучал в зеленую дверь.

Дверь открыла привлекательная чернокожая женщина в летнем платье и, натянуто улыбнувшись, спросила:

— Мисс Санхилл и мистер Бреннер, если не ошибаюсь?

— Да, мэм, — сказал я, простив ей свойственное гражданским лицам неуважение к возрасту и рангу; признаться, среди уоррент-офицеров ранг чем-то сродни девственности у проституток: он просто отсутствует.

Поборов замешательство, мы вошли следом за ней в дом и остановились в холле. Синтия огляделась по сторонам.

— Красивый дом, — заметила она.

— Благодарю вас, — сказала жена полковника.

— Вы хорошо знали капитана Кэмпбелл? — спросила ее Синтия.

— Не очень, — неуверенно ответила супруга адъютанта, чем меня весьма озадачила: как такое могло случиться? Очевидно, миссис Фоулер была слегка расстроена и забыла о тонкостях этикета, о которых жене полковника забывать нельзя никогда.

— Вы видели после этой трагедии миссис Кэмпбелл? — спросил в свою очередь я.

— Миссис Кэмпбелл? Нет… Я была… Я была слишком потрясена случившимся.

Но не в такой же степени, как мать убитой, подумалось мне, выразила бы соболезнование хотя бы по телефону.

Я уже было собрался задать следующий вопрос, но мы приблизились к полковнику Фоулеру, который в этот момент разговаривал с кем-то по телефону. На нем был зеленый мундир, застегнутая на все пуговицы сорочка и галстук. Он указал нам на два плетеных стула за столиком напротив себя, и мы с Синтией сели.

Армия — последний американский оплот твердо установленных и определенных общественных правил, традиций, рангов и обязанностей, и если вы интересуетесь всеми тонкостями поведения в этой структуре, то к вашим услугам имеется справочник на шестьсот страниц для офицеров, где вы найдете подробнейшие объяснения на все случаи жизни военнослужащего. Поэтому любое отклонение от правил не может не вызвать удивления.

Миссис Фоулер извинилась перед нами и удалилась. Полковник Фоулер терпеливо выслушал своего телефонного собеседника и сказал:

— Я все понял, сэр. Я доведу это до их сведения. — Он положил трубку и взглянул на нас: — Доброе утро.

— Доброе утро, полковник.

— Кофе?

— С удовольствием.

Он налил кофе в чашки и указал на сахарницу. Начал он с небольшого вступления:

— Лично я почти не сталкивался с дискриминацией в армии и поэтому беру на себя смелость утверждать, что в армии ни раса человека, ни его религиозные убеждения не являются определяющими факторами для его служебной карьеры и жизни в целом. Среди военнослужащих, конечно же, возникают проблемы на расовой почве, но систематической расовой дискриминации в армии нет.

Я не совсем понял, куда он клонит, поэтому положил в кофе сахару.

— Вам доводилось сталкиваться с дискриминацией на половой почве? — спросил полковник Синтию.

— Пожалуй, да, — не совсем уверенно ответила она. — Несколько раз.

— Вы были объектом сплетен, злословия или лжи?

— Да, пожалуй, один раз точно.

— В таком случае вы должны признать, что я, чернокожий мужчина, имел меньше проблем, чем вы, белая женщина.

— Я знаю, что в армии женщинам приходится труднее, чем мужчинам, — кивнула Синтия, — но ведь и в жизни в целом происходит то же самое. Так как же следует понимать вашу мысль, полковник?

— Ее следует понимать так, мисс Санхилл, что капитану Энн Кэмпбелл приходилось несладко в этом гарнизоне. Если бы она была не дочерью, а сыном генерала и воевала в Персидском заливе, в Панаме или Гренаде, она бы стала кумиром для солдат, подобно многим сыновьям известных полководцев во все времена. Вместо этого ходят слухи, что она была подстилкой чуть ли не для всего Форт-Хадли. Извините меня за грубое выражение.

— Но если бы капитан Кэмпбелл была сыном прославленного генерала и, вернувшись с фронта домой, переспала со всем женским персоналом гарнизона, — заметил я, — ему не пришлось бы самому платить за свой второй бокал в офицерском клубе.

— Вы правы, — взглянул на меня полковник Фоулер. — В отношении к мужчинам и к женщинам у нас все еще сохранился одиозный двойной стандарт, который вряд ли мы потерпели бы в расовом вопросе. Так что, если у вас появится компрометирующий материал, касающийся сексуального поведения капитана Кэмпбелл, я был бы не прочь ознакомиться с ним, даже если сведения не соответствуют истине.

— В настоящий момент я не вправе раскрывать тайну следствия, полковник, — ответил я. — Сексуальная сторона жизни капитана Кэмпбелл интересует меня только в той мере, в какой она касается обстоятельств ее убийства. Я не намерен копаться в ее грязном белье из похотливых побуждений, прикрываясь расследованием ее изнасилования и удушения на стрельбище.

Я не собирался раскрывать пока перед Фоулером все карты, поэтому и не сказал о результатах вскрытия.

— Я в этом и не сомневаюсь, — кивнул Фоулер. — Я не ставлю под сомнение вашу профессиональную этичность. Но было бы лучше, если бы расследование не переросло в охоту за ведьмами.

— Послушайте, полковник, — сказал я, — мне понятно, какой тяжелый удар вы и все родственники убитой пережили. Но мы говорим не о сплетнях и инсинуациях, а об упрямых фактах, которые у меня на руках. Энн Кэмпбелл вела не просто свободный в сексуальном смысле образ жизни, что, замечу, при ее положении в армии тоже не являлось исключительно ее личным делом, она жила потенциально опасной половой жизнью. Мы могли бы все утро проспорить о двойных стандартах, но когда мне говорят, что генеральская дочка переспала с доброй половиной женатых старших офицеров из гарнизона, то я думаю о том, кто из них мог ее убить, а не о том, что напишут в бульварных газетах. Словечки типа «сучка» и «шлюха» не приходят мне в мою голову детектива, зато напрашиваются слова «шантаж» и «мотив». Я ясно выразил свою мысль, сэр?

Видимо, полковник и сам так же думал, потому что он закивал головой в знак согласия со мной, а возможно, и с собственными мыслями по этому поводу.

— Если вы произведете арест, могу я надеяться, что в вашем рапорте будет минимум информации в связи с этим аспектом?

Меня так и подмывало сказать ему о тайном хранилище приспособлений для плотских утех Энн Кэмпбелл, а также о том, что я уже пошел на сделку со своей совестью, чтобы свести ущерб до минимума.

— Вещественные доказательства, обнаруженные в доме капитана Кэмпбелл, могли бы и должны были бы быть представлены шефу местной полиции Ярдли, — сказал я. — Но мы с мисс Санхилл предприняли меры предосторожности, дабы не допустить огласки компрометирующих женщину-офицера материалов, учитывая ее возраст, привлекательность и свободу от супружеских обязательств. Так что можете судить сами, насколько мне стоит доверять, сэр: поступки красноречивее слов.

Он вновь кивнул головой и совершенно неожиданно произнес:

— Я чрезвычайно доволен вами обоими. Я посылал относительно вас запросы, и выяснилось, что у вас отменная репутация. Так что нам очень повезло, что именно вам поручили данное дело.

Я подтянул ноги, потому что вранье уже потекло через край, но сдержанно ответил, что весьма польщен такой оценкой.

Он подлил нам в чашки еще кофе.

— Значит, главный подозреваемый — полковник Мур?

— Вы правы.

— Почему именно его вы подозреваете?

— Потому что имеются вещественные доказательства его присутствия на месте преступления, — ответил я.

— Понимаю… Но прямых улик, что именно он убил ее, нет?

— Нет. Не исключено, что он побывал на месте убийства до или после того, как оно произошло.

— А есть ли у вас доказательство того, что там побывал кто-то еще?

— Никаких определенных доказательств у нас пока нет.

— В таком случае он единственный подозреваемый?

— На данный момент — именно так.

— Если он не признается, вы предъявите ему обвинение?

— Нет, тогда решение будет принято в Вашингтоне, я смогу лишь высказать свое мнение.

— Но все же от него и вашего рапорта многое будет зависеть.

— Я полагаю, что мои рекомендации и рапорт станут определяющим фактором, — сказал я, — поскольку, кроме меня, ключом к тому, что случилось, никто не обладает. И должен сказать вам, сэр, что все эти слухи относительно интрижек Энн Кэмпбелл с офицерами гарнизона вполне могут касаться и военного прокурора, и других высокопоставленных лиц, так что им трудно будет сохранить объективность и непредвзятость в данном деле. Мне не хотелось бы оказаться в роли сеятеля семян недоверия, но считаю своим долгом вас предупредить о том, что слышал.

— От кого вы это слышали?

— Этого я вам сказать не могу. Но источник, поверьте мне, вполне надежный, да вам и самому прекрасно должно быть известно, как далеко зашло все это дело. Вам самим не очистить собственный дом, у вас даже метла запачкана. Может быть, нам с мисс Санхилл это удастся.

— В этом смысле у меня для вас новости, — кивнул понимающе полковник Фоулер. — Их мне сообщил прямо перед вашим приходом генерал Кэмпбелл. Появились определенные изменения.

— Любопытно, — произнес я, заинтригованный таким поворотом событий.

— Министерство юстиции приняло решение поручить данное дело ФБР. Конечно, было принято во внимание мнение вашего непосредственного начальника полковника Хелльманна, главного военного прокурора и других заинтересованных сторон.

Проклятье!

— Что ж, в таком случае я снимаю с себя всякую ответственность за возможные печальные последствия. Мне не нужно вам объяснять, полковник, что такое ФБР.

— Да. Многих это решение огорчило. К сожалению, далеко не все в Пентагоне понимают, насколько важно сохранить контроль военных над расследованием и чем чревата его утрата, поэтому, видимо, решение и не встретило особого сопротивления, но определенный компромисс все же был достигнут.

Ни я, ни Синтия не поинтересовались, что же это, собственно, за компромисс, но полковник Фоулер сам проинформировал нас о нем.

— Завтра до обеда расследование будете вести вы. Если по истечении этого времени вы не произведете ареста и не предъявите никому обвинения, вы будете отстранены от расследования, хотя и останетесь в качестве консультантов ФБР.

— Понятно.

— Сейчас формируется следственная бригада в Атланте из сотрудников ФБР, а также следственная группа от министерства юстиции и главной военной прокуратуры. Будут привлечены и ваши коллеги из Фоллс-Черч.

— Надеюсь, для всех них найдется местечко в трейлерном городке, — съязвил я.

— Мы, конечно, не хотели этого, — вымучил улыбку полковник Фоулер, — и вы, как я подозреваю, тоже. Но если хорошенько подумать, то станет ясно, что этого и следовало ожидать.

— Полковник, — вмешалась Синтия, — конечно, в армии не каждый день убивают капитанов, но не кажется ли вам, что дело чрезмерно раздуто и смахивает больше на пропагандистскую шумиху, чем на методичное полицейское расследование.

— Этот вопрос также поднимался на совместном заседании, — сказал Фоулер. — Но все дело в том, что убита именно женщина, и не просто убита, но и изнасилована, и не простая женщина, а дочь генерала Кэмпбелла. Сами знаете, перед правосудием все равны, но для некоторых делается исключение, и они получают его больше, чем другие.

— Я понимаю, что это решение было принято без вашего участия, полковник, — произнес я, — но вам следовало бы обсудить эту проблему с генералом Кэмпбеллом и попросить его добиться пересмотра этого решения, а еще лучше — отмены.

— Я сделал все, что мог, поэтому-то и удалось добиться некоторых уступок. В противном случае еще вчера вас освободили бы от расследования. Но генерал Кэмпбелл и полковник Хелльманн выторговали для вас немного времени. Они считают, что вы уже близки к тому, чтобы произвести арест. Так что, если у вас имеются веские доказательства и сильные подозрения в отношении полковника Мура, можете арестовать его. Мы не станем возражать, если в этом возникнет необходимость.

Я задумался. Полковник Мур был наилучшим кандидатом на роль козла отпущения. А почему бы и нет? Даже не касаясь улик, было уже вполне достаточно и того, что этот чудак занимался какой-то странной секретной работой, на нем мешком висел мундир, генералу Кэмпбеллу не нравились его отношения с его дочерью, Энн Кэмпбелл, у него не было особых наград и медалей, и вообще его недолюбливали другие офицеры. Даже капрал военной полиции готов был с радостью помочь утопить его. Да этот парень сам шел в капкан, уткнувшись носом в книгу заумных мыслей Ницше.

— Что ж, если у меня в запасе еще тридцать часов, я согласен продолжить расследование, — сказал я Фоулеру.

Полковника такое заявление явно огорчило.

— А что мешает вам сделать решительный шаг, основываясь на уже имеющихся доказательствах? — поинтересовался он.

— Доказательств пока еще маловато, полковник, — ответил я.

— А мне кажется, что вполне достаточно.

— Это вам сказал полковник Кент?

— Да… Да и вы сами сказали, что по заключению судмедэкспертов получается, что полковник Мур находился на месте преступления.

— Верно. Но речь идет о точном времени, мотиве и в конечном счете о характере происшествия. У меня имеются основания предполагать, что полковник Мур каким-то образом причастен к случившемуся там, но я не могу утверждать, что он действовал в одиночку, с преступным умыслом, и ему вполне можно предъявить обвинение в преднамеренном убийстве. Нужно еще многое уточнить, прежде чем арестовать его и спихнуть дело в суд.

— Понимаю. Вы думаете, он признается?

— Это невозможно предугадать вплоть до самого последнего момента. Спросим и посмотрим, что он ответит.

— И когда же вы намерены это сделать?

— Обычно я задаю главный вопрос, когда и я сам, и подозреваемый уже готовы к такого рода разговору. В данном случае не исключено, что мне придется оттягивать его до последней минуты.

— Хорошо. Вам нужна помощь гарнизонной службы криминальных расследований?

— У меня есть данные, что майор Боуэс был одним из любовников убитой.

— Но это всего лишь сплетни.

— Согласен. Но если я, или нет, полковник, лучше даже, если вы спросите его как офицера, то вам он, вероятно, скажет правду. Так или иначе, поскольку у нас возникли сомнения, он обязан устраниться от данного дела. Мне также не хотелось бы обсуждать это с его подчиненными.

— Я понимаю вас, мистер Бреннер, и сочувствую, но огульное обвинение, пусть даже и признание, в половой связи с убитой еще не основание для отстранения майора Боуэса от расследования…

— Осмелюсь не согласиться с вами. Осмелюсь также предположить, что это дает основания включить его в список подозреваемых второй или третьей очереди. Мне нужно будет выяснить, имеется ли у него алиби. И в этой связи, полковник, если вы закончили, позвольте перейти к собеседованию с вами лично.

Полковник Фоулер твердой рукой налил себе еще чашку кофе. Солнце поднялось выше над горизонтом, и в лоджии, где мы сидели, стало темнее. В моем пустом желудке бурлил кофе, а в голове еще не до конца рассеялся туман. Я скосил глаза на Синтию и заметил, что она чувствует себя гораздо лучше, чем я, и это лишний раз убедило меня, что пора уже выбирать что-то между сном, сексом, питанием и работой.

— Может быть, желаете позавтракать? — спросил полковник Фоулер.

— Благодарю вас, полковник, нет.

Он взглянул на меня и сказал:

— Начинайте ваш артобстрел.

И я открыл огонь.

— Вы находились в сексуальной связи с Энн Кэмпбелл?

— Нет.

— Вам известно, кто был ее любовником?

— Полковник Кент сказал вам, что он был одним из них. Я не стану упоминать других имен, не желаю тем самым давать вам основание включить этих людей в список подозреваемых.

— О’кей, в таком случае ответьте, у кого, по-вашему, было основание убить Энн Кэмпбелл?

— Этого я не знаю.

— Известно ли вам, что младший адъютант генерала Кэмпбелла лейтенант Элби был до безумия влюблен в нее?

— Да, известно. И я не нахожу в этом ничего удивительного. Почему бы ему и не увлечься дочерью своего командира? Они ведь оба не состоят в браке, привлекательны и оба офицеры. А как, по-вашему, люди знакомятся и женятся? К тому же лейтенант не евнух.

— Аминь. А она отвечала ему взаимностью?

Полковник Фоулер немного подумал, прежде чем ответить.

— Она никому не отвечала взаимностью. Она провоцировала мужчину на роман с ней и обрывала его по собственному усмотрению.

— Не ожидал от вас такого услышать, полковник.

— Ах, прошу вас, мистер Бреннер, ведь вам и без меня все прекрасно об этом известно. Я не намерен пытаться выгородить ее перед вами двоими. Эта баба была… О Боже, мне даже трудно подобрать подходящее слово… она была даже и не соблазнительницей, и не распутницей в банальном смысле слова… — Он взглянул на Синтию: — Подскажите лучше вы, как ее следует коротко охарактеризовать.

— Я полагаю, что ее следует называть не иначе как мстительницей, — сказала Синтия.

— Мстительницей? — вскинул брови полковник Фоулер.

— Она не была жертвой злословия, как вы пытались сперва это представить, как не была и распутницей в обычном понимании этого слова. Не являлась она и нимфоманкой, то есть женщиной с больной психикой. Она просто использовала свое обаяние и тело, чтобы взять реванш, полковник, и вам это известно.

Такое развитие беседы пришлось не по душе полковнику Фоулеру. У меня возникло подозрение, что полковник Кент лишь вкратце изложил ему суть нашей с ним беседы, опустив то обстоятельство, что сексуальное поведение Энн Кэмпбелл имело специфическую цель, а именно — сделать из папочкиной внешности козью морду. Наконец полковник произнес:

— Да, она ненавидела армию.

— Она ненавидела своего отца, — поправила его Синтия.

Впервые Фоулер казался выбитым из седла. Невозмутимый по натуре человек, закаленный и проверенный в сражениях, всегда готовый дать противнику достойный отпор, он не позаботился о том, чтобы прикрыть тылы, и именно туда и нанесла удар Синтия.

— Генерал искренне любил свою дочь, — сказал он. — Поверьте, это действительно так. Но у нее выработалась в отношении него какая-то навязчивая и беспричинная ненависть. Признаться, я советовался с одним независимым психологом по этой проблеме, и хотя ему и трудно было заочно выявить истинную причину такого ее отношения к собственному отцу, он предположил, что у нее пограничное состояние расстройства личности.

— То, что мне известно о ней, не дает оснований для подобного заключения, — заметила Синтия.

— Да черт этих психологов разберет! — воскликнул полковник. — Я многое не понял из того, что он говорил, но все сводилось к тому, что дети сильных людей, пытаясь подражать им, как правило, терпят неудачу, испытывают комплекс неполноценности, теряют веру в свои силы и возможности; наконец, движимые инстинктом самосохранения, находят что-то такое, что у них неплохо получается, нечто далекое от того, чем занимается отец, какую-то сферу деятельности, где им не нужно соревноваться с ним, но при этом общественно значимую. Многие люди такого склада, как сказал мне этот психолог, занимаются общественной деятельностью, становятся учителями, медицинскими сестрами, воспитателями. А некоторые — педагогами-психологами, — добавил он с многозначительным видом.

— Я бы не назвал специалиста по психологическим боевым операциям педагогом, — заметил я.

— Это безусловно так, — кивнул полковник, — и как раз здесь и заключается особенность данного случая. Этот психоаналитик объяснил мне, что, когда сын или дочь остаются в системе ценностей своего отца, это порой указывает на их стремление навредить ему. Они не в силах соперничать с ним, но не желают или не могут стать независимыми, поэтому остаются рядом с источником своего гнева и начинают своего рода партизанскую войну, которая может выражаться как в мелких пакостях, так и в нанесении серьезного ущерба.

Полковник немного подумал и добавил:

— Они поступают так, потому что иначе не могут отомстить. И здесь мисс Санхилл совершенно права: да, именно отомстить за воображаемые или действительные обиды, нанесенные им. В случае с капитаном Кэмпбелл мы видим, что у нее для этого имелись уникальные возможности. Отец не мог ответить ей, и она добилась сама довольно влиятельного положения. Как сказал этот психоаналитик, многие дети, настроенные подобным же образом против своего отца, ударяются в разврат, пьянство, азартные игры, пускаются во все тяжкие ради того, чтобы бросить тень на репутацию отца. Капитан Кэмпбелл, видимо, решила на деле применить свои познания в психологии и пошла еще дальше, решив скомпрометировать не только генерала, но и все его окружение.

Полковник Фоулер наклонился над столом и сказал:

— Я надеюсь, вы понимаете, что подобное поведение вызвано болезнью, но ни в коем случае не отношением к ней ее отца. У всех у нас бывают воображаемые враги, но, если врагом вдруг становится отец, уже ничто не может изменить отношение ребенка к нему, как бы родители ни старались окружить его любовью и заботой. Этой женщине с нарушенной психикой требовалась медицинская помощь, но она ее не получала. К тому же этот сукин сын Мур подливал масла в огонь ее ненависти, преследуя свои личные нездоровые интересы. Мне думается, ему хотелось проверить, насколько он способен контролировать развитие событий и во что это может вылиться.

С минуту никто не проронил ни слова, затем Синтия спросила:

— Но почему генерал не попытался решительно пресечь ее происки? Разве не он руководил боевыми операциями в долине реки Евфрат?

— Там ему было легче, — ответил полковник Фоулер. — С Энн Кэмпбелл справиться было куда как труднее. Признаться, примерно год назад генерал подумывал над этим. Но я отговорил его от этой затеи. Судите сами: добейся генерал перевода в другое место полковника Мура или положи он дочь в больницу, на что имел полное право как командир, ситуация от этого только бы осложнилась. Генерал благоразумно последовал моему совету, оставив все как есть.

— Прямое давление с позиции силы на Мура и свою дочь вряд ли пошли бы на пользу карьере самого генерала, — заметил я, — потому что таким образом он признал бы наличие проблемы.

— Ситуация сложилась весьма деликатная. Миссис Кэмпбелл, мать Энн, считала, что дела пойдут лучше, если дать дочери выпустить ее неестественный гнев. Она предпочитала ни во что не вмешиваться. Но генерал все же решил действовать, и это произошло неделю назад. Но было, увы, уже слишком поздно.

— А каким образом, — спросил я, — решил действовать на сей раз генерал?

Полковник Фоулер собрался с мыслями и ответил:

— Не уверен, что это имеет прямое отношение к делу.

— Предоставьте это решать мне, полковник.

— Ну хорошо, так и быть, я вам расскажу. Несколько дней назад генерал поставил своей дочери ультиматум. Он дал ей возможность выбирать: либо она уходит в отставку, либо ложится на лечение или лечится дома. Третий вариант — она отвергает оба предыдущих, и в этом случае генерал направляет рапорт прокурору, и тот расследует ее недостойное звания офицера поведение и передает дело в военный трибунал.

Я понимающе кивнул головой: если все это было правдой, тогда именно этот ультиматум и ускорил развязку конфликта между отцом и дочерью, которая произошла на стрельбище номер шесть. Во всяком случае, так мне подсказывала интуиция.

— И как она ответила на его ультиматум? — спросил я.

— Она пообещала дать ответ в течение двух дней. Но не дала: ее убили.

— Может быть, это и было ее ответом.

— Что вы хотите этим сказать? — вздрогнул полковник Фоулер.

— Подумайте сами, полковник.

— Уж не хотите ли вы сказать, что она уговорила полковника Мура помочь ей устроить это дикое самоубийство?

— Возможно, — сказал я. — А не было ли у Энн Кэмпбелл каких-то серьезных причин затаить злобу на генерала?

— Например? Что вы имеете в виду?

— Ну, допустим, нечто вроде комплекса ревности к матери?

Полковник Фоулер некоторое время внимательно изучал меня, словно с моего языка вот-вот должна была сорваться какая-то совершенно недопустимая неприличность, выходящая за рамки дозволенного даже при расследовании убийства, и холодно произнес:

— Я не понимаю, к чему вы клоните, мистер Бреннер, и прошу вас не пытаться мне это объяснить.

— Есть, сэр.

— Это все?

— Боюсь, что нет, сэр. Боюсь, что мы только влезли в эту зловонную кучу, полковник, а дальше будет еще хуже. Вот вы сказали, что не имели половых контактов с убитой. А теперь ответьте мне, пожалуйста, — а почему, собственно, нет?

— Как прикажете вас понимать — почему не имел?

— Я имею в виду, почему она не склоняла вас к этому, а если склоняла, то почему вы отвергли ее домогательства?

Полковник Фоулер искоса метнул взгляд на дверь, чтобы убедиться, что его не слышит жена, и только после этого ответил:

— Она никогда мне такого не предлагала.

— Понимаю. Объясняется ли это цветом вашей кожи, или же она знала наверняка, что это не имеет смысла?

— Я… Я склонен думать, что… Дело в том, что она имела половую связь с чернокожими офицерами раньше, правда, не здесь, не в этом гарнизоне. Так что расовый фактор здесь не играет роли… И я бы, пожалуй, сказал, что она наперед знала, что… — он улыбнулся, впервые за всю беседу. — Она знала, что меня ей не совратить, — он вновь улыбнулся и добавил: — Либо считала меня уродом.

— Но вы не урод, полковник, — сказала Синтия, — и даже если бы вы им и были, это не имело бы для Энн Кэмпбелл никакого значения. Мне кажется, что она таки пыталась совратить вас, но вы не поддались соблазну из чувства долга перед генералом и верности жене. И конечно, из моральных убеждений. Вот тогда-то вы и превратились для Энн Кэмпбелл в ее врага номер два.

Фоулера эти ее слова, похоже, добили, и он сказал:

— Мне кажется, со мной никто за всю мою жизнь так не разговаривал.

— Вероятно, вам не доводилось сталкиваться непосредственно с расследованием убийства, — пришел я ему на помощь.

— Да, признаться, не доводилось. Так что было бы лучше, если бы вы произвели арест, и мы покончили бы со всем этим.

— Как вам это ни неприятно, но все это закончится только после трибунала, полковник, — развел я руками. — Я не часто ошибаюсь, но если вижу, что все-таки совершил ошибку, то стараюсь ее исправить и не стыжусь о ней заявить.

— Я преклоняюсь перед вами, мистер Бреннер. Будем надеяться, что полковник Мур разрешит все ваши сомнения.

— Может быть, и так, но не исключено, что у него имеется и собственная трактовка случившегося. Мне хотелось бы выслушать все версии происшествия, так мне будет легче отличить правду от лжи.

— Вам виднее.

— У капитана Кэмпбелл были братья или сестры? — спросила Синтия.

— У нее есть брат.

— Что бы вы могли нам о нем рассказать?

— Он живет в каком-то маленьком городке с испанским названием на Западном побережье. Точно не помню.

— Но он не военнослужащий?

— Нет. Он перепробовал себя на многих поприщах.

— Понимаю. Вы с ним знакомы?

— Да. Он приезжает сюда в отпуск, почти каждый год.

— Как вы считаете, он не подвержен тому же комплексу, что и его покойная сестра?

— В некоторой степени… Но он предпочел отдалиться от семьи. Так, когда во время войны в Персидском заливе корреспонденты телевидения хотели взять у него интервью, они просто его не нашли.

— Вы могли бы охарактеризовать его отношения с семьей как отчужденные? — спросила Синтия.

— Пожалуй, точнее будет сказать, что он просто отдалился от нее. Когда же он проводит здесь отпуск, все ему рады и очень огорчаются, когда он вновь уезжает.

— А какие у него были отношения с сестрой?

— Очень хорошие, как мне всегда казалось. Энн Кэмпбелл относилась к нему достаточно терпимо.

— Терпимо — к чему? К его стилю жизни?

— Да. Дело в том, что Джон Кэмпбелл — гомосексуалист.

— Понятно. И генерал Кэмпбелл с этим смирился?

Фоулер ответил не сразу.

— Полагаю, что да, — наконец произнес он. — Джон Кэмпбелл был довольно осторожен, никогда не приводил своих любовников домой, старался не выделяться манерой одеваться и все такое. Мне кажется, что генералу было просто не до него, у него хватало проблем с дочерью. Но по сравнению с Энн Джон — весьма добропорядочный гражданин.

— Все ясно, — сказала Синтия. — Не кажется ли вам, что генерал как бы компенсировал свое разочарование в сыне, не избравшем военную карьеру, тем, что поощрял и даже, возможно, принуждал Энн Кэмпбелл взять на себя традиционно мужскую роль: поступить в военную академию и затем на службу в армию?

— Именно так все и считают. Но, как и вообще в жизни, здесь тоже не все так просто. Энн с увлечением училась в Уэст-Пойнте. Она на самом деле стремилась получить там образование и добилась немалых успехов. И военную карьеру она избрала сама. Так что у меня нет оснований считать, что генерал принуждал ее идти по его стопам, или же уделял ей недостаточно внимания, когда она была ребенком, или в чем-то обделял из-за ее нежелания выполнить его прихоть, например, поступить против своей воли в военную академию. Между прочим, такую версию выдвинул и мой консультант-психоаналитик, но она была далека от истинного положения вещей. Энн Кэмпбелл и в школе была сорванцом, так что очень даже подходила для военной карьеры. Она хотела продолжить семейную традицию: ведь и дед ее был армейским офицером.

— Но вы сами сказали, что она ненавидела армию, — напомнила ему Синтия.

— Да… Я так сказал, но ведь вы возразили мне, что на самом деле она ненавидела своего отца.

— Так значит, вы заблуждались на сей счет?

— Ну, понимаете… — развел он руками.

Всегда полезно несколько подчеркнуть ложь, даже маленькую, во время допроса: это ставит подозреваемого или свидетеля в положение оправдывающегося.

Полковник Фоулер попытался исправить допущенную ошибку.

— На самом деле Энн любила армию, — подумав, сказал он. — Но в последнее время она заметно изменилась, стала раздражительной, и у нее появились иные мотивы для продолжения службы.

— Мне все ясно, — заявила Синтия. — А теперь не могли бы вы помочь нам разобраться в ее отношениях с матерью?

Полковник Фоулер подумал немного и ответил:

— Отношения между ними были натянутыми. Миссис Кэмпбелл, вопреки распространенному о ней суждению, сильная женщина, но она поступилась личными интересами ради карьеры мужа, смирилась с переездами с одного места службы на другое, равно как и с его командировками, в которые он выезжал один, без семьи, приучилась быть любезной с людьми, ей самой безразличными, и так далее. И сделала она это осознанно, потому что воспитана в старых традициях, и, раз уж она приняла на себя определенные обязательства, выходя замуж, она будет придерживаться их либо разорвет брак, если изменит свою позицию и отношение к нему. Она не станет, подобно многим современным супругам, ворчать, сетовать и дуться, но при всем при том извлекать свою выгоду. Она молча несет свой крест.

Полковник покосился на Синтию и продолжал:

— Она не поставит своего мужа неожиданной выходкой в некрасивое положение, разделит вместе с ним и беду, и радость, будет ему достойной женой и помощницей и не станет искать себе занятие типа торговли недвижимостью ради того, чтобы продемонстрировать всем свою независимость. И хотя сама она и не носит генеральских погон, но твердо знает, что муж обязан своими генеральскими звездами во многом именно ей, ее помощи, преданности и верности на протяжении многих лет. Вы попросили меня рассказать об отношениях между Энн и ее матерью. Я же рассказал вам об отношениях между супругами Кэмпбелл, так что теперь сами можете ответить на свой вопрос.

— Да, могу, — кивнул я. — Но не пыталась ли Энн как-то изменить поведение или образ мысли своей матери?

— Мне кажется, она делала такую попытку. Но миссис Кэмпбелл сразу же дала ей понять, чтобы она не лезла не в свои дела и занималась лучше собственными проблемами.

— Хороший совет, — сказала Синтия. — И после такого разговора в их отношениях ничего не изменилось?

— Мне трудно судить об отношениях между матерью и дочерью. У нас в семье было четыре мальчика, и у меня самого три сына. Я вообще плохо разбираюсь в женщинах, и мне не доводилось наблюдать отношения между матерью и дочерью. Одно мне известно: они никогда не делали ничего вместе — не ходили за покупками по магазинам, не играли в теннис и не устраивали вечеринок. Иногда, правда, вместе ужинали. Вас это устраивает?

— Да, — кивнула Синтия и задала следующий вопрос: — А ваша супруга, миссис Фоулер, хорошо знала Энн Кэмпбелл?

— Можно сказать, что неплохо, — ответил полковник. — Это вполне естественно.

— Полагаю, она неплохо знает и миссис Кэмпбелл. Так что, если вы не возражаете, мне бы хотелось с ней поговорить об отношениях между супругой генерала и ее дочерью.

— Миссис Фоулер очень расстроена всем случившимся, — не совсем уверенно проговорил полковник Фоулер. — Так что если вы не настаиваете, то я бы попросил вас отложить этот разговор на несколько дней.

— А не получится ли так, что миссис Фоулер уедет куда-нибудь отдыхать после пережитого потрясения, и я не смогу поговорить с ней? — спросила Синтия.

— Как лицо гражданское, она имеет полное право уезжать и приезжать, когда ей это будет угодно, — многозначительно посмотрел на нее полковник Фоулер.

— В таком случае, полковник, мне бы все-таки хотелось поговорить с ней сегодня, потому что потом у меня может и не оказаться такой возможности, — твердо сказала Синтия.

Полковник Фоулер тяжело вздохнул. Он явно недооценил нас и не ожидал подобного нажима от низших по званию офицеров. Мне кажется, если бы на нас были мундиры, он не стал бы терпеть все это дерьмо и давным-давно выставил бы нас за порог. Вот почему сотрудники СКР и предпочитают для грязной работы облачаться в штатское. Наконец он сказал:

— Я спрошу ее, готова ли она встретиться с вами сегодня после обеда.

— Благодарю вас, — ответила Синтия. — Лучше, если она побеседует с нами, чем с сотрудниками ФБР.

Полковник понял намек и кивнул в знак согласия.

— Чисто для протокола, — вставил я, — не могли бы вы вспомнить, где вы находились и что делали в ночь, когда убили капитана Энн Кэмпбелл?

— Я ожидал, что это будет вашим первым вопросом, — улыбнулся полковник. — Значит, вас интересует, где я был? Приблизительно до семи вечера я работал, затем отправился на проводы одного офицера в офицерский клуб. В десять часов я уже вернулся домой, просмотрел кое-какие документы, поговорил по телефону и в одиннадцать лег спать.

Я не стал задавать глупый вопрос типа: может ли это подтвердить миссис Фоулер, а вместо этого спросил:

— И ничего необычного в ту ночь не случилось?

— Нет, — сказал Фоулер.

— И в котором часу вы проснулись?

— В шесть утра.

— И что потом?

— Потом я принял душ, оделся и отправился к половине восьмого на работу. Где мне и следует быть сейчас, — добавил он.

— И оттуда вы около восьми часов утра позвонили домой мисс Кэмпбелл и оставили для нее сообщение на автоответчике?

— Именно так. Меня попросил позвонить об этом генерал Кэмпбелл.

— А почему бы ему не позвонить дочери самому?

— Он был сердит на нее, и миссис Кэмпбелл была расстроена, поэтому он и обратился ко мне с этой просьбой.

— Понимаю. Однако случилось так, что мы оказались в ее доме до восьми утра, а запись вашего сообщения уже была на кассете автоответчика.

Наступил, как говорится, момент тишины, и в доли секунды полковнику Фоулеру нужно было угадать, блефую ли я, чего я не делал, или же ему лучше придумать более правдоподобную историю. Он взглянул мне в глаза и сказал:

— Значит, я перепутал время. Видимо, это произошло раньше. В котором часу вы были в ее доме?

— Мне нужно свериться с моими записями. Следует ли мне понимать вас так, что вы не звонили ей до семи утра, чтобы сообщить, что она опоздала к завтраку, назначенному на этот час?

— Это было бы логичным умозаключением, мистер Бреннер, хотя я должен вам сказать, что иногда я звонил ей пораньше, чтобы напомнить о предстоящей встрече.

— Но по поводу данного случая вы сказали буквально следующее: «Энн, вы должны были заглянуть к отцу сегодня утром». Затем вы упомянули завтрак, после чего вашими словами было: «Сейчас вы, вероятно, спите». Таким образом, если предположить, что она уехала с поста, скажем, в семь часов ровно, то в половине восьмого она вряд ли уже вернулась домой и легла спать.

— Вы правы… Мне думается, я плохо соображал. Вероятно, я забыл, что она дежурила в ту ночь, и думал, что она спала дома и еще не проснулась.

— Но вы упомянули о дежурстве в своем сообщении. Целиком фраза звучала так: «Вы должны были заглянуть к отцу сегодня утром после дежурства».

— Это мои слова?

— Да, ваши.

— Ну, в таком случае, отнесите их на счет моей ошибки во времени. Может быть, на самом деле я позвонил ей в половине восьмого. Это было сразу же после того, как мне позвонил генерал. Видимо, капитан Кэмпбелл согласилась встретиться со своими родителями в семь часов, рассчитывая уйти с дежурства пораньше, оставив на посту дежурного сержанта: это практикуется. У вас что, какие-то затруднения с этим, мистер Бреннер?

— Нет, все в порядке, — ответил я, потому что затруднения возникли не у меня, а у него, и серьезные. — Учитывая натянутые отношения между капитаном Кэмпбелл и ее отцом, я хочу спросить вас: почему она согласилась позавтракать вместе с ним?

— Видите ли, они ведь время от времени все же ужинали вместе. Я же говорил вам, что она довольно часто приезжала проведать свою мать.

— Не должна ли была Энн Кэмпбелл за завтраком дать ответ на ультиматум отца?

— Вполне возможно, — подумав, ответил Фоулер.

— Не кажется ли вам подозрительным, что всего за несколько часов до того, как ей предстояло дать ответ, ее находят убитой? Не думаете ли вы, что здесь прослеживается некая связь?

— Нет, я думаю, что это совпадение.

— Лично я не верю в случайные совпадения. Позвольте мне спросить вас, полковник: генерал Кэмпбелл выдвигал в своем ультиматуме какие-нибудь другие условия?

— Например?

— Например, назвать ему некоторые имена. Имена мужчин из гарнизона, с которыми она спала. Не намеревался ли генерал Кэмпбелл одним махом разделаться со всеми?

Полковник Фоулер подумал и сказал:

— Такое вполне возможно. Но Энн Кэмпбелл не боялась огласки своих похождений и с радостью поведала бы о них своему отцу.

— Зато ее боялись офицеры, спавшие с ней, особенно женатые, и особой радости от огласки они бы не испытали.

— Я в этом не сомневаюсь, — согласился со мной Фоулер. — Но большинство из них, если не все, и не рассчитывали на ее молчание. Видите ли, мистер Бреннер, в отношении своих любовных подвигов на стороне у большинства женатых мужчин двоякое чувство. — Полковник взглянул на Синтию и продолжал: — С одной стороны, у них кровь стынет в жилах при одной лишь мысли о возможном разоблачении женой или кем-то из членов их семьи. Но с другой, они гордятся своими достижениями и сами же и разбалтывают о них. А когда победа одержана над прекрасной дочерью их босса, им очень трудно держать свой рот на замке. Вы уж поверьте мне в этом, все мы через это прошли.

Я улыбнулся:

— Вы правы, полковник. Но одно дело — разговоры, а другое — фотографии, имена и письменные доказательства. Я предполагаю, что кому-то стало каким-то образом, быть может, от самой Энн Кэмпбелл, известно, что у генерала иссякло терпение и он потребовал от дочери подробного отчета о всем ее распутстве. И кто-то мог решить, что пора избавиться от свидетеля. Избавиться от Энн Кэмпбелл.

— Такая мысль и мне приходила в голову, — кивнул полковник Фоулер. — Признаться, я понимал, что ее убил кто-то из ее знакомых. Но объясните мне, зачем понадобилось убийце привлекать внимание к сексуальному характеру преступления. Почему он не покончил с ней как-то иначе?

«Хороший вопрос», — мысленно отметил я и сказал:

— Возможно, это было сделано умышленно, чтобы скрыть истинный мотив преступления. Злоумышленнику нужно было убрать ее, но он специально представил убийство как следствие изнасилования, чтобы сбить сыщиков с толку. У меня было два случая, когда мужья убивали своих жен, обставив это так, словно бы убийцей был незнакомый жертве насильник.

— Это уже из сферы компетенции судмедэкспертов, — заметил Фоулер, — не мне об этом судить. Я понял вашу мысль, но согласитесь, не каждый решится на убийство женщины ради того, чтобы заткнуть ей рот. А лучше уж предстать перед судом за недостойное поведение.

— Согласен с вами, полковник. Но так думаем мы, люди из рационального мира. В мире же иррациональном, где действуют иные внутренние законы, одним из главных побудительных мотивов убийства является стремление избежать позора и унижения. Так сказано в инструкции.

— И вновь это поле вашей деятельности, а не моей.

— Но все же подумайте над тем, кто из любовников Энн Кэмпбелл мог решиться на убийство, чтобы избежать позора, развода, трибунала и увольнения со службы?

— Насколько мне известно, мистер Бреннер, ваш главный подозреваемый, полковник Мур, не был с Энн Кэмпбелл в половой связи. Так что у него не было и объективных причин затыкать ей рот. Но у него вполне могли быть другие мотивы, чтобы изнасиловать и убить ее. Поэтому вам лучше бы сосредоточиться именно на его возможных побудительных мотивах, если только это удерживает вас от произведения ареста.

— Я учитываю и такую возможность, полковник. Мне нравится проводить расследование убийства по схеме боевых операций пехотных и бронетанковых частей — отвлекающий маневр, пробная атака, главный мощный удар, прорыв и окружение противника. Как говорится, окружаем и добиваем.

Полковник криво усмехнулся и сказал:

— Так вы только ослабите свои силы и утратите инициативу. Бейте сразу наверняка, на поражение, мистер Бреннер, а всю эту теоретическую дребедень оставьте для учебных занятий.

— Возможно, что вы и правы, полковник, — согласился я. — Скажите, когда вы прибыли в то утро на службу, вы видели дежурного сержанта Сент-Джона?

— Нет. Позже до меня дошли слухи, что в штабе остался только один дежурный капрал и прибывший на смену дежурный офицер поднял большой шум. Капрал сказал, что дежурный сержант покинул пост уже несколько часов тому назад и как в воду канул, впрочем, как и дежурный офицер. Мне об этом сразу не доложили; майор Сандерс, штабной офицер, решил сперва связаться с военной полицией, и оттуда ему сообщили, что дежурный по штабу сержант Сент-Джон сидит у них в камере, хотя пока и неясно, за что именно. Все это мне стало известно лишь в девять утра, и я тотчас же доложил обо всем генералу Кэмпбеллу, который приказал мне разобраться.

— И никто не поинтересовался, куда подевалась Энн Кэмпбелл?

— Нет. Позже, конечно, все встало на свои места, но тогда я решил, что Энн просто ушла с дежурства пораньше, оставив вместо себя сержанта, который поручил охрану штаба капралу, а сам отправился по своим личным делам, может быть, шпионить за своей женой. Такое ведь в армии часто случается: мужчине вдруг приходит в голову, что его жена ему изменяет, пока он на службе, он все бросает и мчится домой.

— Да, мне доводилось расследовать два убийства и одно избиение с тяжелыми последствиями в аналогичной ситуации.

— Значит, вы меня понимаете. Именно так я и подумал тогда. Это уже потом узнал, что Сент-Джон угодил в военную полицию и не вернулся в штаб. Но я не стал расследовать это происшествие, решив, что оно связано с преждевременным уходом с дежурства Энн Кэмпбелл. Однако увязывать это с прояснившимися позже обстоятельствами мне даже в голову не приходило.

Все это звучало весьма убедительно, хотя и требовало дополнительной проверки. Я напомнил полковнику:

— Вы сказали, что накануне задержались в штабе по каким-то служебным делам.

— Да.

— Вы видели капитана Кэмпбелл, когда она принимала дежурство?

— Нет. Мой кабинет находится на первом этаже, рядом с кабинетом генерала. Дежурный офицер и сержант находятся в комнате секретаря на втором этаже. Они принимают дежурство и вахтенный журнал, облюбовывают себе один из письменных столов и устраиваются поудобнее на ночь. Вам все ясно, мистер Бреннер?

— Да, сэр, все выглядит довольно логично, однако мне все равно придется перепроверять факты. Это моя работа, полковник, и я не умею выполнять ее иначе.

— Уверен, что и в вашей работе есть определенные допуски, мистер Бреннер.

— Весьма незначительные, полковник. Дюйм влево, дюйм вправо. Но стоит мне чуть ошибиться, и я уже лечу прямо в пасть своего босса полковника Хелльманна, который пожирает своих подчиненных, если они не осмеливаются как следует допрашивать старших по званию офицеров.

— Это действительно так?

— Именно так, сэр.

— Что ж, в таком случае я передам ему, что вы блестяще выполнили свои обязанности, не выказав ни малейшего страха.

— Благодарю вас, полковник.

— И вам все это нравится?

— Да. Мне нравится делать свое дело. Но со вчерашнего дня я не испытываю особого вдохновения, должен вам признаться.

— Я тоже не в восторге от происходящего.

— Надеюсь.

Мы замолчали. Мой кофе давно остыл, но меня это мало волновало. Наконец я спросил у Фоулера:

— Полковник, не могли бы вы устроить нам встречу с миссис Кэмпбелл сегодня?

— Я постараюсь.

— Если она и в самом деле хорошая жена солдата, как вы нам рассказывали, она поймет необходимость этого разговора. Нам также хотелось бы сегодня же встретиться с генералом Кэмпбеллом.

— Я это тоже устрою. Как мне с вами можно будет связаться?

— Боюсь, что мы будем разъезжать по всему гарнизону. Позвоните в военную полицию. А вас где можно будет найти?

— Я буду в штабе гарнизона.

— К похоронам все готово?

— Да. Сегодня после отбоя и завтра утром желающие проститься с погибшей смогут сделать это в гарнизонной часовне. А завтра в одиннадцать состоится церковная церемония, после которой тело будет доставлено на Джордан-Филд, а затем, после прощания, поднято на борт самолета, который доставит его для захоронения в Мичиган, где находится фамильный склеп Кэмпбеллов.

— Понятно. — Обычно офицеры оставляют в своем личном деле завещание и инструкции относительно похорон, поэтому я спросил полковника Фоулера: — Такова была воля покойной?

— Этот вопрос имеет отношение к расследованию убийства?

— Я полагаю, что дата составления завещания и распоряжений о похоронах имеет определенное отношение к расследованию.

— Все упомянутые вами документы были составлены накануне командировки Энн Кэмпбелл в район боевых действий в Персидском заливе, что было нормальной практикой. Если уж это вас так интересует, то скажу вам, что это она сама пожелала быть похороненной в фамильном склепе, а все свое имущество завещала брату Джону.

— Благодарю вас, полковник, и на этом разрешите закончить нашу беседу. Мы весьма признательны вам за помощь следствию, — сказал я, мысленно прощая полковнику его попытку заморочить нам голову.

Я ожидал, что теперь он встанет, как это предусмотрено этикетом, но вместо этого полковник спросил:

— Вы нашли в ее доме какие-либо компроматы?

Теперь настала моя очередь прикидываться простаком, и я с наивным видом поинтересовался:

— Что вы имеете в виду?

— Ну, дневники, фотографии, письма, списки любовников. Вы же сами все понимаете.

— Моя незамужняя тетушка при всем своем желании не нашла бы там ничего компрометирующего, даже музыки, пробудь она в доме покойной хоть целую неделю, — сказал я, что было истинной правдой, поскольку моя тетушка, при всем своем назойливом любопытстве, утратила ощущение пространства.

Полковник Фоулер встал, и мы последовали его примеру.

— В таком случае вы плохо искали, — сказал он. — Энн Кэмпбелл все документировала. Это было ее профессиональной привычкой психолога и обдуманным действием расчетливой развратительницы, не желающей полагаться на одни только воспоминания о своих забавах в стогу сена, мотеле или в чьем-то служебном кабинете. Ищите лучше.

— Хорошо, сэр. — Признаться, мне не очень-то нравилось слышать подобного рода советы от Кента или Фоулера. Откровенно говоря, Энн Кэмпбелл стала для меня чем-то большим, чем просто жертвой убийцы. Возможно, мне и удастся найти его, но ведь нужно еще и установить, почему она так себя вела, и объяснить это людям типа Фоулера и Кента. Жизнь, которую прожила Энн Кэмпбелл, не требовала ни прощения, ни сожаления. Она требовала разумного объяснения и, возможно, оправдания.

Полковник Фоулер проводил нас до парадной двери, видимо, досадуя, что разговаривал по телефону, когда мы пришли, и не встретил нас сам: наша встреча с миссис Фоулер вряд ли входила в его планы. Пожимая на прощание ему руку, я сказал:

— Кстати, мы так и не нашли памятный перстень Энн Кэмпбелл. Она всегда носила его?

— Я не обращал внимания, — подумав, ответил он.

— Но на пальце у нее остался след от перстня.

— Значит, она его носила.

— Знаете, полковник, если бы я стал генералом, мне бы хотелось иметь именно вас своим адъютантом.

— Если бы вы были генералом, Бреннер, вам без меня было бы просто не обойтись, — парировал он. — Всего хорошего.

Зеленая дверь за нами захлопнулась, и мы пошли по дорожке к машине.

— Мы почти добрались до главной тайны Энн и ее отца, но в самый последний момент вновь уперлись в стену, — сказала Синтия.

— Верно, — кивнул я. — Но мы все-таки знаем, что тайна существует, и никакие рассуждения о воображаемых несправедливостях и неестественной ненависти к ее отцу не объясняют ее. Во всяком случае, я ничему подобному не верю.

— И я тоже, — согласилась Синтия, открывая дверь машины.

— Ты обратила внимание, какой вид был у жены полковника? — заметил я, плюхаясь на сиденье.

— Конечно, обратила.

— А полковнику Фоулеру нужны новые часы.

— И это верно.

Глава 22

— Едем завтракать или в школу психологических операций? — спросила меня Синтия.

— В школу психологических операций. Позавтракаем с полковником Муром.

На дорожках, ведущих к каждому особняку на Бетани-Хилл, имелись столбики с белыми табличками, на одной из которых черными буквами было написано: «Полковник и миссис Кент».

— Интересно, где будет обитать Билл Кент в следующем месяце? — спросил я у Синтии, указывая ей на эту надпись.

— Надеюсь, что не в тюрьме Ливенуорта, штат Канзас. Мне жаль его, — сказала она.

— Люди сами коверкают себе жизнь.

— Имей хоть каплю сочувствия, Пол.

— О’кей. Учитывая масштабы морального разложения в этом гарнизоне нетрудно себе представить, какая последует волна внезапных отставок, увольнений и переводов на новое место службы. Не обойдется и без разводов, но, если повезет, до судебных процессов по обвинению офицеров в недостойном поведении дело не дойдет. Ведь тогда им понадобилось бы выделить отдельный корпус в ливенуортской тюрьме для любовников Энн Кэмпбелл. Ты можешь себе представить эту картину? Более двух десятков разжалованных офицеров сидят по камерам…

— Мне кажется, это уже не сочувствие.

— Ты права. Извини.

Мы выехали из поселка на Бетани-Хилл и смешались с потоком машин, развозящих в этот утренний час людей и грузы по местам назначения. Мимо и вокруг нас двигались служебные автомобили и автофургоны с солдатами, школьные автобусы с детьми и грузовики, джипы и микроавтобусы, шагали строем или бежали курсанты. Тысячи мужчин и женщин куда-то стремились по своим делам, и это было похоже и одновременно не похоже на то, что происходит в любом маленьком городке в восемь утра. В мирное время служба во внутренних гарнизонах США в лучшем случае кажется скучной, но во время войны жизнь в городках, подобных Форт-Хадли, мало чем отличается от жизни прифронтовых гарнизонов, хотя здесь, безусловно, и немного спокойнее.

— Некоторые люди действительно плохо замечают течение времени, — рассуждала Синтия. — Я склонна поверить, что полковник Фоулер на самом деле что-то просто напутал в последовательности событий.

— А я считаю, что он позвонил ей гораздо раньше, чем утверждает, — сказал я.

— Подумай, что ты говоришь, Пол!

— Я говорю, что он знал, что она мертва, еще до того, как позвонил, а позвонил для того, чтобы создать видимость, будто он думал, что она жива и просто опоздала на встречу. Он не знал, что мы окажемся в ее доме в столь ранний час.

— Хорошо, допустим, но откуда ему стало известно, что ее убили?

— Есть три варианта: либо ему кто-то сказал, либо он обнаружил каким-то образом труп, либо это он и убил.

— Он не убивал ее.

— Тебе этот парень понравился.

— Допустим. Но он не убийца.

— Любой из нас потенциальный убийца.

— Неправда.

— Однако нетрудно проследить его возможный мотив.

— Верно. Это могло быть стремление защитить генерала и избавиться от источника разложения в гарнизоне.

— Именно из подобных побуждений человек типа полковника Фоулера и мог бы стать убийцей, — кивнул я. — Хотя у него могла быть и личная причина.

— Возможно, — вздохнула Синтия и повернула на шоссе, ведущее к школе психологических операций.

— Если бы у нас не было главного подозреваемого в лице полковника Мура с его курчавыми волосами, я бы поставил в начало списка полковника Фоулера — из-за этого телефонного звонка и перепуганного вида его жены, — сказал я.

— Может быть. Как поступим с Муром?

— Прощупаем основательно.

— Ты полагаешь, еще не время поговорить с ним о его волосах, отпечатках пальцев и следов от шин его автомобиля?

— Это вовсе не обязательно. Нам не следует раскрывать перед ним свои карты, пусть сам выроет себе яму своим языком.

Синтия проехала под знак «Проезд только для сотрудников», и я взглянул по сторонам — сторожевой будки не было, но впереди стояла машина военной полиции. Мы остановились перед знаком «Только для сотрудников школы», и я заметил серый «форд» полковника Мура.

Мы вошли в здание, и дежурный сержант вышел из-за стола нам навстречу.

— Что вам угодно?

— Проводите нас в кабинет полковника Мура, — обратился я к нему, предъявив свое служебное удостоверение.

— Я ему сперва позвоню, шеф, — сказал сержант, что мне не понравилось, и я сказал ему:

— Мне кажется, вы меня не поняли, сержант. Проводите нас в его кабинет.

— Слушаюсь, сэр. Следуйте за мной.

Мы пошли по длинному коридору вдоль бетонных стен, выкрашенных светло-зеленой краской. Пол тоже был бетонный, выкрашенный в серый цвет. Толстые стальные двери кабинетов были распахнуты, в помещениях я мог видеть сотрудников, работающих за серыми металлическими столами: лейтенантов и капитанов, вероятно, психологов. Я сказал Синтии:

— Забудь о Ницше. Это территория Кафки.

Сержант покосился на меня, но промолчал.

— Полковник давно уже здесь? — спросил его я.

— Минут десять, — ответил сержант.

— Это его серый «форд» у входа?

— Да, сэр. Вы по поводу убийства Кэмпбелл?

— Да уж не из-за неоплаченной парковки автомобиля.

— Понимаю, сэр.

— Где кабинет капитана Кэмпбелл?

— Справа от кабинета полковника Мура. Но он совершенно пуст.

Мы дошли до конца коридора и уперлись в закрытую дверь с табличкой: «Полковник Мур».

— Предупредить его о вашем приходе? — спросил дежурный.

— Нет. Можете быть свободны, сержант.

— Но… — замялся он.

— В чем дело?

— Я просто хотел сказать, что желаю вам найти убийцу, — сказал он, повернулся и пошел назад по длинному коридору.

Табличка на соседней двери, тоже закрытой, гласила: «Капитан Кэмпбелл». Синтия открыла эту дверь, и мы вошли.

Кабинет и в самом деле был пуст, лишь на столе лежал букет цветов. Никакой записки, однако, не было.

Мы вышли из комнаты, и я постучался в дверь соседнего кабинета. «Входите, входите», — отозвался полковник Мур.

Мы с Синтией вошли. Полковник Мур, согнувшийся над письменным столом, даже не поднял головы. Кабинет был просторным, но таким же мрачным, как и все остальное. Вдоль стены справа стояли стеллажи для документов, у стены слева — маленький круглый столик, а в углу — открытый несгораемый шкаф, где висел китель полковника. Жужжащий на полу вентилятор шуршал листами ватмана, приклеенными липкой лентой к стене, а рядом с письменным столом гордо возвышался символ принадлежности хозяина кабинета к делам государственной важности — измельчитель документов.

— Что происходит? Да как вы… — поднял наконец голову полковник Мур, пытаясь сообразить, как мы здесь оказались.

— Извините нас за внезапное вторжение, — проговорил я, — но мы случайно оказались по соседству и решили навестить вас. Можно нам сесть?

— Хорошо, присаживайтесь, — кивнул он головой на два стула перед своим столом. — Но лучше было бы перенести нашу встречу. Я очень занят.

— Понимаю, сэр. Но в таком случае наша следующая встреча состоится в здании военной полиции.

— Хорошо, предварительно позвоните мне.

Похоже, полковник Мур не до конца улавливал смысл моих слов, как это часто случается с учеными, замкнувшимися в своем мирке.

— Чем я могу быть вам полезен? — спросил он.

— Видите ли, полковник, — начал я, — мне бы хотелось еще раз услышать от вас, чем вы занимались в ночь, когда произошла известная вам трагедия.

— Хорошо, — вздохнул Мур. — Примерно с семи вечера и до половины восьмого утра я находился у себя дома.

— Вы живете один? — спросил я.

— Да. Один.

— Кто бы мог подтвердить, что вы были у себя дома?

— Боюсь, что никто.

— В одиннадцать вечера вы звонили в штаб капитану Кэмпбелл. Верно?

— Да, я звонил ей.

— Видимо, по какому-то вопросу, связанному с вашей работой?

— Именно так.

— А в полдень вы позвонили ей домой и оставили сообщение на пленке автоответчика. Верно?

— Да.

— Но вы пытались связаться с ней и раньше, однако не работал телефон.

— И это правильно.

— Зачем вы ей звонили?

— Чтобы сообщить ей, что военная полиция вынесла все вещи из ее кабинета. Я пытался возражать, говорил, что там секретные документы, но они меня не послушали. В армии царят порядки полицейского государства. Вы можете себе представить, что им даже не требовался ордер на обыск!

— Полковник, точно так же поступили бы и сотрудники службы безопасности корпорации Ай-би-эм, случись это в их штаб-квартире. Для обыска им потребовалось бы лишь указание кого-нибудь из высшего руководства. Здесь все принадлежит дяде Сэму. Конечно, у вас есть определенные конституционные права, но я бы не советовал вам пытаться использовать их, пока на вас не надели наручники и не отвезли в тюрьму. В этом случае все тотчас же начнут действовать строго по закону и оберегать все ваши права. Так вы склонны сегодня с нами сотрудничать, полковник?

— Нет. Я буду сотрудничать только в том случае, если вы вынудите меня к этому, но предупреждаю, что я заявлю протест.

— Прекрасно. — Я снова окинул взглядом кабинет. На верхней полке металлического шкафа лежал туалетный набор, из которого, видимо, и была изъята массажная щетка Мура. Любопытно, он заметил пропажу?

Я заглянул в приемник бумагоизмельчителя, но тот был пуст. Мур оказался совсем не глуп и не страдал профессорской рассеянностью и забывчивостью, он был чертовски хитрой бестией. Однако его самоуверенность порождала и некоторую небрежность, поэтому я бы не удивился, если бы увидел на его столе молоток и колышки для палатки.

— Мистер Бреннер, еще раз повторяю: я сейчас очень занят.

— Понимаю. Но вы обещали помочь нам лучше понять психологию капитана Кэмпбелл.

— Что именно вас интересует?

— Во-первых, за что она возненавидела своего отца.

Он пристально посмотрел на меня и заметил:

— Я вижу, вы не теряли времени даром после нашей первой встречи.

— Да, сэр. Мы с мисс Санхилл опрашиваем различных людей, и все нам что-то рассказывают, потом мы перепроверяем эти сведения, и так рано или поздно мы все-таки найдем убийцу и арестуем его. По сравнению с психологической войной это сущие пустяки.

— Вы слишком скромничаете.

— Так почему она ненавидела своего отца?

Полковник Мур глубоко вздохнул, откинулся на спинку стула и сказал:

— Тогда позвольте мне начать с того, что генерал Кэмпбелл страдает так называемым навязчиво-одержимым расстройством личности: он самолюбив, стремится во всем быть первым, не терпит критики, перфекционист, испытывает трудности с выражением своих чувств к другим людям, хотя при этом и вполне ориентирован и дееспособен.

— Вы описали мне типичного генерала американской армии. И что дальше?

— Ничего, кроме того, что Энн Кэмпбелл мало чем от него отличалась. Впрочем, это и неудивительно, учитывая, что они родственники. Таким образом, мы имеем две личности с одинаковым типом характера под одной крышей: отца и дочь. Вот вам и источник всех проблем.

— Значит, все началось еще с ее несчастливого детства.

— Нет, все было на самом деле не так. Сперва у них все шло хорошо. Энн видела себя в отце и была довольна тем, что видит, равно как и ее отец видел в дочери свое повторение и был счастлив. Энн рассказывала мне, что у нее было счастливое детство и отличные отношения с отцом.

— Когда же они испортились?

— Не торопите события. Верно, их отношения изменились. Иначе и быть не могло. Пока ребенок еще маленький, он стремится заслужить одобрение отца. Отец не видит угрозы своему главенствующему положению в семье и думает, что сын или дочь характером пошли в него. Но со временем, с вступлением отпрыска в пору юности, оба уже начинают подмечать друг у друга какие-то неприятные черты. Весь комизм ситуации в том, что это их общие дурные черты, но люди не могут объективно оценивать сами себя. Они начинают уже соперничать за роль семейного лидера, начинают друг друга критиковать. Но так как оба они критики не переносят и по натуре люди упорные и деятельные, то порой между ними вспыхивают первые искры.

— Мы говорим в общем смысле, — уточнил я, — или же в узком, конкретно о генерале и капитане Кэмпбелл, отце и дочери?

Он поколебался, следуя укоренившейся в нем привычке скрывать секретную информацию, и ответил:

— Я могу рассуждать и в общем смысле, но вы делайте из этого свои выводы.

— Видите ли, — возразил я, — если вы будете отвечать общими фразами на наши с мисс Санхилл конкретные вопросы, это может ввести нас в заблуждение. Мы люди недогадливые.

— Я так не думаю, и не пытайтесь меня разыгрывать в этом смысле, я все равно вам не поверю.

— Ладно, шутки в сторону. Ближе к делу. Нам сказали, будто Энн чувствовала, что ей не миновать соперничества с отцом, сознавала, что ей никогда не одержать над ним верх, и поэтому, не желая уступать, начала против него диверсионную войну.

— Кто вам это сказал?

— Один человек, которому это сказал психоаналитик.

— Этот психоаналитик заблуждается. Люди подобного склада характера уверены, что могут соперничать на равных и не отступятся перед главенствующей личностью.

— Значит, это и не являлось истинной причиной ненависти Энн Кэмпбелл к собственному отцу? Они были не прочь столкнуться лбами?

— Вот именно. Истинной причиной ее глубочайшей ненависти к отцу стало предательство.

— Предательство?

— Да. Энн Кэмпбелл не начала бы испытывать неестественной ненависти к отцу из чувства соперничества, ревности или своей ущемленности. Несмотря на то что они стали соперниками, в чем еще нет ничего плохого, собственно говоря, она продолжала любить отца, пока тот ее не предал. И предательство это столь глубоко и сильно ранило ее, настолько сильно потрясло, что она с трудом перенесла эту коварную измену. Ей очень трудно было пережить удар в спину, нанесенный ей человеком, которого она любила, обожала и которому доверяла более, чем кому-либо еще на свете. Его предательство разбило ее сердце. Вам этого достаточно?

— Но в чем именно выражалось его предательство? — спросила Синтия, подаваясь всем телом вперед.

Мур ничего не ответил, только выразительно взглянул на нас.

— Он изнасиловал ее?

Мур покачал головой.

— Но тогда что же он такого сделал?

— Это даже и не играет особой роли, в чем именно заключалось его предательство. Главное, вам следует уяснить, что она не могла этого ни простить, ни забыть.

— Полковник, не пудрите нам мозги. Что он ей сделал? — прямо спросил я.

Мур оторопело уставился на меня, но быстро взял себя в руки и сказал:

— Я не знаю.

— Но вы же знаете наверняка, что он не насиловал ее и не совращал.

— Да. Она мне сама об этом рассказывала. Но не более того. Когда мы обсуждали с ней причину ее ненависти к отцу, она предпочитала говорить просто о предательстве с его стороны, не углубляясь в детали.

— Но, согласитесь, полковник, — саркастически заметил я, — он мог всего-навсего забыть сделать ей подарок ко дню рождения.

Полковник Мур уже явно нервничал, чего я и добивался, откровенно говоря, своим сарказмом.

— Нет, мистер Бреннер, — сказал он, наморщив лоб, — речь идет не о подобных тривиальных вещах. Я надеюсь, вы можете понять чувства человека, которого обманули, и обманули подло, обдуманно, обманули люди, которым он всецело доверял и которых любил. Причем обман этот не был результатом случайной забывчивости или легкомыслия, его совершили из личных соображений, во имя эгоистических интересов. Такой обман никогда не прощают и не забывают. Вот вам один классический пример: преданная и любящая супруга вдруг обнаруживает, что ее обожаемый муж ей давно уже изменяет с другой женщиной.

Мы с Синтией на мгновение задумались над этим примером, видимо, соотнося его со своим собственным опытом, но промолчали.

— Вот вам иной, более близкий, случай, — сказал полковник, выждав паузу. — Девушка или молодая женщина обожает и боготворит своего отца. Но однажды она совершенно случайно слышит, как тот говорит своим друзьям или коллегам примерно следующее: «Знаете, моя Джейн очень странная девушка, она почти не выходит из дому и все время крутится вокруг меня. Она строит воздушные замки о мальчиках, но, по-моему, никогда не решится завести себе парня, потому что слишком застенчива и наивна. Лучше бы ей хоть изредка выбираться на люди, а еще лучше — поселиться где-нибудь отдельно и самой наладить собственную жизнь». — Он выразительно посмотрел на нас обоих: — Разве подобное не разбило бы сердце юной женщины, обожествляющей своего отца? Разве это не ввергло бы ее в отчаяние?

Несомненно, так бы оно и случилось, подумалось мне. У меня у самого сердце обливалось кровью, когда я слушал эту историю, хотя Синтия и считает меня совершенно бесчувственным.

— Вы полагаете, что произошло нечто подобное? — спросил я.

— Возможно.

— Но почему она вам не рассказала, как все было с ней на самом деле?

— Проблема в том, что обычно пациент не хочет обсуждать истинную причину своего расстройства, поскольку ее раскрытие предполагает последующую оценку случившегося, а это не совсем то, что пациенту на самом деле нужно. Пациент понимает, что объективному слушателю это предательство может и не показаться настолько ужасным. Хотя порой оно действительно потрясает воображение любого нормального человека: возьмите, к примеру, совращение отцом собственной дочери. В данном случае этого не было, но было нечто иное, не менее отвратительное и жуткое.

Я кивнул, словно бы полностью был согласен с ним, хотя занимал меня совсем другой вопрос, и я его задал:

— Так не могли бы вы все-таки предположить, что же случилось в данном случае?

— Нет, да мне и не требовалось знать, что именно сделал ей ее отец. Мне достаточно было знать, что он нанес ей серьезную душевную травму, после которой о прежнем доверии и любви с ее стороны не могло быть и речи.

Меня бы это вряд ли могло удовлетворить, подумалось мне. Моя профессия обязывала меня получить точные ответы на вопросы: кто, что, где, когда, как и почему. Я решил не сдаваться так просто и спросил Мура:

— Но когда? Когда все это случилось?

— Примерно лет десять тому назад, — ответил он.

— В это время она училась в Уэст-Пойнте.

— Верно. Это произошло, когда она была на втором курсе.

— Понятно.

— А когда она начала ему мстить? Ведь не тотчас же после случившегося? — спросила Синтия.

— Нет, не сразу. Она прошла через все обычные в таких случаях стадии: потрясение, отчуждение, подавленность, ярость. Лишь шесть лет назад она решила приступить к систематическому отмщению, потеряв всякую надежду смириться с прошлым. Фактически она была одержима своей теорией о реванше как единственном способе как-то исправить положение.

— И кто же натолкнул ее на эту мысль? Вы или Фридрих Ницше?

— Я снимаю с себя всякую ответственность за ее кампанию против отца, мистер Бреннер. Я делал свою работу, я просто молча ее слушал.

— В таком случае, она могла бы изливать душу и канарейке. Вы не предупреждали ее, что это пагубная идея? — спросила Синтия.

— Да, конечно же. С клинической точки зрения, она допускала ошибку, и я ей об этом говорил. Но я никогда не поощрял этой затеи, как только что предположил мистер Бреннер.

— Начни она войну против вас, вы, вероятно, не остались бы сторонним наблюдателем, — заметил я.

— Да поймите же вы, ради Бога, — вытаращился он на меня, — что иногда пациент хочет начать процесс исцеления не с медицинского лечения, а с отмщения в прямом смысле этого слова: ты предал меня, я предам тебя, ты соблазнил мою жену, я соблазню твою. Иногда это удается, но чаще — нет. Порой это граничит с преступлением или является таковым. С точки зрения современной психотерапевтической науки месть не полезна для здоровья больного, нормальный же обыватель скажет, что она приносит облегчение. Люди не понимают, какой вред наносят своей психике, стремясь взять реванш любой ценой.

— Я понимаю вашу мысль, полковник Мур, — сказал я, — хотя и не перестаю удивляться вашей манере выражаться в общем смысле и только с научной точки зрения. Уж не хотите ли вы таким образом устраниться от случившейся трагедии? Снять с себя персональную ответственность?

Это совершенно не понравилось Муру, и он ответил:

— Я решительно отвергаю обвинения меня в том, что я не пытался ей помочь или же поощрял ее поведение.

— Так или иначе, — заметил я, — на сей счет в определенных кругах имеются сильные сомнения.

— А что еще ожидать от этих… — он передернул негодующе плечами. — Здесь никогда не были в восторге ни от меня самого, ни от моей работы, ни от школы в целом, ни от наших взаимоотношений с Энн Кэмпбелл.

— Это я вполне могу понять, — кивнул я. — Знаете, я просмотрел некоторые видеозаписи лекций Энн Кэмпбелл и пришел к заключению, что вы занимаетесь нужным и важным делом. Но, может быть, вы порой затрагивали определенные сферы, которые лучше было бы и не трогать, чтобы не нервировать людей.

— Все, что мы делаем, санкционировано руководством.

— Я рад это слышать. Но мне кажется, что Энн Кэмпбелл опробовала некоторые учебные разработки на своем собственном поле боя.

Мур пропустил мое замечание мимо ушей.

— Вам известно, что Энн Кэмпбелл вела записи психологических опросов преступников?

— Мне это не было известно, — подумав, сказал Мур. — Но если это так, то она делала это в личных целях. У каждого психоаналитика, служащего у нас, есть собственные планы и интересы, главным образом они сводятся к сбору материала для докторской диссертации.

— Это звучит резонно, — согласился я.

— А как вы относились к ее беспорядочным половым связям с разными партнерами? — спросила Синтия.

— Ну… — замялся он. — Я… А кто вам об этом сказал?

— Все об этом говорят, — ответила Синтия, — кроме вас.

— Но вы мне и не задавали подобных вопросов.

— А теперь задаю. Как лично вы реагировали на ее сексуальную связь с мужчинами, которые были ей абсолютно безразличны и с которыми она спала только ради того, чтобы напакостить своему отцу?

Мур кашлянул в кулак и ответил:

— Видите ли, я не считал это умным с ее стороны и уж никак не оправданным теми причинами, по которым она этим занималась.

— Вы ревновали ее?

— Конечно же, нет! Ведь я…

— Вы считали, что она предает вас? — перебила его Синтия.

— Да нет же, уверяю вас! У нас были добрые, чисто платонические, интеллектуальные и доверительные отношения.

Я хотел бы спросить, подразумевало ли это распятие ее голой на земле, но мне нужно было узнать, почему он это сделал. И мне, пожалуй, уже был известен ответ и на этот вопрос. И после того, что рассказал Мур о предательстве, мне стало ясно, что несчастная жизнь Энн Кэмпбелл и все ее напасти нуждаются в понимании, и мне следует не только найти убийцу, но и во всем разобраться. Я решил выстрелить наугад и бросил Муру:

— Насколько мне известно, во время операции в Персидском заливе, именно вы с капитаном Кэмпбелл предложили трюк с порнолистовками для арабов.

— Я не вправе обсуждать этот вопрос, — заявил Мур.

— Капитан Кэмпбелл была убеждена, что секс является мощным средством достижения самых различных целей, на первый взгляд весьма отдаленных. Это так?

— Я… Да, она так считала.

— Как я уже говорил, я видел некоторые из видеозаписей ее лекций, так что ее посылки мне более-менее понятны. Однако, хотя я и не отрицаю силу секса, я рассматриваю его как инструмент добра, выражение любви и заботы. Энн Кэмпбелл понимала это иначе, она заблуждалась. Вы согласны?

— Сам по себе секс ни добро и ни зло. Однако верно, что некоторые люди, в основном это женщины, используют его как средство, как инструмент для достижения своих целей, — сказал полковник.

— Ты с этим согласна? — обернулся я к Синтии.

Она была, кажется, слегка раздражена этим вопросом, тем не менее ответила:

— Я согласна с тем, что некоторые женщины действительно используют секс как свое оружие, но подобное поведение не может быть оправдано или считаться приемлемым. В случае же с Энн Кэмпбелл секс представлялся ей единственным оружием против несправедливости или ощущения собственного бессилия. И мне думается, полковник Мур, что, если вы знали, чем она занимается, вы должны были попытаться остановить эту практику, к этому вас обязывал и моральный, и служебный долг ее непосредственного начальника и старшего офицера.

Мур зло уставился на Синтию своими маленькими глазками и сказал:

— От меня ровным счетом ничего не зависело.

— Почему? — парировала Синтия. — Вы офицер или юнга? Вы же считали себя ее другом! Если она не смогла обольстить вас своими чарами, вы могли бы с ней поспорить, убедить ее. Или же ее сексуальные эксперименты представляли для вас научный интерес? Как особый клинический случай? Или вас возбуждало то, что вам известно о ее сношениях с разными партнерами?

— Я решительно отказываюсь разговаривать с этой женщиной и отвечать на ее вопросы, — обратился ко мне Мур.

— До тех пор, пока мы не зачитали вам ваши права как обвиняемого, на вас не распространяется Пятая поправка, — сообщил я ему. — Но в настоящий момент у меня нет намерения предъявить вам обвинение. Я понимаю, что вы расстроены, но пока давайте опустим этот вопрос, а в дальнейшем мисс Санхилл будет формулировать свои вопросы таким образом, чтобы не давать вам повода ошибочно считать их неуважительными.

Полковник Мур понял, кажется, что нет смысла продолжать строить из себя оскорбленного, кивнул в знак согласия и откинулся на спинку стула, всем своим видом выражая полнейшее презрение к нам.

Синтия несколько умерила свой пыл и почти дружественным тоном спросила:

— А когда, по-вашему, Энн Кэмпбелл могла бы посчитать себя вполне удовлетворенной своей войной с отцом?

Не глядя на нас, Мур ответил бесцветным, профессиональным голосом:

— К несчастью, это было известно лишь ей одной. Очевидно, предпринимаемые только ею действия не могли принести ей удовлетворения. Частью проблем являлся сам генерал Кэмпбелл. — Мур криво усмехнулся и добавил: — Но это не тот генерал, который признает себя побежденным, он не признает даже того, что ему нанесен какой-то урон. Кэмпбелл никогда не выкинет белый флаг. Насколько мне известно, он ни разу в жизни не просил прекратить огонь, чтобы начать переговоры. Видимо, он считал свои прежние действия в отношении дочери утратившими какое-либо значение после всего того, что сделала она потом.

— Иными словами, — вмешалась Синтия, — они были оба слишком упрямы, чтобы попытаться мирно договориться. И он так и не извинился перед ней за свое предательство.

— Он извинился, но в присущей ему манере, и вы можете себе легко представить, какого рода извинений можно дождаться от подобного человека.

— Печально, что, пока эти двое выясняли отношения, пострадало слишком много невинных людей, — подытожила Синтия.

— Такова жизнь, такова война, — вздохнул Мур. — Когда было по-другому?

И он был прав. Как сказал Платон, «лишь мертвые конец войны увидят».

— Когда утром вы выходили из дома, вы обратили внимание на то, что машины Энн Кэмпбелл нет на обычном месте? — спросила его Синтия. — Я имею в виду, конечно же, утро после ее убийства.

— Возможно, подсознательно я это и отметил, — подумав, ответил он.

— Вы что же, никогда не обращали внимания на ее машину?

— Нет.

— Значит, вам было безразлично, дома ли еще ваша подчиненная и соседка, или же уехала на службу?

— Нет, отчего же, обычно я обращал на это внимание.

— Она вас когда-либо подвозила?

— Случалось.

— А вы знали, что в то утро капитана Энн Кэмпбелл ждали к завтраку ее родители?

— Нет… то есть да, теперь, когда вы сказали об этом, я вспомнил: она действительно мне об этом говорила.

— И какова же была цель этой встречи за завтраком?

— Цель?

— Разве Кэмпбеллы часто собирались за одним столом?

— Мне кажется, нет.

— Насколько мне известно, полковник, — заметила Синтия, — генерал Кэмпбелл выдвинул перед дочерью ультиматум, касающийся ее поведения. И ответ Энн Кэмпбелл должна была дать именно во время этого семейного завтрака. Не так ли?

Полковник впервые, кажется, занервничал, пытаясь угадать, что и откуда нам известно.

— Так или нет?

— Я… она действительно говорила мне, что генералу хотелось бы покончить с этой наболевшей проблемой.

— Полковник, послушайте, что я вам скажу: либо она вам об этом говорила, либо не говорила, — резко сказала Синтия, явно намереваясь вновь начать решительную атаку на Мура. — Либо она употребляла слова «ультиматум», «трибунал», «принудительное лечение» и «отставка», либо она их не употребляла, полковник. И я хочу знать наверняка, доверяла Энн вам или нет, обращалась она к вам за советом или нет. Вам ясно?

Решительный тон Синтии явно разозлил Мура, как и ее четкие вопросы, касающиеся чего-то такого, что его просто пугало. Но он, видимо, решил, что мы недостаточно много знаем, чтобы прижать его, и поэтому заявил:

— Я уже все рассказал вам, больше мне ничего не известно. Энн никогда не рассказывала мне, чего добивается от нее генерал, и не просила моего совета. Как я уже вам объяснял, во время сеансов психоанализа я только слушал ее и задавал как можно меньше вопросов, а советы давал, если она сама меня об этом просила.

— Не могу себе представить, чтобы мужчина был столь сдержанным с женщиной, с которой знаком шесть лет, — заметила Синтия.

— Вы ничего не понимаете в психоанализе, мисс Санхилл, — воскликнул Мур. — Безусловно, я давал ей советы, но исключительно практического характера: как выбрать квартиру, спланировать отпуск и так далее. Все, что касалось ее семейных неурядиц, мы обсуждали только во время сеансов. В другое время — на работе, после нее, в баре — мы этих болезненных тем не затрагивали. Таковы требования профессиональной этики. Ну, как бы вам это проще объяснить? Ну, например, врачам не нравится, когда во время субботней игры в гольф даже самые близкие и старинные их друзья просят поставить им диагноз. Адвокаты тоже не дают консультаций в барах. Так же ведут себя и психоаналитики.

— Весьма признательна вам за эту информацию, полковник, — сказала Синтия. — Следует ли мне понимать вас так, что убитая даже теоретически не могла бы переговорить с вами об этом ультиматуме и крайнем сроке ответа, которые поставил ее отец?

— Именно так.

— Значит, после стольких лет ваших добрых отношений, в момент, когда все ее переживания, несчастья и обиды достигли кульминации, у вас не нашлось возможности об этом поговорить?

— Энн сама не хотела обсуждать со мной эту проблему. Мы лишь договорились встретиться уже после ее разговора с отцом. Это должно было произойти вчера после обеда.

— Я вам не верю, полковник! — заявила Синтия. — Я считаю, что этот ультиматум ее отца каким-то образом связан с ее убийством, и вам известно, каким именно.

— Я не потерплю, чтобы меня называли лжецом! — вскочил полковник Мур.

— Нам известно, что вы лжете, полковник! — вскочила в свою очередь с места Синтия, глядя ему прямо в глаза.

И она говорила правду. Мы действительно знали, что Мур был на шестом стрельбище вместе с Энн Кэмпбелл, и он, кажется, понял это. Иначе разве посмели бы мы оскорбить полковника? Однако переступать последнюю черту было рано. Поэтому я встал и сказал:

— Благодарю вас за то, что уделили нам время, полковник. Не советую вам жаловаться на нас полковнику Кенту, это вряд ли поможет. Возле вашей двери я поставлю охрану, сэр, и, если вам вздумается уничтожить документы или вынести что-либо отсюда, вас поместят под стражу.

Полковника затрясло, но меня уже не волновало, от страха или от ярости.

— Я подам на вас обоих рапорт, — проговорил Мур.

— Я бы вам не советовал этого делать, — сказал я. — Мы ваша последняя возможность избежать виселицы или расстрела — я уточню, что именно вас ждет, полковник. На моем веку мне не часто доводилось сталкиваться со смертными приговорами. Но в любом случае, не выводите меня из себя. Вы понимаете, что я имею в виду. До свидания, полковник.

И мы ушли, оставив его обдумывать сложившуюся ситуацию и свои дальнейшие действия и намерения, в которые определенно не входило выводить меня из себя.

Глава 23

Синтия поставила машину на площадке перед зданием гарнизонной военной полиции, неподалеку от моего «блейзера». Направляясь ко входу в здание, мы заметили три микроавтобуса и небольшую толпу людей, очень похожих на журналистов. Увидев нас и, очевидно, догадавшись по нашему виду, что мы и есть те самые детективы, ведущие расследование, о которых они уже успели где-то пронюхать, газетчики ринулись нам навстречу, словно туча голодной саранчи. Как я уже говорил, Хадли не является закрытым военным объектом, поэтому здесь не укрыться от любопытства налогоплательщиков, да обычно такого желания ни у кого и не возникает, но сейчас встреча с прессой была мне ни к чему.

Первым подбежал к нам с микрофоном в руке молодой репортер в приличном костюме и с уложенными волосами. Подоспевшие коллеги приготовили карандаши и блокноты. На нас нацелились теле- и видеокамеры. Молодой человек с аккуратной прической спросил меня:

— Это вы уоррент-офицер Бреннер? — и сунул мне под нос микрофон.

— Нет, сэр, — ответил я, — я здесь всего лишь обслуживаю аппарат по продаже кока-колы.

Мы продолжали идти вперед, но толпа настойчиво обтекала нас, отсекая путь ко входу.

— Вы уоррент-офицер Санхилл? — обратилась к Синтии молодая журналистка.

— Нет, мэм, я просто подружка этого парня, — бросила Синтия.

Но журналисты не желали заглатывать эту наживку, и на нас обрушился шквал вопросов, который несколько стих лишь на ступеньках главного входа, где у дверей стояло двое внушительных военных полицейских с винтовками «М-16». Поднявшись по лестнице и ощутив себя наконец в безопасности, я обернулся и сказал:

— Доброе утро!

Толпа журналистов стихла, и я увидел наведенные на нас телекамеры и фотообъективы.

— Расследование убийства капитана Энн Кэмпбелл продолжается. У нас есть несколько версий, но пока нет подозреваемых. Тем не менее мобилизованные силы гарнизона, армейской службы криминальных расследований и местной муниципальной полиции работают над данным делом в тесном сотрудничестве, и в самое ближайшее время мы сделаем официальное заявление для прессы.

Не успел я выговорить все это вранье, как на меня вновь обрушился град вопросов типа: «Это правда, что ее изнасиловали?», «Верно, что ее нашли голой и связанной?», «Ее задушили, не так ли?», «Кто, по-вашему, это сделал?», «Это уже второе изнасилование за минувшую неделю в этом гарнизоне, не так ли?», «Вы допрашивали ее приятеля, сына шефа местной полиции?». И так далее, и в том же духе.

— На все свои вопросы вы получите ответы на пресс-конференции, — снова солгал я, и мы с Синтией нырнули в здание, где тотчас же налетели на полковника Кента, вид у которого был подавленный и взвинченный.

— Я не могу заставить их убраться отсюда, — сообщил мне он, явно раздосадованный этим обстоятельством.

— Верно. Именно за это я и люблю эту страну, — сказал я.

— Они повсюду суют свой нос. Я предпринял кое-какие меры: выставил с десяток своих парней возле дома генерала и приказал патрулям не пропускать их на стрельбища и к ангару на Джордан-Филд. Но эта публика очень пронырлива, может что-нибудь и пронюхать.

— Что ж, возможно, им повезет больше, чем нам, — вздохнул я.

— Мне все это не нравится, — нахмурился Кент. — Что у вас нового?

— Мы беседовали с полковником Фоулером и полковником Муром. Я бы попросил вас послать двоих своих людей в офис Мура, и как можно быстрее: нужно присмотреть за ним. Я запретил ему пользоваться бумагоизмельчителем и выносить что-либо из его кабинета.

— Хорошо, я этим немедленно займусь. Вы намерены его арестовать?

— Нам бы хотелось сперва добиться от него больше данных для составления психологического портрета погибшей.

— Для чего?

— Ну, чтобы облегчить нам с мисс Санхилл нашу задачу.

— Не понимаю. Какое имеет это отношение к Муру?

— Дело в том, что чем больше мне удается выяснить, тем меньше я нахожу объективных причин, которые могли бы толкнуть полковника Мура на убийство своей подчиненной. При этом мне все больше становится ясно, что кое у кого такие причины могли быть.

На мгновение у Кента от ярости перехватило дыхание. Но он быстро поборол волнение и сказал:

— Пол, до сих пор мне было понятно, что ты делаешь все возможное, чтобы раскрыть это дело как можно скорее. Но вот решающий момент настал, и если ты немедленно не арестуешь Мура, а он, как выяснится позже, и есть ее убийца и его арестует ФБР, то ты будешь выглядеть полным дураком.

— Я знаю, Билл. Но если он ее не убивал, а я его арестую, тогда я буду выглядеть еще хуже.

— Докажи, что ты мужчина, наконец!

— Хочешь попробовать мой конец?

— Эй! Вы разговариваете со старшим по званию!

— Мой конец к вашим услугам, сэр! — Я повернулся и пошел по коридору к своему кабинету. Синтия пошла следом за мной. Кент, однако, не тронулся с места.

В кабинете нас ждала куча телефонных сообщений и рапортов судмедэкспертов и коронера, а также груда других служебных документов, половина из которых меня не касалась, но в получении которых следовало расписаться. В армии могут затерять где-то документы на выплату вам жалованья, могут послать вашу мебель на Аляску, а семью в Японию, могут забыть отправить вас в очередной отпуск, но стоит вам уехать куда-то на время в командировку, как ваше имя тотчас же внесут в список лиц, которым надлежит высылать дурацкие меморандумы и информационные бюллетени, даже если вы и выполняете секретное задание под чужим именем и в снятом на время кабинете.

— Тебе не следовало бы так с ним разговаривать, — заметила Синтия. — Это совсем не умно.

— Ты имеешь в виду его предложение доказать, что я мужчина? А что мне следовало бы сделать?

— Он, безусловно, тоже не прав. Но все-таки нужно выбирать выражения.

— Забудем об этом, — сказал я и стал просматривать телефонные сообщения, поступившие в наше отсутствие.

Помолчав, Синтия спросила:

— Однако он все-таки допустил ошибку?

— Ты это верно подметила. И он это знает.

— И все же… нельзя постоянно напоминать ему об этом: так или иначе, нам с ним вместе работать, хоть он и виноват.

— Офицер, злоупотребляющий доверием своих коллег, не вызывает у меня особого сочувствия, — сказал я, оторвавшись от бумаг.

— Если только офицера не зовут Энн Кэмпбелл.

Я пропустил это замечание мимо ушей.

— В любом случае не мешало бы подкрепиться кофе с пончиками.

— Неплохая идея.

Синтия нажала на кнопку вызова секретаря и попросила специалиста Бейкер зайти к нам.

Я раскрыл медицинскую карту Энн Кэмпбелл, на удивление тонкую для стольких лет службы: это наводило на мысль, что она пользовалась услугами гражданских врачей. Тем не менее мне кое-что показалось небезынтересным, в частности, запись, сделанная гинекологом, осматривавшим Энн при поступлении в Уэст-Пойнт: «Девственная плева не нарушена».

— Что ты на это скажешь? — спросил я Синтию, показав ей эту пометку. — Свидетельство о ее девственности на тот момент? И, если да, следовательно, наши подозрения о ее половой связи с отцом отпадают?

— Не забывай, что существуют и другие формы сексуального совращения, — заметила Синтия. — Да и целостность плевы еще не означает, что полового акта не было вообще. Мне кажется, полковник Мур не лгал, когда говорил, что отец нанес ей психическую травму именно на второй год после ее поступления в академию, и я очень сомневаюсь, что в то время он мог ее изнасиловать: ведь ей уже был двадцать один год. Но все же это любопытно, что до Уэст-Пойнта она была еще девственницей. Другие записи гинеколога есть?

— Как ни странно — нет, — сказал я, пролистав карту. — Думается, она посещала частного врача.

— Безусловно. Она не могла за столь долгое время не побывать ни у одного гинеколога, — согласилась Синтия и, подумав, добавила: — А почему, собственно, я решила, что случившееся с ней в то время имело сексуальную подоплеку?

— Потому что это вполне логично: ведь мстила она тем же образом, которым когда-то оскорбили ее.

— А какая здесь связь с ее отцом? Может быть, он вынудил ее вступить в близость с кем-то из старших офицеров? Или же…

— Уже теплее, но давай наберемся терпения и подождем с выводами до новых фактов. — Я передал Синтии медицинскую карту Энн Кэмпбелл. — Прочти заключение психиатра в самом конце.

Вошла специалист Бейкер, и я представил ее Синтии, однако выяснилось, что они знакомы.

— Что вы об этом думаете? — спросил я у Бейкер.

— Простите, сэр?

— Кто ее убил?

Она пожала плечами.

— Ее приятель или незнакомец? — уточнила Синтия.

— Приятель, — подумав, ответила Бейкер, еще немного подумала и добавила: — Да, но их у нее ведь было много!

— Неужели? — вскинул я брови. — Скажите, пожалуйста, а никто из них, случайно, не обращался к вам с просьбой предоставить какую-то информацию по этому делу? Здесь, в военной полиции, либо где-то еще?

— Обращались, сэр.

— И кто именно?

— Пока вас обоих здесь не было, сэр, вам все утро названивали: начальник убитой, полковник Мур, полковник Фоулер, гарнизонный адъютант, начальник местной СКР майор Боуэс, шеф полиции Мидленда Ярдли и еще уйма народу. Я уже не говорю о репортерах. Я записала, кто звонил.

— И все они были, конечно же, очень любопытны?

— Да, сэр. Но я рекомендовала им поговорить с кем-то из вас.

— О’кей. Скажите, а никакой информации, полезной для нас, вы из этих коротких бесед со звонившими не извлекли?

— Могу лишь сказать, что это дело обрастает всевозможными слухами, сплетнями и домыслами, — поведала специалист Бейкер.

— Именно так, — кивнул я. — Можете быть уверены, что все, что вы сообщите нам, останется в тайне. Более того, я гарантирую вам перевод, в случае необходимости, на любую другую базу: на Гавайи, в Японию, Германию, Калифорнию. О’кей?

— Так точно, сэр!

— В таком случае расскажите мне, что вам стало известно о полковнике Кенте. Что о нем здесь говорят?

Бейкер прокашлялась и сказала:

— Видите ли, сэр, ходят слухи, что полковник Кент и капитан Кэмпбелл, так сказать…

— Совокуплялись. Это и для нас не секрет. Что-нибудь еще?

— Пожалуй, это все.

— Вы давно здесь служите?

— Всего несколько месяцев.

— Как вы думаете, он был в нее влюблен?

— Никто этого и не утверждает, — пожала она плечами. — Я хочу сказать, на людях они держались довольно отчужденно, так что трудно сказать наверняка. Но все догадывались, что между ними что-то есть.

— Она бывала здесь, у него на службе?

— Иногда, в основном — в дневное время. Вечером, случалось, и он заезжал к ней на работу. Это не оставалось незамеченным патрульными, и всякий раз, когда полковник направлялся на своем автомобиле к школе психологических операций, они шутили, переговариваясь между собой по рации: «Озабоченный самец шесть спешит к самке один». Полковник Кент, конечно же, слышал все это и догадывался, о ком идет речь, но ничего не мог поделать, потому что шутники не называли себя и изменяли голоса. Да и вздумай он наказать кого-нибудь за это, ему было бы только хуже. На такой маленькой базе, как эта, все тайное очень скоро становится явным. А военная полиция бывает повсюду и все знает, только не делает из этого шума, особенно если дело касается их босса.

— Скажите, Бейкер, — вдохновленный услышанным, задал я еще один вопрос, — вам известно, что в ночь, когда ее убили, капитан Кэмпбелл дежурила в штабе?

— Да, сэр.

— А полковник Кент имел обыкновение задерживаться на работе, когда дежурила капитан Кэмпбелл?

— Да, пожалуй.

— А не известно ли вам, задержался ли у себя в кабинете полковник Кент в ту самую ночь? Ну, когда убили Энн Кэмпбелл?

— Да, он был здесь до полуночи. Точнее, он уехал домой в шесть вечера, но в девять вернулся и работал до двенадцати. Меня самой здесь не было, но так говорят. Он уехал к себе домой на Бетани-Хилл на служебной машине.

— Понятно. Все знали, что его жены нет дома?

— Да, сэр, он говорил, что она куда-то уехала.

— И насколько я понимаю, по вечерам на Бетани-Хилл также заезжает патруль военной полиции. Хотя бы одна машина?

— Да, каждый вечер там обязательно дежурит, по крайней мере, один экипаж.

— И что в ту ночь говорили по рации о «самце шесть»?

— Говорили, что машина перед домом и что его никто не навещал ночью. Но он мог незаметно отъехать и на другом автомобиле.

Например, на автомобиле своей жены, подумалось мне, который стоит не перед домом, а в гараже позади особняка.

— Вы понимаете, почему я завел этот разговор? — спросил я у Бейкер.

— Конечно, сэр.

— Он должен остаться строго между нами.

— Так точно, сэр.

— О’кей, благодарю вас. Попросите, чтобы нам прислали кофе и пончиков, пожалуйста.

— Слушаюсь, сэр. — Она повернулась и вышла из кабинета.

Какое-то время мы с Синтией молчали, потом она сказала:

— Это была неплохая мысль.

— Но и доверять сплетням особенно не стоит, — заметил я.

— Все-таки мы в военной полиции.

— Правильно, поэтому-то я так и зол на Кента: этот тупица умудрился стать предметом насмешек своих же подчиненных.

— Понимаю.

— Я хочу сказать, можно вести аморальную жизнь, если уж так хочется, но нельзя пытаться обмануть своих коллег: над тобой будут смеяться.

— Уверена, что над нами тоже смеялись в Брюсселе.

— Я в этом и не сомневаюсь.

— Это неприятно.

— Правильно. Надеюсь, ты сделала выводы.

Она улыбнулась.

— Что ты хотел уяснить из разговора с этой Бейкер? Что над полковником Кентом смеются его сотрудники?

Я пожал плечами.

— От Бетани-Хилл до шестого стрельбища, — продолжала Синтия, — около шести миль. На машине — менее десяти минут, даже если ехать с выключенными фарами. А в ту ночь ярко светила луна.

— Я об этом тоже думал. И от штаба до этого стрельбища езды минут десять, если поднажать на газ.

— Любопытные факты для размышления. И что ты думаешь о заключении психиатра? — кивнула она в сторону медицинской карты.

— Думаю, что Энн Кэмпбелл хранила свою обиду в душе. А ты как считаешь?

— Так же. Ничего особенного для нас в заключении психиатра нет, однако мне кажется, что дело вовсе не в переутомлении. Нет, с ней что-то произошло, и отец предал ее в трудную минуту. Он не пришел к ней на помощь. А она рассчитывала, что папочка ее никогда не бросит в беде. Пока все вроде сходится.

— Да, выстраивается вполне убедительная версия. Все-таки я склоняюсь к тому, что у нее была какая-то неприятность на почве секса с кем-то из высших армейских чинов, начальников ее отца, и тот не решился объявить обидчику войну и уговорил не шуметь свою дочь.

— Нечто в этом духе.

— Нам нужно раздобыть ее личное дело за время учебы, хотя там вполне может и не быть ничего похожего.

Принесли кофе в большом стальном кувшине и пластиковый поднос с холодными и жесткими пончиками, скользкими и противными. Мы с Синтией с жадностью стали поглощать их.

— Звонит полковник Хелльманн, — сообщила по селектору специалист Бейкер, до этого сама отвечавшая на непрекращающиеся телефонные звонки.

Я подключил второй аппарат, чтобы Синтия могла участвовать в разговоре, и сказал в микрофон:

— Бреннер и Санхилл на проводе, сэр.

— Мы здесь только о вас в основном и говорим, — отозвался Карл довольно веселым, как мне показалось, голосом, и у меня немного отлегло от сердца, так что я в тон ему спросил:

— В самом деле?

— Можете не сомневаться. У вас все в порядке?

— Да, полковник, — сказала Синтия.

— Замечательно. А мне на вас жалуются. Плохо себя ведете.

— Следовательно, вы можете быть уверены, что мы не бездельничаем, — вставил я.

— Если появились недовольные, значит, вы не теряете времени даром, — согласился полковник Хелльманн. — Но я позвонил, чтобы уточнить, известно ли вам, что это дело у вас забирают.

— Да, сэр, мы уже в курсе.

— Я сделал все что мог, чтобы расследование закончила наша служба, но с ФБР мне тягаться трудно.

— Мы, кажется, скоро закончим с этим делом, сэр, — заверил я шефа.

— Вы уверены? Что ж, у вас в запасе пятнадцать минут, потому что бригада ФБР уже прибыла в Форт-Хадли.

— Нам нужна свобода действий еще на сутки, хотя бы до завтрашнего полудня.

— Придется вам как-то приспосабливаться к их присутствию.

— Мне кажется, вы даже рады, что дело у нас забирают, — заметил я.

— Почему вы так решили, мистер Бреннер?

— По вашему веселому тону, сэр.

— Мне кажется, что вам тоже следовало бы радоваться этому, Бреннер, — помолчав, сказал шеф. — Ничего хорошего это дело ни вам лично, ни нашему отделу не сулит.

— Я выбираю дела не по этому принципу, — возразил я, хотя это и не всегда было так. Иногда берешься за расследование просто потому, что должен, иногда из личных соображений, а порой из желания отловить какого-то конкретного мерзавца.

— Я намерен завершить это дело самым достойным образом, сэр, и тем самым лишний раз подтвердить высокую репутацию нашего отдела, — сообщил я шефу.

— Рад это слышать, Пол, — отозвался он. — Однако в данном случае легко можно и опозориться. Раз уж эти идиоты из ФБР так рвутся сами завершить ваше расследование, не лучше ли пойти им навстречу?

— Можете считать, что двое ваших сотрудников тоже упрямые идиоты.

— Судмедэксперты сказали мне, что у вас есть главный подозреваемый, — сменил тему Карл. — Это верно?

— Полковник Мур, если вы его имеете в виду, действительно был на месте преступления во время его совершения, и мы его подозреваем.

— Однако не арестовываете.

— Нет, сэр.

— Но они хотят, чтобы вы его арестовали.

— Кто это они?

— Вы сами знаете. Но поступайте так, как находите нужным. Я не стану вам мешать, это не в моих правилах. У вас есть еще кто-нибудь на подозрении?

— Нет, сэр, но список лиц, вызывающих сомнения, довольно велик: таких набралось уже восемьсот.

— Мисс Санхилл, — помолчав, сказал шеф, — в своем рапорте вы говорите, что изнасилование на самом деле могло быть половым актом по договоренности. Не следует ли сделать из этого вывод, что преступник был ее близким другом?

— Именно так, сэр.

— Но вы не имеете в виду ее начальника, полковника Мура, который тоже был на месте преступления?

— Все не так просто, полковник, — взглянув на меня, сказала Синтия. — У капитана Кэмпбелл было много любовников.

— Да, до меня уже дошли слухи об этом, — произнес Карл. — Грязная история, верно?

— Да, сэр.

— Пол, почему вы до сих пор не связались с майором Боуэсом? — спросил Хелльманн.

— Дело в том, — объяснил я, — что майор Боуэс тоже замешан в этой некрасивой истории. По слухам, конечно. Но лучше было бы вам пригласить его в Фоллс-Черч на беседу.

— Я вас понял. — Хелльманн помолчал и сказал: — В общем, это нежелательно для СКР.

— Именно так, сэр.

— Вы пытаетесь как-то ограничить возможные неприятные последствия?

— Нет, — ответил я, — это не входит в мои обязанности. Мне кажется, я предупреждал вас, что это дело вызовет большой резонанс: слишком многих оно касается.

— Я забочусь исключительно о репутации своих подчиненных, — помолчав, сказал шеф.

— Тогда отзовите Боуэса.

— Хорошо. Вы сможете послать мне факсом рапорт до шести вечера?

— Нет, полковник, докладов больше пока не будет. Нам нужно найти убийцу. Мы отчитаемся за все при личной встрече, когда здесь нам дадут пинка под зад.

— Понятно. Могу я вам чем-то помочь?

— Да, сэр, — вступила в разговор Синтия. — У нас есть данные, что во время учебы капитана Кэмпбелл в Уэст-Пойнте между ней и ее отцом произошел конфликт. Не исключено, что это имеет отношение к убийству. Возможно, тот случай получил огласку, или же о нем что-то известно в академии или гражданским лицам, проживающим рядом с Уэст-Пойнтом.

— Хорошо, я немедленно задействую наших людей. Пусть поднимут архив, подшивки газет, поговорят с людьми, а я свяжусь с нашим банком данных в Балтиморе. Я правильно вас понял?

— Да, сэр. Сейчас дорога каждая минута.

— Мы затронули немало щекотливых моментов, — докладывал я, — но пора брать быка за рога. Я имею в виду генерала.

— Ясно. Делайте то, что считаете нужным. Я вас прикрою.

— Хорошо. Не хотите ли лично возглавить наступление?

— Если нужно, могу прилететь, — помолчав, сказал Карл.

Мы с Синтией переглянулись.

— Это великодушный шаг с вашей стороны, Карл, — воскликнул я, — но было бы лучше, если бы вам удалось поубавить пыл ребят из Пентагона.

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Спасибо.

— Вы сработались? — спросил шеф.

— Вполне, — ответила Синтия, хотя не сразу.

— Очень хорошо. Чем жарче пламя, тем прочнее сплачивается команда.

— Скажи ему, что ты извинилась передо мной за случившееся в Брюсселе, — сказал я Синтии так, чтобы услышал Карл.

— Это правда, — улыбнувшись, произнесла Синтия.

— Принято к сведению. Постараюсь как можно быстрее добыть для вас необходимые сведения из Уэст-Пойнта. Надеюсь, мне повезет.

— Отлично.

— И вот еще что: я не в восторге от вашего завершения дела с торговлей оружием.

— Передайте его ФБР.

— Передо мной на столе ваше личное дело, Пол, — после недолгого молчания произнес Карл. — Вы работаете у нас уже более двадцати лет.

— Мне не хватает и полного оклада. А на половину я тем более не протяну.

— Меня очень беспокоит ваше положение. Мне не хотелось бы терять хороших сотрудников, но чувствую, что вы устали. Может, вам лучше перейти на штабную работу в Фоллс-Черч?

— В то же здание, где сидите вы?

— Подумайте хорошенько, Пол. Если я вам понадоблюсь, я у себя. Желаю успеха. — Он положил трубку, а я отключил телефон и сказал Синтии:

— Сегодня он разговаривал почти по-человечески.

— Он беспокоится, Пол.

— Что ж, для этого есть все основания.

Глава 24

Следующий час мы провели в кабинете, разбирая бумаги на столе и отвечая на телефонные звонки, а также пытаясь заставить полковника Фоулера выполнить свои обещания относительно нашей встречи с его женой, миссис Кэмпбелл и генералом Кэмпбеллом.

Я связался с Грейс Диксон, нашим экспертом по компьютерам, прилетевшей из Фоллс-Черч и теперь пытающейся заставить персональный компьютер Энн Кэмпбелл раскрыть свои секреты.

— Как дела, Грейс? — поинтересовался я.

— Прекрасно, — бодро отозвалась она. — Некоторые файлы были зашифрованы, однако мне удалось обнаружить пароли: листок с ними хранился у нее дома в поваренной книге. И сейчас я вытягиваю любопытнейшие вещи.

Я сделал Синтии знак поднять вторую трубку.

— Например?

— Например, личные письма, список фамилий и телефонных номеров, а главное — ее дневник. Это настоящая бомба, Пол! Имена, даты, места, подробности ее сексуальной жизни. Мне кажется, что именно это вам и нужно.

— Похоже на то. Назови некоторые имена, Грейс.

— О’кей. Так, лейтенант Питер Элби, полковник Уильям Кент, майор Тед Боуэс… — она зачитала не менее двух десятков имен знакомых мне людей, таких, как полковник Майкл Уимс, гарнизонный прокурор, капитан Фрэнк Суик, военный врач, майор Арнольд Эймс, главный капеллан, и незнакомых, но, судя по званиям, все они входили в окружение генерала Кэмпбелла.

— Уэс Ярдли, Берт Ярдли… — продолжала читать Грейс, но я перебил ее:

— Берт?

— Да, похоже, ей нравилась эта семейка.

Мы с Синтией переглянулись.

— А не попадалась ли тебе фамилия Фоулер?

— Пока нет.

— А Чарльз Мур?

— Попадалась, но как имя ее лечащего психоаналитика. Записи в дневнике восходят к событиям двухлетней давности и начинаются словами: «Прибыла для прохождения службы в папочкином гарнизоне. Операция „Троянский конь“ начинается». От всего этого голова идет кругом, Пол!

— Прочитай что-нибудь еще из ее записей.

— Ну вот, к примеру, такая фраза: «14 августа. Я пригласила полковника Сэма Дэвиса, нового сотрудника отца, к себе домой, чтобы поближе с ним познакомиться. Сэму за пятьдесят, он тяжеловат, но довольно мил, женат и имеет взрослых детей, один из них живет с ним на Бетани-Хилл. Кажется, Сэм примерный семьянин, у него привлекательная жена Сара — я познакомилась с ней на приеме в честь прибытия новых офицеров. Сэм приехал ко мне в 19.00, мы с ним выпили в гостиной, затем я поставила медленную музыку и предложила ему потанцевать. Он нервничал, но алкоголь придавал ему смелости. На нем была летняя полевая форма, а на мне белая хлопковая блуза и купальник, я была босиком, и уже через несколько минут мы целовались, так что у парня… так что у него…»

— Что, Грейс?

— У него встал…

— Ага, понятно. — Грейс Диксон, семейная добропорядочная дама средних лет, работающая техническим экспертом в отделе расследований финансовых преступлений, явно столкнулась с подобным впервые и была по-настоящему шокирована. Впрочем, как знать. Я попросил ее продолжать.

— О’кей. Так на чем я остановилась?

— На его эрекции, — подсказал я.

— Да… Далее следует: «И тогда я погладила его член пальцами, и он наконец осмелел окончательно и снял с меня бюстгальтер, а я сбросила блузу и осталась в одних трусиках. Мы продолжали танцевать, Сэм пришел в экстаз и едва ли не терял сознание от страха, но я взяла его за руку и повела в подвал. Вместе с выпивкой на все соблазнение у меня ушло менее двадцати минут. В потайной комнате я сняла трусики…»

— В чем дело, Грейс?

— Боже мой, это все правда или выдумка?

— Для Сэма Дэвиса все началось с приключения, а закончилось фантастикой, — произнес я.

— Она всех мужчин затаскивала в это подвальное помещение. У нее там была потайная комната, полная всяческих приспособлений для секса…

— Неужели? Любопытно, что там дальше.

— Так, одну минуточку. Читаю по монитору: «Я включила музыку, встала на колени и расстегнула у него молнию. Парень словно бы окаменел, и я даже испугалась, что он кончит, едва я прикоснусь к нему. Я сказала, что он может делать со мной все, что ему угодно, но он так разгорячился, что уже ничего не соображал, а только пытался стянуть с себя штаны. Но я велела ему оставаться в них и вести себя со мной, как с рабыней, помыкать мной и наказывать меня, бить ремнем, но для него такое было внове, так что мне трудно было от него добиться того, чего мне хотелось. В конце концов он без затей нагнул меня над кроватью, спустил штаны и взял меня сзади, что заняло у него около двух секунд». Пол, кто это так тяжело дышит в трубку?

— Это Синтия, — ответил я. — Все?

— Нет, дальше она записала: «Я стянула с него одежду, и мы вместе вымылись под душем. Он норовил уйти и все извинялся, что у него так все быстро получилось. Я положила его голым на кровать, надела на него дурацкую поросячью маску и сделала два снимка „поляроидом“. Один из них я отдала ему, мы посмеялись, и он не отважился попросить второй снимок, хотя и нервничал из-за всего случившегося. Я сказала, что хочу с ним снова встретиться, и пообещала сохранить все в тайне. Он оделся, и я проводила его до дверей, оставаясь голой. У него был насмерть перепуганный вид, словно он боялся, что его заметят, когда он будет выходить из моего дома. Ясно было, что с трясущимися поджилками он прямо домой не пойдет. Он сказал, что встречаться со мной не хочет, и попросил отдать ему и вторую фотографию, я расплакалась, как обычно, он стал успокаивать меня, и я измазала губной помадой ему всю рожу, так что потом пришлось вытирать. Он ушел, и я наблюдала за ним из окна. Он то и дело оглядывался, пока едва ли не бегом побежал к машине. В следующий раз попрошу его купить мне ящик вина — поглядим, как быстро он добежит с ним в руках по дорожке до крыльца».

— Это все определенно выдумки, — заявила Грейс.

— Грейс, поклянись, что будешь молчать об этом, — сказал я, — и не станешь распечатывать, а пароль не раскроешь никому даже под страхом смерти. Ясно?

— Ясно.

— Нет, одна поправка, — подумав, попросил я, — отпечатай для меня записи о встречах с Бертом Ярдли, положи в конверт, опечатай его и пришли сюда. Как можно быстрее.

— Понятно, — отозвалась она. — Здесь за два года набралось более тридцати мужских имен. Как эта женщина умудрилась за двадцать четыре месяца переспать с тридцатью разными мужчинами?

— Ты меня спрашиваешь?

— А как она описывает свои свидания! Бог мой, у нее точно какой-то заскок насчет мужчин: она вынуждает их ее соблазнять, но при этом управляет ими и считает законченными дураками.

— И в этом она права, — заметил я. — Посмотри данные на полковника Уимса и майора Боуэса. Любопытно, насколько это горячий материал.

— О’кей. Минуточку. Вот тут об Уимсе, за 31 июля этого года. Ух ты, прямо-таки пар валит от всей этой информации. Зачитать?

— Нет, с меня довольно. А как насчет Боуэса?

— Имеется запись о встрече с ним 4 августа этого года. Да этот парень просто маньяк! Кто он такой?

— Наш сотрудник в гарнизоне.

— Не может быть!

— Представь себе, может. Ладно, я тебе перезвоню, Грейс. — Я положил трубку, и мы с Синтией молча уставились друг на друга.

— Если бы я оказался на месте Сэма Дэвиса, я бы тоже убежал, — наконец проговорил я. — Неужели нельзя было продержаться более двадцати минут?

— Из опыта расследований сексуальных преступлений я поняла, что мужчинам трудно контролировать свои эмоции, — сказала Синтия. — Но думать вам все же следует головой, а не головкой.

— Когда у петушка краснеет гребешок, он уже ничего не соображает, — заявил я на это. — Не вини Сэма Дэвиса, он просто ее очередная жертва.

— Ты прав, Пол. Но мне кажется, что она тоже была жертвой. Я не имею в виду секс.

— Ты имеешь в виду операцию «Троянский конь», — догадался я. — Пожалуй, Берту Ярдли известно о существовании этой комнаты для утех в подвале.

— Безусловно, — согласилась Синтия. — Но я не уверена, что она водила в нее Уэса Ярдли.

— Справедливо. Он не обладал какой-либо властью и положением, не был женат, так что шантажа не опасался, и ей незачем было затаскивать его туда. Интересно, догадывался ли он о том, что и его папаша ныряет в тот же горшочек с медом.

— Пол, поосторожней с выражениями.

Вошла специалист Бейкер и сообщила, что прибыли шеф полиции Ярдли с сыном.

— Я дам знать, когда смогу принять их, — распорядился я.

— Так точно, сэр.

— Мне должны доставить пакет, — сказал я. — Принесите его немедленно, как только появится посыльный.

— Есть, сэр. — Она ушла.

— Нам нужно будет в определенный момент разлучить Берта с Уэсом, — сказал я Синтии.

— Правильно, — кивнула она.

— Пойду проведаю своего дружка в камере, — произнес я и встал.

Я вышел из кабинета и направился в изолятор. Далберта Элкинса я нашел в той же угловой камере, где и оставил его. Он лежал на койке и листал журнал для охотников и рыболовов, одетый в те же шорты, тенниску и сандалии.

— Привет, Далберт, — сказал я.

— Привет, — вяло отозвался он, вставая с койки.

— С тобой здесь хорошо обращаются, дружище?

— Нормально.

— Ты хочешь сказать: да, сэр.

— Да, сэр.

— Ты написал чистосердечное признание?

Он кивнул с удрученным видом. Сейчас он уже не выглядел таким испуганным, как в момент ареста. Я взял себе за правило, как и многие мои коллеги по СКР, навещать своих подопечных в тюрьме, чтобы убедиться, что их там не обижают: к сожалению, такое нередко случается. Неплохо также справиться, все ли в порядке в семье задержанного, есть ли у него деньги на мелкие расходы, письменные принадлежности и марки. Не мешает и сказать ему несколько утешительных слов.

— Хочешь остаться пока здесь или перевестись в тюрьму? — спросил я его.

— Лучше здесь, — ответил он.

— В тюрьме можно играть в бейсбол.

— Нет, спасибо.

— Ты нашел общий язык со следователем?

— Да, сэр.

— Тебе нужен адвокат?

— Надо подумать…

— Тебе могут дать бесплатного защитника либо ты можешь сам нанять себе адвоката.

— А что вы посоветуете?

— Ты очень огорчишь меня, если наймешь адвоката.

— Ясно, сэр.

— Ты раскаиваешься в содеянном? — спросил я.

— Так точно, сэр.

— Будешь вести себя хорошо?

— Да, сэр!

— Меня зовут уоррент-офицер Бреннер, между прочим. Так что забудь об этой белиберде с сержантом Уайтом, это была шутка. Если тебе понадобится моя помощь, попроси вызвать Бреннера. Если будут обижать, то скажи, что им придется иметь дело со мной. Договорились?

— Так точно, сэр. Благодарю вас.

— Я скоро уеду отсюда, но позабочусь, чтобы тебя опекал мой коллега из СКР. Я попытаюсь добиться, чтобы тебя перевели в казарму, но если ты убежишь, Далберт, я тебя найду и убью. Понятно?

— Да, сэр. Если вы меня вытащите отсюда, я никуда не убегу. Даю слово.

— Смотри сдержи его, иначе пристрелю. Ясно?

— Так точно, сэр.

Я вернулся в свой кабинет, где застал Синтию за чтением личного дела капитана Энн Кэмпбелл. Я позвонил капитану Андерсу, местному сотруднику отделения СКР, и порекомендовал ему перевести моего подопечного из изолятора в казарму. Андерсу эта идея не очень понравилась, но он согласился выполнить мою просьбу при условии, что я напишу рекомендательное письмо. Я сказал, что сделаю это, и попросил его подозвать к телефону майора Боуэса. Пока его искали, я размышлял о том, почему я все время подставляю свою шею за людей, которых сам же и сажаю за решетку. Нет, мне определенно пора было подыскать себе занятие поспокойнее. Наконец я услышал в трубке:

— Боуэс у телефона.

— Доброе утро, майор.

— В чем дело, Бреннер?

Мне не доводилось встречаться или работать с этим парнем, и я знал о нем лишь то, что он начальник отделения СКР в Форт-Хадли и довольно колоритная фигура среди любовников Энн Кэмпбелл, если судить по ее дневнику.

— Так что случилось, Бреннер? — переспросил он. — Зачем я вам понадобился? — Голос его звучал явно раздраженно.

— Полагаю, вы не в восторге от того, что я попросил не подключать вас к расследованию, — сказал я.

— Вы догадливы, Бреннер.

— Да, сэр. Вообще-то говоря, это полковник Кент предложил поручить расследование незаинтересованному дознавателю, — пояснил я, подумав о том, что полковник наверняка уже и сам сожалеет об этом.

— Полковник Кент таких вопросов не решает, Бреннер. А вам следовало бы хотя бы из вежливости позвонить мне.

— Да, сэр, но я был очень занят. Между прочим, вы тоже могли бы позвонить мне.

— Вы много себе позволяете, Бреннер.

— Как поживает миссис Боуэс?

— Что?

— Вы ведь женаты, майор, не так ли?

— Что за нелепые вопросы? — помолчав, спросил он.

— Это вполне официальные вопросы, связанные с расследованием убийства, должен вам сообщить. Потрудитесь ответить, пожалуйста.

— Да, я женат, — выдавил из себя майор.

— Миссис Боуэс известно о капитане Кэмпбелл?

— Какого черта!

Синтия с интересом взглянула на меня.

— Майор, — продолжал я, — у меня есть доказательства того, что вы находились в сексуальной связи с Энн Кэмпбелл, навещали ее в ее доме и предавались там в подвале половым утехам в извращенной форме. Напомню вам, что подобные забавы идут вразрез как с дисциплинарным уставом, так и с законами штата Джорджия. — На самом деле я понятия не имел о законах этого штата, равно как и о том, чем именно занимались в подвале Боуэс и Кэмпбелл. Но это не имело значения: чем нелепее ложь, тем скорее на нее клюнут.

Синтия подняла вторую трубку и стала слушать наш милый разговор. Но Боуэс молчал.

— Мне кажется, нам следует встретиться, — наконец проговорил он.

— Я слишком занят в настоящий момент, майор. Вам позвонят из Фоллс-Черч. Так что собирайте чемодан. До свидания.

— Минуточку! Нам непременно нужно поговорить, Бреннер. Кто еще в курсе дела? Мне кажется, я мог бы все объяснить…

— Например, фотографии, которые я обнаружил в потайной подвальной комнате.

— Но я не имею отношения ни к каким фотографиям.

— Маска была у вас на лице, а не на заднице, майор, не говоря уже о другом месте. Может быть, показать снимки вашей жене? Уж она-то наверняка вас опознает.

— Не пытайтесь меня запугать!

— Вы же полицейский, и к тому же офицер! Что с вами случилось, черт подери?

— Я влип, — сказал он после недолгого молчания. — Вы можете меня выручить, Бреннер?

— Мне думается, вам следует во всем покаяться шефу и положиться на его великодушие, майор. Пригрозите начальству оглаской этой истории, может быть, вам и удастся выторговать для себя пенсию и спокойно уйти в отставку.

— Верно. Спасибо за добрый совет.

— Послушайте, не я же развлекался с генеральской дочкой!

— Вы бы не устояли!

— Майор, вы забыли поговорку: «Не живи там, где живешь». Неужели трудно было подыскать подружку на стороне?

— Соблазн был слишком велик, Бреннер. Уж очень аппетитный это был кусок.

— И ради него стоило так рисковать?

— Да, черт подери! — рассмеялся он. — Я как-нибудь вам расскажу.

— Спасибо, я сам прочитаю обо всем в ее дневнике. До свидания, майор. — Я положил трубку.

— Не слишком ли ты суров с ним? — спросила Синтия, тоже положив трубку. — Ведь ничего особенного он не сделал, Пол!

— Верно, но меня бесят подобные идиоты.

— Мне кажется, ты просто завидуешь ему.

— Оставь свое мнение при себе.

— Так точно, сэр!

— Извини, я устал, — потер я виски.

— Хочешь поговорить прямо сейчас с Ярдли?

— Нет, пусть сперва немного поостынут. — Я снова взял телефонную трубку и набрал номер военного прокурора. Мне ответил его секретарь, его интересовало, по какому вопросу я звоню его шефу. Я сказал:

— Передайте полковнику Уимсу, что это связано с расследованием убийства капитана Кэмпбелл.

— Хорошо, сэр.

— Постарайся быть хотя бы с ним полюбезнее, — посоветовала Синтия, поднимая трубку.

— Я говорю с офицером, ведущим расследование? — услышал я голос полковника Уимса.

— Да, сэр, — подтвердил я.

— Хорошо. Я получил указание составить обвинительное заключение на полковника Чарльза Мура, так что мне нужна кое-какая информация.

— Что ж, для начала могу вам сообщить, что никакого обвинения против полковника не будет до тех пор, пока я не сочту это нужным, сэр.

— Извините меня, мистер Бреннер, но я получил указания из Пентагона.

— Да хоть от самого духа генерала Дугласа Макартура, — вспылил я, зная по опыту, что с военными прокурорами можно особенно не церемониться, даже если они в звании полковника, потому что для них, как и для военных врачей и психологов, звание всего лишь фактор, определяющий их жалованье, и они сами знают, что им не следует принимать его всерьез. Будь они просто уоррент-офицерами, как я, они чувствовали бы себя намного лучше. Я сказал:

— Ваше имя всплыло среди прочих, имевших связи с убитой.

— Не понял.

— Вы женаты, полковник?

— Да. А что?

— Вы хотите оставаться женатым?

— Что вы такое несете, черт подери?

— У меня имеются данные, что вы состояли в половой связи с убитой и совершали действия, нарушающие дисциплинарный устав, а именно: статьи 125-ю — развратные действия, и статью 133-ю — поведение, порочащее звание офицера и джентльмена, а также статью 134-ю — нарушение норм порядка и дисциплины и поведение, дискредитирующее вооруженные силы. Что вы на это скажете?

— Это неправда.

— Вы знаете, как определить, когда юрист лжет? У него двигаются губы.

— Лучше бы вам привести доказательства этого обвинения, — раздраженно проговорил он.

— Скажите, вы бывали в подвальной комнате? У меня есть любопытная видеозапись, — сказал я.

— Я никогда… Я…

— И снимки, сделанные «поляроидом».

— Но я…

— И дневник Энн Кэмпбелл. Послушайте, полковник, мне, конечно, все равно, но лучше вам отказаться от этого дела. Не усложняйте себе жизнь. Позвоните главному военному прокурору, а еще лучше — слетайте в Вашингтон и подайте рапорт об отставке. Подумайте сами, как его обосновать. А дело передайте тому, кто не так резво стягивает с себя штаны при виде юбки. А еще лучше — женщине. У вас есть женщины-офицеры?

— Да, майор Гудвин.

— Так вот, с этого момента дело Кэмпбелл курирует она.

— Не смейте мне приказывать!

— Полковник, если бы теперь офицеров разжаловывали, вы завтра же были бы рядовым. Так или иначе, выбирайте: либо вы подыскиваете себе местечко в какой-нибудь скромной фирме, либо оказываетесь в ливенуортской тюрьме. Не упрямьтесь, пользуйтесь своей последней возможностью, чтобы хоть как-то выбраться из этого положения. Не исключено, что я привлеку вас в качестве свидетеля.

— Свидетеля чего?

— Я подумаю над этим. Всего хорошего. — И я положил трубку.

Синтия тоже положила трубку и спросила меня:

— Может, достаточно на сегодня? Сколько можно расстраивать людей?

— Я всем им пожелал всего наилучшего.

— Пол, умерь свой пыл. Я понимаю, что у тебя на руках все козыри, но…

— Я всех здесь держу за яйца, — без обиняков сказал я.

— Да, но ты слишком много на себя берешь.

— Пусть знают, с кем имеют дело.

— Не принимай это так близко к сердцу, Пол. Ведь это всего лишь твоя работа.

— О’кей, но меня просто бесит такое пренебрежение кодексом офицерской чести! Зачем тогда было давать присягу, клясться, что будешь соблюдать все высокие нормы морали, чести и достоинства офицера? Ведь подумать только: почти тридцать человек буквально наплевали на все это, и ради чего?

— Ради киски.

Я расхохотался.

— Верно, ради одной кошки, но только кошка оказалась исчадием ада.

— Все мы не безгрешны, однако.

— Но мы хотя бы не злоупотребляли служебным положением и не компрометировали звание офицера.

— Речь идет об убийстве, а не о нарушении морали. Не надо валить все в одну кучу.

— Правильно. Позови сюда этих клоунов.

Синтия нажала на кнопку селектора и сказала Бейкер:

— Пригласите к нам этих… джентльменов.

— Хорошо, мэм.

— Только спокойно! — воскликнула Синтия.

— Эти гороховые шуты меня ни капельки не волнуют: ведь они из гражданских, — сказал я.

Дверь распахнулась, и специалист Бейкер объявила:

— Шеф полиции Ярдли и офицер Ярдли.

Вошли оба Ярдли, одетые в полицейскую форму. Берт Ярдли сказал:

— Не очень-то вежливо заставлять нас ждать. Но не будем заострять на этом внимание. — Он окинул взглядом нашу комнату и заметил: — Клянусь, у меня даже камеры будут покраше и попросторнее этой дыры.

— У нас тоже, — сообщил я ему. — Непременно покажу вам одну из них.

— Это мой сын Уэс, — хохотнув, сказал шеф полиции. — Уэс, это мисс Санхилл и мистер Бреннер.

Уэс Ярдли, высокий и чрезвычайно худой мужчина лет двадцати пяти с длинными, зачесанными назад волосами, которые доставили бы ему немало хлопот, служи он в любом другом полицейском подразделении, в знак приветствия коснулся кончиками пальцев полей своей ковбойской шляпы и кивнул Синтии.

В присутствии равных себе или стоящих ниже них людей южане никогда не снимут головного убора: войти в дом со шляпой в руках — значит признать верховенство его хозяев над собой. Эта традиция восходит к временам плантаторов и рабов, господ и издольщиков, добропорядочных семейств и семейств презренных, богачей и бедняков. Я плохо во всем этом разбираюсь, но, так как в армии тоже строго соблюдаются правила, касающиеся головных уборов, я уважаю местные традиции.

Поскольку стульев для всех не хватало, мы продолжали стоять.

— Так вот, — обратился ко мне Берт Ярдли, — все твое барахло лежит упакованным в моем кабинете. Приезжай и забирай его в любое удобное для тебя время.

— Это очень любезно с вашей стороны, — ответил я.

Уэс ухмыльнулся, и я едва сдержался, чтобы не вмазать ему кулаком по его костлявой роже. Парень все время крутил головой по сторонам и переступал с ноги на ногу, словно у него в заднице было шило.

— Вы привезли с собой государственное имущество? — спросил я у Берта.

— О чем речь! Мне не нужны лишние неприятности с государством. Я все отдал этой крошке в приемной. Считай это проявлением миролюбия с моей стороны, Пол. Могу я так тебя называть, сынок?

— О чем речь, Берт!

— Вот и замечательно. И еще я подумываю насчет того, чтобы допустить тебя в дом убитой.

— Я просто польщен, Берт.

— Как я догадываюсь, ты хотел бы потолковать об этом деле с моим сыном. Уэс, расскажи ребятам все, что знаешь об этой девчонке.

— Она была не девчонка, а женщина, офицер армии США, — заметила Синтия. — Так же как и специалист Бейкер, — солдат американских вооруженных сил.

— Прошу прощения, мэм, — поклонился Берт, коснувшись полей своей шляпы кончиками пальцев.

Теперь меня подмывало уже познакомить этих наглецов с моим пистолетом, и, если бы не цейтнот, нависший надо мной в этом расследовании, я бы заставил их попотеть.

— Значит, мы с Энн действительно встречались время от времени, — затараторил Уэс, — но у меня были и другие подружки, а она путалась с другими ребятами, — так что мы друг на друга не обижались. В ночь, когда ее пришили, я дежурил на машине в Северном Мидленде, с полуночи до восьми утра, и это может подтвердить добрый десяток людей, которые меня видели, включая моего напарника, ребят с бензоколонки и других парней. Больше мне вам нечего сказать.

— Спасибо, офицер Ярдли.

Все замолчали, потом Синтия спросила Уэса:

— Вас расстроила гибель Энн Кэмпбелл?

— Да, мэм, — ответил он, подумав.

— Может, дать вам успокоительного? — поинтересовался я.

— Я забыл предупредить тебя, сынок, — сказал Уэсу Берт Ярдли, — что этот парень любит пошутить.

— Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз, — обратился я к Берту.

— Можешь смело говорить при моем сыне, — осклабился он.

— Не думаю, шеф, что ему все нужно знать, — заметил я.

Он задумчиво взглянул на меня и сказал сыну:

— Ладно, оставляю тебя пока наедине с этой юной леди, Уэс. Но веди себя прилично! — Он рассмеялся. — Она ведь не знает, что ты по натуре живчик, подумает еще, что ты просто упал в детстве с телеги. Ха-ха-ха!

Мы с Бертом вышли из кабинета, и я завел его в свободную комнату для допросов и усадил за стол.

— Эти проклятые репортеры снаружи так и норовят повсюду сунуть свой нос, — чертыхнулся Берт. — Они уже что-то пронюхали о том, что говорят здесь насчет генеральской дочки злые языки. Ты понял?

Ничего подобного в прессе я не видел, однако заметил:

— Офицеры юстиции не распространяют среди журналистов сомнительных слухов.

— Ясное дело, черт подери! Мы с генералом всегда находили общий язык, и мне не хотелось бы, чтобы его дочь стала после смерти предметом сплетен.

— Если вы к чему-то клоните, шеф, то не тяните кота за хвост. Выкладывайте.

— Что ж, сдается мне, что у людей складывается впечатление, будто ваша служба меня обскакала в этом деле, так что, когда вы отловите этого парня, что ее убил, моя контора останется с носом.

Его корявая манера излагать свои мысли раздражала меня, но еще сильнее действовал мне на нервы он сам.

— Можете быть уверены, шеф Ярдли, — спокойно заверил его я, — что ваша фирма получит по заслугам.

— Вот этого-то я и опасаюсь, сынок, — расхохотался Берт. — Но шутки в сторону: мы тоже хотим участвовать в расследовании.

— Свяжитесь с ФБР. Оно займется этим делом с завтрашнего дня.

— Это точно?

— Абсолютно!

— О’кей. Но ты пока накатай рапорт о том, как помогла тебе в работе полиция Мидленда.

— Почему я должен это делать?

— Ты еще спрашиваешь? А кто разносит слухи о каких-то замятых мной делах и протоколах в моем досье? С чего это вдруг репортеры разнюхивают все о связях моего мальчика с этой девкой? Тебе не удастся выставить меня круглым болваном! Я тебе еще понадоблюсь, вот увидишь! Я знаю, ты сделаешь все как надо, — уже спокойнее добавил он.

Берт явно был обеспокоен развитием событий, и нельзя его было не понять. Между армией и местным населением всегда складываются довольно странные взаимоотношения, особенно на Юге. В худшем случае они напоминают отношения между оккупантами и жителями занятой ими территории. В лучшем же — аборигены понимают, что большинство личного состава гарнизона составляют выходцы из этих же мест, а беспокойства от военных не больше, чем от крупного автомобильного завода. Только на заводе нет своих законов и традиций, в жизни же все не так просто и не обходится без компромисса. Я тоже решил на него пойти, поэтому и сказал Берту Ярдли:

— Как только я выясню, кто из сотрудников ФБР поведет это дело, я тотчас же представлю ему вас и в самом выгодном свете отражу в своем рапорте оказанное вами содействие.

— Это будет по-честному, Пол. Ты уж постарайся расписать все как следует в своем рапорте. Кстати, Билл Кент как раз сейчас этим и занимается. Почему бы нам не позвать его сюда и не потолковать всем вместе, как полагается?

— Шеф, у меня нет времени на долгие разговоры, — ответил я. — Вас непременно привлекут к расследованию, можете не сомневаться.

— Пол, скажи на милость, почему у меня такое ощущение, что ты навешиваешь мне лапшу на уши?

— Вам виднее.

— А я тебе скажу, почему мне так кажется: потому что ты не догадываешься, что у меня есть кое-что чертовски важное для тебя, а даром ты ничего отдавать не привык. Скажу прямо: сдается мне, что у меня есть то, что нужно, чтобы побыстрее покончить с этим дельцем.

— Это правда?

— Можешь не сомневаться, я обнаружил в доме убитой некоторые улики, которые ты проглядел, сынок. Но сперва нам предстоит с тобой о многом договориться.

— Верно. Вы имеете в виду вещи из спальни в подвале.

У него глаза полезли на лоб, и на некоторое время он проглотил язык, что доставило мне истинное удовольствие. Но все же он совладал с собой и спросил:

— Но почему ты оставил там все это дерьмо?

— Потому что решил, что вы слишком глупы, чтобы докопаться до него, шеф.

— Так кто же из нас остался в дураках? — расхохотался он.

— Я не все там оставил, — соврал я. — Мы прихватили с собой несколько коробок фотографий и видеопленок. — Это было моим упущением, конечно, но я надеялся, что Берт проглотит эту наживку.

Он некоторое время изучал меня, явно расстроенный таким поворотом событий.

— А ты действительно шустрый малый, — наконец выдавил он.

— Да, я такой, — согласился я.

— И где же этот материал?

— В моем трейлере. Вы его не нашли.

— Не морочь мне голову, сынок! В трейлере ничего не осталось.

— А почему вас так волнует, где этот материал?

— Потому что он принадлежит мне!

— Вы заблуждаетесь, шеф.

Он прочистил горло и сказал:

— Кое-кому из перебывавших в этой комнатке чудаков придется давать кучу объяснений, когда я сниму там отпечатки пальцев и представлю для сравнения с их голыми задницами фотографии и видеозаписи из подвала.

— Верно. В том числе — и вам тоже.

Он вытаращился на меня, но я выдержал его взгляд. Наконец он сказал:

— Не советую меня пугать.

— Дело в том, шеф, — пояснил я, — что между Уэсом и Энн, как мне думается, отношения были серьезнее, чем он теперь их представляет. Как-никак, они встречались почти два года, хотя и не все у них ладилось. И насколько мне известно, роман их протекал довольно бурно. И вот теперь у меня к вам вопрос: ваш сын знал, что вы спите с его подружкой?

Шеф Ярдли, похоже, впал в задумчивость, поэтому я задал ему еще один вопрос:

— А миссис Ярдли знала, что вы трахаете генеральскую дочку? Признаться, не хотелось бы мне сегодня вечером оказаться в вашем доме за семейным столом, Берт.

Начальник полиции продолжал обдумывать услышанное, поэтому я продолжал:

— Комнату в подвале вы обнаружили не случайно, как сказали Уэсу. Возможно, он и догадывался о том, что Энн время от времени изменяет ему с кем-то на стороне, но сам-то он забавлялся с ней в ее спальне, а не в подвальной комнате. Если бы он узнал о ней и хотя бы раз побывал там сам, он отлупил бы ее до полусмерти и бросил раз и навсегда, как любой уважающий себя джентльмен с Юга. Вам же, в отличие от него, о ней все было известно, но вы ничего не сказали своему сыну, потому что Энн Кэмпбелл посоветовала вам этого не делать. Ей нравился Уэс, а с вами она спала, поскольку вы могли повлиять на Уэса. Да и замять какое-нибудь дельце было в ваших силах. Короче говоря, она держала вас при себе на всякий пожарный случай, для подстраховки, и вы, видимо, приходили ей несколько раз на помощь. Так что с Уэсом вас связывают не только кровные узы, вы оба обязаны Энн Кэмпбелл новыми острыми ощущениями. Полагаю, она предупредила вас, что бесполезно пытаться силой забрать имеющийся у нее компрометирующий материал, поскольку она предусмотрительно запаслась копиями фотографий и видеокассет и хранит их в другом месте. Опознать среди других вашу жирную задницу не составит никакого труда, смею вас заверить. Так что рекомендую подумать о своей жене, своем сыне, своем положении в обществе, о тридцати годах службы и тому подобных вещах и решить, что вам делать с попавшей к вам в руки бомбой замедленного действия. Вы со мной согласны, шеф? — выразительно взглянул я на него.

Багровое лицо Ярдли не побледнело, а наоборот, еще больше налилось кровью. Наконец он сказал:

— Я не настолько глуп, чтобы позволять себя фотографировать.

— Вы уверены? А как насчет записи на аудиокассету вашего голоса?

— Этого еще не достаточно.

— Этого с лихвой хватит, чтобы мэр вызвал вас к себе на ковер и смешал с дерьмом.

Мы замолчали, пытливо разглядывая один другого, прежде чем сделать очередной ход. Ярдли прищурился, шумно вздохнул и произнес:

— Пару раз у меня было желание убить ее.

— Серьезно?

— Но я не смог заставить себя убить женщину из-за собственной глупости.

— Оказывается, рыцари еще не перевелись!

— Короче говоря, в ночь, когда это случилось, я был в командировке в Атланте. Это могут многие подтвердить.

— Хорошо. Я хотел бы поговорить с этими людьми.

— Валяй, выставляй себя на посмешище! — усмехнулся Берт.

— Но у тебя-то не было причин ее убивать! — заметил я. Признаться, я и не думал, что Энн убил Берт Ярдли, мне просто нужно было вывести его из равновесия: люди всегда нервничают, когда сообщаешь им о намерении проверить их алиби. У них тотчас же пропадает спесь, а спесивцев и упрямцев полицейские не любят.

— Можешь засунуть все эти свои мотивы для убийства себе в задницу, сынок, — сказал Ярдли. — Меня больше интересуют компрометирующие материалы. Что у тебя есть против меня?

— Фотография, на которой вы лежите на ее кровати.

— Сомневаюсь, должен тебе прямо сказать.

— А я должен вам прямо сказать, что далеко не случайно утверждаю, что ваша задница побывала в той комнатке.

— Вот что, сынок, — Берт сделал вид, что намеревается уйти, отодвинувшись вместе с креслом от стола. — Не морочь мне голову, у меня нет времени, чтобы выслушивать весь этот бред.

В дверь постучали, и вошла с большим опечатанным пакетом в руках специалист Бейкер. Передав пакет мне, она вышла. Я открыл его и извлек с десяток листов бумаги с текстом. Без всякого вступления, которое могло бы смягчить удар, я взял наугад один из листов и стал читать вслух:

«22 апреля. Берт Ярдли заехал ко мне около девяти вечера. В это время я работала, составляя отчеты, но ему не терпелось спуститься в подвал. Слава Богу, что такое желание возникает у него не чаще чем раз в месяц. Мы спустились в потайную комнату, и он велел мне раздеться для осмотра. Мне думается, что он раздевает и осматривает при случае любую женщину, попадающуюся ему в лапы. Я разделась у него на глазах, и он, насладившись этим зрелищем, приказал мне повернуться к нему спиной и наклониться. Потом он велел мне растянуть щеки, что я и сделала, а сам засунул палец мне в задний проход, сказав, что ищет там наркотики, или яд, или секретное послание. Затем он положил меня на кушетку, чтобы осмотреть как следует влагалище, и…»

— О’кей, сынок, — промычал Берт.

— Этого достаточно? — поднял я на него глаза.

— Ну, я бы так не сказал. Откуда это у тебя?

— Из ее компьютера.

— Мне кажется, суд не примет подобные материалы в качестве улики.

— А мне думается, что примет.

— Все это может быть плодом ее больного воображения. Сам знаешь: навязчивые идеи и все такое. Чего только женщины не нафантазируют!

— Возможно. Я передам все это судебным психоаналитикам и прокурору штата Джорджия, может быть, вас и признают невиновным. Специалисты разберутся.

— В чем это им разбираться? Даже если все это и правда, я не нарушил никаких законов.

— Я не эксперт по части законов Джорджии о половых извращениях. Но мне кажется, что вы нарушили клятву о супружеской верности.

— Послушай, сынок, довольно пороть эту чушь! Ты мужчина или нет, в конце концов? Тогда веди себя, как мужчина, черт подери! Думай, как мужчина! Или ты педик? Ты сам-то женат?

Я пропустил все это мимо ушей, просматривая распечатку.

— Боже мой, Берт! — воскликнул я. — Да вы подсвечивали себе фонариком, когда заглядывали ей в… А здесь вы засунули ей дубинку в… Ох, и даже пистолет! Это круто. Я смотрю, вы неравнодушны к манипулированию длинными твердыми предметами. Но что-то здесь ничего не говорится о том, чтобы ваш собственный причиндал стал длинным и твердым…

— Советую тебе поберечь свою задницу, сынок, когда окажешься в городе, — прорычал Берт, вскакивая с места. — Я ее точно поимею, едва ты высунешь нос из гарнизона.

Он направился было к двери, но я и бровью не повел, поскольку знал, что никуда он не денется. Он действительно вернулся с полдороги к столу, взял стоявший рядом со мной стул, развернул его и уселся, положив руки на спинку. Что это означало, я точно не знал, но, во всяком случае, не расслабление. Возможно, это жест защиты, возможно — показатель агрессивных намерений, но это было неприятно. Я встал и сел на стол.

— О’кей, Берт, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы отдали мне все вещественные доказательства из ее дома.

— Не дождешься.

— В таком случае я пошлю копии дневника Энн Кэмпбелл всем значащимся в телефонном справочнике Мидленда.

— И я тебя убью.

Это уже был серьезный разговор, поэтому я предложил:

— Тогда давайте обменяемся материалами.

— Черта с два! У меня достаточно улик, чтобы прижать почти всех главных лиц в этом гарнизоне, сынок. Ты хочешь этого?

— У вас только их фотографии в масках. А у меня ее дневник.

— Ты забыл об отпечатках пальцев! Мы их пропустим через соответствующие службы ФБР и армии.

— Так вы еще не вывезли из потайной комнаты имущество?

— Это мое дело, сынок.

— А как насчет того, чтобы все это сжечь? Предлагаю начать с записей, касающихся ваших утех. Можно использовать их вместо спичек.

— Я могу положиться на твое слово? — подумав, спросил Берт.

— Слово офицера!

— В самом деле?

— А вам можно верить?

— Нет, но я не хочу, чтобы ты обо всем этом дерьме разболтал своим поганым языком моей жене и моему сыну.

Я встал и посмотрел в окно. Журналисты все еще толпились внизу, хотя кордон военной полиции и оттеснил их метров на пятьдесят к дороге напротив здания, чтобы освободить проход. Я подумал, чем грозит мне осуществление уговора с шефом Ярдли. По крайней мере, несколькими годами тюрьмы. Но и разрушать чужие жизни не входило в мои служебные обязанности. Я обернулся к Ярдли и, подойдя к нему, произнес:

— Будем считать, что договорились.

Он встал, и мы пожали друг другу руки.

— Погрузите все ее барахло, включая мебель, белье, ковры, видеокассеты, и отвезете на городскую свалку, где и сожжете в печи, — сказал я.

— Когда?

— После того как я произведу арест.

— И скоро это произойдет?

— Уже скоро.

— В самом деле? Нельзя ли узнать подробности?

— Нет, нельзя.

— Знаешь, сынок, договариваться с тобой о чем-либо — все равно что подтираться наждачной бумагой.

— Благодарю за комплимент, — ухмыльнулся я, вручая ему компьютерную распечатку. — Как только улики будут уничтожены, я уничтожу записи. Можете при этом присутствовать.

— Хорошо. Мне стало немного полегче, сынок, от этих слов. Мне хочется тебе верить, потому что ты настоящий джентльмен и офицер. Но если ты надуешь меня, то Бог свидетель, я тебя убью.

— Мне кажется, я все понял. Со своей стороны обещаю сделать то же самое. Можете сегодня спать спокойно, шеф. Будем считать, что с этим покончено.

Мы вышли в коридор и вернулись в мой кабинет. По пути я сказал Берту:

— Распорядитесь, чтобы мои личные вещи доставили в гостиницу для офицеров. О’кей?

— Можешь не волноваться, сынок.

Синтия и Уэс, сидевшие за столами и о чем-то оживленно беседовавшие, при нашем появлении замолчали.

— Мы вам не помешали? — с ухмылкой поинтересовался Берт.

«Ты просто болван!» — смерила его выразительным взглядом Синтия, а Уэс вскочил и подошел к двери.

— Что это у тебя? — кивнул он на бумаги в руках отца.

— Так, кое-какая армейская чушь, с которой мне следует ознакомиться, — отмахнулся тот. — Весьма рад был с вами снова повидаться, — поклонился он, коснувшись шляпы, Синтии. — Держи меня в курсе событий, сынок, — кивнул он мне, и оба Ярдли удалились.

— Бейкер тебя нашла? — спросила Синтия.

— Да, — ответил я.

— Горячий материал?

— Берту от него стало дурно, — сообщил я. — Мы договорились уничтожить все компрометирующие материалы из потайной комнаты, но чем меньше ты будешь знать об этом, тем лучше для тебя.

— Не надо обо мне беспокоиться, Пол. Мне это не нравится.

— Я бы пожелал того же любому другому офицеру. Рано или поздно, тебе придется давать показания, поклявшись на Библии, и тогда лгать будет нельзя.

— Мы обсудим это в другой раз, — сказала Синтия. — Кстати, этот Уэс Ярдли не такой уж и крутой, как выяснилось.

— И его папаша тоже.

— Верно. Знаешь, смерть Энн Кэмпбелл действительно потрясла его, и он роет копытами землю, чтобы найти убийцу.

— Хорошо. У тебя не возникло ощущения, что он считал ее своей собственностью?

— Мне так показалось. Я поинтересовалась, разрешал ли он ей встречаться с другими мужчинами, и он ответил, что она могла ужинать с ними или посещать бар по каким-нибудь официальным поводам. Как он выразился, у него не было желания повсюду таскаться за ней, поэтому он и позволял ей пользоваться услугами всяких этих дураков офицеров.

— Что ж, он поступал как настоящий мужчина.

— Однако он упустил из виду, что у нее могли быть свои планы, и она их успешно осуществляла.

— Вот именно, так все и обстояло.

— И вряд ли бы он обрадовался, если бы узнал, что его папаша тоже путается с его возлюбленной.

— Он пришел бы в ярость.

— Замечательно. Никогда еще не держал в своих руках нити судеб стольких людей.

— Послушай, лучше бы тебе выбросить это из головы.

— Но я всего лишь выполняю свою работу.

— Хочешь сандвич?

— Угощаешь?

— О чем разговор! — Синтия встала. — Мне нужно прогуляться. Заскочу в офицерский клуб.

— Купи чизбургер, жареного картофеля и кока-колы.

— А ты пока приберись здесь.

Она ушла. Я вызвал Бейкер и вручил ей свой отчет о деле Далберта Элкинса, чтобы она отпечатала его на машинке.

— Вы дадите мне рекомендацию в школу СКР? — спросила она.

— Это не столь забавно, как может показаться со стороны, — ответил я ей.

— Но я хочу стать детективом, — возразила она.

— Почему?

— Мне это нравится.

— Почему бы вам не поговорить об этом с мисс Санхилл?

— Я уже с ней разговаривала вчера. Она сказала, что в восторге от своей работы: много путешествий, встреч с интересными людьми.

— Верно, но потом их приходится арестовывать.

— Она сказала, что вы с ней познакомились в Брюсселе. Это звучит так романтично!

Я промолчал.

— И еще она сказала, что, когда она закончит это дело, ее переведут в Панаму.

— Не могли бы вы принести мне кофе?

— Хорошо, сэр.

— Можете быть свободны.

Бейкер вышла из кабинета.

Панама.

Глава 25

В шестнадцать сорок пять позвонил полковник Фоулер, и я сделал Синтии знак поднять вторую трубку и слушать разговор.

— Моя супруга ждет вас у нас дома в половине шестого, — сообщил он. — А миссис Кэмпбелл готова принять вас у себя ровно в шесть. Генерал назначил вам встречу с ним в шесть тридцать у себя в штабе. Не опаздывайте.

— Не так уж и много времени в нашем распоряжении, — заметил я.

— Постарайтесь уложиться, — отрезал полковник Фоулер.

— Постараемся, — сказал я.

— Все эти люди перенесли серьезное потрясение, мистер Бреннер.

— Благодарю вас, но и я тоже.

— Мистер Бреннер, вам не приходило в голову, что вы можете еще больше расстроить людей?

— Приходило.

— Похороны состоятся завтра утром. Почему бы вам с мисс Санхилл не ввести в курс дела сотрудников ФБР, посетить траурную церемонию и после этого не отбыть домой? Расследование прекрасно завершат и без вас, а убийца предстанет в конце концов перед судом. Спешка здесь неуместна.

— Я тоже так считаю, но эти умники из Вашингтона думают иначе. Меня постоянно торопят.

— Мистер Бреннер, вы с самого начала повели себя здесь крайне бесцеремонно, возомнив себя Грантом,[9] штурмом берущим Ричмонд. Надо все-таки соблюдать нормы приличия и уважать чувства людей.

— Если бы Грант проявил мягкотелость, он бы не овладел Ричмондом, полковник.

— На него до сих пор многие злятся в Ричмонде.

— Верно, полковник. Я с самого начала знал, что это дело отберут у меня и вообще у СКР. Пентагон и Белый дом проявили политическую мудрость, и слава Богу, что общество контролирует военных. Но раз уж у меня есть еще в запасе двадцать часов, позвольте мне распорядиться этим временем так, как я сам сочту нужным.

— Как вам будет угодно.

— Уверяю вас, я постараюсь завершить это дело с наименьшим уроном для армии. Не рассчитывайте, что ФБР и прокуратура станут заботиться об этом.

— Я воздержусь от высказываний по этому поводу.

— И правильно сделаете.

— Теперь вот еще что, мистер Бреннер. Вы просили разрешить вам обыскать служебный кабинет полковника Мура. Пентагон запретил это делать по соображениям государственной безопасности.

— Это наилучший довод, сэр. Однако не находите ли вы странным, что в Вашингтоне хотят, чтобы я арестовал полковника Мура по обвинению в убийстве, не ознакомившись с его досье?

— Вам не хуже меня известно, чем оборачиваются просьбы об официальном разрешении.

— Это точно. В следующий раз я не стану действовать через официальные каналы.

— Вы сами виноваты. Однако из Пентагона мне сообщили, что в случае ареста Мура по обвинению в убийстве они пришлют сюда человека со специальным допуском к его делам, и вы сможете ознакомиться с некоторыми документами по его усмотрению. Однако вы должны заранее знать, что именно вам нужно, а не действовать наугад.

— Согласен с вами. Только если бы я знал, что мне нужно, я бы не стал просить допустить меня к его бумагам.

— К сожалению, больше я для вас ничего не мог сделать. Какой у вас допуск?

— У меня допуск к секретным документам.

— Хорошо, буду иметь в виду. Между прочим, люди из школы психологических операций собираются забрать вещи капитана Энн Кэмпбелл из ангара на Джордан-Филд. Вас с полковником Кентом, разумеется, не накажут за превышение полномочий, но выговор уже объявлен — в письменной форме, и вложен в ваши личные дела. Закон для всех один. Не нужно было изымать без санкции особо секретные материалы.

— Кто-то явно пытается мне помешать, полковник.

— Это слабо сказано, мистер Бреннер. Вас хотят убрать. Не догадываетесь почему?

— Нет.

— Вы наводили справки относительно учебы Энн Кэмпбелл в Уэст-Пойнте? Не так ли?

— Наводил. А что, я проявил излишнее любопытство?

— В некоторой степени. Во всяком случае, мне так кажется.

Я покосился на Синтию и спросил:

— А вам об этом что-нибудь известно, полковник?

— Нет, кроме того, что меня спрашивают, почему вас вдруг заинтересовал этот вопрос.

— Кто это вас спрашивает, если не секрет?

— Этого я вам не могу сказать. Но вы наступили кому-то на больную мозоль, Бреннер.

— Похоже, вы желаете мне помочь?

— Мне думается, что вы с мисс Санхилл могли бы завершить данное дело наилучшим образом. Но у вас для этого не остается времени, поэтому я советую вам обезопасить себя. Наплюйте на закон.

— Мы с мисс Санхилл не преступники, а сыщики, полковник.

— Выговор — это лишь первая ласточка. Больше предупреждений не будет, следующий выстрел — прямо в сердце.

— Верно, только первым выстрелю я.

— Вы законченный дурак, Бреннер. Побольше бы нам таких. Вы уверены, что ваша напарница разделяет вашу позицию? Она понимает, чем это ей грозит?

— Я и сам-то не до конца это понимаю.

— Я тоже, но вы точно сунули свой нос не туда в Уэст-Пойнте. До свидания. — Полковник положил трубку.

— Хорошенькая история, — взглянул я на Синтию.

— Мы попали в самую точку, — произнесла она.

— Очевидно, — согласился я и связался по телефону с Грейс Диксон в Джордан-Филд. — Грейс, — сказал я, — мне только что сообщили, что к вам направляются люди из школы психологических операций. Мне кажется, они хотят забрать ее досье и компьютер.

— Я знаю, они уже здесь.

— Проклятье!

— Не волнуйся, — успокоила меня Грейс, — после нашего разговора я сделала копии всех записей. Пусть они забирают компьютер, пароль им все равно не угадать.

— Ты умница, Грейс, — воскликнул я. — Скажи мне ключевые слова.

— Их три: для личных писем, для списка друзей, их адресов и телефонов — и отдельно для ее дневника. Пароль для писем — «Неприличные заметки», для ее дружков — «Папочкины приятели» и для дневника — «Троянский конь».

— О’кей. Береги этот диск как зеницу ока.

— Он у меня у самого сердца.

— Прекрасно. Не расставайся с ним и ночью. Я тебе еще позвоню. — Я положил трубку и набрал номер Карла в Фоллс-Черч.

— Мне стало известно, что кое-кого огорчил, разозлил и напугал мой запрос относительно Уэст-Пойнта, — сообщил я ему.

— Откуда это тебе известно?

— Меня интересует, что вам удалось выяснить. И не одного меня, судя по всему.

— Пока ничего.

— Но это чрезвычайно важно!

— Я стараюсь.

— Тогда скажите, что уже удалось сделать.

— Послушайте, Бреннер, я не обязан отчитываться перед подчиненными.

— Согласен. Но я лишь просил вас добыть для меня немного информации, необходимой для дела.

— Я позвоню, как только у меня что-нибудь появится.

Синтия пододвинула ко мне записку, на которой было написано: «Разговор подслушивается?» Я кивнул. Голос Карла звучал действительно странновато. Я спросил его:

— На вас тоже насели, Карл?

Он ответил не сразу.

— Я нигде ничего не могу добиться, все двери захлопываются перед моим носом. Меня заверяют, что расследование можно завершить и без этой информации.

— Хорошо. Спасибо за попытку помочь нам.

— Жду вас у себя завтра или послезавтра.

— Замечательно. Раз уж вам не нужно тратить время на мой запрос, не могли бы вы устроить для нас с мисс Санхилл отпуск на месяц? Вместе с оплаченным билетом до места по моему усмотрению.

— Пентагон только об этом и мечтает.

— И изымите этот чертов выговор из моего личного дела, — сказал я и положил трубку.

— Что происходит? — спросила Синтия.

— Я думаю, мы открыли ящик Пандоры, достали из него коробку червей и кинули ее в осиное гнездо.

— Повтори, пожалуйста.

Но я не стал этого делать.

— От нас открестились, — сказал я, — но мы справимся и без посторонней помощи.

— По-моему, у нас просто нет выбора. Но все же меня интересует, что произошло тогда в Уэст-Пойнте.

— Карл уверяет, что ничего особенного.

— Карл меня огорчил, — помолчав, сказала Синтия. — Я была о нем лучшего мнения. Я не думала, что он так легко откажется от расследования этого преступления.

— Я тоже.

Мы еще несколько минут обсуждали, что предпринять в отношении нашего запроса о неординарном происшествии во время учебы Энн Кэмпбелл в Уэст-Пойнте, затем я взглянул на часы и сказал:

— Поехали на Бетани-Хилл.

Мы направились было к выходу, но в дверь постучали, и в кабинет вошла специалист Бейкер. В руке у нее был листок бумаги. Она села за мой рабочий стол и уставилась на этот лист. Затем она подняла голову и уверенным тоном произнесла:

— Настала пора раскрыть карты: я уоррент-офицер СКР Кайфер. Нахожусь здесь в легендированной командировке по личному заданию полковника Хелльманна. Вот уже два месяца я расследую дело о злоупотреблениях в подразделении транспортной полиции. Дело в общем-то пустяковое, но полковник Кент в нем не замешан. В связи с убийством полковник Хелльманн приказал мне стать вашим секретарем. И я им стала.

— Вы не шутите? — удивленно взглянула на нее Синтия. — Вы действительно шпионили за нами на полковника Хелльманна?

— Я не шпионила, а помогала вам. Это обычная практика.

— Это так, но мне это неприятно, — заметил я.

— Я вас ни в чем не упрекаю, но согласитесь, это дело чревато серьезными последствиями, поэтому у полковника Хелльманна были основания для беспокойства, — сказала Хайфер.

— Полковник Хелльманн только что подложил нам большую свинью, — заявил я.

— За два месяца, что я здесь, я слышала немало сплетен о связи полковника Кента с капитаном Кэмпбелл, — невозмутимо продолжала уоррент-офицер Кайфер. — Я вас уже информировала об этом. Слухи эти были не беспочвенны, но я не сообщала о них Хелльманну, потому что не в моих правилах портить людям личную жизнь. Злоупотреблений по службе я за ним не замечала, а сплетни — еще не основание для рапорта. Но теперь мне стало ясно, что все это имеет непосредственное отношение к убийству.

— Однако ни о чем ином, кроме как о его глупости, это не свидетельствует, — заметила Синтия.

Мисс Кайфер пожала с сомнением плечами и протянула мне лист бумаги:

— Несколько минут назад мне позвонили из Фоллс-Черч и велели раскрыться перед вами, после чего ждать экстренного сообщения по факсу. Вот оно.

Сообщение было предназначено для нас с Синтией и строго секретно. Я зачитал его вслух:

«Как я уже сказал по телефону, все мои запросы относительно Уэст-Пойнта наткнулись на стену молчания. Тем не менее я позвонил одному нашему бывшему сотруднику, работавшему там в интересующий нас период, и тот сообщил мне следующее. Летом между первым и вторым годами обучения курсанта Кэмпбелл в академии она была госпитализирована в частную клинику, где пробыла несколько недель. По официальной версии, она получила травму во время ночных учений в военном тренировочном лагере „Бакнер“. Однако мой источник, пожелавший остаться анонимным, сообщил мне, что уже на следующий день после этого происшествия генерал Кэмпбелл срочно прилетел из Германии. Источнику удалось воссоздать по слухам следующую картину случившегося. В августе того года, находясь на тренировочных сборах в лагере, курсанты участвовали в ночных учениях в лесу, и случайно, либо по чьему-то злому умыслу, курсант Кэмпбелл оказалась вдруг одна в окружении пяти или шести мужчин, курсантов или инструкторов из 82-й воздушно-десантной дивизии. Распознать их она не могла из-за темноты и камуфляжной краски на лицах. Мужчины схватили Энн Кэмпбелл, раздели ее, привязали ей руки и ноги к палаточным колышкам и изнасиловали. Что было дальше неизвестно, но можно предположить, что насильники припугнули ее на случай, если она вздумает жаловаться, после чего отвязали и скрылись с места преступления. Она объявилась в лагере лишь на рассвете, растрепанная и в истерике, и была доставлена в армейский госпиталь, где получила первую помощь в связи с легкими ушибами, порезами и общим переутомлением. В медицинской карте никаких записей об изнасиловании нет. Как только прибыл генерал Кэмпбелл, ее тотчас же перевезли в частную клинику. Никто не был арестован, никаких мер принято также не было, ради сохранения репутации академии дело замяли, а курсант Энн Кэмпбелл в сентябре приступила к занятиям. По слухам, генерал оказал на дочь нажим, убедив ее не давать этому делу хода; возможно, он сам подвергся давлению со стороны высшего командования. Такова суть этой истории. Сообщение по прочтении немедленно уничтожить. Желаю успеха. Хелльманн».

— Теперь все проясняется, не правда ли? — заметила Синтия.

Я молча кивнул.

— Вы знаете, кто ее убил? — спросила Кайфер.

— Нет, — ответил я, — но теперь нам понятно, почему она оказалась ночью на стрельбище.

Синтия взяла сообщение и опустила его в бумагоизмельчитель.

— Значит, вы мечтаете стать детективом? — спросила она Кайфер.

— Детективом хотела стать рядовая Бейкер, — несколько растерянно ответила та.

— Вот пусть рядовая Бейкер и остается пока секретарем-машинисткой. Детективы нам здесь не нужны.

— Так точно, мэм, — сказала Кайфер, вновь превращаясь в рядовую Бейкер. — Но я буду держать ушки на макушке.

— Постарайтесь.

— Скажите полковнику Кенту, — обратился я к Бейкер, — что я прошу обеспечить явку полковника Мура ко мне по первому моему требованию. Пусть он пока не покидает пределов гарнизона.

— Будет сделано, сэр.

Мы с Синтией покинули через черный ход здание военной полиции и незаметно для газетчиков прошли на автостоянку.

— Сейчас моя очередь вести машину, — сказал я Синтии.

Она улыбнулась, я достал ключи, и мы сели в мой «блейзер».

— Карл все-таки порядочная сволочь, — заявил я по дороге на Бетани-Хилл.

— Он перехитрил-таки нас, — рассмеялась Синтия.

— Мне ее лицо сразу показалось знакомым, — сказал я. — Да и вела она себя как-то странно.

— Брось, Пол! Лучше скажи прямо, что тебя одурачили, как, впрочем, и меня. Нет, пора уходить с этой работы.

— А как же насчет Панамы? — покосился я на нее, и наши взгляды встретились.

— Я хотела перевестись туда, чтобы быть подальше от своего бывшего супруга, — ответила Синтия.

— Правильно мыслишь, — изрек я и переменил тему разговора. — Итак, эта уэст-пойнтская история крайне взрывоопасна.

— Да. Мне не верится, что ее отец мог пойти на поводу у тех, кто хотел замять эту грязную историю… Но если подумать, то с тех пор, как в Уэст-Пойнт стали принимать женщин, у командования прибавилось хлопот. Трудно даже себе представить, что там творится. А генералу нужно было думать о собственной карьере, да и о карьере и репутации дочери. Но мне кажется, что он не оказывал ей никакого покровительства.

— Это верно.

— Женщины, перенесшие сексуальное насилие, обычно мстят за него рано или поздно. Так или иначе, это не проходит для них бесследно. На стрельбище номер шесть она пыталась восстановить сцену ее изнасилования в Уэст-Пойнте. Я права?

— Боюсь, что да.

— Только на этот раз ее убили.

— Именно так.

— Ее же отец?

— Давай сперва получим недостающие для полной картины данные, а уж потом будем делать выводы, — предложил я.

— Так ты знаешь, кто ее убил? — помолчав, спросила Синтия.

— Я знаю, кто ее не убивал, — сказал я.

— Перестань говорить загадками, Пол!

— А ты кого-нибудь подозреваешь?

— Да, нескольких человек.

— Составь обвинительное заключение, и мы устроим сегодня ночью над ними процесс в гостинице для командированных офицеров.

— Неплохая идея. Надеюсь, утром мы кого-нибудь из них повесим.

Глава 26

Добравшись до резиденции Фоулера на Бетани-Хилл, мы позвонили в дверь.

Нам открыла сама миссис Фоулер, выглядевшая не намного лучше, чем в первый раз. Она провела нас в гостиную и предложила кофе или еще чего-нибудь выпить, но мы вежливо отказались. Тогда она села на кушетку, а мы — в кресла.

В соответствии с нашим планом, разговор с хозяйкой дома начала Синтия. Она поболтала с ней о жизни, об армии, о гарнизоне и, когда миссис Фоулер расслабилась, сказала:

— Прошу вас не сомневаться, что наша основная цель — обеспечить правосудие. Мы не намерены рушить чью-либо репутацию. Мы ищем убийцу, но при этом обязаны и позаботиться о том, чтобы не пострадал невиновный.

Миссис Фоулер понимающе кивнула.

— Вы знаете, что Энн Кэмпбелл имела сексуальные связи со многими офицерами этого гарнизона, — рассуждала Синтия. — И мне хотелось бы в первую очередь заверить вас, что имя вашего мужа не фигурирует в собранных нами по этому делу материалах.

Миссис Фоулер снова кивнула, несколько энергичнее, как мне показалось, и Синтия, вдохновленная этим, продолжала:

— Мы с пониманием относимся к положению полковника Фоулера как адъютанта и друга генерала Кэмпбелла. Мы весьма признательны ему за его честность и стремление помочь нам, выразившееся, в частности, в том, что он позволил нам побеседовать с вами, миссис Фоулер. Я не сомневаюсь, что он и вас просил быть с нами откровенной, поскольку знает наши добрые намерения.

Последовал сдержанный кивок головой.

Синтия продолжала говорить общими фразами, избегая прямых вопросов и всячески выражая свое сочувствие и понимание всей сложности проблемы. Именно так и следует держаться со свидетелями, если только они не вызваны к тебе в кабинет повесткой, и у Синтии это получалось лучше, чем у меня.

Наконец Синтия все же спросила:

— В ночь, когда была убита дочь генерала Кэмпбелла, вы были дома?

— Да, — ответила миссис Фоулер, — я была дома.

— А ваш муж вернулся из офицерского клуба приблизительно в десять часов вечера. Не так ли?

— Именно так.

— И в одиннадцать вы легли спать.

— По-моему, так оно и было.

— И где-то между двумя сорока пятью и тремя ночи вас разбудил звонок в дверь?

Ответа не последовало.

— Ваш муж спустился и открыл дверь. Потом он вернулся в спальню и сообщил вам, что пришел генерал Кэмпбелл и что ему необходимо отлучиться по какому-то срочному делу. Ваш муж оделся и попросил и вас сделать то же самое. Я права?

— Да, мы с ним оделись и вышли из дома, — ответила миссис Фоулер.

Наступила небольшая пауза, затем Синтия спросила:

— Значит, вы с мужем оделись и вышли из дома. А генерал Кэмпбелл остался здесь?

— Да, он остался у нас.

— Миссис Кэмпбелл была вместе с ним?

— Нет, ее не было.

— Итак, генерал Кэмпбелл остался в вашем доме, а вы и ваш супруг отправились на стрельбище номер шесть. Верно?

— Да. Муж сказал мне, что генерал обнаружил там свою дочь, Энн Кэмпбелл, совершенно голой, и поэтому попросил меня захватить с собой халат. Муж сказал, что дочь генерала связана по рукам и ногам, и поэтому он взял с собой нож, чтобы я перерезала веревки.

— Хорошо. Вы поехали по дороге вдоль стрельбищ и, не доезжая примерно милю до цели, выключили фары. Верно?

— Да. Муж не хотел привлекать внимание часовых. Он сказал, что дальше по шоссе есть на посту часовой.

— Так, понятно. И в точном соответствии с указаниями генерала вы остановились возле стоявшего там джипа. В котором часу это было?

— Это было приблизительно в половине четвертого.

— В половине четвертого, — повторила Синтия. — Итак, вы вышли из автомобиля и затем…

— И затем я увидела что-то на стрельбище, и муж велел мне пойти туда и освободить ее, и накинуть на нее халат. Он сказал, чтобы я позвала его, если понадобится помощь. — Тут миссис Фоулер запнулась и, помолчав, добавила: — Он сказал, чтобы я отшлепала ее, если она будет сопротивляться. Он был очень рассержен.

— И это вполне понятно, — согласилась с ней Синтия. — Итак, вы вышли на стрельбище. Что было дальше?

— Да, я пошла, и муж решил пойти вместе со мной: мне думается, он опасался, что Энн неправильно отреагирует на мое появление. Он боялся, что она рассвирепеет.

— Вы приблизились к Энн Кэмпбелл. И что вы сказали ей?

— Я подошла и окликнула ее по имени, но она… она мне не ответила. Тогда я подошла вплотную и… Я опустилась на колени рядом с ней. Глаза ее были открыты, однако… Я закричала, подбежал муж… — Миссис Фоулер закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Синтия, похоже, была готова к этому: она вскочила с кресла и села рядом с ней на кушетку, обняв ее и предложив носовой платок.

— Благодарю вас, миссис Фоулер, — наконец сказала Синтия. — Больше ничего рассказывать не нужно. И провожать нас тоже. — Мы встали и ушли.

Когда мы отъехали от особняка полковника Фоулера, я сказал:

— Иногда пуля, выпущенная в темноте, поражает цель.

— Но я стреляла не наугад. Я хочу сказать, что я основывалась в своих логических построениях на вполне конкретных фактах, собранных нами, — объяснила Синтия. — И на том, что нам стало известно о причастных к этому делу людях.

— Правильно. И у тебя все отлично получилось.

— Спасибо. Но организовал все ты.

Это было действительно так, и я сказал:

— Да, в этом есть и моя заслуга.

— Мне кажется, тебе чужда излишняя скромность, — заметила она. — Ты не из робких мужчин.

— Все правильно. Ты на верном пути, — изрек я. — Как ты считаешь, полковник Фоулер на самом деле велел ей сказать все как было, или же она сама решилась на это?

Немного подумав, Синтия ответила:

— Мне кажется, полковник Фоулер знает, что нам уже немало известно. Поэтому он велел ей отвечать строго на поставленный вопрос, а если потребует ситуация, ничего не скрывать и выложить всю правду до конца, чтобы облегчить себе душу и больше не мучиться.

— Я тоже так считаю, — согласился я. — Кроме того, миссис Фоулер тем самым подтверждает, что ее муж не убивал Энн Кэмпбелл, потому что она была уже мертва, когда они оба приехали на шестое стрельбище.

— Правильно. И я ей верю. И не верю в то, что Фоулер убил Энн Кэмпбелл.

Больше мы не разговаривали, погрузившись в раздумья.

К дому генерала мы подъехали немного раньше назначенного нам времени, но это нас не смутило, и мы смело направились к парадной двери, возле которой часовой проверил наши документы и только потом нажал на кнопку звонка.

На наше счастье, дверь отворил симпатичный лейтенант Элби.

— Вы пришли на десять минут раньше, — заметил он.

На мундире лейтенанта я заметил знаки различия пехотного офицера в виде скрещенных винтовок, и, хотя иных свидетельств его участия в боевых действиях там не имелось, я решил считать его боевым офицером. Поэтому с должным почтением я сказал ему:

— Мы можем уйти и потом вернуться или же поговорить пока с вами.

Лейтенант Элби проявил дружелюбие и соблаговолил впустить нас в дом. Когда мы вошли в приемную, где уже бывали, я спросил у Синтии, не желает ли она воспользоваться удобствами.

— Как? Что? — не сразу поняла она. — Ах да, хорошо бы.

— Туалетная комната слева от фойе, — тактично подсказал лейтенант Элби.

— Благодарю вас, — произнесла Синтия и удалилась в указанном направлении.

— Лейтенант, — обратился я к молодому человеку, — мне стало известно, что вы встречались с капитаном Кэмпбелл.

Элби пристально посмотрел на меня и сказал:

— Это верно.

— А вам было известно, что она встречалась также и с Уэсом Ярдли?

Он кивнул, и по выражению его лица я понял, что ему все еще неприятно об этом вспоминать. Я понимал его чувства: ему, лощеному молодому офицеру, приходилось мириться с тем, что его любовница, дочь его босса, путается еще с каким-то неумытым городским разгильдяем в полицейской форме.

— Вы любили ее? — спросил я.

— На этот вопрос я отвечать не стану, — заявил он.

— Вы уже на него ответили. И у вас были благородные намерения?

— Почему вы задаете мне подобные вопросы? — вспыхнул лейтенант. — Ведь вы приехали поговорить с миссис Кэмпбелл!

— Но мы приехали раньше времени. Значит, вы знали о ее связи с Уэсом Ярдли. А о ее связях с другими, женатыми, офицерами из гарнизона вам было что-либо известно?

— Да что это вы себе позволяете, черт подери?

Я понял, что он пребывал в святом незнании как относительно бесчисленных любовников своей возлюбленной, так и потайной комнаты в подвале ее дома.

— Генерал одобрял ваши отношения со своей дочерью? — задал я свой следующий вопрос.

— Да, одобрял. Послушайте, разве я обязан отвечать на все эти вопросы?

— Видите ли, лейтенант, еще три дня тому назад вы были не обязаны этого делать, — сказал я, — и вполне могли бы послать меня ко всем чертям. То же самое вы смогли бы сделать и через несколько дней после нашей сегодняшней встречи. Но вот именно в данный момент вам придется-таки ответить на мои вопросы. И вот вам следующий: миссис Кэмпбелл тоже одобряла ваши отношения с ее дочерью?

— Да.

— Вы с Энн когда-либо говорили о том, чтобы пожениться?

— Да, мы обсуждали этот вопрос.

— Расскажите об этом подробнее, пожалуйста.

— Ну, я знал, что она путалась с этим Ярдли, и меня это бесило, но дело было не только в этом… Я хочу сказать, что она мне говорила… что ей нужно убедиться в том, что ее родители одобряют наш брак, и, как только генерал даст свое благословение, мы объявим о нашей помолвке.

— Понимаю. А с генералом вы говорили об этом, как мужчина с мужчиной?

— Да, говорили, несколько недель тому назад. Он, как мне показалось, обрадовался, но сказал, что мне не следует торопиться и нужно все еще раз хорошенько взвесить и обдумать. Он сказал, что его дочь очень строптивая женщина.

— Понимаю. И потом вы вдруг получаете назначение в новое место службы где-то на краю света.

Он взглянул на меня с удивлением.

— Да. На остров Гуам.

Я с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться. Хотя он и был выше меня по званию, но годился мне в сыновья, поэтому я потрепал его по плечу и сказал:

— Лейтенант, вы могли бы осчастливить Энн Кэмпбелл, но этому не суждено было сбыться. Вы стали жертвой схватки за власть между генералом и его дочерью, и они манипулировали вами в своих интересах, как пешкой. Подсознательно вы догадывались об этом. А на будущее вот вам мой добрый совет: если вам вдруг снова взбредет в голову жениться, примите две таблетки аспирина, лягте на кровать, погасив свет, и подождите, пока эта мысль вас покинет. Живите спокойно и делайте свою карьеру, лейтенант.

К сожалению, нашу беседу прервала, смерив меня сердитым взглядом, вернувшаяся в приемную Синтия.

Лейтенант Элби выглядел смущенным и несколько раздраженным, но мои слова, похоже, сдвинули что-то в его сознании.

— Миссис Кэмпбелл сейчас вас примет, — сообщил он, посмотрев на свои часы.

Мы прошли следом за ним по коридору, и он ввел нас в просторную залу в викторианском стиле.

Миссис Кэмпбелл встала со стула, на котором сидела, и мы приблизились к ней. На ней было просторное черное платье, и, подойдя поближе, я заметил, как они с дочерью похожи. В свои шестьдесят лет миссис Кэмпбелл превратилась из красавицы в женщину привлекательной наружности, но было очевидно, что пройдет еще не менее десяти лет, прежде чем люди станут употреблять в отношении нее бесполое выражение «миловидная дама».

Синтия поздоровалась с ней за руку и произнесла обычные в таких случаях формальные приветствия. Потом то же самое проделал и я.

— Присаживайтесь, — сказала миссис Кэмпбелл, указывая на двойное кресло возле окна. Мы сели, и она тоже села в такое же большое кресло напротив нас, за маленький круглый столик, на котором стояли графины и штофы с крепкими напитками и несколько бокалов. Сама хозяйка дома пила чай, однако осведомилась, не желаем ли мы хереса или портвейна.

Откровенно говоря, я был совсем не прочь чего-нибудь выпить, но только не хереса и не портвейна, так что я отказался. Синтия, однако, согласилась отведать хереса, и миссис Кэмпбелл наполнила ей бокал.

К своему удивлению, я отметил у миссис Кэмпбелл южный акцент, и тотчас же вспомнил, как однажды, когда во время войны в Персидском заливе ее показывали по телевизору, я подумал, что она и генерал Кэмпбелл — замечательная пара: несгибаемый уроженец Среднего Запада и цивилизованная уроженка Юга.

Синтия начала светский разговор, и миссис Кэмпбелл в меру сил, подорванных постигшим ее горем, поддерживала его. Как выяснилось, она родилась в Южной Каролине в семье армейского офицера. Джун Кэмпбелл — так ее звали — являла собой, на мой взгляд, воплощение всего самого лучшего, что только было на Юге. Она была вежлива, обаятельна и предупредительна, и, вспомнив все то, что о ней говорил полковник Фоулер, я мысленно прибавил к ее достоинствам преданность, воспитанность и твердость характера.

Время шло, но Синтия, похоже, не торопилась приступать к неприятной части разговора, и я уже решил было, что она сочла вообще неуместным затрагивать теперь больные вопросы либо просто не решалась это сделать. Мне, признаться, трудно было винить ее за это. Однако она вдруг сказала:

— Я полагаю, что миссис или полковник Фоулер предупредили вас о нашем визите.

Это был недурственный выпад.

Миссис Кэмпбелл поставила на столик чашку с чаем и тем же бесстрастным спокойным голосом ответила:

— Да, мне звонила миссис Фоулер. Я рада, что она наконец поговорила с вами. Теперь ей стало значительно легче.

— Да, — согласилась Синтия, — обычно так и случается. Видите ли, миссис Кэмпбелл, я расследую главным образом сексуальные преступления и могу вам сказать, что люди, с которыми мне приходится беседовать в связи с этим, поначалу очень нервничают. Но потом, облегчив душу, они успокаиваются. Это случилось и в данном случае.

Таким оригинальным образом Синтия выразила мысль, что, нарушив обет молчания, каждый лезет из кожи вон и топит другого, лишь бы заслужить статус государственного свидетеля. Никому не хочется быть обвиняемым.

— Из сказанного миссис Фоулер, — продолжала между тем осторожно подбираться к сути дела Синтия, — а также из сведений, которые нам с мистером Бреннером удалось получить из иных источников, вытекает, что поздно ночью Энн позвонила отцу и попросила его встретиться с ней на стрельбище, чтобы поговорить о чем-то важном. Я права?

Это был еще один выстрел наугад, и тоже весьма удачный.

— Телефон экстренной связи на ночном столике возле кровати зазвонил без четверти два ночи. Генерал сразу же поднял трубку. Я тоже проснулась. Он молча выслушал Энн и начал одеваться. Я никогда не спрашиваю у него, кто ему звонит, но он всегда говорит, куда уходит и когда вернется. Знаете, — улыбнулась она, — с тех пор как мы обосновались в Форт-Хадли, ему не так уж часто звонят по ночам. Вот когда мы жили в Европе, он после таких звонков пулей выскакивал из постели, хватал сумку и вылетал срочно в Вашингтон, или на границу с Восточной Германией, или еще Бог знает куда. Но он всегда меня предупреждал… На этот же раз он сказал только, что вернется через час, оделся в гражданский костюм и ушел. Я видела в окно, что он уехал на моей машине.

— Какой марки у вас машина?

— «Бьюик».

— Затем часа в четыре или в половине пятого, — кивнула Синтия, — генерал вернулся домой и рассказал вам о том, что произошло.

Миссис Кэмпбелл молча уставилась прямо перед собой, и я впервые увидел, как она устала и как страдает. Можно было представить себе, сколько всего выпало за минувшие годы на ее нелегкую материнскую долю. Несомненно, как жена и мать, она не могла согласиться с тем, что сделал муж и отец ее дочери ради карьеры, ради сохранения своего лица в глазах общественности и ради «пользы», в его понимании, для самой Энн Кэмпбелл. Но в определенной мере она, должно быть, смирилась с этим.

— Итак, ваш супруг вернулся домой приблизительно в половине пятого, — подсказала ей Синтия.

— Да… Я ждала его здесь, в этой комнате. Едва он вошел, я поняла, что дочери больше нет. — Миссис Кэмпбелл встала. — Это все, что мне известно. Теперь, когда карьера моего мужа закончилась, единственное, что у нас осталось, это надежда, что вы найдете того, кто это сделал. Только тогда мы сможем обрести покой.

Мы тоже встали, и Синтия произнесла:

— Мы делаем все возможное, и я благодарю вас за то, что вы уделили нам время, несмотря на потрясшее вас горе.

Я попросил не провожать нас, и мы ушли.

Когда мы вышли из дома и направились к машине, я сказал:

— Карьера генерала закончилась еще десять лет назад, когда его дочь попала в военный госпиталь в Уэст-Пойнте. Просто расплата пришла несколько позже.

— Да, он предал не только свою дочь, но и себя самого и свою жену.

Мы сели в машину и уехали прочь от генеральского дома.

Глава 27

— О чем вы говорили с лейтенантом Элби? — спросила меня Синтия в машине.

— О любви и женитьбе.

— Да, я слышала твой напутственный мудрый совет.

— Понимаешь, он ведь слишком молод, чтобы обзаводиться семьей и остепеняться. Он сделал предложение Энн Кэмпбелл.

— Я бы не сказала, что брак с ней принес бы ему душевное спокойствие.

— Верно. — Я посвятил Синтию в смысл моего разговора с лейтенантом Элби и добавил: — И теперь этого беднягу отправляют служить на Гуам. Вот что случается с теми, кто, подобно древнегреческим героям, осмелился стать любовником богини. Они теряют рассудок, превращаются в животное или какой-то предмет или же попадают на Гуам, либо на подобный остров в Эгейском море.

— Все это плод твоего воображения.

— Хорошо, пусть так. Но все равно я не могу избавиться от ощущения, что отношения в семье Кэмпбеллов развивались настолько ненормально, что там не было места для любви и счастья. А Господь помогает всякому, кто чрезмерно страдает и несчастен.

— Ты полагаешь, что до происшествия в Уэст-Пойнте у них все шло хорошо? — спросила Синтия.

— Если верить полковнику Муру, то да. Я думаю, он дал очень точную оценку. Кстати, помнишь альбом с фотографиями, который мы обнаружили в доме Энн Кэмпбелл. Разница между тем, что запечатлено на снимках, сделанных до и после того, как ее изнасиловали, разительная, ее трудно не заметить.

— Верно. Фотографии могут рассказать о многом. А те люди, которые позабавились с ней и продолжали жить дальше как ни в чем не бывало, ведь они наверняка даже и не задумывались над тем, что разрушили человеческую жизнь!

— Да, я тоже так думаю. Последствия насилия всегда оборачиваются личной драмой для жертвы. Но обычно возмездие настигает преступника. В данном же случае никто не заявил в полицию о преступлении.

— Да, этого не случилось. Зато сейчас мы ищем преступника. Как ты собираешься вести себя с генералом Кэмпбеллом?

— Я хотел бы вывести его из себя. Но мне кажется, что он уже заплатил слишком большую цену за собственные ошибки. Я не знаю, дело непростое. Придется действовать по ситуации. Он все-таки генерал.

— Правильно мыслишь.

Стоянка напротив штаба гарнизона была почти пуста, но темно-зеленая машина генерала стояла на месте. Кроме нее, было еще несколько джипов для офицеров из штаба, таких же, как тот, который находился в ангаре на Джордан-Филд.

Стоя на парковочной площадке справа от здания штаба, я сказал Синтии:

— Она вышла вон из той боковой двери около часа ночи, села в служебный джип и поехала на встречу с духами прошлого.

— И духи победили, — закончила Синтия.

Двухэтажное здание штаба из темного кирпича чем-то напоминало среднюю школу тридцатых годов — разве что пустые стаканы от 155-миллиметровых снарядов, приспособленные под вазоны для цветов, окаймлявшие дорожку к парадному входу, да артиллерийские орудия различных времен, выставленные на газоне в качестве экспозиции прогресса ударного фактора, не без иронии подсказывали, каково истинное назначение этого строения.

Мы вошли в парадный подъезд, и молоденький солдат, сидящий за столом у дверей, встал при нашем появлении. Я сказал ему, что нас ждет генерал Кэмпбелл, он сверился со списком посетителей на этот день и направил нас по длинному коридору в глубь здания.

Пока мы с Синтией шли по пустынному проходу с вымытым до блеска линолеумным покрытием, я сказал под аккомпанемент эха наших шагов:

— Мне еще не доводилось арестовывать генералов. Похоже, я нервничаю сейчас сильнее, чем он.

— Он не убивал ее, Пол, — сказала Синтия.

— Почему ты так считаешь?

— Я не могу себе этого наглядно представить, а если я не могу себе чего-то представить, то этого не было.

— Что-то я не помню ничего подобного в инструкции.

— В любом случае мне кажется, что ты не имеешь права арестовывать генералов. Сверься с уставом.

Наконец мы очутились перед закрытой дверью, медная табличка на которой гласила: «Генерал-лейтенант Джозеф Кэмпбелл».

Я постучал в дверь, и мне открыла женщина в мундире капитана, личная карточка на груди которой подсказывала, что ее фамилия Боллинджер.

— Добрый вечер, — поприветствовала она нас, — я старший адъютант генерала Кэмпбелла.

Мы обменялись рукопожатиями, и она пригласила нас в крохотную приемную. Капитану Боллинджер было лет тридцать пять, это была невысокая толстушка с живым дружелюбным взглядом.

— Вот уж не думал, что у генерала адъютантом может быть женщина, — заметил я ей.

— Такое случается, хотя и редко, — улыбнулась она. — Зато второй адъютант у генерала мужчина, лейтенант Элби.

— Мы с ним знакомы, — сказал я, подумав о том, что капитан Боллинджер, в отличие от лейтенанта Элби, не могла стать пешкой в игре между отцом и дочерью: Энн вряд ли бы удалось совратить ее, и она вполне устраивала миссис Кэмпбелл.

Капитан Боллинджер предупредила нас:

— Генерал готов побеседовать с вами, но прошу вас учесть его состояние: он очень подавлен случившимся.

— Мы понимаем, — кивнула Синтия.

А я подумал, что время для нашей встречи было выбрано не случайно: генералу явно не хотелось иметь лишних свидетелей возможно неприятного завершения этого разговора.

Капитан Боллинджер постучалась в дубовую дверь и, отворив ее, сообщила генералу о прибытии уоррент-офицеров Бреннера и Санхилл, после чего отступила в сторону, пропуская нас в кабинет.

Генерал шагнул нам навстречу, и мы обменялись рукопожатиями.

Генерал Кэмпбелл указал нам на массивные кресла, и мы с Синтией сели. Я подумал о том, что подобная любезность с его стороны вряд ли случайна, поскольку генерал вполне мог бы и оставить нас стоять перед ним по стойке «смирно» или, в лучшем случае, «вольно». Наверняка это было связано с нашими встречами с миссис Фоулер и миссис Кэмпбелл и их признаниями и наводило на мысль о нечистой совести. Однако вполне возможно, что мы просто были симпатичны генералу.

— Не желаете ли чего-нибудь выпить? — поинтересовался он.

— Нет, благодарим вас, сэр, — ответили мы, хотя и было самое время для этого, поскольку пушка уже выстрелила и флаг был спущен, что в армии является эквивалентом знаменитого павловского звонка, предвещавшего подопытным собачкам ужин.

С минуту все сидели молча, и я воспользовался паузой, чтобы оглядеться. Багеты и карнизы белых стен были сделаны из натурального дуба, как и вся мебель. Пол устилал красный ковер восточной работы. Излишних украшений типа военных трофеев, сувениров, почетных грамот в рамках на стенах я не обнаружил, но на круглом столике с голубой салфеткой лежало несколько занятных предметов: сабля в ножнах, старинный длинноствольный пистолет, синяя форменная фуражка и еще что-то в этом духе.

— Это вещи моего отца, — перехватив мой взгляд, сказал генерал. — Он в двадцатых годах служил в кавалерии в ранге полковника.

— Я был во Вьетнаме в составе первого батальона восьмого кавалерийского полка.

— В самом деле? Это полк моего отца. Когда-то этот полк сражался против индейцев, очень давно, разумеется.

Мир тесен, как выяснилось, и между нами было что-то общее. Хотя и с большой натяжкой. Синтии эта пустая болтовня вряд ли была интересна, но никогда не помешает потолковать с человеком о мужской солидарности, прежде чем прихватить его за яйца.

— Значит, вы не всегда были сыщиком? — спросил генерал Кэмпбелл.

— Нет, сэр, когда-то и я выполнял нормальную работу.

— У вас есть награды?

Я сказал, какие именно награды имею, и он понимающе кивнул. Наверное, ему было легче воспринять то, что я намеревался ему сказать, из уст боевого ветерана. Даже если бы я таковым и не был, мне следовало бы им назваться. Ради истины сыщику дозволено лгать, как, впрочем, и не приведенному к присяге свидетелю. Свидетелю же, приведенному к присяге, лучше не рисковать, а обвиняемый волен поступать по собственному усмотрению. Вся заковыка в том, что порой трудно определить, кто есть кто.

Генерал посмотрел на Синтию и задал ей аналогичные вопросы об ее послужном списке и гражданских корнях. Она ответила, и я узнал кое-что новое для себя о ней, хотя и не был уверен, что она говорит чистую правду. Как я подметил, генералы и полковники вообще любят интересоваться происхождением и жизнью младших офицеров. Не знаю, интересует ли все это их на самом деле, или же это какая-то азиатская хитрость, которой их обучают в военных училищах, но приходится принимать условия игры, даже когда собираешься прощупать собеседника на предмет его причастности к уголовному преступлению.

Итак, несмотря на всю скудность остающегося у нас в запасе времени, мы продолжали еще минут пятнадцать пережевывать эту тягучую жвачку, пока наконец генерал не произнес:

— Насколько мне известно, вы уже беседовали с миссис Фоулер и моей супругой, так что вы в курсе случившегося в ту ночь.

— Да, сэр, — кивнул я, — но, откровенно говоря, многое стало ясно нам еще до беседы с этими уважаемыми дамами.

— В самом деле? Что ж, весьма похвально. Я рад отметить, что в нашей службе криминальных расследований готовят отличных профессионалов.

— Так точно, сэр. И хотелось бы добавить, что немалый опыт мы приобрели в ходе практической работы, хотя в данном случае, нужно отметить, мы кое с чем столкнулись впервые.

— Да, случай не совсем обычный, — согласился генерал. — Вы знаете уже, кто убил мою дочь?

— Нет, сэр.

— Значит, убийца не полковник Мур, — пристально посмотрел на меня генерал.

— Это не исключено.

— Похоже, вы здесь не для того, чтобы отвечать на вопросы.

— Вы совершенно правы, сэр.

— И в таком случае, как бы вы хотели построить нашу беседу?

— Мне думается, сэр, что было бы удобнее для всех нас, если бы вы просто рассказали нам для начала о том, что случилось в ту роковую ночь. Начните с телефонного звонка, раздавшегося в вашей спальне без четверти два. А я буду по ходу дела задавать вам вопросы.

— Хорошо, так и поступим, — кивнул генерал. — Итак, я уже спал, когда зазвонил телефон экстренной связи на столике возле кровати. Я поднял трубку и сказал: «Кэмпбелл слушает». Но в ответ раздался какой-то щелчок, после чего в трубке зазвучал голос моей дочери, записанный на пленку.

Я кивнул головой. Хотя на наблюдательных вышках на стрельбище и имелись телефоны, на ночь их запирали. У Энн Кэмпбелл и Чарльза Мура наверняка были с собой переносной телефон и плейер.

— Ее послание мне, записанное на пленку, содержало следующую информацию, — продолжал тем временем свой рассказ генерал: — «Отец, это говорит Энн. Мне нужно обсудить с тобой нечто крайне важное. Будь на стрельбище номер шесть не позже пятнадцати минут третьего». И еще она сказала, что покончит с собой, если я не приду, — добавил он.

Я снова кивнул и спросил:

— Она просила вас прийти вместе с миссис Кэмпбелл?

Генерал окинул нас с Синтией оценивающим взглядом, словно бы прикидывая, что нам уже известно и не обнаружили ли мы случайно эту пленку, и ответил:

— Да, она именно этого и хотела, но я не собирался так поступать.

— Понятно, сэр. У вас были какие-то догадки относительно причин, побудивших ее позвонить вам среди ночи и настаивать на том, чтобы вы помчались немедленно на стрельбище?

— Нет… Я… Энн, как вам уже, возможно, известно, страдала нервным истощением.

— Да, сэр. Но, тем не менее, сейчас мне вспомнилось, что кто-то говорил мне, будто вы выставили ей ультиматум и крайний срок исполнения ваших условий. В то утро она должна была дать вам свой окончательный ответ.

— Вы правы. Я не мог более терпеть ее возмутительное поведение, поэтому и поставил ее перед выбором: либо она начнет вести себя подобающим офицеру образом, либо пусть убирается ко всем чертям.

— Значит, когда вы услышали в столь поздний час в трубке телефона горячей линии ее голос, вы отдавали себе отчет в том, что это был не очередной истерический припадок, но звонок, связанный с вашим предстоящим важным разговором.

— Полагаю, что я понимал это.

— А зачем, вы думаете, ее сообщение было записано на магнитную пленку?

— Я думаю, это было сделано во избежание споров. Я не шел ей на уступки, но поскольку с записью спорить невозможно, то вынужден был поступить так, как поступил бы на моем месте любой отец: отправился на место встречи.

— Мне все ясно, сэр, — сказал я. — Таким образом получается, что ваша дочь в это время уже находилась на стрельбище и звонила вам оттуда по переносному телефону. Следовательно, она выехала из штаба приблизительно в час ночи. Вас не удивило, что она выбрала для разговора с вами столь отдаленное место? Почему она не захотела дать ответ на ваш ультиматум за предстоящим завтраком? Ведь так было бы намного проще.

— Понятия не имею, — покачал он головой.

Возможно, он действительно сперва этого не знал, но наверняка все понял, увидев ее обнаженной на стрельбище. Я заметил, что он сильно подавлен и плохо соображает. Тем не менее у меня не возникло сомнений, что он попытается более-менее правдоподобно ответить на мои вопросы, подкрепленные неопровержимыми фактами и уликами, но ни за что добровольно не раскроет главную тайну: почему его дочь решила предстать перед ним в таком виде.

— Она сказала, что покончит с собой, если вы не придете. А не приходило ли вам в голову, что она замышляет убить вас, когда вы там появитесь? — спросил я.

Генерал ничего не ответил.

— Вы взяли с собой оружие?

Он кивнул и сказал:

— Я не знал, с чем мне придется столкнуться там ночью.

Тут он говорил правду. Именно поэтому он и не взял с собой на стрельбище жену.

— Итак, вы надели гражданский костюм, взяли пистолет, сели в автомобиль своей жены и поехали на стрельбище номер шесть с включенными фарами. Когда вы прибыли на место?

— Приблизительно в два часа пятнадцать минут. Точно в назначенное время.

— Ясно. Вы выключили фары и… И что же было потом?

Генерал Кэмпбелл долго молчал, обдумывая свой ответ на этот вопрос, пытаясь угадать, к чему я клоню.

— Я вышел из машины и подошел к ее джипу, — наконец сказал он. — Но ее в нем не было. Я заволновался и стал звать ее громко по имени, но ответа не последовало. Я снова окликнул ее, она отозвалась, и я пошел на ее голос по стрельбищу и там увидел… Я увидел ее лежащей на земле, вернее, я сперва увидел чью-то фигуру, но подумал, что это она и что она ранена. Я побежал к этой распростертой на земле фигуре… Она была совершенно голой, и тогда я… Мне думается, это повергло меня в шок. Я растерялся… Я не знал, что и думать об этом, но она была жива, и это было главное. Я спросил, все ли с ней в порядке, и она сказала, что да. Я подошел к ней и… Знаете, мне трудно говорить о таких вещах…

— Понимаю вас, сэр, — кивнул я. — Нам тоже нелегко. Я не хочу сравнивать ваши чувства с нашими, но, как я уже говорил мисс Санхилл ранее, ваша дочь мне симпатична. Когда расследуешь дело об убийстве, нередко проникаешься симпатией к жертве преступления. Но в данном случае мы просмотрели много видеозаписей лекций вашей дочери. И у меня возникло ощущение, что с таким человеком, как она, я рад был бы познакомиться. Но прошу вас извинить меня за это отступление и продолжить ваш рассказ, сэр.

С минуту генерал собирался с мыслями, наконец судорожно вздохнул несколько раз, прочистил горло и произнес:

— Я попытался развязать ее, испытывая чрезвычайную неловкость… Ей тоже было не по себе, конечно, но мне не удалось развязать узлы, как не удалось и вытянуть из земли колышки. Я пытался… Но они были так глубоко забиты, что у меня ничего не выходило. И узлы были завязаны прочно… Поэтому я сказал ей, что скоро вернусь, и пошел назад к машине, но не нашел там ничего, чем можно было бы обрезать веревку. И тогда я вернулся к ней и сказал… Я сказал ей, что поеду домой к полковнику Фоулеру и попрошу у него нож. До Бетани-Хилл от того места не более десяти минут езды. Теперь я, конечно же, понимаю, что мне следовало бы поступить как-то иначе. Но я и сейчас, честно говоря, не знаю, что мне нужно было бы сделать.

Я снова кивнул и спросил генерала:

— Но пока вы развязывали веревки, вы же не молчали. О чем вы разговаривали с дочерью?

— Мы обменялись лишь несколькими словами.

— Но ведь вы спросили, кто ее связал в таком виде?

— Нет…

— Генерал, неужели вы действительно ее об этом не спросили?

— Ну, в общем-то спросил, но она сказала, что не знает.

— Она просто не хотела вам этого говорить, — уточнил я.

— Вы правы, — взглянул мне в глаза генерал. — Она не хотела мне этого сказать. Вы сами, видимо, все знаете.

— Итак, вы поехали вдоль стрельбищ в направлении Бетани-Хилл. Так?

— Так. И обратился к полковнику Фоулеру за помощью.

— А вы знали, что в километре от стрельбища дежурит часовой на складе боеприпасов?

— Я не в состоянии упомнить все охраняемые объекты в гарнизоне, — поморщился генерал. — В любом случае я бы не поехал туда. Не хватало еще, чтобы мою дочь видели в таком виде солдаты…

— Собственно говоря, в ту ночь на посту стояла женщина. Но это уже не имеет значения. Меня больше интересует, почему вы выключили фары, прежде чем развернуться, сэр, и почему проехали несколько сотен метров без света.

Он явно удивился моей осведомленности, но потом, вероятно, решил, что я допросил часового, и сказал:

— Честно говоря, мне не хотелось привлекать внимание посторонних.

— Чего же вы боялись?

— А как бы вы себя чувствовали на моем месте? Вы бы стали впутывать кого-нибудь в подобную историю? Представьте, что это ваша дочь лежала бы в голом виде на стрельбище, привязанная по рукам и ногам к палаточным колышкам. Я решил обратиться за помощью к полковнику и миссис Фоулер. Я не хотел огласки этого происшествия.

— Почему? Ведь в отношении вашей дочери было совершено преступление! Вам не приходило в голову, что она стала жертвой маньяка, а может быть, даже нескольких маньяков? Почему вы хотели замолчать это преступление?

— Я не хотел ставить ее в неудобное положение.

— Нет ничего позорного для жертвы в том, что над ней надругались, не должно быть, — заметила Синтия.

— Но в жизни все обстоит иначе, — возразил генерал.

— Она каким-то образом дала вам понять, что согласна лежать там на земле и ждать, пока вы вернетесь с полковником Фоулером и его женой? — спросила Синтия.

— Нет, но я решил, что это лучший выход из положения.

— Но разве она не боялась, что, пока вас не будет, насильник или насильники могут вернуться?

— Нет… то есть да, она просила меня поторопиться. Послушайте, мисс Санхилл и мистер Бреннер, если вы думаете, что я поступил не лучшим образом, вы, скорее всего, правы. Возможно, мне следовало бы все же попытаться развязать веревку. Может быть, мне нужно было оставить ей пистолет, чтобы она могла защитить себя в случае повторного нападения. Или лучше было бы привлечь выстрелами внимание часовых на посту или патруля военной полиции, или же остаться возле нее и дождаться случайной машины. Я сам уже измучил себя подобными упреками. Вас интересует мое мнение или же то, насколько я огорчен случившимся?

— Генерал, — вдруг вмешалась Синтия, — меня не интересует ни то ни другое. Мне важно знать, что в действительности там происходило.

Он раскрыл было рот, чтобы ответить ей, но передумал.

— Итак, вы поехали к Фоулерам, — сказал я, — объяснили им ситуацию, и они помчались к вашей дочери на помощь. Верно?

— Именно так, мистер Бреннер. Миссис Фоулер прихватила с собой халат и нож, чтобы разрезать веревки.

— Вы что же, не видели на месте преступления ничего из одежды вашей дочери?

— Ровным счетом ничего, — подтвердил генерал.

— И вам не пришло в голову хотя бы прикрыть ее своей рубашкой?

— Нет… Я не очень-то хорошо соображал в тот момент.

И это говорил генерал-лейтенант, освобождавший с батальоном мотопехоты роту американских стрелков, оказавшуюся в западне в старинной французской крепости во Вьетнаме. Он, видите ли, не мог сообразить, как помочь собственной дочери! Да он и не собирался этого делать! Он просто капитально разозлился на нее, вот и все.

— Почему же вы не поехали вместе с Фоулерами? — спросил его я.

— Я там уже был не нужен. Миссис Фоулер сама бы все сделала, но полковник Фоулер решил на всякий случай сопроводить жену.

— А чего он опасался?

— Того же насильника, например. Ведь он вполне мог оказаться поблизости.

— В таком случае, почему же вы, генерал, оставили там свою дочь голой, связанной и беззащитной, если допускали, что такое может случиться?

— Мне это сперва даже не пришло в голову, — тяжело вздохнул генерал. — Лишь позже, когда я уже вышел на шоссе, я подумал об этом, но машинально сел за руль и помчался к Фоулерам: ведь до их дома, как я уже вам говорил, всего десять минут езды.

— Это так, сэр, но следовало бы учесть и обратный путь, и время на сборы, так что на все про все — не менее получаса. Мне кажется, что любой отец, к тому же военный командир, непременно сразу же помчался бы назад, попросив у Фоулеров помощи, и охранял бы дочь от непредвиденных напастей, пока не подоспело подкрепление, говоря языком военных.

— Вас интересуют мои суждения или мои побуждения, мистер Бреннер?

— Ваши суждения меня не интересуют, сэр, поскольку вами двигали далеко не чистые побуждения. А вот какие именно, мне и хотелось бы понять, поскольку случай этот далеко не ординарный.

— Я думаю, что вам известно гораздо больше, чем это может показаться. Вы умные люди, я сразу это понял. Так не лучше ли вам самим рассказать, что двигало мною в тот момент? — сказал генерал.

— Вам хотелось, чтобы она немного покорчилась, — без обиняков заявила Синтия.

Брешь в крепостной стене была проломлена, если опять обратиться к военным терминам, и Синтия устремилась через нее в атаку:

— На самом деле, генерал, — сказала она, — вы понимали, что ваша дочь не стала жертвой злодея, вы знали, что никто на нее не нападал, пока она вас там ждала. Единственной целью всего этого спектакля с раздеванием и ночным звонком было выманить вас и миссис Кэмпбелл на стрельбище и заставить взглянуть на свою дочь в таком виде. Это единственное логическое объяснение столь странному стечению многих обстоятельств и ваших поступков, генерал. Сразу же становится ясным, почему вы оставили ее на стрельбище одну, когда помчались к Фоулерам, почему сами не захотели вернуться к дочери, а переложили этот неприятный груз на плечи полковника и его жены, оставшись дожидаться их с Энн у них в доме, и почему вы до сих пор молчали обо всем этом. Вы просто были злы на дочь за то, что она натворила, сэр.

Погруженный в тяжелые мысли, генерал Кэмпбелл долго молчал, размышляя, возможно, о своей прошлой и будущей жизни, об ошибках, совершенных им совсем недавно и десять лет назад, и наконец произнес:

— С моей карьерой все кончено: я уже написал рапорт о своей отставке и завтра же, после траурной церемонии, подам его. В данный момент я пытаюсь решить, в какой мере мне следует быть откровенным с вами, чтобы вы быстрее нашли убийцу, и стоит ли мне каяться перед вами и всем миром, если ничего, кроме еще большего позора для памяти о моей дочери, это не принесет. Я понимаю, что поступаю эгоистично, но мне приходится думать о своей жене, своем сыне, и об армии. Я не рядовой гражданин, поэтому не вправе допустить, чтобы мой позор запятнал весь офицерский корпус и подорвал его моральный дух.

Я хотел было возразить ему, что старшие офицеры Форт-Хадли давно уже пали духом, со дня на день ожидая расплаты, и что ему нужно было раньше вспомнить о своем долге и вести себя соответственно своему положению, и что он самый настоящий эгоист, а на репутацию дочери ему всегда было наплевать, а теперь об этом заботиться поздно. И что я как-нибудь сам решу, что мне нужно знать, а что не нужно, чтобы найти убийцу. И что карьера его действительно закончилась. Но вместо этого я сказал:

— Мне понятно, почему вы не сообщили в военную полицию о том, что ваша дочь лежит голая и связанная на стрельбище. В самом деле, генерал, это ваше личное дело, и признаюсь, я поступил бы так же. Я могу понять, как и почему в этой истории оказались замешанными Фоулеры. И в этом случае я, возможно, повел бы себя аналогичным образом. Но вот когда Фоулеры вернулись и сообщили вам, что ваша дочь мертва, вы уже не имели права втягивать их в сговор с целью сокрытия истинных обстоятельств преступления, как не могли втягивать в этот сговор свою жену. И вы не имели никакого права, сэр, осложнять нам с мисс Санхилл нашу работу, направляя нас по ложному следу.

— Вы совершенно правы, — кивнул он. — Я принимаю на себя всю ответственность за это.

Я глубоко вздохнул и проинформировал его:

— Должен сообщить вам, сэр, что своими действиями вы нарушили закон. Подобные нарушения подпадают под соответствующие статьи дисциплинарного устава.

— Да, мне это известно, — снова кивнул он. — Но я хотел бы попросить вас об одной услуге.

— Какой, сэр?

— Я хочу попросить вас сделать все возможное, чтобы имена полковника Фоулера и его супруги не фигурировали в этой истории.

Я был готов к такой просьбе, поэтому не думал долго над ответом. Я посмотрел на Синтию, потом на генерала и сказал:

— Я не могу покрывать это преступление, совершив новое, сэр. — На самом же деле я уже это сделал, войдя в преступный сговор с Бертом Ярдли. Но там было совсем другое дело: начальник полиции — не армейский офицер. — Фоулеры обнаружили труп и не сообщили об этом, — заявил я.

— Они сообщили. Мне, — возразил генерал.

— Генерал, — сказала Синтия, — я несколько иначе отношусь ко всему случившемуся, чем мистер Бреннер. И хотя мне, возможно, и не стоило бы при посторонних спорить с моим коллегой, но осмелюсь предположить, что мы вполне могли бы избавить супругов Фоулер от неприятностей. Полковник Фоулер доложил вам, своему непосредственному начальнику, о происшествии, а вы сказали ему, что позвоните полковнику Кенту. Но так получилось, что вы замешкались, так как были потрясены случившимся, и миссис Кэмпбелл была сражена этим горем, поэтому тело обнаружили раньше, чем вы успели связаться с военной полицией. Мне кажется, что в общих чертах такая версия звучит вполне убедительно, и я не думаю, что правосудие пострадает, если Фоулеры не будут втянуты в эту историю.

Генерал Кэмпбелл смерил Синтию долгим взглядом и кивнул.

Мне все это не очень нравилось, но на душе стало легче. В конце концов, полковник Фоулер был единственным офицером, продемонстрировавшим честность и порядочность в какой-то мере хотя бы уже тем, что не спал с генеральской дочкой. Я лично скорее всего бы не устоял, так что человек с такой сильной волей не мог не вызвать у меня уважения. Теперь настала очередь генерала платить услугой за услугу, и Синтия, понимавшая это, обратилась к нему:

— Но я все же попрошу вас, сэр, откровенно рассказать нам, как все обстояло на самом деле и почему это случилось.

Генерал Кэмпбелл откинулся в кресле и кивнул.

— Ну, хорошо, — произнес он. — История эта началась еще десять лет назад… в этом же месяце, в Уэст-Пойнте.

Глава 28

Генерал Кэмпбелл поведал нам о том, что произошло во время учебных сборов в тренировочном лагере военной академии в Уэст-Пойнте. О самом изнасиловании ему было известно не больше, чем нам и всем остальным информированным официальным лицам. Более подробно он мог рассказать о событиях, последовавших уже после того, как его дочь поместили в военный госпиталь. Энн была в жутком волнении, испытанное ею унижение потрясло ее. Увидев отца, она вцепилась в него и разрыдалась, умоляя забрать ее домой.

Он сказал, что его дочь до этого ужасного происшествия была девственницей, и ее насильников это очень позабавило, они зло насмехались над своей жертвой. Энн рассказала, что с нее стянули одежду и голой привязали за руки и за ноги к палаточным колышкам веревкой. Один из насиловавших ее мужчин душил ее во время полового акта шнуром, грозя задушить до смерти, если она сообщит о том, что с ней сделали.

Признаться, мы с Синтией и не ожидали от генерала таких подробностей интимного характера, да и сам генерал понимал, что сам по себе инцидент имеет лишь косвенное отношение к убийству дочери и не может вывести нас на убийцу. Но ему нужно было выговориться, и мы ему не мешали.

Хотя сам генерал и не сказал этого, но у меня сложилось впечатление, что Энн ожидала тогда от него самых решительных действий: ведь ее изнасиловали, и преступников следовало установить, исключить из академии и предать суду.

Это были вполне оправданные ожидания со стороны молодой женщины, которая всегда старалась оправдать папочкины надежды, стойко сносила все трудности жизни в Уэст-Пойнте и вдруг оказалась обесчещенной какими-то мерзавцами самым вульгарным образом.

Похоже, однако, что все было не так-то просто. Во-первых, возникал вопрос, как Кэмпбелл оказалась одна в окружении пяти мужчин ночью в лесу. Где был в это время патруль? Случайно ли все произошло или не случайно? Во-вторых, Энн Кэмпбелл не смогла бы опознать насильников: они были не только перепачканы краской, но и в сетках от комаров. К тому же было так темно, что она даже не разобрала, в какой они форме: то ли это курсанты, то ли солдаты 82-й воздушно-десантной дивизии. В тех ночных учениях участвовало около тысячи человек, мужчин и женщин, и шансы опознать преступников практически равнялись нулю, как объяснили потом генералу Кэмпбеллу.

Мы с Синтией, конечно, знали, что это не совсем так. Действуя методом исключения, можно постепенно суживать круг подозреваемых и в конце концов добиться от кого-то из них чистосердечного признания, пообещав в обмен смягчение наказания. Кроме того, есть ведь и такие волшебные средства, как всяческие судебно-медицинские экспертизы: анализ спермы, слюны, волос, отпечатков пальцев и так далее. Нам с Синтией все это было хорошо известно, и генералу Кэмпбеллу, как мне думалось, тоже.

Проблема заключалась вовсе не в том, как выявить преступников. Проблема была в том, что это либо курсанты, либо кадровые офицеры, либо солдаты. Дело выходило за рамки полицейского расследования и грозило крупным публичным скандалом.

Проще говоря, все сводилось к банальному факту, что пять возбужденных мужских членов проникло в одно влагалище, и в результате вся военная академия США в Уэст-Пойнте могла с треском лопнуть, подобно девственной плеве Энн Кэмпбелл. Мы все прекрасно помним времена, когда это происходило: изнасилование считалось тогда не просто сексуальным актом без добровольного согласия сторон. Оно расценивалось как насильственный акт, как удар по уставу и дисциплине, оскорбление, нанесенное кодексу офицерской чести, выпад против идеи совместного обучения в военных учебных заведениях, вызов, брошенный всем женщинам в армии, идее о том, что они могут наравне с мужчинами участвовать в ночных учениях в темных лесах или в боях на вражеской территории.

Исключительные права мужчин на Уэст-Пойнт вдруг оказались нарушенными людьми, имеющими обыкновение присаживаться на корточки, если им вдруг приспичит помочиться в лесу, как сказал бы тот полковник из бара офицерского клуба. Когда такое случается в стенах учебного заведения, это еще терпимо. Но в лесу, в жаркую летнюю ночь, в темноте, у мужчин проявляются древние природные инстинкты.

Я прекрасно помню, что во время полевых занятий молодым бойцам прививали тягу к оружию, потребность в войне, желание проявить отвагу, превращали юнцов в настоящих мужчин, подвергая их своеобразному обряду «крещения». В ту пору, когда я проходил боевую подготовку, в лесу не было женщин, и окажись они вдруг там, мне было бы их жалко и страшно за них.

Но вот в Пентагоне и Вашингтоне услышали призыв к равенству полов и вняли ему. Замечательный призыв, своевременный и нужный! Восприятие людьми окружающего их мира и отношение к нему сильно переменились с той поры, когда я был молодым парнем, проходящим подготовку перед отправкой во Вьетнам. Однако кое-кто все же придерживался старых принципов, и в различных областях жизни нации движение к равенству протекало по-разному: система давала порой сбои, заедала, в чреслах мужчин вдруг пробуждалось томление и первобытное шевеление. Именно это и случилось десять лет назад в августовскую ночь. Начальство уэст-пойнтской военной академии ничего не сообщило о том, были ли изнасилованы несколько десятков женщин, участвовавших в ночных маневрах в лесу с тысячью мужчин. И не собиралось предавать огласке случай с Энн Кэмпбелл.

Люди из Вашингтона, из Пентагона и из академии приводили генералу Джозефу Кэмпбеллу свои доводы, и звучали они, как сказал он нам с Синтией, вполне резонно и убедительно. Лучше замять одно изнасилование, чем нанести сокрушительный удар по основам Уэст-Пойнта, вызвать сомнения в целесообразности приема женщин в академию и бросить тень подозрения на многих мужчин, не участвовавших в ту ночь в групповом изнасиловании женщины. Генералу оставалось только убедить дочь, что и для нее, и для академии, и для армии, и для нации в целом будет лучше, если она обо всем забудет.

Врачи позаботились о том, чтобы Энн Кэмпбелл не забеременела, тщательнейшим образом проверили ее на предмет возможных заболеваний, передаваемых половым путем, ее мать срочно прилетела из Германии и привезла с собой ее любимую детскую куклу, ей залечили ссадины и синяки, и все затаили дыхание.

Отец приводил свои убедительные доводы, мать не во всем с ним соглашалась. Энн поверила отцу, потому что в свои двадцать лет все еще оставалась папочкиной дочкой, хотя и исколесила с ним почти весь свет. Ей хотелось угодить ему, и она забыла, что ее изнасиловали. Но позже она вспомнила об этом, вот почему мы и собрались в этот вечер в кабинете генерала.

Это была печальная история, голос генерала временами садился и становился хриплым и едва слышным. Трудно было оставаться равнодушным к его рассказу, и у нас с Синтией не раз подкатывал ком к горлу.

Генерал встал, сделав нам рукой знак сидеть, и негромко сказал:

— Прошу меня извинить. — Он вышел из кабинета, и мы услышали звук текущей воды. Сейчас это звучит несколько мелодраматично, но в тот момент я ожидал услышать выстрел.

Синтия произнесла тихо, глядя на дверь, за которой исчез генерал:

— Я понимаю, почему он так поступил, но, как женщина, я возмущена.

— Как мужчина, я тоже возмущен, — добавил я. — У пятерых самцов остались приятные воспоминания о веселенькой ночке, а мы должны здесь теперь расхлебывать кашу, которую они заварили. Эти пятеро, если они тоже были курсантами академии, стали офицерами и респектабельными джентльменами. Они учились вместе с Энн и виделись с ней каждый день. Косвенно или прямо, они виновны в ее гибели. И уж, конечно же, они виноваты в том, что она получила психическое расстройство.

— А если это были солдаты, они наверняка хвастались своим приятелям, вернувшись в дивизию, как позабавились с этой сучкой из Уэст-Пойнта, — заметила Синтия.

— Верно. И все сошло им с рук.

Генерал Кэмпбелл вернулся в кабинет и сел на свое место.

— Итак, вы теперь понимаете, надеюсь, — сказал он, — что я получил то, что заслужил, а Энн заплатила своей жизнью за мое предательство. Спустя несколько месяцев после того случая она резко переменилась: из отзывчивой и дружелюбной девушки она превратилась в лживую, замкнутую и скрытную женщину. Она успешно закончила академию, причем в числе лучших курсантов ее курса, и поступила в адъюнктуру. Но отношения между нами изменились, и мне уже тогда следовало бы задуматься над этим и вести себя иначе. Я потерял дочь, когда она утратила веру в меня. — Генерал глубоко вздохнул. — Знаете, становится как-то легче, когда выговоришься.

— Я понимаю вас, сэр, — кивнул я.

— Вам известно о ее неразборчивости в интимной жизни; я консультировался по этому поводу со специалистами, и они мне все объяснили. Дело не только в том, что она хотела растлить окружающих меня людей или поставить меня в неудобное положение. «Ты не заботился о моей целомудренности и не думал ровным счетом ничего о моих намерениях оставаться до поры девственницей, — говорила мне она, — так что теперь тебя не должно волновать и то, что я сплю с каждым, кто этого пожелает. И не читай мне нравоучений».

Я кивнул, но воздержался от замечаний.

— Годы шли, и вот она перебралась сюда. Это не было случайностью, она сама этого добивалась, — продолжал свой рассказ генерал. — Один высокопоставленный человек в Пентагоне, имевший самое непосредственное отношение к принятию решения по тому происшествию в Уэст-Пойнте, настоятельно рекомендовал мне обдумать один из двух возможных вариантов выхода из создавшегося положения. Вариант первый: я выхожу в отставку, давая тем самым повод Энн последовать моему примеру либо осознать, что дальше так себя вести нельзя, да и не имеет никакого смысла. Сами они не решались предложить ей подать рапорт, — добавил генерал, — поскольку она могла вылить на армию ведро помоев. Вариант второй заключался в том, чтобы я стал начальником этого гарнизона в Форт-Хадли, при котором функционирует школа психологических операций. Мне обещали перевести сюда Энн, что внешне выглядело бы вполне естественно при ее специализации, и тогда я получил бы возможность урегулировать наболевший вопрос как бы в тесном кругу, по-домашнему. Я выбрал последний вариант, хотя после успеха операции в Персидском заливе и стольких лет службы моя отставка вряд ли бы кого-нибудь очень удивила. Но, тем не менее, Энн как-то сказала мне, что, если я приму назначение в аппарат президента или начну заниматься политической деятельностью, она предаст эту историю гласности. В результате я оказался заложником собственной дочери в армии и мог только выбирать между продолжением службы в прежнем качестве или тихой жизнью пенсионера.

Так вот в чем причина равнодушия генерала Кэмпбелла к открывавшимся перед ним широким возможностям на ниве политической или военной карьеры, подумалось мне. Еще одна обманчивая сторона этой истории, как и многое другое в этом гарнизоне, где на поверку буквально все, что говорят люди, что ты сам видишь и слышишь, обстоит совершенно иначе.

Генерал окинул взглядом свой кабинет, словно бы впервые видел его или же прощался с ним, и произнес:

— Поэтому-то я и решил перевестись сюда и хотя бы что-то изменить, постараться исправить не только собственные ошибки, но и заблуждения своих руководителей, многие из которых теперь занимают высокие посты в армии и в обществе и имена которых Вам наверняка известны. — Он помолчал и сказал: — Я не виню моих начальников за то, что они оказали на меня давление. Они поступили нехорошо, но последнее слово оставалось за мной, я должен был решить сам, замять эту историю или превратить в скандал. Я думал, что поступаю мудро, во благо Энн и всей армии, руководствуясь высокими соображениями, но оказалось, что я был не прав, оказалось, что я предал дочь в личных интересах. Знаете, не прошло и года после того случая, как я получил вторую звезду, — печально добавил он.

— Генерал, — заметил я, — вы несете ответственность за действия своих подчиненных. В таком случае и вас предало ваше начальство. Они не имели никакого права давить на вас.

— Я знаю. И они тоже. Представьте себе, что все эти одаренные, опытные, мудрые люди собрались тайком в полночь в номере пригородного мотеля в Нью-Йорке и, словно какие-то уголовники, разрабатывали совершенно бесчестный и глупый план. Мы люди, а людям свойственно ошибаться. И тем не менее я уверен, что, будь мы действительно честными и порядочными людьми, какими старались всегда казаться, мы бы исправили свою ошибку любой ценой.

Я был с ним полностью здесь согласен, и он понимал это, поэтому я не выразил своего мнения по данному поводу, а лишь заметил:

— Итак, два года вы с дочерью вели, так сказать, рукопашный бой здесь, в этом гарнизоне.

— Да, — хмуро ухмыльнулся генерал. — Все обернулось не так, как я думал. Улучшения не наступало. Началась настоящая война, к которой она подготовилась лучше, чем я. На ее стороне была правда, и в этом заключался залог ее силы. Она наносила по мне удары при любом удобном случае, а я лишь предлагал заключить мирное соглашение. Я думал, что, одержав надо мной победу, она примет мои извинения и сожаления. Мое сердце обливалось кровью, когда я видел, что она делает с собой и с матерью. О себе я уже не думал. Но я не мог не думать о том, чем все это может обернуться для мужчин, которых она использовала… И при этом, как это ни странно звучит, я был рад, что она рядом со мной. Без нее я скучал, мне очень не хватает ее теперь…

Мы с Синтией молча слушали, как генерал тяжело дышит. За минувшие дни он постарел на десять лет, и не менее десяти лет стоили ему последние два года. Меня поразило, как он мало похож на человека, вернувшегося в лучах славы из зоны боев в Персидском заливе. А ведь было это совсем недавно! Просто поразительно, подумалось мне, как домашние неурядицы ломают сильных мира сего, а гнев и ярость нечестивой женщины низвергают с пьедестала королей, императоров и генералов. Занятые мишурными интригами и обманчивой суетой этого мира, мы забываем непреложный постулат: заботься в первую очередь о порядке в доме и никогда не предавай свой род.

— Расскажите нам, что произошло на стрельбище номер шесть, и на этом закончим нашу беседу, генерал, — сказал я.

— Хорошо, — кивнул он. — Итак, я увидел ее лежащей на земле и… признаться, в первое мгновение подумал, что ее изнасиловали… Но потом она крикнула мне: «Вот мой ответ на твой проклятый ультиматум!» Я даже не сразу понял, о чем это она говорит, но потом, конечно, вспомнил, что с ней случилось в Уэст-Пойнте. Она спросила, где мама, и я ответил, что она ничего об этом не знает. Она назвала меня проклятым трусом и воскликнула: «Теперь ты видишь, что они сделали со мной? Ты понял наконец, что они тогда со мной сделали?» И я понял… Я хочу сказать, что если ее целью было заставить меня понять, что с ней случилось, то она добилась своего…

— И что вы ей ответили, генерал?

— Я только крикнул ей: «Энн, ты не должна была этого делать!» Но она кипела от ярости словно безумная. Она кричала, чтобы я подошел к ней поближе и посмотрел, как она тогда выглядела и как страдала. Потом она сказала, что раз уж я предложил ей сделать выбор, то и у нее ко мне есть предложение: либо собственными руками задушить ее, затянув веревку на шее, либо освободить ее и отвезти домой, к матери, либо оставить ее здесь в том же виде, и тогда она все расскажет военной полиции, когда ее обнаружат. Вот что она предложила мне…

— Так вы ее все-таки пытались развязать, — спросила Синтия, — или нет?

— Нет… Я не нашел в себе сил. Я не смог заставить себя подойти к ней… Я даже не пытался ее развязать. Я просто стоял возле машины, а потом не выдержал: вся ярость, весь гнев, копившиеся во мне все эти годы, пока я тщетно пытался как-то уладить все это, выплеснулись наружу. Я закричал на нее, что мне наплевать на то, что с ней сделали десять лет назад, я сказал, что намерен оставить ее здесь, и пусть ее найдет в таком виде военный патруль или первый взвод солдат, который придет на стрельбище утром, или кто-нибудь еще, и пусть хоть весь свет увидит ее голой, и… — генерал запнулся на полуслове и уставился на пол, тяжело дыша. — Я сказал ей, что ей больше не удастся мучить меня. И в ответ она стала декламировать эту ницшеанскую галиматью: «Что мучит тебя — закаляет меня! Что нас не уничтожает — нас укрепляет!» и так далее. Я сказал ей, что лишу ее последних ее козырей и уйду в отставку, и что она разрушила последние остававшиеся у меня к ней чувства, и что теперь мы квиты.

Генерал налил в стакан воды из графина, залпом выпил и продолжал:

— Она сказала, что очень рада это слышать, что пусть все так и будет… «Пусть еще кто-то мне поможет, ты никогда мне не помогал!» — сказала она и начала плакать… И мне показалось, что она сказала что-то вроде «папочка». — Генерал встал. — Пожалуйста, я больше не в силах…

Мы тоже встали, и я поблагодарил его за беседу, после чего мы повернулись и направились к выходу, пока он не разрыдался, но тут мне в голову пришла одна мысль.

— Еще одна смерть в семье ничего не изменит и не решит, — обернулся к нему я. — Будьте же мужчиной и не делайте этого. Так поступают только трусы, генерал. — Но он повернулся к нам спиной, и я не был даже уверен, слышит ли он меня.

Глава 29

Вырулив со стоянки перед штабом гарнизона, я проехал несколько сотен метров и затормозил на обочине, чтобы немного успокоиться и унять дрожь во всем теле.

— Что ж, теперь понятно, откуда взялись эти следы слез на ее щеках, — сказал я.

— Меня тошнит, — отозвалась Синтия.

— А мне нужно выпить чего-нибудь, — заявил я.

— Нет. Сначала закончим дело. Где Мур?

— Лучше ему быть где-нибудь в гарнизоне, — произнес я, трогаясь с места. Мы поехали в школу психологических операций.

По пути Синтия сказала, словно бы рассуждая вслух:

— Но в конце-то концов, на этот раз генерал не отказался от своей дочери, как тогда в Уэст-Пойнте. Пусть он и бросил ее в ярости на стрельбище, но потом, направляясь к полковнику Фоулеру, он все-таки понял, что это для них с Энн последний шанс.

Она подумала немного и продолжала:

— Возможно, он даже готов был тотчас же вернуться, но, вспомнив, что ему нужен нож, чтобы разрезать веревки, и какая-то одежда, и женщина-помощница, эти мысли о мелочах вытеснили из его сознания главное, и он, поборов стыд и смущение, поехал на Бетани-Хилл, к единственному в гарнизоне человеку, которому доверял. — Синтия помолчала и спросила: — Вот интересно, когда Фоулеры добрались до стрельбища, возникла ли у них мысль, что это генерал задушил собственную дочь?

— Вполне возможно, что такое и пришло им в голову, — ответил я. — Но когда они вернулись домой и сообщили генералу, что Энн мертва, они не могли не видеть по его изменившемуся лицу, насколько он потрясен услышанным и не желает этому даже верить.

— А не следовало ли им разрезать веревку и забрать труп? — спросила Синтия.

— Нет, — покачал головой я. — Полковник Фоулер понимал, что трогать труп не следует, это лишь осложнило бы ситуацию. Я не сомневаюсь, что полковник, человек опытный, был в состоянии определить, что Энн Кэмпбелл мертва. И наверняка он мысленно поблагодарил Господа за то, что миссис Фоулер рядом с ним в этот момент, иначе подозрение в убийстве пало бы в первую очередь на него.

— Да, окажись полковник Фоулер там один, он был бы в незавидном положении, — согласилась Синтия.

— Итак, нам теперь известно, что там побывало, если не считать жертвы, четверо: полковник Мур, генерал Кэмпбелл, полковник Фоулер и его жена. Но никого из них мы не считаем убийцами, — подумав немного, проговорил я. — Следовательно, мы должны установить пятое действующее лицо этой драмы — человека, побывавшего там в те самые полчаса, когда рядом с Энн больше никого не было. Разумеется, этот человек и убил ее, — добавил я.

— Может быть, нам следовало бы узнать мнение на этот счет генерала Кэмпбелла? — спросила Синтия.

— Мне кажется, он уверен, что убийца — полковник Мур, — ответил я. — В противном случае он сам бы сказал нам, кого подозревает. Не думаю, чтобы ему приходило в голову, что Мур всего лишь соучастник заговора против него, а не убийца. В этой роли я лично его себе не представляю.

— Я тоже. Знаешь, не выношу допрашивать родственников погибшей. Я всегда потом нервничаю и долго не могу успокоиться… — пожаловалась Синтия.

— У тебя все прекрасно получилось, — ободрил я ее. — И я тоже молодец. И генерал держался молодцом.

Я подъехал к школе психологических операций, но машины полковника Мура не оказалось на обычном месте на парковочной площадке. Я объехал вокруг школы, мимо столовой при ней, но серого «форда» нигде не было видно.

— Если этот сукин сын покинул пределы гарнизона, — пробормотал я охрипшим от злости голосом, — то я пропущу его задницу через мясорубку.

В этот момент к нам подкатил патрульный джип, и наш старый приятель капрал Страуд, сидящий рядом с водителем, спросил меня:

— Ищете полковника Мура, шеф?

— Кого же еще!

— Он поехал в военную полицию просить снять с него ограничения, — улыбнулся Страуд.

— Спасибо, — поблагодарил я капрала за подсказку и поехал в направлении центра. — Я приколочу его задницу гвоздями к стене, — объявил я Синтии.

— А как же мясорубка? — улыбнулась она.

— Это позже, — ответил я.

Подъезжая к зданию военной полиции, я увидел толпу газетчиков: похоже, они и не думали расходиться. Я остановил машину прямо напротив парадного входа, и мы с Синтией вышли и стали подниматься по лестнице. Войдя в здание, мы направились прямо в кабинет Кента. Его секретарь сообщил нам, что полковник занят.

— У него полковник Мур? — спросил я.

— Да, сэр.

Я распахнул дверь и увидел в кабинете его хозяина, полковника Мура и еще одного человека в форме капитана.

— Хорошо, что вы пришли, — сказал Кент.

Незнакомец встал, и по его знакам различия я догадался, что он юрист.

— Уоррент-офицер Бреннер? — обратился ко мне капитан.

— Здесь вопросы буду задавать я, капитан, — отрезал я.

— Я сразу так и подумал, — произнес юрист. — Полковник Мур обратился ко мне с просьбой представлять его интересы, поэтому в качестве его адвоката я бы попросил вас все адресованные ему вопросы задавать мне.

— Вопросы я задам ему самому, — заявил я.

Мур, сидящий напротив письменного стола полковника Кента, демонстративно смотрел в пол, не поднимая головы. Я обратился к нему:

— Полковник Мур, вы арестованы. Следуйте за мной.

Капитан Коллинс сделал своему клиенту рукой знак оставаться на месте и спросил меня:

— По какому, собственно говоря, обвинению?

— Поведение, недостойное офицера и джентльмена.

— Вы шутите, наверное, мистер Бреннер. Это несерьезно!

— Плюс статья 134-я — нарушение порядка и вызывающее поведение. Плюс участие в сговоре с целью запутать следствие и лжесвидетельство. И еще, капитан, вы сами рискуете быть привлеченным к ответственности по статье 98-й — воспрепятствование соблюдению правил процедуры.

— Да как вы смеете!

— У вас найдется две пары наручников? — спросил я у Кента.

Полковник Кент, обеспокоенный происходящим в его служебном кабинете, с тревогой заметал:

— Пол, мы тут как раз обсуждали кое-что важное, имеющее прямое отношение к данному делу. Вы, конечно, имеете полное право арестовать полковника, но я еще не закончил беседу с подозреваемым и его адвокатом…

— Полковник Мур не является подозреваемым в убийстве, — перебил его я, — так что я не вижу причин продолжать этот разговор. Теперь с ним хочу поговорить я, полковник, а вам лучше помолчать.

— Бреннер, вы забываетесь, черт подери!

— Полковник, я забираю у вас арестованного, — заявил я. — Встаньте, полковник Мур!

Мур встал, даже не взглянув на своего защитника.

— Следуйте за мной!

Мы с Синтией вывели бедного полковника Мура из кабинета начальника военной полиции, после чего сопроводили его в изолятор временного содержания. Большинство камер пустовало, и я завел Мура в свободную камеру рядом с той, в которой сидел Далберт Элкинс, и запер его в ней.

Далберт Элкинс взглянул сперва на Мура, потом на меня и с удивлением воскликнул:

— Послушайте, шеф, ведь это полковник!

Я проигнорировал его замечание и сказал Муру:

— Обвинение вам уже известно. Вы имеете право молчать и выбирать адвоката по своему усмотрению.

— Но у меня уже есть адвокат, — возразил он. — И вы только что грозились его арестовать.

— Правильно. И все сказанное вами может быть в суде использовано против вас, это вам также следует знать.

— Я не знаю, кто это сделал.

— А разве я говорил, что вы знаете?

— Нет, но…

Далберт Элкинс внимательно следил за нашим разговором.

— Полковник, вам не нужно брать адвоката. Это его просто бесит, — сообщил он через прутья Муру.

Мур покосился на Элкинса, потом вновь обернулся ко мне и сказал:

— Полковник Кент велел мне не покидать гарнизона, поэтому я вынужден был обратиться к юристу…

— Теперь вы не просто ограничены в передвижении, а под арестом.

— Меня выпускают, — похвастался Далберт. — Буду сидеть в казарме. Спасибо, шеф!

Я пропустил замечание Элкинса мимо ушей и сказал Муру:

— У меня имеются веские доказательства, говорящие о том, что вы были на месте преступления, полковник. Обвинений на вас наберется лет на десять, а то и двадцать тюрьмы.

Мур отшатнулся от меня, словно бы я его ударил, и тяжело плюхнулся на койку.

— Нет… Я не совершал ничего дурного. Я сделал лишь то, о чем она меня сама просила.

— Но это была ваша задумка!

— Нет! Она сама все это выдумала! Это была ее идея!

— Но вам же было известно, черт бы вас подрал, как поступил с ней в Уэст-Пойнте ее отец!

— Я узнал об этом всего неделю назад, когда он предъявил ей ультиматум.

— А что он вам сделал? — спросил Синтию Элкинс.

— Заткнись, — приказал я ему.

— Слушаюсь, сэр, — вздохнул он.

— Вам следует уйти в отставку, — сказал я Муру. — Я дам вам шанс уйти без особого шума. Но это будет зависеть от вашего поведения в ходе расследования.

— Я готов оказать вам помощь!

— Мне наплевать, готовы вы или нет, полковник. Вы будете со мной сотрудничать и откажетесь от услуг адвоката. Понятно?

Мур молча кивнул.

— Во что вы были одеты, когда очутились на стрельбище?

— В свой мундир. Мы решили, что так будет лучше, если нам встретится патруль…

— И на вас были эти же ботинки?

— Да.

— Снимите их!

Он не без колебаний разулся.

— Отдайте ботинки мне!

Он просунул ботинки сквозь прутья.

— Я еще навещу вас, полковник, — сказал я ему и спросил у Элкинса: — Как дела, приятель?

— Отлично, сэр! — вскочил он с койки. — Утром меня выпустят отсюда.

— Хорошо. Но не вздумай убежать: я тебя убью.

— Слушаюсь, сэр!

Мы с Синтией ушли из изолятора. Она спросила:

— Кто этот второй парень там?

— Мой дружок, тот самый, из-за которого я и очутился здесь. — Я в общих чертах рассказал ей суть этого дела. Затем мы вошли в кабинет дежурного по изолятору, я ему представился и сказал:

— Я поместил в камеру полковника Мура. Обыщите его и на ночь дайте только воды. Читать ему ничего не положено.

— Вы посадили в камеру офицера? — вытаращился на меня сержант. — Полковника?

— До утра не допускайте к нему адвоката, — распорядился я. — А завтра утром я свяжусь с вами.

— Слушаюсь, сэр.

Я поставил ботинки Мура на стол перед ним.

— Повесьте на них бирку и отправьте в ангар номер три на Джордан-Филд.

— Есть, сэр.

Мы вышли из дежурки и пошли к нам в кабинет.

— Я не ожидала, что ты его посадишь в камеру, — сказала Синтия.

— Я тоже, пока не увидел адвоката. Ничего, все равно всем хотелось, чтобы я его арестовал.

— Да, но за убийство. Кадрового офицера обычно не сажают в камеру.

— Глупая традиция. Ему полезно немного пообвыкнуть в камере перед тюрьмой. Кроме того, люди становятся более сговорчивыми, понюхав койку.

— Верно. Не говоря уже о личном обыске и лишении пищи. По уставу ему полагается к воде хлеб.

— В течение двадцати четырех часов. А сам я, между прочим, вот уже двое суток не ел ничего приличного.

— Тебе влепят выговор за такое своеволие.

— Меня это меньше всего волнует в данный момент.

Мы вошли в кабинет, и я стал просматривать поступившие в наше отсутствие телефонные сообщения. Среди прочих я обнаружил сообщения от обеспокоенного майора Боуэса, встревоженного полковника Уимса из военной прокуратуры и крайне взволнованного полковника Хелльманна. Я позвонил шефу домой в Фоллс-Черч, и его жена, взявшая трубку, сообщила, что я отрываю его от ужина.

— Привет, Карл, — сказал я.

— Привет, Пол, — пророкотал он.

— Спасибо за факс, — сказал я.

— Рекомендую об этом забыть, — посоветовал он. — Навсегда.

— Понял. Мы беседовали с генералом и его женой, — сообщил ему я. — А также с миссис Фоулер. Теперь нам ясна почти вся картина того вечера, начиная с момента, когда капитан Кэмпбелл ела в ресторане офицерского клуба на ужин цыпленка, и кончая утром следующего дня, когда ее обнаружили мертвой.

— Замечательно. И кто же ее все-таки убил?

— Этого мы пока не знаем.

— Ясно. Завтра к полудню узнаете?

— Надеемся.

— Хорошо бы нашей службе завершить это дело.

— Так точно, сэр. С нетерпением жду повышения и прибавки к жалованью.

— Ты не получишь ни того ни другого. Но я изыму из твоего личного дела тот выговор, о котором ты столь вежливо меня попросил.

— Потрясающе. Просто великолепно. Можете вложить вместо него новый. Я арестовал полковника Мура. Сейчас он в камере, обыскан с ног до головы и лишен пищи.

— Может, достаточно было ограничить его в перемещении пределами гарнизона, мистер Бреннер?

— Я так сперва и сделал, но он воспользовался этим и нанял себе адвоката.

— Это его право.

— Совершенно верно. В его присутствии я его и арестовал, а потом чуть было не засадил в камеру и самого адвоката. Чтобы не вмешивался.

— Понятно. Но если он не убийца, какое же вы предъявили ему обвинение?

— Попытка скрыть преступление, недостойное поведение, ослиная глупость, упрямство и тому подобное. Может, не будем все это обсуждать по телефону, шеф?

— Хорошо, не будем. Почему вы не отправили мне факсом рапорт?

— Никаких рапортов больше не будет. Может, рапорт вам отправит уоррент-офицер Кайфер, а я нет.

— Надеюсь она вам помогает.

— Мы и не знали, что нам добавили в группу еще одного человека.

— Так знайте. Кстати, я звонил вам, потому что начальник службы криминальных расследований гарнизона звонил в Фоллс-Черч и выражал свое неудовлетворение. Вы знаете майора Боуэса?

— Мы с ним не знакомы.

— И тем не менее он грозится доставить вам кучу неприятностей.

— Карл, не менее тридцати женатых офицеров этого гарнизона состояли в интимной связи с убитой. И все они готовы меня запугивать, просить, умолять, заискивать передо мной и выделывать прочие подобные номера.

— Сколько их, вы сказали? Тридцать?

— По меньшей мере. Точно не знаю.

— Тридцать? Что же там происходит, черт подери?

— Я думаю, все дело в местной воде. Я ее не пью.

Синтия фыркнула со смеху, и Карл тотчас же отреагировал:

— Мисс Санхилл? Это вы?

— Да, сэр. Но я только что взяла трубку.

— Откуда известно, что тридцать женатых офицеров находились в интимной связи с погибшей?

— Мы обнаружили ее дневник, сэр, — пояснила Синтия. — Компьютерное досье. Грейс удалось подобрать к нему пароль. В число этих офицеров входят почти все ближайшие подчиненные генерала.

— Мне думается, все можно взять под контроль, если этого хотят от нас в Пентагоне. Я бы предложил сперва перевести всех на другие места службы, а затем постепенно уволить в отставку. Никто бы не обратил никакого внимания. Впрочем, это не моя забота, — заметил я.

Ответа не последовало, трубка молчала.

— Генерал Кэмпбелл намерен завтра подать рапорт с просьбой о своей отставке, — добавила Синтия. — После траурной церемонии и панихиды.

— Сегодня вечером я срочно вылетаю к вам, — наконец проговорил Карл.

— Почему бы вам не подождать до завтра? На сегодня плохая метеосводка, возможна гроза.

— Хорошо, завтра. У вас есть ко мне еще что-нибудь?

— Нет, сэр.

— Поговорим завтра утром.

— С нетерпением ждем нашей встречи. Приятного аппетита, сэр.

Он положил трубку, и мы сделали то же самое.

— Похоже, он тебя обожает.

— Этого-то я и опасаюсь. Ну, как насчет того, чтобы выпить?

— Не теперь, — она нажала на кнопку внутренней связи и вызвала к нам в кабинет мисс Кайфер.

Мисс Кайфер вошла со своим стулом, тем самым лишний раз подчеркивая, что теперь мы все здесь равны, и села на него.

— Как идут дела, ребята? — поинтересовалась она.

— Прекрасно, — ответила Синтия. — Спасибо за то, что вы всегда под рукой.

— Но ведь именно здесь разворачиваются главные события.

— Вы правы. Я хочу попросить вас просмотреть все сообщения патрулей военной полиции в течение ночи, когда было совершено убийство. Прослушайте пленки с записями переговоров по рации, просмотрите журнал дежурного сержанта, проверьте, выдавались ли спецпропуска той ночью, и побеседуйте с дежурившими в ту ночь сотрудниками. Но без лишнего шума. Вы знаете, что нам нужно.

— Да, мисс Санхилл, — кивнула понимающе Кайфер. — Автомобили и люди, побывавшие там, где им не следовало быть, примерно после полуночи. Неплохая мысль.

— Она, между прочим, принадлежит вам, мисс Кайфер, — заметила Синтия. — Вы подали ее мне, когда рассказывали, как потешаются между собой подчиненные полковника Кента над своим боссом. Обратите на этот момент особое внимание. Нам нужно идти, увидимся позже.

Оставив мисс Кайфер в кабинете, мы с Синтией вышли в коридор, где я сказал ей:

— Может быть, здесь нам улыбнется удача.

— Надеюсь. Нужно же хотя бы за что-нибудь зацепиться.

— Не промочить ли нам горло?

— Мне кажется, сперва тебе лучше поговорить с полковником Кентом. Ты был слишком груб с ним в последний раз. Пригласи его выпить вместе с нами. Договорились, Пол?

Я посмотрел на Синтию, и наши глаза встретились. По тону ее голоса и всему поведению я догадался, что она хочет от Кента чего-то большего, чем просто доброжелательности.

— О’кей, — кивнул я и направился к его кабинету, в то время как Синтия пошла в направлении вестибюля.

Я медленно приближался к двери кабинета Кента, лихорадочно вспоминая и суммируя все, что мне было известно об этом человеке, и пришел к выводу, что при многих преимуществах у полковника Уильяма Кента было слабое алиби.

Как известно, лицом к лицу лица не разглядеть. То, что вы видите, во многом зависит от того, где вы стоите. Я стоял не там, где нужно: слишком близко от полковника Кента. Мне следовало бы сделать хотя бы шаг назад и посмотреть на Кента под иным углом зрения.

Все это вертелось у меня в глубине подсознания в последние двое суток, но я упорно гнал от себя эту мысль. Кент сам предложил мне вести расследование, что и предопределило мое умонастроение. Кент был моим единственным союзником из всех должностных лиц в этом гарнизоне, все остальные входили в число подозреваемых, свидетелей, скомпрометировавших себя или косвенно заинтересованных. С некоторым запозданием, но Кент тоже признался, что и у него рыльце в пушку, потому что подумал, что я раскопал кое-что о его отношениях с Энн Кэмпбелл, и, возможно, также заподозрил, что нам с Синтией удалось найти потайную комнату. Скорее всего, это Берт Ярдли выдвинул такую версию, заподозрив неладное во время обыска, и они решили, что, кроме меня, обнаружить комнату в подвале никто не мог. И хотя все в ней оставалось вроде бы нетронутым, ни Ярдли, ни Кент не могли знать наверняка, что я там нашел и увез с собой: уж очень подозрительным было то, что дверь за плакатом была заклеена.

Этот пройдоха Берт Ярдли, сделавший удивленное лицо, когда я сообщил ему о своем открытии, не мог не знать, что Энн Кэмпбелл не имела привычки заклеивать дверь. Естественно, он сразу же заподозрил меня. Своими опасениями Берт Ярдли поделился с Кентом, и тот решил покаяться в своем аморальном поведении, ни слова не проронив, однако, о потайной комнате. Теперь все, что было в ней, хранилось у Ярдли, а какие между ним и Кентом отношения, кто кого из них двоих держал за яйца, я не знал. Одно лишь не вызывало у меня сомнений: если один из них убийца, другому об этом неизвестно.

Мне вспомнилось, как Кент всячески препятствовал тому, чтобы я немедленно произвел обыск дома Энн Кэмпбелл. Тогда это представлялось мне вполне понятным, поскольку шло вразрез с законной процедурой подобных мероприятий. Но теперь мне пришло в голову, что Кент хотел позвонить рано утром Ярдли, а может быть, уже и пытался связаться с ним до или после того, как позвонил мне, и сказать ему что-то вроде: «Шеф, Энн Кэмпбелл нашли в гарнизоне убитой. Так что постарайтесь поживее заполучить санкцию на обыск в ее доме. Нужно собрать вещественные доказательства». И Ярдли тотчас бы смекнул, от каких улик и вещественных доказательств нужно как можно быстрее избавиться. Но, к сожалению, в это время Ярдли, как он сам об этом заявил мне, находился в Атланте, и Кент попал в неприятный переплет.

С этим все ясно. Итак, я оказался в доме убитой первым, и Кенту пришлось уже употреблять иные выражения, когда он звонил Ярдли в Атланту и сообщал о том, что здесь стряслось. Потом Кенту и Ярдли оставалось лишь уповать на то, что я не обнаружил комнату. Впрочем, мы с Синтией тоже напрасно тешились надеждой, что все обойдется, не подозревая о том, что и шеф мидлендской полиции, и начальник военной полиции гарнизона Форт-Хадли посещали этот милый уголок.

Кроме того, Кент не торопился оповестить о случившемся генерала и миссис Кэмпбелл. Это можно было, конечно, посчитать естественной человеческой реакцией, нежеланием стать горе-вестником, хотя для начальника военной полиции подобное поведение вряд ли типично. Но если представить себе, что именно он убил Энн Кэмпбелл, тогда малодушие Кента при исполнении своего служебного долга становится совершенно понятным.

Кент также не позвонил майору Боуэсу, поскольку знал, что тот знает о комнате в подвале, так как тоже развлекался там. И ему вовсе не хотелось, чтобы шеф местного отделения СКР прибрал к рукам компрометирующие материалы на него, начальника гарнизонной военной полиции. Сам же Кент никак не мог упредить всех, проникнув в подвал Энн Кэмпбелл, так как ему нужно было мчаться домой с места преступления и ждать там сообщения от своих подчиненных об обнаружении трупа.

Я почти во всех деталях представлял себе всю эту картину. Но кое-кого в ней еще недоставало. По неизвестным мне пока причинам, Кент, видимо, оказался где-то рядом с шестым стрельбищем. Я не знал, в курсе ли он был, что там происходит, однако мог представить себе, как после ухода генерала Кэмпбелла крупный и высокий Билл Кент, скорее всего, в своем мундире, идет от шоссе к лежащей на земле голой и связанной Энн Кэмпбелл. Вот он останавливается, они глядят друг на друга, и он понимает, что судьба сделала ему редкий подарок. Стоит лишь затянуть потуже веревку на шее той, что доставляла ему и многим другим столько неприятных хлопот, и со всеми проблемами будет раз и навсегда покончено.

Он мог знать и не знать, для чего все это представление было затеяно, мог слышать и не слышать разговор Энн с ее отцом, а мог и по ошибке посчитать то, что видел, подготовкой к встрече с другим любовником и прийти в ярость, поскольку был ревнив. Но в любом случае они должны были поговорить, и вполне возможно, что Энн Кэмпбелл сказала ему нечто резкое и неуместное.

А может быть, ее слова уже и не играли в данной ситуации никакой роли — Кент и без того был сыт всем по горло. Он понимал, что вокруг полно следов других людей, и знал, что уже спустя несколько часов снова окажется здесь как официальное лицо, так что его следы получат вполне разумное объяснение. Как профессионал, он все это моментально просчитал. Это преступление рисовалось ему не только безупречным, но и необходимым, вполне оправданным. Оставалось лишь нагнуться и затянуть веревку. Но было ли у него мужество сделать это? Умоляла ли жертва пощадить ее? Неужели у него не дрогнуло сердце и не шевельнулось сомнение? Или же ярость затмила ему разум и чувства?

Что, собственно, было мне известно об этом человеке, с которым мне приходилось не раз сталкиваться за последние десять лет? Я напряг свою память, но вспомнил о нем лишь то, что он всегда больше пытался казаться приличным человеком, чем был им на самом деле. Он весьма дорожил репутацией незапятнанного полицейского, установившейся за ним, не допускал сальных шуток или двусмысленных намеков с сексуальным подтекстом и строго спрашивал со своих подчиненных, не отвечающих его пониманию норм поведения и внешнего вида. Но потом его вдруг совратила генеральская дочка. Он стал посмешищем, упал в глазах своих подчиненных, но вынужден был молча мириться с позором, отлично понимая при этом, что генералом не становятся, переспав с генеральской дочкой.

А что, если где-то в самых темных глубинах его сознания копошилась мыслишка о том, что кое-кто в гарнизоне, не говоря уж о его подчиненных, может статься, и догадывается, что это полковник Кент убил Энн Кэмпбелл, что именно он, начальник военной полиции Форт-Хадли, избавил от забот не только самого себя, но и тридцать старших офицеров и их жен? У нормального человека к убийце возникает вполне естественное отвращение, но убийца также может и внушать к себе страх и уважение, особенно если бытует негласное мнение, что он совершил не такое уж и плохое дело.

Но даже принимая все это, допуская, что эти выводы и рассуждения обоснованны и реальны, можно ли с полной уверенностью предъявить обвинение в убийстве начальнику военной полиции полковнику Уильяму Кенту? Почему именно ему? Разве мало других людей имели все основания покончить с Энн Кэмпбелл раз и навсегда — из мести, ревности, из страха перед расплатой за свои грехи, из боязни позора и унижения, из маниакальной тяги к убийству, наконец? И даже если убийца Кент, то как это доказать? Нелегкая задача — изобличить преступника, если это один из полицейских, побывавших на месте преступления.

Я постоял немного перед дверью кабинета Кента, собрался с духом и постучал.

Глава 30

По дороге в офицерский клуб я спросил у Синтии:

— А почему ты думаешь, что убийца — Кент?

— Инстинкт.

— Инстинкт уложил Кента между ляжек Энн Кэмпбелл. А я спрашиваю тебя, почему ты считаешь, что он ее убил.

— Этого я наверняка не знаю, Пол. Но мы исключили других подозреваемых: у обоих Ярдли имеется алиби, полковник Мур этого не делал, супруги Фоулеры тоже, как и генерал со своей супругой, если уж на то пошло. Вряд ли можно заподозрить в убийстве и обнаруживших труп сержанта Сент-Джона и рядовую Кейси, а также всех остальных, с кем мы разговаривали об этом деле.

— Но есть ведь еще и майор Боуэс, полковник Уимс, лейтенант Элби, гарнизонный капеллан, главный врач и другие офицеры, у которых был мотив для ее убийства. Я не говорю уже о женах этих офицеров. Все может быть.

— Верно. Убийцей может быть и совершенно посторонний человек, о котором мы вообще ничего не знаем. Однако нужно же принимать во внимание и такие факторы, как возможность и способность совершить убийство.

— Не спорю. К сожалению, у нас нет времени для допроса всех мужчин, упомянутых в ее дневнике. И мне не хотелось бы, чтобы этим занялось ФБР. Они накатают на каждого подозреваемого рапорт страниц на двести. Кент вполне реальный подозреваемый, но я не хочу притягивать его за уши к убийству, как он хотел поступить с полковником Муром, да и не только он один.

— Я тебя понимаю. Но в один прекрасный момент мне вдруг пришло в голову, что Кент идеально вписывается в облик убийцы.

— И когда же именно эта мысль осенила тебя?

— В душевой комнате.

— Тогда у меня больше нет вопросов.

— Как ты думаешь, он приедет в бар выпить с нами?

— Ничего определенного по этому поводу он мне не ответил. Но если он все же и есть убийца, то непременно придет, в этом я не сомневаюсь. Убийца хочет находиться как можно ближе к следствию, видеть все собственными глазами, все слышать и даже пытаться манипулировать расследованием. И делает это порой довольно ловко и незаметно. Я, конечно, не стану утверждать, что раз Кент решил выпить с нами, то он и есть убийца, но готов биться об заклад, что если он не появится в баре, то он не убивал ее.

— Все понятно.

За годы службы в СКР я умудрился увильнуть от занятий по контактам с доверенными лицами, искусству общения, налаживанию взаимопонимания между людьми различной половой и расовой принадлежности и тому подобной банальной ерунде. Быть может, из-за этого у меня теперь и возникают трудности: ведь в армии многое переменилось за последние годы. Зато я усердно посещал курсы по управлению, почерпнув из лекций все, что необходимо знать о человеческих взаимоотношениях руководителю, например: следует уважать и начальников и подчиненных; не просить людей сделать то, чего сам бы делать не стал; завоевывать уважение к себе, а не требовать его; вовремя похвалить человека, если он того заслуживает. И поэтому я сказал Синтии:

— Ты прекрасно справляешься с работой! Ты проявляешь замечательную инициативу, верно оцениваешь ситуацию, проявляешь стойкость перед нажимом. В общем, ты действуешь вполне профессионально, со знанием дела и с желанием работать. Мне очень приятно быть твоим напарником.

— Долго заучивал этот текст? — поинтересовалась она.

— Нет, я…

— Слишком формально звучит, Пол. Говори, что чувствуешь, если ты, конечно, способен еще чувствовать.

— Ты не права, — возразил я, заезжая на стоянку напротив офицерского клуба и разворачивая машину носом к входу. — Я стараюсь быть объективным, я…

— Скажи: «Я тебя люблю».

— Я же говорил это год назад. Сколько можно повторять?

— Нет, скажи сейчас!

— Я тебя люблю.

— Замечательно. — Она выпрыгнула из «блейзера», хлопнула дверцей и быстро пошла по парковочной площадке. Я бегом догнал ее, и до самого бара мы не проронили ни слова. В баре я отыскал в уголке свободный столик и взглянул на часы: они показывали четверть девятого вечера. Зал ресторана был забит посетителями, но в салоне бара народу заметно поубавилось к этому времени: час коктейлей давно миновал. В армии не приветствуют склонность засиживаться в баре дольше положенного, но в офицерских клубах еще живы традиции прошлых лет и дух независимости, весьма условной, конечно, от армейского начальства. Постоянным посетителям — любителям виски — здесь даже делают скидку, что служит хотя и слабым, но все же утешением за все мерзости армейской жизни в наши дни. Ни один нормальный гражданский человек не стал бы терпеть это дерьмо, разве что иммигранты из стран с военной диктатурой. Впрочем, у армии есть и некоторые светлые стороны, хотя с каждым годом их становится все меньше. К нам подошла официантка, и Синтия заказала для себя бурбон с кока-колой, а я виски и пиво, потому что умирал от жажды и духоты.

— Лучше бы тебе принять душ, — заметила Синтия. — От тебя весь день несет потом, как от поросенка.

— А время у нас есть?

— Видимо, придется для экономии времени снова мыться вместе, — сказала она.

— Это уже ко многому обязывает.

Подали напитки, и Синтия произнесла тост:

— За Энн Кэмпбелл. Мы сделаем все, что сможем, для тебя, капитан.

И мы выпили.

— Это дело действует мне на нервы, — сказал я. — Как ты думаешь почему? Потому что оно запутанное, или потому что я старею? Может, я выдохся?

— Нет, Пол, просто это дело тебе небезразлично. Это не просто уголовное дело, это человеческая трагедия.

— Разве мало вокруг других трагедий? Мы все под дамокловым мечом.

— Верно. И когда мы найдем убийцу, радоваться будет нечему, потому что это обернется еще одной трагедией. Ведь убийца знал ее, а может быть, даже и любил.

— Как полковник Кент, например.

— Да. Как-то я прочитала в одной книге одну фразу, и она врезалась мне в память… Я всегда вспоминаю ее, когда беру показания у женщины, подвергшейся изнасилованию. Фраза эта звучит примерно так: «По сравнению с позором, смерть просто пустяки». Мне кажется, именно это здесь и произошло, и началось все с позора и унижения, пережитого Энн Кэмпбелл в Уэст-Пойнте. Ты только вдумайся в это как следует, Пол. Офицеров учат быть гордыми и уверенными в себе, учат не падать духом. И когда с ними случается нечто подобное, когда их насилуют и унижают, они не ломаются, как большинство людей, они не падают духом и дают отпор.

— Я понимаю, — кивнул я головой.

— Так вот, они оправляются от удара и продолжают жить, но уже не так, как прежде: они становятся совершенно другими. Любой женщине нелегко смириться с грубым насилием над собой, но таким, как Энн Кэмпбелл, вообще не удается забыть о нем, для них это незаживающая душевная рана.

— Ты хочешь сказать, что для таких людей единственный способ исцелиться — это отомстить за нанесенную им обиду?

— Именно так. А вот теперь представь, что может чувствовать в схожей ситуации мужчина, да еще и офицер. За двадцать минут, включая и время на выпивку, его совращает Энн Кэмпбелл: она увлекает его в сексуальную комнатку в подвале и вовлекает, либо втягивает угрозами, в весьма пикантные игры. А спустя определенное время она бросает его или же начинает шантажировать. В душе у такого мужчины возникает буря противоречивых эмоций: во-первых, ущемлено его мужское самолюбие, а во-вторых, если он женат и дорожит репутацией порядочного офицера, ему становится стыдно. В большинстве своем мужчины не страдают от уколов совести после допущенных ими вольностей в сексе, если это происходило с согласия партнера. Но офицеры, священники и общественные деятели испытывают стыд, для них это позор. Итак, мы вновь вернулись к той же фразе, с которой и начали наш разговор: «По сравнению с позором, смерть просто пустяки». Для военных можно употреблять слово «бесчестие». Это относится и к самой Энн Кэмпбелл, и к генералу Кэмпбеллу, и ко множеству мужчин, желавших смерти самим себе или Энн Кэмпбелл. Вот почему я склонна думать, что убил ее кто-то из ее знакомых. Это был тот, для кого убийство было единственным способом покончить с позором и бесчестием как самой жертвы, так и ее убийцы. И как кондовый полицейский, да еще и офицер, Кент полностью вписывается в эту роль.

Я снова кивнул. Нечто подобное и мне приходило в голову, хотя я и рассматривал эту проблему под иным углом. Интересно, что наши психологические портреты убийцы совпадали и вполне соответствовали психологии Кента.

— Кент, — сказал я. — Кент.

— Легок на помине…

В бар вошел полковник Кент, и несколько голов обернулось в его сторону: начальник гарнизонной военной полиции всегда привлекает к себе чье-то внимание или косые взгляды, но сейчас, когда весь Форт-Хадли только и говорил, что о сенсационном убийстве, Кент был человеком часа. Он увидел нас и подошел.

Мы с Синтией, как положено, встали, приветствуя полковника. Окажись мы в укромном местечке с глазу на глаз, я повел бы себя иначе, менее любезно, но на публике следовало отдавать ему дань уважения.

Он сел, и мы тоже сели. Подошла официантка, и Кент заказал выпивку для нас и джин с тоником для себя.

— Запишите на мой счет, — распорядился он.

Мы немного поговорили о том о сем, об изматывающей работе, бессонных ночах, жаре и тому подобной чепухе. Кент держался раскованно и непринужденно, однако профессиональным чутьем явно уловил нависшую над ним опасность или же, возможно, чувствовал себя крысой, которую загоняют в угол.

— Вы заде́ржитесь после похорон, чтобы ввести в курс дела ребят из ФБР? — спросил он.

— Думаю, нам придется это сделать, — ответил я. — Но мне бы хотелось убраться отсюда завтра до вечера.

Он кивнул и с улыбкой спросил, глядя на нас:

— Похоже, вы неплохо поладили? Или это нескромный вопрос?

— Мы просто восстанавливаем нашу старую дружбу, — улыбнулась ему в ответ Синтия.

— Ясно. А где же вы познакомились?

— В Брюсселе.

— Великий город!

Мы продолжали болтать в том же духе, но время от времени Кент неожиданно вставлял вопросы типа: «Так значит, Мур вовсе и не убийца, вы в этом уверены?»

— Мы пока еще ни в чем не уверены, — ответила Синтия. — Но Мур вне подозрений. Страшно подумать, что мы едва не предъявили ужасное обвинение невиновному человеку.

— Если только он действительно невиновен. Ведь вы утверждали, что именно он связал ее и бросил там.

— Верно, — подтвердил я. — И нам известно, почему он так поступил.

— Но тогда он пособник убийцы.

— Если только косвенный, — сказал я. — Мотивы его поступка были совершенно иными.

— Все это весьма странно. Ваша специалистка по компьютерам добилась того, чего хотела?

— Думаю, что да. К несчастью для некоторых людей, Энн Кэмпбелл вела нечто вроде компьютерного дневника, в котором описывала свои сексуальные развлечения.

— Бог мой… И обо мне там тоже говорится?

— Боюсь, что да, Билл. Как и еще о тридцати, примерно, офицерах Форт-Хадли.

— Боже мой! Я знал, что она любвеобильна, но чтобы до такой степени… Ну и болван же я, черт подери! А нельзя ли засекретить этот дневник, Пол?

— Поставить на нем гриф «Совершенно секретно»? — улыбнулся я. — Нужно будет посмотреть на эти записи с точки зрения государственной безопасности, и тогда станет ясно, что можно сделать. Но не волнуйтесь, вы не очень выделяетесь на общем фоне.

— Но ведь я полицейский!

— Там упоминаются ребята и покруче вас.

— Это утешает. И Фоулер в их числе?

— Этого я сказать не могу. Кстати, вы знали о том, что Берт Ярдли лакомился тем же медом?

— Что вы говорите! Боже мой…

— Так что у вас с ним много общего, больше, чем вы думали. В самом деле, Билл. Вы с ним близко знакомы?

— Исключительно как коллеги, встречались только по делу.

Мне следовало бы давно и самому догадаться, что два начальника местной полиции, военной и городской, не могли не договориться о взаимной подстраховке на непредвиденный случай.

— Вы были сегодня в церкви? — спросил Кент.

— Мы пойдем прощаться с убитой завтра утром, — сказала Синтия. — А вы хотите сходить туда сегодня?

— Да, конечно, — взглянул он на часы. — Я был ее любовником.

— Здесь большая церковь? — поинтересовался я, с улыбкой взглянув на Синтию, но она выразительно посмотрела на меня, давая понять, что я перегибаю палку. Я спросил у Кента о его жене, и он ответил, что она должна скоро вернуться из Огайо.

— На машине? Или самолетом?

— Верхом на метле, — выдавил с натянутой улыбкой Кент.

Я изобразил на своем лице ответную улыбку и спросил его:

— Ее отъезд был вызван сплетнями о вашей с Энн Кэмпбелл амурной связи?

— Мне кажется, она что-то узнала, — ответил он. — Или же заподозрила. Скорее всего, наверняка ей ничего не известно. Вы сами не женаты, но должны меня понять.

— Но я был женат. И Синтия замужем.

— В самом деле? — удивленно посмотрел на нее Кент. — Муж тоже военный?

— Да. Он служит в Беннинге.

— Суровая жизнь.

Разговор продолжался в том же духе. Все выглядело со стороны очень мило. Двое уоррент-офицеров СКР и полковник военной полиции выпивают и говорят о жизни, о работе и, как бы между прочим, об убийстве. Такая оригинальная техника допроса дает в определенных случаях, подобных данному, неплохие результаты. Получается своего рода слоеный пирог: немного хлеба, чуточку мяса, салата, крови, сыра, томата, снова крови и так далее.

Но только Билл Кент был не из простаков, я чувствовал, что он понимает, к чему мы клоним, и догадывается, что мы это знаем, и мы это понимали. Так что мы как бы прощупывали друг друга, морочили друг другу голову, но в один прекрасный момент наши глаза встретились, и каждый из нас все окончательно понял. Сомнений не оставалось ни у него, ни у меня.

С этого момента, когда подозреваемому становится ясно, что дознаватель намерен заняться им всерьез, возникает ощущение некоего неудобства, и подозреваемый обычно ударяется в другую крайность, изображая свое полнейшее безразличие и пытаясь продемонстрировать, что он абсолютно спокоен и раскован. Бывает, однако, что он бросается в атаку, желая взять инициативу в свои руки. Кент, похоже, решил действовать именно таким образом, потому что вдруг заявил:

— Хорошо, что я попросил заняться этим делом именно вас. Я почти не сомневался, что Боуэс тоже крутит с ней роман, но не хотел говорить об этом, поскольку до конца не был уверен. Да и опытных следователей по убийствам у него в группе нет, так что все равно прислали бы кого-то еще из Фоллс-Черч. Или сразу же вызвали бы ФБР. Мне повезло, что вы оказались под рукой. Мы ведь и раньше сотрудничали, Пол, так что я знал, что дело попадет в надежные руки. Времени у вас осталось, правда, не так уж много, до завтрашнего полудня, верно? Но знаете, что я вам скажу? Мне думается, вы управитесь с этим делом гораздо раньше.

С минуту мы с Синтией молча теребили салфетки и коктейльные трубочки, смущенные мыслью о том, что сидим за одним столом с вероятным убийцей, а Билл Кент мысленно прощался со своей карьерой, и это еще в лучшем случае, борясь с желанием поведать нам нечто такое, что обеспечило бы нам отъезд еще до полудня грядущего дня.

Иногда люди сами не решаются сделать последний шаг, им нужно в таком случае помочь, и, помня об этом, я произнес проникновенным голосом:

— А не прогуляться ли нам немного, Билл? Или же давайте вернемся в ваш кабинет и поговорим по душам там.

— Мне нужно идти, — покачал он головой. — Надеюсь, эти мясники в морге не искромсали ее труп до такой степени, что его нельзя будет положить в открытый гроб. Мне хочется еще раз ее увидеть… У меня нет ее фотографии… — Он вымучил очередную фальшивую улыбку: — Не так уж много остается сувениров о внебрачной интрижке. — Он поднялся со стула.

Я мог бы напомнить ему, что как раз сувениров-то в потайной комнате в подвале дома Энн Кэмпбелл было предостаточно. Мы с Синтией тоже встали, и я сказал:

— Поторопитесь раздобыть один из ее рекламных плакатов, пока их не расхватали.

— Хорошая идея.

— Спасибо за угощение.

Кент повернулся и ушел.

Мы снова сели за стол. Синтия проводила его взглядом и сказала, словно размышляя вслух:

— Он, вероятно, удручен крахом своей карьеры, надвигающимся публичным позором, развалом семьи и смертью небезразличного ему человека. Может, впрочем, это нам только представляется. А может, все-таки он ее и убил.

— Сейчас трудно правильно оценить его поведение, — согласился я. — Слишком много на него сразу навалилось. Но вот его глаза… Глаза не лгут, они говорят языком души и сердца. Они выражают любовь, печаль, ненависть, невиновность и виновность. По ним можно безошибочно угадать, лжет человек или говорит правду.

— Безусловно, — кивнула Синтия.

Мы еще помолчали, потом она спросила:

— И что дальше?

Я пристально посмотрел на нее, наши взгляды встретились, и мы поняли друг друга без всяких слов: Билл Кент был наш.

Глава 31

Ужинать мы не стали, а помчались по шоссе вдоль стрельбищ в направлении Джордан-Филд. По дороге нам пришлось несколько раз останавливаться и предъявлять документы патрулю военной полиции: Кент принял меры против любознательных репортеров, никак не желающих довольствоваться залом для пресс-конференций, как того хотелось бы армейскому командованию, а предпочитающих рыскать повсюду в поисках сенсаций. История такого расхождения во взглядах насчитывает уже не одну сотню лет. При этом военные постоянно ссылаются на соображения безопасности, а пресса настаивает на соблюдении своих традиционных законных привилегий. В последние десятилетия армия, однако, побеждает в этом споре, усвоив печальный урок Вьетнама.

Сам я впервые столкнулся с прессой тоже во Вьетнаме, когда под кинжальным пулеметным огнем противника какой-то репортер сунул мне под нос микрофон. Перед объективом кинокамеры он задал мне вопрос: «Что здесь происходит?» Я подумал, что ситуация говорит сама за себя, но по молодости лет ответил:

— Вражеский пулемет обстреливает нашу позицию.

— Что вы сейчас намерены предпринять? — спросил репортер.

— Оставить вас здесь в компании оператора, — ответил я и дал деру, уповая на то, что вражеский пулеметчик сосредоточит огонь на господах журналистах. Киноматериалы теперь хранятся где-то в архивах для наших потомков, а тех двоих парней я с тех пор больше не видел.

Ангар заметно опустел, поскольку большинство судмедэкспертов, закончив работу, вернулись в Форт-Джиллем или же разъехались по новым командировкам, прихватив с собой оборудование. Однако человек шесть из специалистов все же остались, чтобы подготовить заключение и завершить анализы.

Вещи из дома Энн Кэмпбелл все еще находились здесь, как и ее служебная и личная машины, но все, что было в ее кабинете в школе психологических операций, исчезло. Тем не менее Грейс Диксон невозмутимо сидела перед компьютером за раскладным столиком и позевывала.

Заметив нас с Синтией, она сказала, когда мы подошли к ней:

— Я реквизировала еще один компьютер и теперь разбираюсь в ее досье, письмах и дневниках, не делая никаких распечаток, как вы просили. Вы получили материалы на Ярдли, которые я вам отправила?

— Получил, — ответил я, — спасибо тебе.

— Любопытные здесь записи, должна вам сказать, — улыбнулась Грейс. — С удовольствием читаю их.

— Прими на ночь холодный душ, Грейс, — посоветовал я ей.

— Я уже прилипла к стулу, — хохотнула она, хлопнув себя по заднице.

— Где вы ночуете? — спросила ее Синтия.

— В гарнизонной гостинице. Я обещаю не приглашать к себе мужчин и спрятать диск под подушкой. Знаете, здесь упоминается даже гарнизонный капеллан. Неужели ничего святого не осталось?

Я хотел было ответить ей в том же духе, что совокупление с богиней следует отнести к священнодействиям, но не решился, подумав, что дамы вряд ли правильно оценят мою шутку.

— Ты смогла бы распечатать для меня все данные о полковнике Уильяме Кенте? — спросил я у Грейс.

— Конечно. Это имя мне встречалось. Какая у него должность?

— Он начальник гарнизонной военной полиции, друзья зовут его просто Биллом.

— Ясно. Короче говоря, вам требуется все, что здесь о нем есть.

— Именно так. И еще: ночью или утром здесь будет ФБР, и военная полиция вряд ли сможет помешать этим ребятам сюда проникнуть. Так что, если заметишь кого-то из них в ангаре, сразу же вынимай и прячь диск. Сделай вид, что готовишь отчет. Договорились?

— Будет сделано. А если у них будет разрешение на обыск или ордер на изъятие, что тогда?

Иметь дело с людьми, мыслящими по-военному, легче, чем с гражданскими лицами: первые привыкли выполнять приказы, а вторые задают слишком много вопросов. Я сказал Грейс:

— Запомни, ты просто печатаешь доклады. Спрячь диск под одеждой, а если им вздумается тебя обыскать, влепи им пощечину.

— А если попадутся симпатичные ребята? — рассмеялась она.

С ней определенно творилось что-то неладное после знакомства с дневниками Энн Кэмпбелл.

— Грейс, это очень важно! Кроме нас троих, никто не должен видеть этого материала! — сказала ей Синтия.

— О’кей.

— Кэл Сивер все еще здесь? — спросил я у Грейс.

— Да. Спит где-то там на раскладушке, — махнула она рукой в дальний угол, после чего тотчас же вновь углубилась в работу на компьютере. Я мало в них смыслю и еще меньше ими интересуюсь, но люди типа Грейс, знающие в компьютерах толк, мне кажутся слегка странноватыми. Их силой не оттащить от дисплея, они могут бесконечно сидеть напротив экрана, при этом разговаривая, стуча пальцами по клавишам, что-то бормоча себе под нос, ругаясь и вскрикивая от удовольствия, позабыв о сексе, сне и пище. Последнее относится, впрочем, и ко мне самому. Мы с Синтией оставили Грейс в покое, даже не попрощавшись, и пошли будить Кэла Сивера, на всякий случай отгородив Грейс от входной двери классной доской, чтобы ее не было видно.

Кэла Сивера мы нашли спящим на раскладушке, и мне пришлось разбудить его. Проснувшись, он вскочил на ноги и, слегка пошатываясь, недоуменно стал озираться по сторонам. Выждав, пока он вернется из мира снов, я спросил у него:

— Удалось найти что-нибудь новенькое?

— Нет, мы просто приводим все в порядок, — ответил он.

— У вас имеются образцы отпечатков пальцев и обуви полковника Кента?

— Конечно.

— Вы обнаружили их на месте преступления? На джипе Энн Кэмпбелл, на ее сумочке, в уборной?

— Нет. Только следы от его обуви возле трупа. Я взял у него для снятия слепков сапоги, — подумав, сказал Кэл.

— А ботинки полковника Мура тоже у вас?

— Естественно. Я сравнил их с отпечатками на месте преступления. Его следы обнаружены возле тела и на дороге.

— Чертеж места преступления у вас есть?

— Естественно. — Кэл подошел к доске со сводками и посветил карманным фонариком. Луч света выхватил из темноты чертеж размером четыре на восемь футов. На нем были обозначены дорога, припаркованный джип убитой, трибуна и по другую сторону дороги — часть стрельбища с мишенями и распростертой бесполой в исполнении чертежника человеческой фигурой.

Следы ног были обозначены цветными кнопками, внизу чертежа имелись пояснения, кому принадлежат те или иные отпечатки. Нечеткие следы или следы неустановленных лиц были обозначены черными кнопками. Маленькие стрелки указывали направление движения людей, имелись также и пояснения о характере следов: свежие, старые, размытые дождем и так далее. Очевидно, всю эту схему в дальнейшем должны были заложить в программу компьютера, и тогда на его экране она бы ожила: следы, например, могли бы появляться одни за другими, словно их оставляли привидения. Некоторые из них можно было бы убрать, а другие обозначить. Но в настоящий момент мне приходилось полагаться только на свой собственный и моих коллег опыт.

— Мы еще не проанализировали все до конца, — пояснил Сивер. — Это скорее ваша работа.

— Верно. Так и сказано в инструкции, — вздохнул я.

— Придется объяснять все это ФБР, — добавил Кэл. — Многое остается неясным и сомнительным, не говоря уже о том, что у нас нет вашей обуви.

— Нам нужно съездить за ней в гостиницу.

— Когда люди тянут с предоставлением обуви для сравнения, у меня возникают подозрения.

— Катись к черту, Кэл.

— Ладно, оставим пока это. Взгляни-ка на схему: желтыми кнопками обозначены отпечатки ног полковника Мура.

— Нас интересует полковник Кент, — перебил я его.

— Кент? — недоуменно переспросил Кэл после небольшой паузы.

— Да, Кент, — повторил я и взглянул на чертеж: следы Кента были обозначены кнопками синего цвета.

В мертвой тишине ангара слышно было только, как принтер компьютера с шумом выплевывает листы бумаги.

— Итак, я жду ваших пояснений, — напомнил я Кэлу Сиверу.

— Ах, да, — спохватился он и стал рассказывать. Судя по его словам, полковник Уильям Кент был возле трупа не менее трех раз. — Вот видите, — показывал нам Кэл, — здесь он идет к телу со стороны дороги. Подходит совсем близко к телу, наклоняется или же присаживается возле него на корточки, о чем свидетельствуют характерные сдвинутые отпечатки его обуви, затем он встает и направляется назад к дороге. Вероятно, это был его первый подход к телу вместе с сотрудницей, обнаружившей его… Вот отпечатки ее ботинок… Это Кейси, ее след обозначен зеленым цветом. Второй раз Кент, возможно, был там уже вместе с вами: вот следы от кроссовок Синтии, они обозначены белым цветом. А твои следы на чертеже черного цвета, — напомнил он мне. — Здесь их уйма. Как только я заполучу твою обувь, обещаю пометить твои следы розовыми кнопками. Пока же отличить отпечатки твоих ног от…

— О’кей, — прервал я его, — я все понял. Как насчет его третьего подхода к трупу?

— Он подходил к телу, когда я уже был на месте преступления, но мы закрыли там все парусиной, — пожал плечами Кэл. — Похоже, что он подходил к телу не один раз еще до вашего прибытия на стрельбище: от дороги туда ведут три его следа. Но и даже этого я не могу с полной уверенностью утверждать, потому что следы затоптаны, одни отпечатки накладываются на другие, почва в некоторых местах мягкая, в других — твердая, кое-где трава.

— Ясно. — Мы все уставились на кнопки, стрелки и пояснения.

— Там побывали также мужчина и женщина в обычной обуви. Я мог бы предъявить ее вам, но меня интересует полковник Кент, — сказал я. — Мне думается, что он побывал там раньше, приблизительно в промежутке между двумя сорока пятью и половиной четвертого ночи, скорее всего, на нем была военная форма и те же ботинки.

— Но ведь труп был обнаружен, если мне не изменяет память, в четыре утра сержантом Сент-Джоном! — воскликнул Кэл Сивер.

Я промолчал.

Сивер поскреб свою лысину и уставился на схему.

— Но, может быть… Я хочу сказать, в этом случае получается какая-то путаница… Вот следы сапог Сент-Джона, они помечены оранжевыми кнопками. С ними все ясно. К подошве у него прилип кусочек жевательной резинки и четко отпечатался. О’кей, вот четкие отпечатки сапог Сент-Джона, и похоже, что они накладываются на следы, принадлежащие, как мы предполагаем, полковнику Кенту: на нем совершенно новые форменные сапоги, так что след от них очень четкий. Значит, получается, что… То есть я хочу сказать, если Сент-Джон был там в четыре утра, а полковнику сообщили по телефону о происшествии уже после пяти, тогда не понятно, почему отпечатки сапог сержанта оказались поверх следов полковника Кента. Тут какое-то недоразумение. Понимаете, даже когда мы снимаем отпечатки ног со снега, глины или другого мягкого грунта, это все-таки не отпечатки пальцев, и полной уверенности все равно нет. А в данном случае, хотя следы и четкие, они наложились один на другой, и определить точно, который из них был оставлен раньше, а который позже, весьма проблематично.

— Но вы же сказали, что следы Сент-Джона наложились на следы Кента. Ведь именно так и помечено на чертеже.

— Так считает наш эксперт. Но он мог ошибиться. И скорей всего, как я сам теперь уже вижу, это была ошибка. Сент-Джон побывал там раньше, так что никак не мог пройти по следам полковника Кента… Однако вы говорите, что, по-вашему, Кент был там еще до того, как Сент-Джон обнаружил труп.

— Да, я это говорю, но только вам. И вы об этом должны молчать, — сказал я.

— Хорошо, я дам показания только трибуналу.

— Вот именно.

— Давайте взглянем на гипсовые слепки с места происшествия, — предложила Синтия.

— Верно, — кивнул Кэл и, взглянув на информационные листки на доске, мысленно сопоставляя какие-то данные, повел нас в дальний угол ангара, где на полу были разложены гипсовые слепки отпечатков ног, обнаруженных на стрельбище: мне они почему-то напомнили о бегстве населения из Помпеи.

Слепки были пронумерованы черным угольным карандашом, отыскав среди них тот, что был ему нужен, Кэл поднял его и положил на стол. Я включил стоящую на столе флюоресцентную лампу.

Несколько секунд мы рассматривали слепок, затем Кэл сказал:

— О’кей, это след Сент-Джона, направляющегося к трупу. Эта отметка на краю указывает, где лежало тело. О’кей, и в том же направлении ведут следы полковника Кента.

Я взглянул на отпечатки ботинок: левая сторона левого ботинка Кента наложилась на правую сторону правого ботинка Сент-Джона — или наоборот? В этом-то и заключался вопрос. Мы с Синтией не проронили ни слова. Наконец Кэл произнес:

— Что ж, если вы… Видите вот эту выемку? Это прилипшая к подошве сапога сержанта жвачка, но следов от другой обуви на этом месте нет. Обувь одного образца, с одинаковой маркировкой на подошве, отпечатки оставлены с интервалом в несколько часов, и мы…

— Нельзя ли покороче, Кэл? У меня складывается впечатление, что ты расписываешь перед нами свои охотничьи трофеи, — перебил его я. — Почему след Кента отмечен на схеме короткой кнопкой?

— Я не специалист в этой области.

— А где специалист, проводивший экспертизу?

— Он улетел. Однако позвольте мне взглянуть еще разок. — Кэл осветил слепок под другим углом, потом выключил лампу и посмотрел на него при тусклом верхнем освещении ангара. Затем включил карманный фонарик и принялся подсвечивать им с различных углов и расстояний. Мы с Синтией тоже разглядывали слепок и так и сяк, руководствуясь, скорее, не наукой, а здравым смыслом. Действительно, определить точно, чей след накладывался на другой, было практически невозможно.

Синтия провела пальцем по местам совмещения отпечатков подошв и отметила:

— Отпечаток ноги Сент-Джона на ощупь чуть выше отпечатка Кента.

— Я видел Кента, он весит около двухсот фунтов, — сказал Кэл. — А каков вес Сент-Джона?

— Примерно такой же, — ответил я.

Если подошва гладкая, определить, какой из следов обуви глубже, не составляет труда, однако следует учитывать и то, что люди ходят по-разному и могут иметь различный вес. И все же обычно первым является тот из двух следов, который глубже, потому что ступня шедшего первым придавила почву, снег или грязь, и следовательно, тот, кто шел вторым, наступал уже на уплотненную поверхность и не мог продавить ее еще глубже, если, конечно, это не слон.

— Многое еще зависит и от того, насколько быстро они шли, — заметил Сивер. — Судя по тому, что оба отпечатка плоские, ни Кент, ни Сент-Джон не бежали. Я бы сказал, что оба они шли довольно медленно. Значит, если след Кента чуточку глубже, следует сделать вывод о том, что он был оставлен на месте преступления раньше, а Сент-Джон наступил на след Кента позже. Но это всего лишь предположение. Замечу еще, — добавил он, — что я бы не стал из-за этого отправлять кого-либо на виселицу.

— Верно, но этим его можно напугать до смерти и вынудить признаться.

— Согласен.

— Можно сегодня же срочно вернуть сюда эксперта по отпечаткам ног?

— Он вылетел по важному заданию на военную базу в Окленде, — покачал головой Кэл. — Но я могу попросить доставить мне сюда другого специалиста вертолетом.

— Мне нужен именно тот парень, который проводил эту экспертизу, — возразил я. — Отправьте этот слепок самолетом в Окленд, и пусть он там проведет повторную экспертизу. Но не напоминайте ему, какое он дал заключение в первый раз. Сам-то он наверняка забыл: ведь подобных слепков через его руки прошло несколько сотен.

— Правильно. Посмотрим, что получится на этот раз. Я прослежу, чтобы все было в порядке. Можно отправить слепок коммерческим рейсом из Атланты в Сан-Франциско. Если нужно, то я сам сопровожу груз.

— Не пойдет, мой друг. Ты останешься со мной здесь, в Хадли.

— Проклятье!

— Вот именно. О’кей, и еще мне срочно понадобится джиллемская группа экспертов по отпечаткам ног. Они должны уже на рассвете быть на стрельбище номер шесть. Их задача — обнаружить другие отпечатки обуви полковника Кента. Пусть поищут вдоль шоссе, по всему стрельбищу, вокруг того места, где лежал труп, и возле сортиров. Понятно? Мне нужен ясный чертеж всех отпечатков ног Кента. Потом пусть все данные заложат в программу компьютера и приготовятся продемонстрировать результаты на дисплее в полдень. О’кей?

— Мы постараемся, — сказал Кэл и не без колебаний спросил: — Вы во всем этом уверены?

Я ограничился коротким кивком, которого было вполне достаточно, чтобы вдохновить Кэла Сивера на немедленную бурную деятельность, а именно: начать поднимать людей среди ночи с постели, чтобы к рассвету собрать их всех в Форт-Хадли.

— Кэл, — напомнил я ему, — учти, что уже этой ночью или завтра рано утром здесь будут парни из ФБР. Они приступят к расследованию в полдень. Но не раньше. Ты понял?

— Я весь внимание.

— Придумайте вместе с ребятами из военной полиции какой-нибудь условный предупредительный сигнал и вовремя дайте знать об их появлении Грейс, чтобы она успела спрятать диск, с которым сейчас работает.

— Нет проблем.

— Спасибо, Кэл. Ты хорошо потрудился.

Мы с Синтией вернулись к Грейс Диксон, на столе возле которой уже выросла аккуратная стопка распечаток.

— Вот, последний лист, — сказала она. — Здесь все выписки из досье относительно Билла Кента, Уильяма Кента и так далее.

— Замечательно, — воскликнул я, беря в руки стопку распечаток и просматривая их. Всего набралось около сорока листов с заметками о Кенте, первые из которых были датированы еще июнем позапрошлого года, а самые последние сделаны лишь неделю назад.

— Они часто виделись, — заметила Синтия. — И неплохо изучили друг друга.

— О’кей, Грейс, — сказал я, — еще раз огромное тебе спасибо. Почему бы тебе теперь не спрятать подальше этот диск и не пойти спать?

— Со мной все в порядке, — улыбнулась она. — Это у вас жуткий вид.

— Увидимся завтра.

Я прихватил с собой распечатки, и мы прошли через весь ангар к выходу. Ночь выдалась безветренной, душной и влажной, не ощущался даже запах сосен.

— Душ? — спросил я.

— Нет, — возразила Синтия. — Военная полиция. Полковник Мур и мисс Бейкер-Кайфер. Ты еще не забыл о них?

Мы сели в «блейзер», часы на приборной панели которого показывали десять тридцать пять. На все про все у нас осталось менее четырнадцати часов.

— Ребята из ФБР уже, наверное, позевывают и подумывают, что пора им завалиться спать, — перехватив мой озабоченный взгляд, сказала Синтия. — Но завтра утром они уже будут здесь.

— Вот именно, — буркнул я, включая передачу и трогая машину с места. — Меня не волнует, что заканчивать это дело доверили им. Плевать мне на все эти мелкие дрязги. Завтра в полдень я сдам им все материалы, и пусть они сами все и расхлебывают. Жаль, что все дерьмо пришлось раскапывать нам, но для дела так даже лучше: я укажу им на Кента, и пусть им достанутся лавры победителя. Надеюсь, на этом они успокоятся.

— Это слишком щедрый жест с твоей стороны, — заметила Синтия. — Не стало бы это концом твоей карьеры. Если тебе на нее наплевать, то мне нет. Я не хотела бы так легко сдаваться.

— Мы люди военные, наше дело — выполнять приказы, — покосился на нее я. — Между прочим, тебе приказываю я.

— Так точно, сэр. — Она помолчала и сказала: — ФБР умеет создавать выгодное ему общественное мнение, Пол. Их специалисты по связям с общественностью немедленно развернут здесь кипучую деятельность. Нам нужно непременно самим завершить расследование, даже если для этого нам придется приставить к башке Кента пистолет и пообещать вышибить ему мозги, если он не подпишет чистосердечное признание.

— Ох, как решительно мы сегодня настроены!

— Пол, это действительно очень важно. ФБР выплеснет всю эту грязь из ее дневника на страницы газет по всей стране и вдобавок присвоит себе раскрытие кода диска, чтобы лишний раз унизить погибшую. Там работают славные ребята, но у них нет сердца. Как и у тебя.

— Благодарю.

— Им наплевать на армию. Чем хуже будут выглядеть ее правозащитные подразделения, тем лучше для ФБР. Это совсем в духе рассуждений Ницше. Так что до завтрашнего полудня мы должны закончить расследование.

— О’кей. Так кто же убийца?

— Кент.

— Уверена?

— Нет. А ты?

— Мне этот парень симпатичен, — пожал я плечами.

— Я бы тоже не сказала, что он мне неприятен, но и симпатии я к нему не испытываю.

Интересно, подумалось мне, как мужчины и женщины по-разному оценивают людей. Последней женщиной, согласившейся со мной в оценке одного парня, была моя жена: он ей так понравился, что она с ним убежала.

— А что именно тебе не нравится в Кенте? — поинтересовался я чисто из любопытства.

— То, что он обманывал свою жену.

Это прозвучало весьма убедительно.

— Кроме того, он, возможно, еще и убийца, — добавил я. — Это, конечно, не столь существенный момент, но я позволю себе его отметить.

— Послушай, довольно ерничать. Если он и убил Энн Кэмпбелл, то сделал это в силу стечения обстоятельств, в порыве чувств. А жену обманывал два года. Это свидетельствует о слабости его характера.

— Не хотелось бы мне оказаться сегодня на ужине у Фоулеров, — сменил я тему, кивнув на показавшиеся впереди, в конце темного шоссе, сквозь сосновый лес огоньки особняков на Бетани-Хилл.

— Какая странная история, — вздохнула Синтия, бросив взгляд на поселок. — Я приехала в Хадли, чтобы расследовать свежее дело об изнасиловании, а пришлось распутывать клубок трагических последствий изнасилования десятилетней давности.

— Преступление всегда порождает новое преступление, — философски заметил я.

— Верно. Тебе известно, что, по статистике, однажды изнасилованная женщина имеет больше шансов вновь подвергнуться насилию, чем та, которая ему никогда не подвергалась?

— Впервые слышу.

— И никто не может объяснить этот феномен. Никаких объективных сопутствующих факторов типа рода занятий, возраста или места жительства. Просто если один раз такое случается, то, как правило, рано или поздно повторяется вновь. Какая-то бессмыслица, даже жутко становится, словно бы это какой-то злой рок…

— Да, страшновато, — согласился я. — Лично мне не приходилось сталкиваться ни с чем подобным в делах об убийствах: человека убивают один раз.

Синтия стала рассуждать о своей работе, о том, как порой она угнетает ее, и о том, что из-за нее, возможно, и не сложилась ее семейная жизнь.

Ей нужно было высказать наболевшее, чтобы подготовить себя к следующему расследованию. Но после каждого нового дела на душе непременно остается горький осадок, и с годами он все сильнее разъедает ее, морально ослабляя человека. Но кто-то должен выполнять такую работу, и некоторые люди за нее все-таки берутся, хотя другие, случается, и приходят к выводу, что пора подыскать себе другое занятие. Мне кажется, что сердце сыщика постепенно обрастает своего рода мозолью, толщина которой зависит от его воли, и порой какое-то особо жестокое преступление пронзает стенки этой защитной мозоли и вновь ранит сердце.

Синтия продолжала говорить, и я наконец догадался, что говорит она не только о себе, о своем замужестве и о своей работе, но и обо мне, и о нас обоих.

— Мне думается, я могла бы попросить перевести меня… куда-нибудь еще, — сказала она.

— Например?

— Например, в военный оркестр, — рассмеялась она. — Когда-то я играла на флейте. А ты на чем-нибудь играешь?

— Исключительно на радиоприемнике. А как же с Панамой?

— Ты же знаешь, что сами мы место службы не выбираем… — пожала она плечами. — Пока не знаю… Еще ничего не решено.

Мне, наверное, следовало бы что-то предложить, но, честно говоря, в личных делах я не чувствовал себя столь же уверенно, как в профессиональных. И когда женщина заводит разговор об «обязательствах», мне срочно требуется аспирин. А как только она произносит слово «любовь», я тотчас же начинаю зашнуровывать свои кроссовки.

Но с Синтией все обстояло иначе: наши отношения выдержали испытания временем, я на самом деле скучал по ней и думал о ней весь этот год. Но теперь, когда она была рядом со мной, я вдруг запаниковал. Однако я взял себя в руки и сказал ей:

— У меня есть небольшой домик в окрестностях Фоллс-Черч. Не хочешь как-нибудь взглянуть на него?

— С удовольствием.

— Прекрасно.

— И когда же?

— Думаю, что уже послезавтра, когда мы вернемся в нашу штаб-квартиру. Проведем там вместе выходные дни. Можем и задержаться, если захочешь.

— В понедельник я должна быть в Беннинге.

— Почему?

— Мне нужно встретиться с адвокатами, оформить документы. Я ведь развожусь в штате Джорджия, а замуж выходила в Вирджинии. Для людей нашей профессии следовало бы принять какой-то федеральный закон о разводах.

— Неплохая мысль.

— Мне надо быть в Панаме к концу месяца. А до того хочу покончить с разводом, иначе потом дело растянется еще на полгода.

— Все правильно. Между прочим, мне извещение о разводе доставил вместе с почтой вертолет прямо на боевую позицию. Нас тогда, помнится, как раз обстреливали.

— В самом деле?

— Клянусь. Вместе с очередным напоминанием о просрочке платежа за машину и антивоенной литературой от группы пацифистов из Сан-Франциско. Мне было очень тошно тогда, но могло быть и хуже.

— Ничего, порой ведь и выпадает удача. Мы прекрасно проведем свой уик-энд.

— Надеюсь.

Глава 32

Мы вновь вернулись в здание военной полиции. Журналисты сняли осаду, и я оставил машину прямо на дороге под знаком «Парковка запрещена». Захватив с собой распечатки из дневника Энн Кэмпбелл, мы вошли в здание.

— Сперва я поговорю с полковником Муром, потом посмотрим, что нового у мисс Кайфер.

Пока мы шли к камерам, Синтия заметила:

— Трудно смириться с мыслью, что начальник всего этого учреждения — преступник.

— Это точно. Волей-неволей придется нарушать все правила и предписания.

— Да, с обычными мерками к этому случаю не подойдешь. Что ты думаешь о том слепке с его отпечатками ступни?

— Ничего другого у нас практически нет, — ответил я.

— Но ясно, что и мотивы, и благоприятные обстоятельства для убийства у него были, — подумав, возразила Синтия. — Я не совсем уверена относительно психологического портрета убийцы и намерения Кента сделать это, однако после разговора с ним в баре я склонна думать, что мы на верном пути.

— Прекрасно. Все это ты и расскажешь ФБР.

Попросив дежурного по изолятору сопровождать нас, мы отправились к камере Мура. Тот сидел на койке в одежде, но без обуви. Далберт Элкинс, пододвинув табурет поближе к разделяющей камеры решетке, что-то говорил полковнику, который, судя по выражению его лица, либо очень внимательно его слушал, либо впал в ступор.

При нашем приближении оба заключенных встали. Элкинс мне явно обрадовался, на лице Мура читалась тревога, если не полнейшее смятение.

— Надеюсь, ничего не изменилось, шеф?! — воскликнул Элкинс. — Меня завтра выпустят отсюда?

— Не волнуйся, утром тебя выпустят.

— Моя жена просила меня поблагодарить вас.

— В самом деле? Она умоляла меня подольше подержать тебя в клетке.

Элкинс расхохотался.

— Откройте, пожалуйста, камеру полковника Мура, — обратился я к сержанту.

— Слушаюсь, сэр, — сержант отпер дверь камеры и спросил:

— Наручники?

— Да, будьте так любезны, сержант.

Сержант рявкнул на Мура:

— Руки вперед! Запястья вместе!

Мур вытянул перед собой сжатые руки, и сержант защелкнул на них стальные браслеты.

Мы молча пошли по длинному гулкому проходу мимо пустых камер. Мур, на ногах которого были только носки, ступал бесшумно. Пожалуй, мало где еще на земле становится так тоскливо, как в тюрьме, и редкое зрелище навевает такое уныние, как вид заключенного в наручниках. При всей своей эрудиции, Мур довольно скверно справлялся со своей новой, неожиданной ролью, что и было целью всего этого спектакля.

Мы вошли в помещение для допросов, и сержант удалился.

— Садитесь, — приказал я Муру.

Он сел.

Мы с Синтией сели за стол напротив него.

— Я же говорил вам, что в следующий раз мы будем беседовать здесь.

Он ничего не ответил. Вид у него был слегка испуганный, унылый и немного рассерженный, однако он старался этого не показывать, так как понимал, что это не пойдет ему на пользу.

— Расскажи вы нам все, что вам было известно, сразу же, вам, вполне возможно, и не пришлось бы очутиться здесь, — назидательно произнес я.

Ответа опять не последовало.

— Знаете, что выводит сыщика из себя? Когда он начинает по-настоящему злиться? Не знаете? Так я вам скажу: когда ему приходится тратить драгоценное время и энергию на не в меру умного свидетеля.

Я слегка попинал его словесно, заверив, что меня от него просто тошнит, что он позорит свой мундир, свое звание, свою профессию и страну и что он срам для Бога, всего рода людского и мироздания.

Мур за все это время не проронил ни слова, но не потому, что решил воспользоваться правом молчать, а, скорее всего, догадавшись, что так для него будет лучше.

Между тем Синтия, прихватив с собой распечатки, в самый кульминационный момент моего монолога вышла из кабинета. Минут через пять, однако, она вернулась, но уже без листов бумаги, зато с пластиковым подносиком в руках, на котором стояла чашка молока и пончик.

При виде еды глаза Мура жадно сверкнули, и он перестал меня слушать.

— Это вам, — сказала Синтия, ставя поднос на стол так, чтобы Мур не мог до него дотянуться. — Я попросила дежурного снять с вас наручники, чтобы вы могли перекусить. Он сказал, что придет, как только освободится.

— Я вполне могу есть и в наручниках, — заверил ее Мур.

— Правилами запрещено кормить арестованного в наручниках и кандалах, — строго заметила Синтия.

— Но ведь вы меня не принуждаете к этому, — возразил ей Мур. — Я готов по доброй воле…

— Сожалею, но вам придется дождаться сержанта.

Мур был не в силах оторвать взгляда от пончика, и я готов был поспорить на что угодно, что он впервые в жизни проявил интерес к пончику, выпеченному поваром солдатской столовой.

— Давайте-ка лучше продолжим наш разговор, — обратился я к нему. — И не пытайтесь нас снова дурачить, как в прошлый раз. О’кей? Чтобы вы наконец осознали, в каком вы дерьме, я сообщу вам, что установили наши судмедэксперты. А вы дополните мой рассказ деталями. Итак, во-первых, вы с Энн Кэмпбелл начали готовиться к этому примерно за неделю до трагедии, с того самого момента, когда отец предъявил ей свой ультиматум. Хорошо, я не знаю, кому принадлежала идея восстановить то уэст-пойнтское изнасилование во всех подробностях. — Тут я сделал паузу, чтобы посмотреть, как он отреагирует, и продолжал: — Но это была скверная затея. О’кей, вы позвонили ей в штаб, где она в ту ночь дежурила, согласовали с ней время и выехали на стрельбище номер пять, где заехали по гравийной дорожке за трибуны, вылезли из машины, прихватив с собой палаточные колышки, веревку и молоток, а также переносной телефон и плейер, и со всем этим в руках пошли по бревенчатому настилу к стрельбищу номер шесть, откуда вновь позвонили ей, чтобы убедиться, что она уже выехала к вам.

Я еще минут десять восстанавливал перед Муром картину происшествия, основываясь на заключениях судмедэкспертов, логике и предположениях. Полковник Мур у меня на глазах пережил сперва потрясение, затем удивление и наконец полное смятение.

— Вы позвонили генералу домой, воспользовавшись номером экстренной связи, и, когда он поднял трубку, Энн проиграла заготовленное сообщение. После этого, имея в запасе приблизительно двадцать минут, вы приступили к приготовлениям к главному акту этого спектакля. Энн разделась в джипе или возле него, страхуясь на случай появления посторонних, а вы сложили ее вещи в пластиковый мешок и оставили его в ее машине. Верно?

— Да.

— Но часы она снимать не стала.

— Верно, она хотела следить за временем. Кроме того, сам по себе вид циферблата, как ей казалось, должен был действовать на нее ободряюще, пока она ждала бы там появления родителей.

Все это показалось мне довольно странным, однако все равно не шло ни в какое сравнение с тем впечатлением, которое на меня произвела картина, представшая передо мной на стрельбище в то утро, когда я впервые увидел Энн Кэмпбелл обнаженной и привязанной к колышкам, с одними лишь часами на запястье. Какой же долгий путь мне довелось проделать с того памятного утра, когда мне еще казалось, что я созерцаю результат работы насильника и убийцы! В действительности же это преступление совершалось по фазам, этап за этапом, уходя своими корнями в события десятилетней давности, и мне оно виделось совсем не таким, каким представлялось всему остальному миру. Я видел в нем финал отвратительного фарса, разыгранного во мраке ночи, который, впрочем, мог бы закончиться и совершенно иначе.

— Между прочим, — спросил я у Мура, — у нее на пальце был ее памятный перстень выпускницы Уэст-Пойнта?

— Да, конечно, — уверенно отвечал полковник. — Он как бы символизировал собой связь с тем, подлинным, изнасилованием. На внутренней стороне выгравировано ее имя, и она намеревалась вручить этот перстень отцу в знак того, что отныне все дурные воспоминания о прошлом вверяет ему, не желая сама больше никогда возвращаться к ним.

— Понимаю… — произнес я, в очередной раз потрясенный примером уникального образа мышления этой несчастной женщины. Нет, подумалось вдруг мне, все-таки между ней и ее отцом была какая-то глубинная психосексуальная связь, безусловная эмоциональная подоплека всей этой трагедии, замешанной на подавленном половом инстинкте, и полковник Мур это, вероятно, понимал, да и, скорее всего, все семейство Кэмпбеллов тоже, только вот уж об этом мне точно ничего не хотелось узнавать.

Я обменялся взглядами с Синтией, и мне почудилось, что ей в голову пришли те же мысли, что и мне.

— Скажите, полковник, — задал я следующий вопрос Муру, — вот когда вы с ней потом вышли на стрельбище, выбрали подходящее местечко под мишенью в пятидесяти метрах от дороги, и когда она легла там, расставив ноги и раскинув руки, что вы чувствовали, исполняя роль послушного евнуха?

Полковник вспыхнул, но взял себя в руки и ответил:

— Я не имею привычки использовать доверившихся мне пациентов в качестве сексуальных объектов. Что бы вы ни думали о подобном лечении, оно было задумано во благо обеих сторон как своего рода целительное очищение их душ. И в мои намерения не входило вступать в половую связь со своей пациенткой, а тем более насиловать ее, когда она связана.

— Вы очень странный человек, полковник, с точки зрения нормального мужчины, но идеальный специалист в своей области, просто эталон по всем профессиональным меркам. Но умоляю вас, не выводите меня больше из себя! — воскликнул я. — Ответьте ясно и понятно, что произошло после того, как вы завязали последний узел. Я вас слушаю.

— Хорошо… Мы с ней немного поговорили, она поблагодарила меня за то, что я отважился помочь ей в осуществлении такого замысла…

— Только не нужно пытаться лишний раз выгородить себя, полковник! — перебил я его многоречивые излияния. — Ближе к делу.

— Я вернулся к джипу, — глубоко вздохнув, продолжал Мур, — взял из него пластиковый мешок с одеждой, свой портфель, в котором принес колышки, веревку и молоток и в котором теперь оставался только один молоток, после чего пошел к уборным за трибунами и стал там ждать.

— Ждать чего? Или кого?

— Ее родителей, разумеется! Кроме того, она боялась, что до их прихода может случайно появиться кто-нибудь еще и обратить внимание на ее джип. Поэтому она и попросила меня дождаться ее родителей.

— И что бы вы сделали, появись вдруг возле связанной и голой Энн Кэмпбелл кто-нибудь еще? Спрятали бы голову в унитаз?

Синтия толкнула меня под столом ногой и милым голоском спросила у Мура:

— Что бы вы сделали в таком случае, полковник?

Он взглянул на нее, потом на пончик, затем снова на нее и ответил:

— Ну, при мне же ведь было оружие — ее пистолет в пластиковом мешке. Но… Я не могу сейчас сказать, как бы тогда поступил, но уж, во всяком случае, я не позволил бы никому причинить ей никакого вреда.

— Ясно, полковник. И в этот момент вы решили воспользоваться сортиром?

— Да… — несколько удивленно кивнул Мур. — Мне пришлось сходить в туалет.

— Вы так были напуганы, что вам даже приспичило пописать, — уточнил я. — Правильно? После этого вы, как дисциплинированный солдат, вымыли руки. И что же случилось дальше?

Он зло посмотрел на меня и ответил, обращаясь к Синтии:

— Я вышел из туалета и увидел на шоссе свет автомобильных фар. Машина остановилась, открылась дверца со стороны водителя, и я узнал генерала. При свете луны, а в ту ночь было полнолуние, мне удалось разглядеть, что это машина его жены. Но ее саму я не увидел. Признаться, у меня было недоброе предчувствие, что генерал Кэмпбелл вряд ли возьмет с собой на стрельбище свою супругу, — добавил Мур.

— Почему?

— Видите ли… Я боялся, что, если не будет миссис Кэмпбелл, ситуация может выйти из-под контроля. Мне трудно было себе представить, что генерал решится приблизиться к дочери, заметив, в каком она там виде… Я был почти уверен, что, если их там будет только двое, скандала между ними не миновать…

Синтия смерила его долгим взглядом и спросила:

— Вы слышали разговор между генералом Кэмпбеллом и его дочерью?

— Нет.

— Почему же?

— Мы так условились с Энн. Как только я убедился, что приехал именно генерал Кэмпбелл, я тотчас же закинул пластиковый мешок с ее вещами на крышу уборной и быстро ушел оттуда по бревенчатому настилу. Спустя пять минут я уже был в своей машине и, не дожидаясь окончания их разговора, помчался назад в гарнизон.

— А не встретилась ли вам по дороге в гарнизон какая-нибудь машина? — спросила Синтия.

— Нет, никакой машины я не заметил.

Мы с Синтией обменялись взглядами, и я спросил у Мура:

— Подумайте хорошенько, полковник, не заметили ли вы на шоссе хотя бы света от автомобильных фар? Помимо ваших, разумеется.

— Нет, я уверен, что нет, — твердо сказал Мур.

— Может быть, вы видели кого-то, кто шел по дороге пешком?

— Тоже нет, — покачал он головой.

— Получается, что ее убили после того, как вы уехали.

— Да. Я ее оставил там живой.

— И кто же, по-вашему, ее убил?

Он взглянул на меня с некоторым изумлением.

— Как? Разве вы не знаете? Генерал, разумеется.

— Почему вы так в этом уверены?

— Вы еще спрашиваете! Вам же не хуже меня известно, что там произошло. Вам известно, что я был ей нужен лишь в качестве помощника в воссоздании всей сцены ее изнасилования в Уэст-Пойнте. Она хотела, чтобы родители все это увидели воочию. Отец был там, я сам его видел, и наутро ее нашли задушенной на том же месте. Кто еще мог это сделать, как не он?

— А чего она сама ожидала от своих родителей? — спросила Синтия. — Она вам об этом что-нибудь говорила?

— Видите ли, — замялся Мур. — Мне думается, что она… Она сама ясно не представляла, что они скажут, когда увидят ее в таком виде, но при этом она была уверена, что они уж в любом случае освободят ее и увезут оттуда. Она думала, что родители не оставят ее там, они будут вынуждены развязывать узлы, несмотря на ее наготу и всю неловкость положения, и таким образом осознают наконец, какой позор и какое унижение пришлось ей тогда испытать, и навсегда избавят и ее и себя самих от этих психологических оков. Вы меня понимаете? — взглянул он на нас.

— Да, я вполне понимаю вашу мысль, — кивнула Синтия.

— А мне все это кажется безумием, — вставил я.

— Если бы миссис Кэмпбелл приехала вместе с мужем, все бы сработало, — возразил мне Мур. — И никакой трагедии бы не произошло.

— Я еще не слышал, чтобы из заумных планов психоаналитиков вышло что-нибудь дельное, — усмехнулся я. — Одна только путаница.

— Не могли бы вы передать мне хотя бы чашку с молоком? — попросил Мур Синтию. — У меня пересохло во рту.

— Да, конечно. — Она поставила перед ним чашку, и он залпом осушил ее, схватив скованными в наручниках руками. Потом он поставил чашку на стол, и все мы на минуту смолкли, давая ему насладиться выпитым молоком, доставившим ему, наверное, не меньшее удовольствие, чем его любимый ликер.

— Она не делилась с вами своими опасениями, что ее отец может приехать туда один или прийти в ярость и даже убить ее? — спросила наконец Синтия.

— Нет! — поспешно отмел такое предположение Мур. — Иначе я никогда бы не согласился с ее планом!

Я молча кивнул. Правда это или нет, известно было лишь двоим. Теперь одна из них мертва, а второй намерен всячески преуменьшать свою роль в случившемся, и верить ему нельзя. Безусловно, генерал знал, что он почувствовал в тот момент, когда его дочь бросила ему вызов, но не мог признаться в этом даже самому себе, так что мне он тем более не собирался ничего говорить. Но в конце концов, все это теперь было не столь важно.

— А вам или Энн Кэмпбелл не приходило в голову, что генерал может прийти не готовым, не в психологическом, а в прямом смысле слова, к тому, чтобы освободить дочь, — без ножа и другого инструмента, я хочу сказать, — спросила Синтия.

— Она допускала это, — ответил Мур. — И на всякий случай я воткнул в землю штык… Вы ведь нашли его, не правда ли?

— И где он торчал? — уточнила Синтия.

— Ну, в общем, между ног, так сказать… Мужчины, изнасиловавшие ее тогда в Уэст-Пойнте, взяли у нее штык и тоже воткнули его в землю почти возле самого… возле влагалища и припугнули, чтобы она не вздумала пожаловаться, прежде чем ее развязать.

— Понимаю, — кивнула Синтия.

— Она хотела, чтобы они тоже испытали шок, чтобы прочувствовали, каково ей тогда пришлось, поэтому и попросила меня оставить там штык. И еще она рассчитывала, что они сами ее чем-нибудь укроют — рубашкой или отцовским кителем. Я оставил рядом с ней ее лифчик, а трусики были у нее на шее, вы их наверняка нашли. Именно в таком виде бросили ее насильники в лесу под Уэст-Пойнтом, а всю ее одежду разбросали вокруг, так что ей пришлось потом в темноте ее разыскивать. Теперь же она намеревалась с помощью отца сперва дойти голой до джипа, а потом уже сказать ему, что ее одежда лежит в пластиковом мешке на крыше туалета. Сумочку и ключи она оставила в машине, потому что собиралась после всего этого представления одеться и вернуться назад в штаб на дежурство, отложив разговор с родителями до завтрака.

— Она возлагала на предстоящий за завтраком разговор большие надежды? — спросила Синтия.

— Полагаю, что да, — подумав, ответил полковник. — В зависимости, конечно, от того, как восприняли бы ее родители разыгранную ею сцену изнасилования. Но получилось так, что миссис Кэмпбелл, как вам известно, вообще не приехала на стрельбище. Но мне кажется, Энн считала, что в любом случае хуже уже не будет, как бы ни отреагировал ее отец. Шоковая терапия — штука весьма опасная, но когда нечего терять, когда все средства исчерпаны, тогда уже все ставится на карту в надежде, что повезет.

Синтия снова понимающе кивнула головой, как это рекомендуется делать в пособиях для следователей, ведущих допрос: «Старайтесь вселять в допрашиваемого расположение к себе, держитесь уверенно, внимательно его слушайте, но не делайте при этом каменного лица и не перебивайте лишними вопросами, просто кивайте головой, как психотерапевт во время лечебного сеанса». Мур, вероятно, раскусил этот прием, но при его нынешнем физическом и психическом состоянии с него довольно было и ободряющей улыбки, кивка и обычного пончика.

— Она сказала вам, почему она надеялась, что в этот раз ее встреча с родителями завершится успехом? — спросила Синтия. — Я хочу сказать, почему именно в этот раз, несмотря на все неудачи в течение нескольких лет?

— Видите ли… Она была готова все простить. Она готова была согласиться на любые их требования, дать любые обещания, лишь бы все вернулось в нормальное русло. Она устала от этой войны и пережила мучительное очищение еще до того, как вышла на стрельбище, она была полна надежд, вела себя как легкомысленная девчонка, я впервые видел ее такой счастливой и почти спокойной за все время нашего знакомства. — Мур тяжело вздохнул, пытливо посмотрел на нас и сказал: — Я знаю, что вы обо мне думаете, и не обижаюсь на вас за это, но поверьте, я искренне хотел ей помочь. В некотором смысле она и меня сбила с пути истинного, склонив к несколько неординарным действиям. Но если бы вы сами только видели, какой надеждой светилось ее лицо, как почти по-ребячески она себя вела — с некоторой нервозностью, легкой опаской, но с надеждой, что весь этот кошмар вот-вот наконец-то закончится… Признаться, я отдавал себе отчет в том, что урон, нанесенный ею самой себе и окружающим ее людям, так просто и легко не рассосется, что для этого мало одного лишь ее намерения сказать своим родителям: «Я люблю вас, папочка и мамочка и прощаю вас, и вы простите меня!» Но она верила в это, и я поверил под ее влиянием… И все же она просчиталась… А я недооценил всю ярость ее отца… И при всем при том она настолько уверовала в грядущее счастье, что все время повторяла слова, которые намеревалась произнести в ту ночь, а потом за завтраком…

И тут произошло нечто совершенно непредвиденное: по щекам Мура покатились слезы, и он уткнулся лицом в ладони.

Синтия встала со стула и положила руку ему на плечо, сделав мне головой знак выйти с нею за дверь. Мы вышли в коридор, и она сказала мне:

— Отпусти его, Пол.

— Черта с два! — ответил я.

— Ты его допросил, пусть теперь пойдет отоспится у себя в кабинете, а завтра сходит на похороны. Никуда он не убежит, решим с ним все вопросы завтра или послезавтра.

— Хорошо, — передернул я плечами, — черт с ним, уговорила.

Я пошел к дежурному сержанту и оформил документы на освобождение арестованного, хотя и терпеть не могу отпускать подследственных из камеры под подписку. Вернувшись к ожидающей меня в коридоре изолятора Синтии, я сообщил ей, что Мур свободен, но только в пределах территории гарнизона.

— Молодец, — похвалила она, — ты правильно поступил.

— Я в этом не уверен, — проворчал я.

— Послушай, Пол! Злостью ничего не изменишь, а местью справедливость не восстановишь. Тебе следовало бы это усвоить: Энн Кэмпбелл не извлекла для себя никаких уроков, так не будем же повторять ее ошибки.

— Благодарю за совет.

Мы вернулись в свой кабинет, и я, разделив поровну распечатки из дневника убитой, пододвинул стопку листов Синтии. Но прежде чем мы начали изучать их, я спросил у нее:

— Куда подевался штык?

— Понятия не имею, — сказала она. — Если генерал Кэмпбелл не подходил близко к дочери, значит, он его не видел и не знал, что имеет возможность немедленно ее освободить. Он рассказал нам, как ты помнишь, две версии случившегося: одну — что ему не удалось вытащить колышки, вторую — что он не смог заставить себя приблизиться к Энн. Так оно и было на самом деле.

— Верно, — согласился я. — Следовательно, тот, кто появился на месте происшествия после него, допустим, это был Кент, заметил штык, и у него была такая же возможность, если, конечно, это на самом деле был Кент. Затем появились Фоулеры, но у них имелся свой собственный нож. Однако к этому моменту Энн Кэмпбелл уже была мертва. Потом там побывали сержант Сент-Джон, рядовая военной полиции Кейси, и кто-то из этих людей забрал штык… Если поверить во вторую версию генерала, — рассуждал я, — то есть допустить, что он так к ней и не подошел, тогда это не он. Убийце тоже не было смысла забирать штык, как и Сент-Джону, и рядовой Кейси.

— Ты хочешь сказать, что штык взяли Фоулеры?

— Я хочу сказать, что, когда они увидели, что она мертва, а этот штык, с помощью которого генерал мог бы сам обрезать веревки, торчит прямо у нее между ног, они поняли, что генерал их обманул, что он даже не пытался освободить дочь, хотя им он наверняка говорил другое. Значит, вторая версия генерала соответствует истине, он не приближался к дочери, они беседовали на расстоянии на повышенных тонах. И когда Фоулеры увидели штык, они поняли, что именно генерал, не освободив Энн вовремя, обрек ее на гибель. Не желая говорить ему этого либо опасаясь, что он позже все равно узнает об этом из официальных документов, они забрали штык и спрятали его. Тем самым они оказали ему еще одну услугу, однако нам от этого пользы не было никакой, только вред.

— Да, вероятнее всего, так оно и было на самом деле, — задумчиво произнесла Синтия. — А куда подевалось кольцо?

— Сам никак не могу понять!

— Снова Фоулеры?

— Возможно. Еще одна услуга, хотя я и не понимаю, какой от нее прок. Может быть, перстень взял на память убийца? Не думаю, что Кейси или Сент-Джон позарились на эту вещицу, однако кто знает? Люди в подобных ситуациях ведут себя по-разному. А может быть, генерал все же подходил к дочери поближе, вытащил из земли штык, решив ее освободить, но потом почему-то передумал, снял у нее с пальца перстень, заявив, что она недостойна его, что она опозорила офицерский мундир, и ушел. Потом он снова передумал и поехал к Фоулерам. Да какое все это теперь имеет значение? Кому это нужно? — в сердцах воскликнул я.

— Мне это нужно, — заявила Синтия. — Мне важно знать, как ведут себя люди, что они чувствуют в такие минуты. Это важно, Пол, потому что это жизнь, а не сухая теория. Ты что, хочешь стать таким, как Карл Хелльманн?

— Если честно, то иногда у меня возникает подобное желание, — натянуто улыбнулся я.

— В таком случае тебе уже никогда не дано будет определить мотив преступления или же понять, кто порядочный человек, а кто мерзавец.

— Не лучше ли будет оставить все эти рассуждения о добре и зле, страсти, ревности и ненависти и заняться делом? — заметил я, пододвигая к себе стопку распечаток.

Из прочитанного выяснилось, что Энн Кэмпбелл в последнее время была не на шутку встревожена поведением Уильяма Кента.

— Послушай, что здесь говорится, — сказал я Синтии, наткнувшись на любопытный пассаж. — Она отмечает следующее: «Билл вновь стал проявлять собственнические замашки, хотя мне и казалось, что мы с ним решили этот вопрос. Вчера он завалился ко мне, когда у меня был Тед Боуэс. Мы не успели спуститься с Тедом в подвал, и они с Биллом стали выпивать в гостиной, потом Билл затеял ссору, и Тед ушел, а мы с Биллом стали выяснять отношения. Он заявил, что готов развестись с женой и подать в отставку, если только я пообещаю жить с ним или выйти за него замуж. Ему прекрасно известно, почему я веду себя таким образом с ним и с другими мужчинами, но он вбил себе в голову, что нас связывает нечто большее. Он начал давить на меня, и я сказала, чтобы он прекратил этот разговор, но он не мог остановиться, все говорил и говорил. Сегодня ему было, похоже, не до секса. Он хотел выговориться, я дала ему такую возможность, но мне не нравилось, что он нес. Почему это некоторые мужчины думают, что должны казаться рыцарями в сверкающих доспехах? Мне не нужны никакие рыцари, я сама себе и рыцарь, и дракон, и живу в своем собственном замке. Все остальные для меня всего лишь пешки и шестерки. Но Билл не отличается сообразительностью, он просто этого не понимает, а я и не пытаюсь объяснить. Я сказала, что обдумаю его предложение, а пока попросила его приходить ко мне только по приглашению. Это привело его в ярость, он влепил мне пощечину, сорвал с меня одежду и изнасиловал прямо на полу в гостиной. Потом слегка успокоился и ушел, все-таки довольно злой на меня. Я поняла, что он может быть опасен, но мне на это наплевать, и нужно признаться, что из всех из них, если не считать Уэса, он один мне угрожает и даже иногда бьет, и только поэтому мне еще интересен…»

Я поднял голову от листа бумаги, и мы с Синтией обменялись взглядами. Кент, несомненно, был опасен. Такие, как он, педанты и аккуратисты всегда крайне опасны, если вдруг влюбляются и не в силах совладать со своей страстью. Я собрался было зачитать вслух еще один отрывок из дневника Энн Кэмпбелл, но в этот момент раздался стук в дверь, и она распахнулась. Я ожидал увидеть уоррент-офицера Кайфер, но это был полковник Кент. Хотелось бы мне знать, как долго он там стоял.

Глава 33

Я собрал распечатки и сложил их в папку. Кент видел все это, но ничего не сказал.

На нем был шлем, что было довольно странно в помещении и говорило о том, что человек вооружен и готов применить оружие. И в самом деле, на боку у Кента висела на ремне кобура.

Мы с Синтией тоже были вооружены, но не выставляли напоказ свои пистолеты и не носили демонстративно головных уборов в помещении.

В кабинете было довольно темно, горели только две настольные лампы, и мне плохо было видно лицо Кента в полумраке, но почему-то все же подумалось, что оно было хмурым и унылым, возможно, после посещения часовни, где стоял гроб с покойной.

— Почему специалист Бейкер пыталась здесь шпионить? — спросил Кент негромким бесстрастным голосом.

— Она не шпионила, — ответил я, встав со стула. — Она собирала по моему поручению некоторые сведения.

— Здесь командую всем я. Так что прошу обращаться ко мне, если у вас возникнет такая необходимость.

Он был, конечно, прав, если не учитывать того, что в данном случае меня интересовала информация о нем самом.

— Не хотелось вас беспокоить по пустякам, полковник, — сказал я.

— В этом учреждении не бывает пустячных дел.

— Я имею в виду пропуска для машин и талоны на парковку.

— Зачем они вам вдруг понадобились?

— Обычная формальность. Вы же знаете сами, что полагается проверять все автомобили, которые могли оказаться где-то рядом в интересующее следствие время.

— Да, знаю. Но вам зачем-то понадобились рапорта патрульных экипажей, записи в журнале дежурного сержанта, магнитные записи переговоров по рации в ту ночь. Вы разыскиваете какую-то конкретную машину?

Конечно же, полковник, я разыскивал конкретную машину, а точнее — вашу. Но об этом я умолчал, а сказал лишь, что нет, никакая конкретная машина меня не интересует, но любопытно было бы узнать, где теперь Бейкер.

— Я отстранил ее от ее обязанностей и приказал покинуть это здание, — сообщил Кент.

— Понятно. В таком случае я вынужден буду официально просить вас отменить свое распоряжение.

— Я заменил ее новым секретарем. Я не потерплю ни малейшего нарушения внутреннего порядка ни с чьей стороны в этом здании! Вы нарушили правила и даже, возможно, закон! Завтра же об этом будет поставлен в известность гарнизонный прокурор.

— Это ваше право, полковник. Хотя лично мне кажется, что у полковника Уимса в настоящий момент достаточно и других забот.

Кент, похоже, смекнул, к чему я клоню, и сказал:

— Военный дисциплинарный устав обязателен и един для всех военнослужащих, все мы равны перед законом и должны неукоснительно его выполнять. И вы тоже не являетесь исключением.

— Все это совершенно справедливо. Я беру на себя полную ответственность за действия Бейкер, — заявил я.

— Вообще-то виновата в этом я, полковник, — вмешалась Синтия, тоже встав из-за стола. — Я приказала Бейкер заняться этим.

— Вам нужно было сперва спросить у меня, — сказал Кент, взглянув на нее.

— Так точно, сэр.

Начав наступление, Кент стал его развивать, хотя и без видимого энтузиазма, насколько я успел заметить. Он излагал мне:

— Я не стал возражать, когда вы арестовали полковника Мура и поместили его в камеру, но я непременно подам официальный рапорт по поводу вашего отношения к нему. Так с офицерами не обращаются. — Несомненно, Кент действовал с дальним прицелом, и его недовольство было вызвано вовсе не моим нетактичным обращением с Муром.

— Офицеры так обычно не поступают, — резко возразил я. — Он опозорил свое звание, профессию и своих коллег.

— Тем не менее можно было ограничиться и домашним арестом до завершения расследования и предъявления обвинения, если они вообще были бы ему предъявлены.

— Знаете, полковник, лично я полагаю, что чем выше звание, тем тяжелее должно быть наказание. Оступившихся юнцов в звании лейтенанта, например, можно было бы судить и не столь строго, а вот зрелых старших офицеров надлежит примерно наказывать, в назидание другим.

— Однако высокий чин дает определенные привилегии, — возразил мне Кент, — и одна из них — освобождение офицера от предварительного заключения до суда, мистер Бреннер.

— Однако если вы нарушили закон, то и наказаны должны быть соответственно вашему рангу, должности и осведомленности в законе. Помимо прав и привилегий на каждом офицере лежит еще и бремя ответственности, и любое нарушение обязанностей и дисциплины должно строго караться. Я о тебе говорю, Билл, и ты это знаешь.

— Но нельзя сбрасывать со счетов и прошлые заслуги солдата, — продолжал он. — Если человек достойно отслужил в армии двадцать лет, как, например, полковник Мур, он заслуживает почета и уважения. А степень вины его может определять только военный суд, как и выносить ему наказание, если он того заслуживает.

— Я полагаю, — произнес я, смерив Кента долгим взглядом, — что офицер, присягнувший с честью исполнять свой служебный долг и наделенный особыми привилегиями, обязан чистосердечно признаться в содеянном преступлении и избавить трибунал от малоприятной обязанности проводить открытый процесс. Я думаю, что офицер, совершивший особо тяжкое преступление или запятнавший себя и свой мундир позором, должен, по крайней мере, задуматься, не лучше ли ему застрелиться.

— Мне кажется, вы сошли с ума! — воскликнул Кент.

— Возможно. Может быть, мне стоит обратиться к психоаналитику. Чарли Мур вправил бы мне мозги на место. Вам будет, наверно, приятно услышать, что я подписал ордер о его освобождении, и сейчас он, скорее всего, уже подыскивает себе местечко для ночлега. Вы найдете его, как мне кажется, в школе психологических операций, если он вам понадобится. Между прочим, он уверен, что Энн Кэмпбелл убил ее отец. Но я знаю, что это не он. Так что теперь настоящий убийца должен решить, позволить ли ему, чтобы Мур поделился своими подозрениями с ФБР, и, таким образом, допустить, чтобы подозрение пало на достойного, в принципе, человека, или же спасти хотя бы свое имя и во всем покаяться.

Кент вытаращился на меня, но я выдержал его тяжелый взгляд, и он наконец сказал:

— Я полагаю, что кто бы ни убил ее, он не считал это преступлением. Вы, я вижу, большой любитель порассуждать о чести, старинных воинских традициях, правах и обязанностях офицера. А знаете, я готов побиться об заклад, что сам убийца не видит особых причин беспокоить трибунал подобным самоотверженным жестом раскаяния во имя торжества справедливости. У него иная точка зрения на данную ситуацию, и мыслит он совершенно иначе.

— Справедливое замечание, полковник, — кивнул я. — К несчастью, мы с вами живем во времена законности, и наши личные эмоции вряд ли приемлемы. Я занимаюсь убийствами вот уже десять лет, полковник, да и вы их немало повидали. В большинстве случаев преступник — будь то мужчина или женщина — уверен, что он был прав. Присяжные в гражданских судах в последнее время нередко соглашаются с ними. Дело упирается лишь в одно: если вы полагали, что ваши действия оправданны, скажите об этом прямо.

Кент настороженно взглянул сперва на меня, потом на Синтию и сказал:

— Я побывал сегодня в часовне. И хотя я и не религиозный человек, я все же помолился за нее. Она выглядела вполне умиротворенной, между прочим. Конечно, это постарались гримеры, но мне хотелось бы думать, что ее душа обрела наконец свободу, а дух блаженство… — С этими словами он повернулся и ушел.

Мы с Синтией некоторое время сидели молча в мрачной тишине кабинета, затем Синтия нарушила ее:

— Что ж, теперь мы знаем, куда переселились страдания и муки Энн Кэмпбелл.

— Да.

— Полагаешь, он признается?

— Не знаю пока. Все будет зависеть от того, кто победит в последнем сражении, которое должно завершиться к рассвету.

— Я не признаю самоубийства, Пол, и у тебя не было права даже намекать ему на него.

— Люди порой находят в мысли о самоубийстве свое последнее утешение, — пожал плечами я. — Она избавляет их от многих бессонных ночей.

— Чепуха!

— Нет, это Ницше.

— Безумие. — Она встала. — Пошли искать Бейкер.

— Кайфер, — поправил ее я и тоже встал с места, сунув под мышку папку с распечатками. Мы покинули кабинет и здание и вышли наружу, в душную ночь.

На ступенях перед входом в штаб-квартиру начальника военной полиции я остановился, привлеченный всполохами зарниц. Ветер набирал силу.

— Будет гроза, — заметил я.

— Это же Джорджия, — сказала Синтия. — Лучше бы ей разыграться на две ночи пораньше…

— Вот именно. Но говоря ближе к делу, должен отметить, что если бы мужчины не насиловали женщин, если бы ведомства не пытались любым способом отмежеваться от преступлений и если бы родители находили со своими детьми общий язык, а месть не казалась бы столь притягательной, да вдобавок если бы единобрачие являлось биологическим императивом и все обращались бы с другими так, как им бы хотелось, чтобы обращались с ними самими, тогда мы с тобой остались бы без работы, а тюрьмы бы пустовали.

Синтия взяла меня под руку, и мы спустились по лестнице к моему «блейзеру».

Едва мы сели в машину, как на нее упали первые капли дождя, и Синтия спросила меня:

— Где мы будем искать Кайфер?

— Она сама нас найдет.

— А где она нас найдет?

— Там, где ей известно, что мы наверняка будем: в гостинице для офицеров. — Я повернул ключ зажигания, включил передачу и фары и тронул автомобиль с места. Дождь усиливался, и вскоре мне пришлось запустить дворники. Мы молча ехали по опустевшим улочкам гарнизона. Часы показывали без десяти двенадцать ночи, но, несмотря на позднее время и почти бессонную предыдущую ночь, я чувствовал себя великолепно. Когда мы спустя несколько минут заехали на парковочную площадку перед гостиницей для офицеров, я едва слышал за шумом дождя собственный голос.

— Может, донести тебя до самой двери? — спросил я.

— Нет. Может, это тебя донести до самой двери, — отозвалась Синтия.

Все-таки у современных женщин есть некоторые хорошие качества: они, например, не тают под дождем. Мой костюм выглядел дороже ее наряда, и выходить из машины я не торопился. Но ливень и не думал стихать, так что мы в конце концов решились и выскочили наружу.

Благодаря умельцам из армейского инженерного корпуса площадка была затоплена водой, и мы промочили ноги и промокли насквозь, пока добежали до входной двери, а до нее было не менее пятидесяти метров. Но признаться, это было здорово.

В вестибюле дежурный, молодой капрал, сообщил мне:

— Тут мидлендские полицейские оставили для вас кое-какой багаж, сэр.

— Правильно, — кивнул я, отряхиваясь. Мой приятель Берт демонстрировал мне, что он умеет держать слово. — И где же он? — поинтересовался я. — Наверное, в моем номере, распакованный, а все вещи, надеюсь, выглажены и развешаны в шкафу?

— Нет, сэр, они вон там, на полу.

— Сколько звездочек у вашей гостиницы, капрал?

— Если добавят еще одну, то будет ноль, сэр.

— Это точно. Для меня есть какие-нибудь записки?

— Целых две, сэр. — Он передал мне два свернутых листка. Записки оказались от Кайфер и Сивера. С помощью Синтии я перенес в номер свои пожитки, занимавшие два чемодана и две сумки, и мы наконец смогли перевести дух.

— Я пойду переоденусь, — сказала Синтия. — Ты будешь им звонить?

— Да, — ответил я, стягивая с себя мокрый пиджак и вешая его на спинку стула. Присев на кровать, я сбросил мокрые ботинки и набрал номер Кайфер, который она указала.

— Пятьсот сорок пятая рота военной полиции, дежурная слушает, — отозвался женский голос.

— Говорит полковник Хелльманн, — представился я шутки ради, — мне нужна специалист Бейкер. Позовите ее, пожалуйста.

— Одну минуту, сэр!

Синтия вышла из комнаты, и, зажав трубку между ухом и плечом, я стянул с себя мокрую сорочку и галстук, а также носки и брюки. Бейкер-Кайфер предпочла жить в казарме, что было хорошо с точки зрения конспирации, но плохо с точки зрения комфорта. Например, телефонные аппараты в комнатах заменял там вестовой.

Наконец раздался щелчок, и я услышал ее голос:

— Специалист Бейкер у телефона, сэр!

— Вы можете говорить?

— Нет, сэр, но я перезвоню вам позже из автомата. Вы в гостинице?

— Да, — сказал я и положил трубку, после чего сел на пол, открыл чемоданы и начал откапывать из-под вещей свой халат: этот подонок Ярдли свалил в одну кучу грязное белье, обувь и бритвенные принадлежности. — Вот мерзавец! — в сердцах выругался я.

— Кто?

Я поднял голову и увидел вернувшуюся в мой номер Синтию. На ней было шелковое кимоно, а в руках — полотенце, которым она вытирала голову.

— Не могу найти халат! — посетовал я.

— Давай этим займусь я, — предложила она и принялась ловко рассортировывать содержимое сумок и чемоданов, что-то развешивая на плечиках в стенном шкафу, что-то складывая и так далее.

У женщин всегда все выходит очень быстро и аккуратно с вещами, мне же с трудом удается правильно повесить брюки на вешалке.

Я чувствовал себя слегка неловко в трусах, пока не нашел наконец халат: он был скомкан и засунут в пакет. Едва я накинул его на плечи, как раздался телефонный звонок.

— Это Кайфер, — кивнул я Синтии. — Бреннер слушает, — произнес я, подняв трубку.

Но это был Кэл Сивер, а не Кайфер. Он сказал:

— Пол, я едва не ослеп, изучая слепки и фотоснимки следов ног, но никаких других доказательств присутствия полковника Кента на месте преступления раньше указанного им времени я не обнаружил. Я рассчитывал, что утром мои люди еще раз съездят на стрельбище, но после такого ливня это бессмысленно.

— А разве брезент и навес оттуда убрали?

— Дело в том, что полковник Кент пообещал мне позаботиться о сохранности следов и охране места преступления. Но я лично недавно побывал там и не заметил ни брезента, ни часовых. Так что теперь все размыто и разрушено.

— Ясное дело.

— Мне очень жаль.

— Ничего страшного. Тот слепок уже отправили в Окленд?

— Да, вертолетом до Джиллема, а оттуда его переправят военным самолетом на побережье. Утром у меня уже будут какие-то новости.

— Замечательно.

— Так посылать на стрельбище бригаду экспертов или нет?

— А сам-то ты как считаешь?

— Я думаю, там сплошное месиво.

— О’кей, тогда плюнь на это. Будем довольствоваться тем, что есть. Где Грейс?

— Прилипла к компьютеру. Она просила передать тебе, что ей попалось любопытное письмо Энн Кэмпбелл к миссис Уильям Кент. Ты ведь интересовался Кентом?

— Да, и сейчас интересуюсь. Что там говорится?

— В общем, там говорится, что полковник Кент вышел за рамки платонической дружбы с Энн Кэмпбелл и поэтому она просит его супругу поговорить с ним, чтобы не доводить дело до официальной жалобы. Не хотелось бы мне, чтобы моя жена получила бы подобное послание.

— Когда было отправлено это письмо?

— Сейчас уточню, не клади трубку, — сказал Кэл.

Пока он бегал за справкой, я наблюдал, мысленно проклиная Ярдли, как Синтия отделяет мое нижнее белье от туалетных принадлежностей.

— Десятого августа, — услышал я вновь голос Кэла в трубке.

То есть это было уже одиннадцать дней тому назад, следовательно, миссис Кент оставила Бетани-Хилл как раз после того, как получила это письмо. Не вызывало сомнений и то, что оно было написано после неожиданного визита Кента, сопровождавшегося вышвыриванием за дверь любовника хозяйки дома и последующим изнасилованием самой Энн Кэмпбелл. Веселенькие дела. Значит, Энн Кэмпбелл все-таки предприняла в отношении Кента решительные меры, но не учла, что имеет дело с опасным взрывчатым веществом, и сама же и ускорила взрыв своим письмом, послужившим своеобразным детонатором.

— Сделай для меня копию, — попросил я Кэла. — Я потом за ней заеду.

— Договорились, — сказал он. — Да, вот еще что: примерно спустя полчаса после вашего отъезда сюда нагрянуло трое господ из Федерального бюро расследований.

— Надеюсь, они были достаточно любезны?

— Просто образец вежливости. Засыпали меня комплиментами за умелую организацию экспертизы и поздравлениями с каждым удачным отпечатком пальца. Они обхаживали меня не менее часа, попутно повсюду суя свои носы. Грейс притворилась спящей на раскладушке. Один из этих ребят попытался было что-то делать с ее компьютером, но диск был при Грейс. Они пообещали утром вернуться со своими собственными судмедэкспертами.

— О’кей, — сказал я. — Можешь в полдень передать им все дела. Что-нибудь еще?

— Нет. Если не считать того, что уже очень поздно, хлещет дождь, пахать нельзя, потому что слишком сыро, а танцевать я не могу, потому что чертовски устал.

— Все верно. Нажми на своего парня в Окленде, от этого отпечатка двух сапог зависит все дело. Мне важно знать, кто на чей след наступил. Поговорим завтра. — Я положил трубку и стал помогать Синтии наводить в моем номере порядок.

Насколько я успел заметить из своего опыта совместного временного проживания с женщинами, они делятся на две категории: на организаторов и нерях. Есть, правда, еще и третий тип — придиры. Эти норовят заставить тебя самого все делать, но мне, к счастью, такие не попадались. Как это ни странно, я способен терпеть в равной мере и организаторов, и нерях, но лишь до тех пор, пока они не начинают по собственному вкусу подбирать мне одежду. Все женщины по своей природе воспитатели и няньки, а мужчины в разной степени страдают слабоумием. Когда люди играют уготовленные им судьбой роли, все идет нормально. Но в жизни так не бывает, поэтому-то в один прекрасный день, после, как правило, полугода совместного существования, вы окончательно выясняете, что именно не можете больше терпеть в своей партнерше, в результате чего прокручивается назад сцена с прибытием любимой и распаковкой чемоданов, и дверь за ней навсегда захлопывается.

Синтия сложила последнюю пару носков и сказала:

— Кто тебе все стирает и гладит?

— Одна женщина, милая провинциалка, она присматривает за моей квартирой, пока меня нет, и помогает мне по хозяйству.

— Ты такой беспомощный?

— Во всем, что связано с тряпками, иголками и нитками. Зато я могу с завязанными глазами разобрать и собрать винтовку «М-16» за три минуты.

— Это я тоже умею.

— Замечательно. У меня дома как раз есть одна, которую нужно почистить.

Зазвонил телефон, и я кивнул Синтии, чтобы она взяла трубку. Звонила Кайфер, и, пока Синтия с ней разговаривала, я пошел в ванную и просушил волосы полотенцем. Синтия предусмотрительно выложила на полочку мои туалетные принадлежности, так что я причесался, почистил зубы и снял с себя влажные трусы, испытав при этом необыкновенное удовольствие.

Я сунул трусы в металлический ящик для мусора и вернулся в спальню. Синтия слушала, что ей говорит Кайфер, сидя на кровати и почесывая свободной рукой пятку. Как я заметил, у нее были стройные ноги.

При моем появлении она улыбнулась и сказала в трубку:

— О’кей, спасибо! Отличная работа. — Она положила трубку и встала. — Кайфер выведала одну пикантную новость. Похоже, что у миссис Кент имеется черный джип «чероки», который коллеги ее мужа окрестили «бэтмобилем», по аналогии с автомобилем Бэтмена. Так вот, как узнала Кайфер, прослушивая пленку с записями радиопереговоров полицейских патрулей, кто-то из них передал предупреждение: «Бэтмобиль с озабоченным самцом шесть стоит на площадке у библиотеки. Будьте внимательны!» Между прочим, библиотека находится через дорогу от здания штаба.

— Понятно. И в котором часу это было?

— В тридцать две минуты первого ночи. А в час Энн Кэмпбелл выехала из штаба в направлении стрельбища номер шесть. Что, интересно, делал Кент в машине своей жены возле библиотеки в такое время?

— То же, что и любой влюбленный болван: просто сидел и глядел на свет в окне.

— Может быть, у него в голове были не такие уж и безобидные мысли?

— Может быть. А может, он никак не решался зайти и поздороваться с ней. Или ждал, пока Сент-Джон куда-нибудь отлучится. А возможно, он ожидал от предмета своей страсти чего-то такого, что она в конце концов и выкинула.

Синтия подвернула под себя ноги, приняв нечто вроде «позы лотоса». Я никогда не мог понять, как это люди умудряются сидеть подобным образом. Я сидел в единственном кресле лицом к кровати, так что успел заметить, что трусики все еще на ней. Она стыдливо поправила кимоно, и я сказал:

— Если бы моя жена получила такое письмо от моей подружки, я бы очень разозлился и с подружкой порвал. Но, с другой стороны, если бы моя жена из-за этого письма уехала из города, а моя любовница подолгу засиживалась бы на работе, как Энн, я бы вряд ли устоял перед соблазном снова встретиться с ней.

— Можно подумать, что такое с тобой случалось.

— Знаешь, мы оба прошли через нечто подобное.

— Со мной такого не случалось, — заявила Синтия, — если не считать того парня в Брюсселе, который почему-то все время оказывался на моем пути. Так что и болван в конце концов все бы вычислил.

— Может быть, он все понял даже раньше, чем ты думаешь, но не хотел устраивать сцену.

— Ладно, оставим этот разговор, — она немного подумала и сказала: — Он, несомненно, проследил за ней.

— Согласен. Однако не исключено, что между ними состоялся малоприятный разговор уже на парковочной площадке напротив штаба. Мы этого не знаем.

— И как же он потом остался незамеченным, когда они ехали по шоссе вдоль стрельбищ?

— Он же был на машине своей жены!

— По-твоему, Энн знала, какая у миссис Кент машина?

— Безусловно, всякая любовница знает, на какой машине ездит жена ее любовника, — согласился я. — Но в гарнизоне полно машин этой модели, так что эта ничем не выделялась. Мы знаем наверняка только одно: у Фоулеров есть «чероки», хотя и красного цвета.

— Но ведь она не могла не обратить внимания на едущий позади нее автомобиль с включенными фарами.

— Возможно, в какой-то момент он свернул. — Я достал маркировочный карандаш из сумки и стал рисовать на стене между окнами план: — О’кей, шоссе идет от гарнизона на юг вот так и заканчивается вот здесь, у последнего стрельбища. Общая протяженность этого участка дороги около десяти миль. Ответвлений всего два: возле шоссе Генерала Першинга — налево и спустя милю — направо, где начинается дорога на Джордан-Филд. Допустим, Кент следует за ней на нормальном расстоянии с включенными фарами, видит, что она не сворачивает на шоссе Генерала Першинга, и они едут дальше. Возле поворота на Джордан-Филд она не сворачивает, но он вынужден это сделать, чтобы она не поняла, что ее преследуют. Правильно?

— Пока да.

— Итак, Кент поворачивает на Джордан-Филд, и ей видно в зеркале, что за ней больше никто не едет следом, и она вздыхает с облегчением. Однако и Кент теперь знает, что впереди у нее отрезок дороги вдоль стрельбищ и тупик, так что она может только доехать до конца и вернуться обратно. Я логично рассуждаю?

— Похоже, что да, — кивнула Синтия, взглянув на чертеж. — И что же он делает потом? Продолжает движение с выключенными фарами? Или идет пешком? Или ждет?

— Ну, что бы я сделал на его месте? Светит луна, так что машину видно на расстоянии нескольких сотен метров. К тому же слышен звук двигателя и виден свет в салоне, если открыть дверь. Видны также и сигнальные огни при торможении. Так что лучший выход в такой ситуации — пойти пешком или пробежаться. Поэтому Кент оставляет машину в сосновой роще на пересечении двух дорог, вылезает из нее и направляется на юг пешком, вдоль стрельбищ.

— Это всего лишь предположение.

— Отчасти. А отчасти — моя интуиция и логика, обычное решение боевой задачи. Мы же участвовали в ночных учениях, когда были еще курсантами. Требуется определить задачу, погодные условия, расстояние, время, учесть факторы риска и обеспечить безопасность и соответственно обстановке либо продолжать двигаться на транспортном средстве, либо идти пешком.

— Пусть так, значит, он решает оставить машину и далее идти пешком или же бежать трусцой.

— Вот именно! А время тоже не стоит на месте, уже где-то между часом пятнадцатью и половиной второго ночи. Полковник Мур уже поджидает Энн Кэмпбелл в условленном месте. Это мы знаем наверняка. Генерал еще ничего не знает, ему пока не позвонили. Кент идет по шоссе, высматривая, нет ли впереди света автомобильных фар. Но Энн Кэмпбелл уже выключила фары и встретилась возле шестого стрельбища с полковником Муром. — Я пометил крестом стрельбище номер шесть.

Мои картографические изыски не произвели на Синтию, все еще сидящую в той же позе на кровати, никакого впечатления.

— И что же теперь на уме у Билла Кента? — спросила она. — Чего он хочет добиться?

— Мне думается, он заинтригован поведением Энн. Ему любопытно, что она делает одна в столь поздний час на стрельбище, хотя он и допускает, что она просто может проверять посты. Если это действительно так, он сможет поговорить с ней, когда она будет возвращаться назад. Не исключено, что он вошел во вкус после того, как изнасиловал ее несколько недель тому назад, и был намерен повторить это еще раз.

— Но она вооружена.

— И он тоже, — уточнил я. — Навряд ли у него было в мыслях запугивать ее пистолетом, он надеялся как-то обойтись без крайностей, может быть, просто хотел выяснить отношения.

— Может быть, — согласилась Синтия. — Но попадись мне на пустынном шоссе мой бывший любовник, я бы просто сбила его машиной.

— Я это учту. Но он ведь не знаток женской психологии. Он не задумывается над тем, понравится ли ей, что он за ней следит. Он знает одно: что они любовники, и это для него главное. Жена уехала из городка, его обуревает томление плоти, он влюбленный осел. Ему хочется с ней поговорить. Хотя на самом деле его мучит желание заняться с ней любовью, он сексуально озабочен, так сказать.

— И вот он идет по пустынному шоссе и обнаруживает ее джип.

— Верно. И еще он подозревает, что у нее назначена встреча с любовником. Это в стиле Энн Кэмпбелл, и Билл Кент просто изнемогает от ревности и сходит с ума при одной лишь мысли, что застанет ее с любовником врасплох в пикантном положении.

— Допустим, что так оно все и было.

— О’кей. На часах уже почти пятнадцать минут третьего. И к этому времени полковник Мур уже позвонил генералу Кэмпбеллу, дал тому прослушать записанное на пленку сообщение, привязал к колышкам Энн Кэмпбелл и теперь ждет возле уборной появления генерала. Билл Кент следует своим маршрутом, зная, что в темноте на прямом шоссе огни фар автомобиля видны уже за полмили, так что, если машина движется со скоростью сорок пять миль в час, в его распоряжении останется еще почти минута. Поэтому каждые тридцать секунд он оборачивается и проверяет, не идет ли машина. И вот в два пятнадцать он действительно замечает свет фар на шоссе за своей спиной и прыгает в канаву на обочине дороги, где и пережидает, пока машина проедет.

— Думая, что это проехал ее любовник.

— Возможно. И ему хочется застать их вместе в самый деликатный момент, потому что он уже вкусил извращенное наслаждение, выгнав майора Боуэса из дома Энн и изнасиловав ее затем. Он вбил себе в голову, что Энн Кэмпбелл понравится его агрессивное поведение, его образ рыцаря — победителя драконов, героя в сияющих доспехах. У него нарушены психика и поведенческие реакции. Я прав?

— Это именно такой тип, — кивнула она. — Половина насильников, которых я допрашивала, полагали, что женщины в восторге от подобного обращения с ними. Но женщины почему-то не желали испытать такое во второй раз.

— Верно, но, положа руку на сердце, нужно признать, что в отношении Билла Кента Энн Кэмпбелл как бы и не возражала против такого его поведения.

— Это так. Но ведь после того, как она написала письмо его жене, он должен был понять, что между ними все кончено. Ладно, допустим, что у них обоих поехала крыша. И вот он видит, как мимо него ночью проезжает автомобиль.

— Верно. Автомобиль проехал по шоссе приблизительно в четверть третьего с включенными фарами. Их-то и заметила со своего поста рядовая Роббинс. Мур последнюю милю проехал, выключив фары, как и сама Энн Кэмпбелл. А генерал об этом не думал. И вот, заметив его «бьюик», Кент пригибается, хотя не исключено, что он и не узнал генеральскую машину.

— Таким образом, мы имеем дело с двумя старшими офицерами, полковником Кентом и генералом Кэмпбеллом, которые разъезжают в ночное время в районе стрельбищ на автомобилях своих жен, — заметила Синтия.

— Вот именно. Если в гарнизоне всем известна твоя служебная машина и тебе не хочется, чтобы о твоем перемещении переговаривались по рации коллеги, называя тебя «озабоченным самцом шесть», то не лучше ли воспользоваться другим автомобилем.

— А еще лучше — остаться дома. Ладно, вернемся к делу. Кент прибавляет шагу. Мур тем временем возвращается бегом по бревенчатому настилу к машине, которую он оставил на пятом стрельбище, и мчится в северном направлении по шоссе вдоль стрельбищ, то есть назад в гарнизон. Но Кента он не замечает.

— Да, — кивнул я. — Либо Кент уже миновал шестое стрельбище к этому моменту, либо он заметил фары машины Мура, когда та разворачивалась на гравийной площадке, и снова спрыгнул в канаву. Он, возможно, решил, что его любовница назначила встречу нескольким любовникам, с интервалом в пятнадцать-двадцать минут, и слегка смущен этим открытием.

— Так или иначе, — сказала Синтия, — он готов к худшему. Он не думает, что она оказалась там по службе, или же что она в опасности, или же что эти две машины вообще не имеют к ней никакого отношения. Он уверен, что она там предается разврату. А что бы ты подумал на его месте?

— То же самое. Я ведь тоже мужчина. Так что чаще думаю головкой, а не головой.

— О’кей, довольно! — расхохоталась Синтия. — Поехали дальше.

Я сел в кресло и задумался.

— Ладно, именно на этом этапе мы не знаем, что там происходило. Кент подходит к границе пятого стрельбища и видит впереди при свете луны на шоссе две машины — джип и «бьюик», который его обогнал. Нам известно, что к этому времени разговор Энн с отцом, скорее всего, закончился.

— Но Кент остается там, где он стоит, — уточнила Синтия.

— Да, мы знаем наверняка, что Кент пока еще не понял, кому принадлежит этот «бьюик», на котором приехал на шестое стрельбище генерал Кэмпбелл. Кент все наблюдает издалека, с расстояния, скажем так, двухсот-трехсот метров. Возможно, что он и слышал кусок разговора между отцом и дочерью, потому что ветер дует с юга. Однако он достаточно благоразумен, чтобы не выставляться полным идиотом и не встревать в столкновение с неизвестным мужчиной, который может быть вооружен.

— Нет, — возразила Синтия, — к этому времени генерал уже достаточно услышал от дочери и сел в машину.

— Возможно и такое, — согласился с ней я. — Значит, генерал тронул машину с места, и Кент опять спрятался в канаве. Иначе быть не могло, раз ни Мур, ни генерал не видели чужой машины. Кент пришел туда пешком.

— А когда генерал уехал, он вылез из канавы и подошел к джипу Энн Кэмпбелл.

— Правильно. И действовал он решительно, не теряя времени, готовый ко всему — к изнасилованию, любовному разговору, примирению и даже убийству.

Мы помолчали, она — сидя на кровати, я — в кресле, прислушиваясь к звуку дождя снаружи. В этот момент оба мы размышляли наверняка об одном и том же: не примериваем ли мы петлю на шею невиновного человека, расслабившись в этой комнате. Но даже если мы и ошибались в каких-то деталях, этот человек уже многое сказал о себе, или же намекнул, и сомнений в том, что именно он это сделал, у нас уже не оставалось. Об этом говорили его манеры, его тон разговора, его глаза. Мало того, он утверждал, что она заслуживала этого, хотя у нас пока еще и не было доказательств его вины. Он допустил двойную ошибку.

Синтия наконец свесила ноги с края кровати и сказала:

— И вот Кент обнаруживает Энн Кэмпбелл привязанной к палаточным колышкам на стрельбище, в слезах, но при этом он не может понять, изнасиловали ее или же она дожидается здесь своего следующего любовника.

— Это трудно точно сказать, — заметил я. — Но он наверняка медленно приблизился к ней, как сказал нам Кэл Сивер, наклонился над ней, и она вряд ли обрадовалась этой встрече.

— Мне кажется, она испугалась.

— Мне лично думается, что ее не так-то просто испугать. Но она находилась в заведомо проигрышном положении. Он что-то ей сказал, она что-то ответила. Она решила, что отец ее снова предал, и приготовилась ждать до семи утра, пока не появится грузовик с часовыми, и мысленно смирившись с этим, даже радуясь, что таким образом отомстит ему за предательство: только представь себе — генеральскую дочь видят голой двадцать солдат!

— Но она понимает, что до отца в конце концов это тоже дойдет, и он вынужден будет вернуться, чтобы предотвратить столь позорную ситуацию. Так что в любом случае она хочет, чтобы Кент убрался.

— Возможно. Он ей нарушает все планы. Он замечает штык, воткнутый в землю, если, конечно, считать, что генерал не взял его с собой, и хочет разрезать веревки. Или же осознает, что в таком положении ей не отвертеться от разговора с ним, и спрашивает ее, что происходит, а может быть, предлагает ей выйти за него замуж, короче говоря, завязывается диалог, и Энн, не раз побывавшая в роли привязанной к столбикам кровати у себя в подвальной комнате, не столько напугана или смущена, сколько раздражена и нетерпелива. Мы просто не знаем, что она ему говорила и как развивались события.

— Это так, зато нам известно, чем этот разговор закончился.

— Правильно. Возможно, он закрутил веревку, чтобы она его выслушала, не исключено и то, что он как-то ласкал ее, одновременно вызывая сексуальную асфиксию — чему она же его, скорее всего, и научила… но в какой-то миг он затянул петлю потуже, и ему расхотелось ее ослаблять.

Мы оба надолго замолчали, мысленно проигрывая эту ситуацию, потом Синтия встала и сказала:

— Приблизительно так все и случилось. Потом он пешком вернулся на шоссе, осознал, что натворил, и побежал назад к своему джипу. Может быть, он добежал до машины даже раньше, чем чета Фоулеров выехала из дому, помчался на бешеной скорости домой и добрался до Бетани-Хилл, когда Фоулеры только еще выезжали на стрельбище. Возможно, что они с ним даже где-то разминулись на улице. Кент приехал к себе домой, поставил машину жены в гараж, потом вошел в дом, вымылся, скорее всего, и стал ждать телефонного звонка от своих подчиненных. Не уверена, что он заснул.

— Я тоже этого не знаю, но, когда спустя несколько часов я его видел, он выглядел вполне собранным, хотя, как теперь мне вспоминается, несколько подавленным. Он отрешился от этого преступления, как обычно и поступают преступники в первые часы после содеянного, но теперь весь ужас случившегося вновь преследует его.

— И мы можем что-нибудь из всего этого доказать?

— Нет.

— Тогда что же нам делать?

— Вступить с ним в схватку: время пришло.

— Он от всего будет отказываться, и нам придется подыскивать себе другую работу.

— Возможно. И знаешь, что я тебе скажу? Может быть, мы с тобой заблуждаемся.

Синтия принялась расхаживать по комнате, рассуждая вслух.

— А что, если попробовать отыскать то место, где он поставил свой джип? — предложила вдруг она.

— Сегодня светает в пять тридцать шесть. Мне тебя разбудить?

— Конечно, следы от покрышек смыло дождем, — продолжала рассуждать она. — Но он мог помять кусты, и мы можем найти то место, где он съехал с шоссе.

— Правильно. И тогда кое-что прояснится. Но все равно сомнения остаются, а нам нужно исключить всякие сомнения.

— Возможно, к машине прилипли сосновые иголки или веточки кустарника, и можно будет «привязать» их к тому месту с помощью экспертов.

— Это могло бы быть так, если бы он был полным кретином. Но он не дурак, наверняка вымыл машину, как для осмотра в транспортной инспекции.

— Проклятье!

— Нам придется с ним поговорить, важно лишь выбрать правильный психологический момент… завтра, например, после похоронной церемонии. И это будет наш первый, последний и единственный шанс получить его чистосердечное признание.

— Да, если он вообще станет разговаривать, то только в этот момент. Если он захочет сбросить с сердца свой камень, то покается нам, а не ФБР.

— Согласен.

— Пора спать. — Синтия позвонила дежурному по гостинице и попросила его разбудить нас в четыре утра, так что на сон мне оставалось три часа, если упасть на кровать в течение следующих десяти секунд. Но у меня возникла другая мысль.

— Давай примем душ и заодно сэкономим время, — предложил я.

— Ну, не знаю…

Слабый ответ. Мне кажется, мы с Синтией чувствовали некоторое смущение, как все бывшие любовники, решившие восстановить прежние отношения. Да и все эти милые разговоры об изнасиловании не способствовали соответствующему настроению. То есть, хочу я сказать, не хватало музыки, свечей и шампанского. Вместо всего этого незримо присутствовал дух Энн Кэмпбелл, тяготила мысль о ее убийце, спящем на Бетани-Хилл, — многовато для двух измученных и невыспавшихся людей в гостиничном номере за много миль от своего дома.

— Пожалуй, сейчас не время, — сказал я.

— Мне тоже так кажется, — согласилась Синтия. — Лучше подождем, пока сможем устроить себе маленький праздник. Например, в твоем доме в этот уик-энд. Нам будет самим же вдвойне приятнее.

С этим я был не совсем согласен, но спорить мне не хотелось, а соблазнять я не очень-то и умел. Поэтому я зевнул и по-французски пожелал ей спокойной ночи, как это мы когда-то практиковали в Брюсселе.

— Спокойной ночи… — она направилась было в ванную, но возле двери обернулась и добавила: — Во всяком случае, у нас обоих есть чего ждать.

— Вот именно, — сказал я, выключая лампу и забираясь в постель.

Засыпая, я слышал шум воды в ванной комнате, звуки дождя за окном и какие-то веселые голоса, скорее всего, влюбленной парочки, в коридоре.

Телефонного звонка в четыре утра я так и не услышал.

Глава 34

Разбудил меня солнечный свет из окна и запах кофе. Открыв глаза, я увидел перед собой Синтию: она была уже одета.

— Внизу, оказывается, есть кафетерий, — сказала она, протягивая мне пластмассовый стаканчик.

— Который час? — спросил я, намереваясь встать с постели.

— Восьмой, — ответила она.

— Что? — переспросил я, вспомнив, что лежу под одеялом совершенно голый. — Почему ты меня не разбудила?

— На поломанные кусты я вполне могла взглянуть и одна.

— Так ты уже побывала там? Удалось что-нибудь обнаружить?

— Да. Какая-то машина, несомненно, съезжала с шоссе на Джордан-Филд в пятидесяти метрах от дороги вдоль стрельбищ. След от шин, правда, размыт дождем, но остались сломанные ветки кустов и даже царапина на стволе сосны, совсем свежая.

Я сделал большой глоток кофе, надеясь, что он промоет мне мозги. На Синтии были синие джинсы и белая тенниска, вид у нее был сияющий.

— Так значит, содрана кора с дерева? — переспросил я.

— Да. Так что мне пришлось съездить на Джордан-Филд и разбудить несчастного Кэла. Он вместе с помощником вернулся со мной к той сосне и выпилил поврежденную часть ствола.

— И что же?

— Мы поехали назад в ангар и под микроскопом разглядели следы краски. Кэл отправит этот кусок в лабораторию в Форт-Джиллем, где определят марку краски, связавшись с производителем, или же по имеющимся там образцам. Тем более, что я сказала, что мы подозреваем джип «чероки» черного цвета.

— Прекрасно. А мы тем временем обнаружим царапину на джипе миссис Кент.

— Надеюсь. И тогда у нас будут необходимые для твоей версии доказательства.

— Верно. — Я зевнул и прокашлялся. — К сожалению, даже если подтвердится, что эта краска именно с черного джипа «чероки», это будет говорить лишь о том, что один из аналогичных автомобилей оцарапал сосну. Но для меня и этого вполне достаточно.

— И для меня тоже.

Я допил кофе и поставил стаканчик на столик рядом с кроватью.

— Лучше бы ты меня разбудила. Ты пыталась это сделать?

— Я не решилась: у тебя был слишком усталый вид.

— Ладно, ты все равно молодец.

— Спасибо. Я отдала Кэлу Сиверу твои башмаки, так что теперь и твои следы обозначены на плане.

— Благодарю. Я подозреваемый?

— Пока нет. Но Кэлу все равно требовалось иметь и твои отпечатки.

— Надеюсь, ты почистила мои ботинки?

Синтия пропустила эту шпильку мимо ушей и сказала:

— Кэл получил из Форт-Джиллема компьютерную программу и теперь готовит программу для компьютера в ангаре, чтобы можно было продемонстрировать на дисплее все отпечатки ног на месте преступления, как установленных, так и неустановленных лиц. Я подробно ознакомила его с нашей версией случившегося в ту ночь. — Синтия встала с края кровати и подошла к окну. — Дождь прекратился. Появилось солнце. Хорошая погода для урожая. Хороший день для похорон.

Я заметил на кровати листок бумаги и поднял его. Это была распечатка письма Энн Кемпбелл к миссис Кент. Я стал читать:

«Дорогая миссис Кент! Пишу вам в связи с непростыми отношениями, сложившимися между мной и вашим супругом… — И заканчивалось письмо так: — Уважая вашего супруга как специалиста своего дела, я не испытываю к нему никакого личного интереса. Мне думается, что ему следует посоветоваться с психологом и даже, ради его же пользы, взять отпуск и потом сменить место службы. Так он спасет и свою карьеру, и репутацию, и мою репутацию, и избежит ненужных осложнений в гарнизоне, под началом моего отца. Искренне ваша, Энн Кемпбелл». — Последнюю фразу я повторил вслух.

Я усмехнулся, а Синтия, обернувшись, заметила:

— Следует отдать ей должное: голова у нее была на месте.

Я кинул листок на столик.

— Кент наверняка видел оригинал и пришел в ярость. Кстати, есть какие-то новости от этого эксперта по отпечаткам ног из Окленда?

— Пока нет.

— Ладно. Мне требуется привести себя в порядок, и я голый.

Синтия кинула мне халат и отвернулась к окну. Я вылез из постели, надел халат и пошел в ванную. Там я умылся и намылил лицо. В комнате зазвонил телефон, и Синтия взяла трубку. Из-за шума воды я не разобрал, с кем она говорит, но спустя минуту она просунула голову в дверь и сообщила, что это был Карл.

— Что ему нужно? — спросил я.

— Он хотел уточнить, не ошибся ли он номером.

— Ага…

— Он в Атланте, к десяти часам будет здесь.

— Перезвони ему и сообщи, что здесь ожидается буря.

— Он уже в пути.

— Потрясающе! — Я закончил с бритьем и начал чистить зубы. Синтия вернулась в мой номер. Я включил душ, и в этот момент в ее комнате раздался телефонный звонок. Я решил, что это что-то срочное и важное, и сам подбежал и снял трубку.

— Кто это? — услышал я мужской голос.

— А вы кто? — спросил в свою очередь я.

— Это говорит майор Шольц. Что вы делаете в номере моей жены?

Хороший вопрос. Я мог бы и соврать нечто типа того, что он не туда попал, или же придумать что-нибудь еще, но я сказал:

— Собственно говоря, я делаю то же самое, что делал и в Брюсселе.

— Что? Какого черта… Бреннер? Это Бреннер?

— К вашим услугам, майор.

— Подонок! Считай, что ты мертвец. Ты понял меня, Бреннер? Ты труп.

— У тебя уже был шанс в Брюсселе. Второго не будет.

— Сукин ты сын!

— Мисс Санхилл вышла. Что-нибудь передать ей?

— Куда она вышла?

— Она в ванной.

— Мерзавец!

Почему он так нервничает, если у него самого есть подружка и они решили развестись? Все-таки мужчины странно устроены, даже разводясь с женой, каждый считает, что имеет на нее права. Логично? Нет, не совсем, подумалось мне, что-то тут не то. Похоже, я совершил большую ошибку.

— Готовь свою задницу, Бреннер! — порекомендовал мне между тем майор Шольц.

— Вы с Синтией разводитесь? — спросил я.

— Разводимся? Да кто тебе это сказал, скотина? Дай мне немедленно эту суку!

— Так разводитесь или нет?

— Немедленно позови к телефону эту дрянь!

— Одну минуту, — сказал я и, положив трубку на кровать, задумался. Жизнь порой наносит неожиданные удары в подбрюшье, но со временем боль стихает, вновь появляется надежда и сердце вновь стучит бодрее, и в походке обнаруживаются упругость и уверенность, но тут у тебя из-под ног внезапно выдергивают ковер, и ты снова шлепаешься задом на паркет. Я взял трубку и произнес:

— Она перезвонит.

— Пусть только попробует не перезвонить! Я тебе это припомню, крысиное отродье, гаденыш безродный…

Я положил трубку и вернулся под душ. В ванную вновь заглянула Синтия.

— Я позвонила в школу психологических операций, — перекрывая голосом шум воды, сообщила она, — там мне сказали, что полковник Мур ночевал в своем кабинете. Я попросила передать ему, что его ждут в военной полиции через час. О’кей?

— О’кей, — отозвался я.

— Я выложила твою военную форму: на прощальную церемонию нам лучше прийти в мундирах.

— Спасибо.

— Я тоже переоденусь.

— О’кей.

Сквозь стекло душевого отсека я видел, как она прошла через ванную в свою комнату. Дверь за ней закрылась, и я выключил воду и ушел в свой номер.

В восемь утра, одетые в мундиры, мы подъехали на моем «блейзере» к зданию военной полиции.

— Тебя что-то беспокоит? — спросила Синтия.

— Нет, — ответил я.

Придя в наш кабинет, я выпил чашку кофе и стал разбирать накопившиеся записки и сообщения. Вскоре пришел полковник Мур, тоже в парадном мундире по случаю похорон, хотя и слегка помятом. Вид у него был не самый свежий. Он где-то умудрился раздобыть пару туфель. Синтия пригласила его присесть. Не мудрствуя лукаво, я заявил ему:

— Полковник, у нас имеются основания подозревать в убийстве Энн Кэмпбелл полковника Кента.

Он удивился и молча уставился на меня.

— Что вы об этом думаете? — спросил я его.

Он немного подумал и сказал:

— Он начал в последнее время раздражать ее, но…

— Что вам говорила о нем Энн?

— Ну, что он ей постоянно названивает, пишет письма, появляется без предупреждения то на работе, то у нее дома.

— В ночь, когда она была убита, — спросил я, — не говорила ли она вам, когда вы ей позвонили в штаб, что он приезжал или же звонил ей?

— Она сказала, как я теперь вспоминаю, что не поедет на своей машине, а воспользуется служебной. Она упомянула что-то о том, что Билл Кент снова досаждает ей, поэтому лучше поехать на джипе, это будет не так подозрительно. К тому же ее «БМВ» останется у входа в здание штаба на всю ночь. Удобнее было бы, если бы она поехала на своей машине, поскольку в ней имеется радиотелефон, и мы могли бы быстрее с ней связаться. Но все обошлось, и мы встретились вовремя на стрельбище, хотя она и поехала на джипе.

— А при встрече она не упоминала о Кенте? — спросила Синтия.

— Нет…

— А не говорила ли она, что за ней кто-то следил?

— Нет… Впрочем, она сказала, что кто-то ехал следом за ней на автомобиле, но только до поворота на Джордан-Филд. Ей казалось, что все складывается так, как и задумано, и я позвонил по переносному телефону ее отцу и прокрутил ее запись.

— И после этого вы пошли на стрельбище? — спросила Синтия.

— Да, — кивнул Мур.

— А потом, когда все было сделано, вы укрылись и стали ждать генерала за уборными?

— Да.

— А вам не приходило в голову, что там мог появиться и полковник Кент? — спросила Синтия.

— Мне кажется, что такая мысль меня беспокоила. Он буквально охотился за ней, — наморщив лоб, после некоторого раздумья сказал Мур.

— И после этого у вас не возникло подозрения, что именно он и мог убить ее?

— Ну, теперь, когда я начинаю все снова сопоставлять…

— Из вас получился бы неплохой сыщик, полковник, — заметил я.

— Я думал, что это все-таки дело рук генерала, — признался Мур. — Если честно, то я растерялся, не знал, что и думать. Сперва я решил, что ее убил генерал… Но, поразмыслив, понял, что он всего лишь оставил ее там, и кто-то еще… какой-то маньяк… там случайно оказался. Но я не думал, что это мог быть Кент…

— Но почему? — спросил я.

— Ну, ведь он начальник военной полиции… женатый человек… да, он любил ее, и теперь, после этого разговора, я понимаю, что он вполне мог и убить. С позиции психолога, он стал одержим ею и вел себя неразумно. Энн не могла больше контролировать его.

— Энн сама же и создала это чудовище, — подчеркнул я.

— Вы правы.

— Она понимала это?

— До некоторой степени. Она просто не привыкла иметь дело с мужчинами, не поддающимися ее контролю. Исключение составляли ее отец и Уэс Ярдли. Теперь становится ясно, что она не уделила Биллу Кенту должного внимания, недооценила его.

— Попросту говоря, она плохо знала психопатологию.

Полковник Мур промолчал.

— О’кей, а теперь я попросил бы вас вернуться в свой рабочий кабинет и все это изложить письменно, — сказал я.

— Что именно? — вскинул брови Мур.

— Все. Полный отчет о вашем участии в данном деле. Отдадите мне его в часовне после службы. У вас есть два часа, так что печатайте побыстрее. И чтобы никому ни слова об этом!

Полковник Мур молча встал и ушел — это была лишь слабая тень человека, с которым судьба свела меня два дня тому назад.

— Преступление казалось таким сложным, и мы работали на износ, — заметила Синтия, проводив его взглядом, — а разгадка была у нас под самым носом.

— Поэтому-то мы ее и не разглядели, — назидательно отметил я.

Синтия еще несколько минут рассуждала на эту тему, а я молча слушал. Она пристально смотрела на меня.

Чтобы как-то разрядить атмосферу, я поднял трубку и набрал номер служебного телефона полковника Фоулера. Он тотчас же отозвался на звонок, и я сказал ему:

— Полковник, я хочу попросить вас найти обувь, в которой вы с миссис Фоулер побывали на стрельбище номер шесть, и уничтожить ее. Затем договоритесь с генералом Кэмпбеллом вот о чем: вы не ездили в ту ночь на стрельбище вообще. И последнее: сразу же после прощальной церемонии увезите отсюда миссис Фоулер, на автомобиле или на самолете.

— Я признателен вам за то, что вы сказали, но я намерен сообщить о своем участии в этой истории, — заявил полковник.

— Ваш непосредственный начальник считает, что вам лучше этого не делать.

— Но это незаконно.

— Послушайте, полковник, сделайте всем одолжение — самому себе, вашей жене, вашей семье, всей армии, мне и Кэмпбеллам: забудьте обо всем этом. Подумайте хорошенько.

— Я подумаю.

— Один вопрос: это вы взяли ее перстень выпускницы Уэст-Пойнта?

— Нет.

— А штык еще торчал у нее между ног, когда вы там были?

— Да, но только он был воткнут не в землю, а рукояткой в ее влагалище.

— Понятно.

— Я вынул его и выбросил.

— Куда?

— С моста в реку. Он, наверное, пригодился бы вам, чтобы снять отпечатки пальцев?

— Да, пожалуй, — согласился я, хотя и понимал, что Кент не оставил бы отпечатков.

— Сожалею, что поторопился, — продолжал Фоулер, — но я сделал это в порыве чувств. У меня он вызывал отвращение.

— От этого дела нас всех тошнит, — заметил я.

— Ну и кашу мы здесь заварили, Бреннер. Скажу прямо: мы все по уши в дерьме.

— В жизни всякое случается.

— У меня все шло нормально, пока она не появилась здесь два года тому назад. И знаете, что я вам скажу? Виноваты во всем мы сами, а не она.

— Я склонен в этом с вами согласиться, — произнес я. — Сегодня днем я, вероятно, произведу арест.

— Кто он?

— Пока говорить не имею права. Увидимся на похоронах.

— Ну что ж, до встречи.

Я положил трубку. Почему всегда бывает так, что не успеешь перевести дух после одной порции дерьма, как тебе тотчас же подкладывают еще кучку? В данном случае угощающим был майор военной полиции по фамилии Дойл. Он вошел в кабинет, посмотрел на Синтию и обратился ко мне:

— Мистер Бреннер, это вы подписали приказ об освобождении из-под стражи старшего сержанта Далберта Элкинса?

— Так точно, сэр.

— Мы поместили его в казарму роты военной полиции.

— Замечательно.

— Он был обязан каждые три часа отмечаться у дневального роты.

— Это вполне разумные требования.

— Так вот, он не явился на первую же поверку в восемь утра.

— Что? — мысленно чертыхнулся я.

— И с тех пор его никто не видел.

Синтия посмотрела на меня и отвела взгляд.

— Мы разослали на него сторожевые листы и уведомили полицию Мидленда, округа и штата Джорджия, — сообщил мне майор Дойл. — А начальник гарнизонного отделения СКР майор Боуэс требует предоставить ему рапорт по данному делу. — Майор Дойл мрачно ухмыльнулся и добавил: — По делу, которое вы провалили, мистер Бреннер. — С этими словами он повернулся и ушел.

Некоторое время я молчал, уставившись в пространство, наконец Синтия нарушила гробовую тишину:

— Со мной однажды тоже случилось нечто подобное, — сказала она.

Я продолжал молчать.

— Но лишь однажды, — повторила она. — Так что не стоит разочаровываться в людях.

Это был самый подходящий момент, чтобы сообщить ей о моем разговоре с ее муженьком, и я уже было раскрыл рот, но как назло в кабинет вошел Карл Хелльманн собственной персоной.

При появлении большого начальника мы с Синтией вскочили с мест. Босс величественно кивнул, огляделся и пожал нам руки. Синтия, как самая младшая среди присутствующих по званию, уступила ему стул, на который шеф и уселся. Синтия присела рядом на стул для посетителей, я же опустился на свое место за столом.

Карл был, как и мы, в зеленой форме, свою фуражку он бросил перед собой на стол.

Как и я, Карл когда-то служил в пехоте, причем примерно в то же самое время, что и я. Наши мундиры украшали практически одни и те же ордена и знаки отличия, включая Бронзовую Звезду за личную доблесть и крест «За боевые заслуги». Мы прошли сквозь схожие испытания, были одного возраста и поэтому обычно пренебрегали некоторыми формальностями. Но в это утро я был настроен на сугубо деловой и официальный лад, поэтому сказал:

— Желаете кофе, сэр?

— Благодарю вас, нет, — ответил он.

Карл был довольно импозантным мужчиной с твердым подбородком, голубыми глазами и шапкой подернутых сединой черных волос. Тем не менее женщины не находили его сексуальным, возможно, из-за его сухих и формальных манер. Он действительно был весьма чопорным человеком, однако настоящим профессионалом.

Мы обменялись любезностями, затем Карл, со своим легким акцентом, сказал, обращаясь ко мне:

— Насколько я понимаю, наш главный свидетель по делу о торговле оружием дезертировал.

— Так точно, сэр.

— Не могли бы вы напомнить мне, что побудило вас освободить его?

— Боюсь, что в данный момент нет, сэр.

— Остается лишь удивляться тому, что человек, получивший редкую возможность стать свидетелем, находящимся под защитой государства, решился на еще одно правонарушение и бежал.

— Именно так, сэр.

— Вы объяснили ему, что он будет освобожден от наказания?

— Так точно, сэр, но, очевидно, недостаточно ясно.

— Иметь дело с непонятливыми людьми очень сложно, Пол. Вы рассчитываете, что перед вами равный вам по уму и рассудительности человек, а он оказывается законченным идиотом и сажает вас в лужу. Он невежествен и труслив, он раб собственных инстинктов. И, едва двери тюрьмы открываются перед ним, он убегает. Все вполне понятно.

— Я думал, что вполне завоевал его доверие, сэр, — прокашлявшись, сказал я. — Мне казалось, что он все осознал.

— Безусловно, именно так вы и считали, Пол. Именно этого он и добивался, находясь в камере. Это хитрые бестии.

— Так точно, сэр.

— Надеюсь, что в следующий раз вы проконсультируетесь со мной, Пол, прежде чем выпускать из тюрьмы особо опасного преступника.

— Он был всего лишь свидетелем, сэр.

— Да он не видел ни малейшей разницы между «обвиняемым» и «свидетелем», черт вас подери, Пол, — подавшись вперед, раздельно произнес Карл. — Он понимал одно: его упрятали за решетку, потом выпустили, и он дал деру.

— Так точно, сэр.

— Статья 96-я Дисциплинарного устава Вооруженных Сил США предусматривает серьезное наказание за освобождение из-под стражи заключенного вследствие халатности или злого умысла. Вам грозят большие неприятности, Пол.

— Так точно, сэр.

Карл откинулся на спинку стула.

— А теперь мне хотелось бы узнать, что здесь интересного произошло за последнее время. Надеюсь, у вас есть что мне рассказать?

Что ж, для начала я мог бы сообщить, что мне так и не удалось переспать с Синтией и что она наврала мне про своего мужа. Я мог бы добавить, что очень зол и подавлен, что из головы у меня не выходит Энн Кэмпбелл, а начальник военной полиции, чей кабинет находится в этом же коридоре, наиболее вероятный убийца, что глупый Далберт сделал ноги и мне вообще сегодня явно не везет.

Хелльманн взглянул на Синтию.

— Может быть, вы мне что-нибудь сообщите?

— Да, сэр, — кивнула Синтия и начала рассказ об уликах, добытых судмедэкспертами, после чего поведала шефу об открытиях, сделанных Грейс Диксон, о показаниях обоих Ярдли и причастности к этому делу майора Боуэса, полковника Уимса и других штабных офицеров.

Карл внимательно слушал ее.

Затем Синтия изложила подредактированную версию наших бесед с генералом Кэмпбеллом, миссис Кэмпбелл, полковником Фоулером и миссис Фоулер, а также с полковником Муром. При этом она ни словечком не обмолвилась ни о конкретной роли в этой истории четы Фоулеров, ни о потайной комнате в подвале дома убитой, ни о Билле Кенте. Именно так я и сам бы построил свой устный рапорт. Да, за минувшие двое суток Синтия многому у меня научилась.

— Итак, вы теперь понимаете, надеюсь, — сказала она Карлу, — что это дело обусловлено жаждой мести, справедливого наказания за происшедшее с Энн Кэмпбелл десять лет назад в Уэст-Пойнте, и ее извращенным экспериментом с применением методов психологической войны в личных интересах.

Карл кивнул.

Синтия также удачно упомянула и Фридриха Ницше — в контексте его влияния на формирование мировоззрения Энн Кэмпбелл. Карла это весьма заинтересовало, и я догадался, что Синтия предвидела это, учитывая личность слушателя.

Карл с глубокомысленным видом мудреца откинулся на спинку стула, сцепив на груди ладони и устремив взгляд сквозь стену, и Синтия, не дожидаясь, пока с его уст сорвется сентенция о главном смысле жизни, завершила свое повествование словами:

— Пол проделал исключительную работу, и я многое почерпнула для себя, работая вместе с ним.

Меня едва не стошнило.

Еще минуту Карл хранил мудрое молчание, и я заподозрил, что разгадка смысла бытия ускользает от него. Синтия пыталась перехватить мой взгляд, но я отводил глаза.

Наконец полковник Хелльманн изрек:

— Ницше. Да. В отмщении и в любви женщина еще более дика и жестока, чем мужчина.

— Сэр, это Ницше или ваше личное мнение? — поинтересовался я.

Он выразительно посмотрел на меня, и я почувствовал, что лед подо мной потихоньку тает.

— Очень хорошо, — сказал он Синтии. — Вы выявили мотивы — падение нравственности и коррупцию офицерского состава и страшные тайны этого гарнизона.

— Благодарю вас, сэр.

Карл посмотрел на меня, потом на свои часы и спросил:

— Не пора ли нам отправиться в часовню?

— Так точно, сэр.

Он встал, и мы тоже встали. Все взяли свои головные уборы и направились к выходу.

Мы уселись в мой «блейзер», причем Карл — на почетном месте, на заднем сиденье. По дороге в гарнизонную часовню Карл наконец задал сакраментальный вопрос:

— Вы знаете, кто это сделал?

— Полагаю, что да, сэр, — ответил я.

— Не будете ли вы настолько любезны, чтобы поделиться своими соображениями со мной?

«А не все ли тебе равно?» — подумал я и сказал:

— Определенное стечение обстоятельств, некоторые показания свидетелей и результаты экспертизы дают основания подозревать полковника Кента. — Произнеся эти слова, я взглянул в зеркало и впервые за это утро получил истинное наслаждение при виде того, как расширились у Карла глаза. Нижняя челюсть его, однако, не отвисла, и я добавил: — Начальника здешней военной полиции, сэр.

— Вы готовы предъявить ему официальное обвинение? — придя в себя, спросил Карл.

«Один-ноль в мою пользу, Карл!» — мысленно усмехнулся я и ответил:

— Нет. Я намерен передать материалы дела ФБР.

— Почему?

— Они нуждаются в дополнительной проверке и уточнении.

— Расскажите, что вам уже известно.

Я вырулил на парковочную площадку перед гарнизонной часовней — массивным строением в георгианском стиле из кирпича, пригодным как для свадеб и похорон, так и воскресных богослужений и уединенных молитв перед отправкой на фронт. Мы вышли из машины и тотчас же почувствовали, что денек выдался жаркий. Площадка была заполнена автомобилями, и машины приходилось ставить уже на шоссе и на газонах.

Синтия достала из сумочки лист бумаги и протянула его Карлу.

— Это было в компьютере Энн Кэмпбелл. Письмо к миссис Кент, — пояснила она.

Карл пробежал текст, кивнул и вернул письмо Синтии.

— Я понимаю, какой гнев и какое унижение испытал полковник Кент, когда его жена получила такое письмо. Но могло ли это толкнуть его на убийство?

В этот момент неподалеку прошел, помахав нам рукой, сам Уильям Кент, и Синтия сказала Карлу:

— А вот и он сам.

— Вид у него не затравленный, — заметил Карл, проводив полковника взглядом до входа в часовню.

— Он в замешательстве, — возразила Синтия, — и, по-моему, вот-вот сделает решительный шаг: сперва убедит самого себя, что поступил правильно, а потом скажет об этом нам.

— Вот в чем и заключается секрет нашей работы! — заметил Карл. — Не наседать на преступника с мучительным для него вопросом, прав ли он или нет, а дать ему возможность самому изложить свои соображения о содеянном. У вас есть другие доказательства его виновности?

Синтия в нескольких словах ознакомила его с содержанием дневниковых записей Энн Кэмпбелл о Кенте, рассказала о сложном отпечатке сапог с места происшествия, о джипе в сосновой роще и о наших разговорах с подозреваемым.

— Таким образом, — подытожила она, — у него были и мотивы, и возможности, и, не исключено, решимость действовать, по крайней мере в тот момент. И хотя он и не профессиональный убийца, убийство не является для него чем-то совершенно незнакомым, в силу его профессии. Кроме того, у него было хорошее прикрытие и все возможности следить за ходом расследования и влиять на него, чем он и воспользовался: не обеспечил, например, сохранность места преступления, в результате чего многие следы были уничтожены. Но алиби у него все равно очень слабое или вообще отсутствует, как обычно и бывает при неподготовленных преступлениях.

Хелльманн кивал, слушая доводы Синтии, и наконец высказал свое собственное мнение знатока:

— Если вы правы, если можете доказать это, тогда считайте, что завершили это расследование без тяжелых последствий для остальных. Но если вы ошибаетесь, это дело погубит не только вас обоих, но и разрушит судьбы многих людей в ходе дальнейшего расследования.

— Так точно, сэр, — кивнула Синтия, — именно поэтому мы и работаем и днем, и ночью без отдыха. Но теперь от нас уже мало что зависит, — тут она взглянула на меня, — и Пол прав, говоря, что мы не рекомендовали бы сейчас предъявлять официальное обвинение. Это не дало бы ничего хорошего ни нам, ни вам, ни СКР и ни армии в целом.

Карл наморщил лоб, сопоставляя все «за» и «против», и обернулся ко мне:

— Вы сегодня как-то непривычно спокойны, — заметил он.

— Мне нечего вам сказать, полковник, — произнес я с подчеркнутым уважением к его званию.

— Вы расстроены побегом вашего подопечного?

— Нет, нисколько.

— Он все утро какой-то вялый, — вставила Синтия. — Еще до вашего приезда я это подметила. — Она улыбнулась, но я сохранил каменное лицо, и улыбка ее погасла. Мне и в самом деле опостылело все на свете и хотелось поскорее убраться из этого городка, от жаркого солнца, вообще из Джорджии, и никого не видеть.

— Мы можем остаться без мест, — сказал я и направился к часовне.

Карл и Синтия последовали за мной.

— Вы должны предоставить ему последнюю возможность признаться самому, — обратился Карл к Синтии.

— Кому — Полу? — кокетливо спросила она.

— Нет, мисс Санхилл, полковнику Кенту.

— Вы правы, мы тоже об этом думали.

— Знаете, если правильно настроить человека, он покается в самом зверском преступлении. Убийцу, лишившего жизни любимого человека, гнетет бремя содеянного, и он стремится разделить с кем-то эту тяжкую ношу. Ведь в отличие от закоренелых уголовников, у него нет сообщников, с которыми можно было бы поделиться и посоветоваться, такой человек одинок и хочет облегчить душу.

— Вы правы, сэр, — кивнула Синтия.

— Думаете, полковник Кент привлек вас с Полом к этому расследованию из чистого расчета, надеясь тем самым отвести от себя подозрение? Заблуждаетесь! На самом деле он подсознательно стремился быть разоблаченным! — И Карл стал развивать свою мысль, говоря хорошо известные мне вещи и пытаясь склонить нас к решительному разговору с подозреваемым — человеком с большими связями и высокого положения, обладающим, несмотря на допущенные им промахи, достаточно серьезными возможностями. Я живо представил, как будут смотреть на меня своими стальными глазами полковники — члены военной следственной комиссии, когда я буду пытаться доказать им, что полковник Кент — убийца, и что́ они приготовят себе на ужин из моей филейной части, если сочтут мои доводы неубедительными. И тем не менее мне хотелось рискнуть, но только не раньше, чем Карл отдаст мне приказ.

Я взглянул на часовню: там все было готово к началу похоронной церемонии. Почетный эскорт уже вошел внутрь, а взятый из музея старинный лафет уныло ожидал, когда на него водрузят гроб.

Для освещения траурной церемонии были допущены, как я узнал из меморандума на своем письменном столе, только избранные представители прессы и лишь два фотографа из армейского управления общественной информации. В том же меморандуме, подписанном полковником Фоулером, рекомендовалось уклоняться от интервью журналистам.

Мы поднялись по лестнице и вошли в притвор, где с десяток мужчин и женщин тихо переговаривались между собой проникнутыми скорбью голосами. Мы расписались в книге гостей, и я вошел под навес, где в душном сумраке стал выглядывать среди заполненных рядов скамей свободные места. Никто, конечно, не принуждал в обязательном порядке приходить на прощание с усопшей дочерью начальника гарнизона, но только, пожалуй, слабоумный мог дерзнуть не появиться здесь либо на церемонии на Джордан-Филд.

Часовня могла вместить не более шестисот человек, так что все офицеры гарнизона и почетные граждане Мидленда не могли одновременно отдать покойной свой последний долг, но я не сомневался, что остальные уже начали собираться на летном поле, куда покойную должны были перевезти из часовни после церковной церемонии.

На хорах над нами негромко звучал орган, и мы на мгновение застыли в проходе, не решаясь подойти к гробу, стоящему на катафалке у ступеней алтаря. Наконец я собрался с духом и медленно пошел вперед, слыша за собой приглушенную поступь Синтии и Карла.

Возле полуоткрытого гроба, задрапированного флагом, я замер и взглянул на покойную.

Энн Кэмпбелл выглядела, как и рассказывал Кент, умиротворенной. Голова ее покоилась на розовой атласной подушке в обрамлении аккуратно уложенных волос. Грима на ее лице, как я подметил, было больше, чем она, возможно, использовала за всю свою жизнь.

Парадный мундир — белый китель с золотым галуном и гофрированная блузка — придавал ей просветленный и почти непорочный вид. Левая половина ее груди была украшена медалями, сложенные руки сжимали эфес офицерской сабли в ножнах, как могли бы сжимать крест или четки. Большая часть этого почетного атрибута выпускника военной академии была скрыта покровом.

Признаться, это зрелище потрясло меня: красивое лицо, золотистые волосы, золотой галун кителя, сверкающая бронзой и сталью сабля и белоснежный мундир на фоне розовой атласной обивки гроба.

Все это я созерцал считанные мгновения, какие-то секунды, после чего как добропорядочный католик перекрестил покойную и, обойдя гроб, двинулся назад по центральному проходу.

В двух первых рядах справа я заметил семейство Кэмпбеллов: самого генерала, миссис Кэмпбелл, молодого человека, в котором я узнал по фотографии из семейного альбома их сына, и других его представителей, старых и молодых, одетых в черные костюмы и с траурными повязками на руках — эта традиция все еще жива среди военных.

Я отвел глаза, чтобы не встретиться с ними взглядами, и пошел вперед по проходу. Меня догнали мои коллеги, и мы сели на три свободных места в одном ряду с майором Боуэсом, которого я узнал исключительно по его нагрудной личной карточке, поскольку раньше мы не встречались, и его супругой, как можно было предположить. Боуэс кивнул полковнику Хелльманну, но тот оставил без внимания жест почтения со стороны болвана и прелюбодея. Миссис Боуэс, кстати сказать, оказалась весьма привлекательной дамой, что лишний раз свидетельствует, что все мужчины по натуре свиньи.

Я внезапно почувствовал себя значительно лучше, несмотря на то что минуту назад созерцал бренные останки молодой красавицы, — так нередко случается с людьми, когда они сравнивают свое самочувствие с состоянием менее удачливых смертных, как-то: стоящих на краю краха своей карьеры вроде Боуэса, подозреваемых в убийстве вроде Кента, семейных людей вообще, а также больных, умирающих и мертвых — в частности.

На кафедру вышел капеллан майор Эймс, в обычном зеленом мундире без каких-либо церковных причиндалов, и публика тотчас же затихла.

— Друзья мои! — проникновенно начал свою речь майор Эймс. — Мы собрались здесь, в обители Божьей, чтобы проститься с нашей сестрой Энн Кэмпбелл.

Послышались всхлипы и сдавленные рыдания.

— Капеллан тоже трахал ее, — прошептал я на ухо Карлу.

Его тяжелый подбородок на сей раз все-таки отвис.

День определенно оставлял мне некоторые возможности.

Глава 35

Скромная панихида шла своим чередом: молитвы сменялись органной музыкой, органная музыка — гимнами. Старшим офицерам положено посещать церковь, традиции армии незыблемы в этом отношении. Однако большинство офицеров стремятся избегать принятия какой-то определенной конфессии, что гораздо спокойнее, бесцветнее и незаметнее, в полном соответствии с карьерой обычного служаки.

Другой стороной этого феномена является возможность выбора по своему вкусу соответствующих каждой конфессии свадебных или похоронных ритуалов. По собственному опыту могу вас заверить, что у католиков похоронная служба может затянуться довольно надолго, и не каждый ее выдержит, особенно если это человек преклонного возраста.

Так или иначе, но в намеченный момент на амвоне появился для произнесения прощального слова полковник Фоулер. Обращаясь к родственникам, друзьям, сослуживцам и коллегам покойной, он, в частности, сказал:

— Мы, военные, нередко становимся свидетелями безвременной кончины молодых еще мужчин и женщин из нашей среды либо слышим о ней. Это не вырабатывает у нас привычки к смерти и не притупляет наших чувств, но скорее заставляет больше ценить жизнь, наполняя нас осознанием того непреложного факта, что мы обязаны бороться со злом. Принимая присягу, мы отчетливо понимаем, что обязуемся в любой момент откликнуться на призыв и, рискуя жизнью, встать на защиту отечества. И, получая высокое звание офицера в военной академии, Энн Кэмпбелл тоже понимала это и потому доблестно сражалась в Персидском заливе. Не забывала она об этом и здесь, в Форт-Хадли, когда добровольно вызвалась обеспечивать безопасность гарнизона, чтобы другие люди спокойно спали в своих домах и в казармах. Ее никто не обязывал делать это, она действовала из своих убеждений, выполняя свой долг, ибо такова была натура Энн Кэмпбелл: она никогда не ждала, пока ее попросят…

Слушая полковника Фоулера, я поймал себя на мысли, что, не знай я подоплеку всей этой истории, я, пожалуй, поверил бы ему. Молодая женщина-офицер, ревностно выполняя свой долг, добровольно заступает на ночное дежурство и во время обхода постов становится жертвой убийцы. Подлинная трагедия. Но еще печальнее было то, что истинные обстоятельства ее гибели выглядели ужаснее вымышленных и заслуживали не меньшего сожаления.

— Мне вспоминается стих 21:11 из Исайи, — продолжал полковник Фоулер: — «Сторож, сколько ночи? Сторож, сколько ночи?» Таково наше призвание — стоять на страже ночью и днем, всегда быть начеку во имя того, чтобы другие могли мирно спать до утра, до наступления нового дня, и так до тех пор, пока Богу не будет угодно призвать нас в свое царство и нам уже не нужно станет ни бодрствовать на страже, ни страшиться мрака ночи.

Фоулер обладал хорошим, проникновенным голосом и безупречным даром оратора. Он вполне мог бы стать проповедником или политиком, не будь он столь щепетилен в вопросах морали.

Но я не любитель проповедей, поэтому мысленно вернулся к лежащей в гробу Энн Кэмпбелл, ее лицу, ее сабле, эфес которой сжимали ее скрещенные на груди руки. И я понял, что́ так поразило меня в этой картине: кто-то надел ей на палец уэст-пойнтский перстень. Но только ее ли это перстень? И кто мог это сделать? Фоулер? Генерал Кэмпбелл? Полковник Мур? Полковник Кент? Откуда вообще взялся пропавший перстень? Да и имело ли все это теперь какое-либо значение?

Поразмышляв подобным образом, я вновь стал слушать полковника Фоулера.

— Для меня Энн была ребенком, — говорил он. — Развитой, живой и очень непосредственной девочкой. — Полковник улыбнулся, и аудитория отозвалась сдавленными смешками. Полковник вновь принял серьезный вид и продолжал: — Это было прекрасное дитя, отмеченное и одаренное Всевышним. И все те из нас, кто знал и любил ее…

Фоулер невольно споткнулся об это слово, таящее в себе в данном случае двойной смысл, но эту мгновенную паузу уловили не все, а лишь те из присутствующих, кто был с ней близок и познал ее в любви…

— Всем нам будет ее очень не хватать, — закончил фразу полковник Фоулер.

Теперь уже в зале многие шмыгали носом, вытирая платком глаза, и я понял, почему Кэмпбеллы попросили именно Фоулера произнести этот надгробный панегирик. В первую очередь принимался во внимание его выдающийся ораторский дар. Но не последнюю роль в этом выборе сыграло и то, что полковник Фоулер не был одним из любовников усопшей, что уже само по себе давало ему немалое преимущество в качестве кандидата на исполнение столь ответственной миссии. Но я, кажется, вновь ерничаю. Речь Фоулера действительно была трогательной, покойная хлебнула немало горя при жизни и погибла нелепо и безвременно, а у меня от всего этого вновь заскребли на сердце кошки.

Полковник Фоулер не стал вдаваться в подробности ее гибели, а сказал следующее:

— Выражаясь современным языком военных, поле боя — это враждебная окружающая обстановка, что по сути верно. И если расширить значение этого понятия до любого места, где стоит на посту или несет службу солдат, то мы с полным правом сможем сказать, что Энн погибла в бою. — Он обвел взглядом слушателей и закончил так: — Поэтому будет вернее и справедливее по отношению к покойной, если в нашей памяти она останется не жертвой преступника, а хорошим солдатом, погибшим на посту.

Фоулер посмотрел на гроб и воскликнул:

— Именно такой мы и запомним тебя, Энн!

Полковник спустился с кафедры, остановился у гроба, отдал честь и сел на свое место.

Зазвучал орган, и капеллан Эймс вновь вернулся к своим обязанностям, начав с любимого всеми двадцать третьего псалма и закончив восклицанием: «Спи спокойно!»

Под заключительные траурные аккорды все встали. Служба вышла вполне удачной, если так вообще можно сказать о панихиде.

Стоящий слева в первом ряду почетный караул из восьми женщин-офицеров перешел в боковой неф храма и выстроился вдоль гроба, а шестеро офицеров-мужчин, которым предстояло выносить его, заняли свои места. Я заметил, что все они были молодыми лейтенантами, здоровыми, крепкими и, что особо следует отметить, не имели никаких отношений с усопшей. Даже лейтенанту Элби, чьи намерения можно было считать благородными, не позволили нести гроб.

Почетный эскорт тоже состоял не из высокопоставленных сослуживцев генерала или друзей покойной, а был подобран по тому же принципу — чистых рук — из женщин-офицеров, включая второго адъютанта генерала капитана Боллинджер. Такой чисто женский состав выглядел в данном случае вполне уместным, но тем, кто понимал, почему старших офицеров-мужчин не поставили в почетный караул, это давало повод предположить, что генерал наконец-то нашел способ оградить свою дочь от ее любовников.

Почетный женский эскорт проследовал к выходу из часовни, а шестеро мужчин, которым предстояло нести гроб, накрыли крышку американским флагом, взялись за ручки и сняли гроб с катафалка.

Впереди пошел капеллан Эймс, позади гроба — родственники Энн Кэмпбелл. По обычаю, все сидящие встали со скамей и замерли, повернувшись к гробу лицом, в последнем приветствии. Потом все стали пробираться к выходу. Я тоже вышел из часовни.

Щурясь от жаркого солнца, я наблюдал, как покрытый флагом гроб кладут на старинный деревянный лафет, прицепленный к джипу.

Неподалеку, на газоне напротив часовни, стояли служебные автомобили, фургоны и автобусы для родственников, оркестрантов, почетного караула и солдат, которым предстояло произвести прощальный салют на Джордан-Филд. Каждый ветеран обладает правом на захоронение на национальном кладбище со всеми почестями, но подобные пышные мероприятия устраиваются лишь для погибших в бою. Во время войны их порой хоронят и за границей либо, как это было в ходе боевых действий во Вьетнаме, отправляют самолетом в Штаты для последующей передачи их родным и близким. В любом случае, однако, как генералу, так и рядовому, положен прощальный салют из двадцати одного залпа.

Публика толпилась, как это обычно бывает, возле часовни, беседуя между собой и утешая родственников покойной.

Я заметил в толпе журналистов, которые озабоченно озирались вокруг, выглядывая жертву для интервью, и армейских фотографов, издали снимающих все происходящее. Комментарии прессы были весьма расплывчаты и осторожны, однако содержали намеки на некоторые обстоятельства, о которых было бы лучше умолчать.

Среди Кэмпбеллов я увидел молодого человека, знакомого мне по снимку из семейного альбома. Это был сын генерала, Джон, его трудно было не узнать: высокий, с приятной внешностью, с характерными для всех Кэмпбеллов глазами, волосами и упрямым подбородком.

Выглядел он слегка растерянным и держался чуть поодаль от остальных членов клана, и я, подойдя к нему, представился и сказал, что расследую обстоятельства гибели его сестры.

Он молча кивнул в ответ.

Мы поговорили немного, я выразил ему свои соболезнования. Джон оказался приятным и общительным человеком, аккуратным и собранным — в общем, из него мог бы выйти неплохой офицер. Но он не пошел по этому пути, то ли не желая идти по стопам отца, то ли чувствуя, что это ограничит его свободу. Возможно, он был прав в этом отношении, но, как и многие из сыновей великих и могущественных мира сего, так и не нашел себя в жизни.

Джон внешне разительно напоминал свою сестру, и я заговорил с ним не только ради того, чтобы выразить соболезнования.

— Вы знакомы с полковником Уильямом Кентом? — спросил я его.

— Имя кажется мне знакомым, — подумав, ответил он. — Мы, видимо, встречались на приемах.

— Он был другом Энн, я хотел бы представить его вам.

— Да, конечно.

Я подвел Джона к дорожке, на которой Кент разговаривал со своими офицерами, — среди них я увидел и майора Дойла. Прервав их беседу, я обратился к Кенту:

— Полковник, могу я представить вам брата Энн, Джона?

Они пожали друг другу руки, и Джон произнес:

— Теперь я точно вспомнил: мы уже встречались раньше. Спасибо, что пришли.

Кент, похоже, не нашел нужных слов для ответа, но молча покосился на меня.

— Полковник Кент, — заявил я, обращаясь к Джону, — не только был другом Энн, но и принял заметное участие в расследовании.

— Благодарю вас, — сказал Джон Кенту. — Я знаю, что вы стараетесь сделать все, что в ваших силах.

Кент кивнул.

Извинившись, я оставил их вдвоем.

Кому-то может не понравиться мое поведение и даже показаться не совсем тактичным: все-таки похороны не самое подходящее место для того, чтобы знакомить подозреваемого в убийстве покойной с ее родным братом. Но если все средства оправданны в любви и на войне, позвольте мне утверждать, что и в расследовании убийства тоже все дозволено.

Я чувствовал, конечно, что Билл Кент на грани срыва, поэтому и полагал, что имею полное право предпринять любые меры, чтобы подтолкнуть его к последнему шагу прямо в преисподнюю.

Толпа редела, по мере того как люди расходились и рассаживались по своим автомобилям. Я заметил семейство Ярдли, среди них и женщину, по всей видимости, жену Берта; внешне она в равной степени была похожа и на сына, и на супруга и, вполне вероятно, являлась представительницей того же семейного клана Ярдли.

Неподалеку стояло несколько человек в гражданской одежде, в их числе — мэр города со своей семьей, но в основном здесь собрались офицеры с женами, хотя многие из жен наверняка предпочли бы остаться дома. Рядовой и сержантский состав гарнизона представлял старший сержант, в чьи обязанности входила подобная функция на официальных мероприятиях, проведение которых при большом стечении публики затруднительно. Да и вообще, нужно признаться, особого сближения между офицерами и солдатами не отмечается ни в жизни, ни после смерти.

Я заметил, что Карл разговаривает с майором Боуэсом, вероятным кандидатом на увольнение из СКР: майор стоял по стойке смирно и кивал, как китайский болванчик, головой. Карл не тот человек, чтобы выгнать кого-то со службы накануне Рождества, или дня рождения, или же свадьбы, но на похоронах он вполне мог решиться на такой шаг.

Синтия беседовала с четой Фоулеров и стоящими рядом супругами Кэмпбелл, и я мысленно похвалил ее за это. Мне бы самому не хватило на такое духу.

Из бывших любовников Энн я обнаружил также полковника Уимса, гарнизонного прокурора, без супруги, и молодого лейтенанта Элби — он чувствовал себя несколько неловко в окружении высоких чинов и без особого успеха пытался выглядеть одновременно и опечаленным, и бравым.

Я заметил держащуюся поодаль Кайфер, одетую в мундир уоррент-офицера, служивший своеобразным пропуском на это мероприятие, и подошел к ней. Держалась она, несмотря на происходящее вокруг, весьма самоуверенно и бодро, что было, как я заподозрил, ее обычным состоянием, и я принялся самым бесстыдным образом ее обхаживать.

Она нашла это интересным и забавным, и мы даже договорились с ней выпить где-нибудь вместе, здесь или в Фоллс-Черч.

— Нам пора, — похлопала меня в самый неподходящий момент по плечу Синтия.

— О’кей, — вздохнул я и, попрощавшись с Кайфер, побрел к автомобильной площадке.

К нам присоединился полковник Хелльманн, и все трое мы столкнулись нос к носу с полковником Муром, который явно разыскивал в толпе меня, зажав в руке пачку листов со своим объяснением. Я представил его Хелльманну, но Карл не только не пожал протянутой ему Муром руки, но и смерил его таким взглядом, что даже мне стало не по себе.

Полковник Мур, однако, находился не в том состоянии, чтобы обращать на подобные мелочи внимание. Он сказал мне:

— Вот рапорт, о котором вы просили.

Я взял у него его покаяние и, следуя примеру шефа, распорядился:

— Попрошу вас сегодня никуда не отлучаться, чтобы я мог в любой момент найти вас, не разговаривать с агентами ФБР, а также с полковником Кентом.

С этими словами я сел за руль своего «блейзера» и включил двигатель. Синтия и Карл сели на заднее сиденье лишь после того, как включился кондиционер. Мы влились в поток машин, направляющихся на Джордан-Филд, и я сказал Карлу:

— Я пообещал полковнику освободить его от судебного преследования, если он будет с нами сотрудничать.

— Вы со своими освобождениями на этой неделе перещеголяли любых докторов, — недовольно буркнул в ответ Карл.

Я мысленно послал его ко всем чертям.

— Панихида прошла великолепно, — сказала Синтия.

— Вы уверены насчет капеллана? — спросил меня Карл.

— Да, сэр.

— И что же, здесь все друг о друге все знают?

— Почти все, сэр, — ответил я. — Она не стремилась делать из этого секрет.

— Неужели так уж необходимо обсуждать все это именно сейчас? — воскликнула Синтия.

— Наш руководитель имеет право получать любую интересующую его информацию в любое время, — ответил ей я.

Она отвернулась к окну и ничего не сказала.

Взглянув в зеркало, я по виду Карла понял, что его тоже покоробила моя бесцеремонность с коллегой.

— Я заметил на пальце убитой перстень, который нам так и не удалось обнаружить в ходе расследования, — сообщил я.

— В самом деле? Возможно, это не тот перстень, — флегматично отозвался Карл.

— Возможно, — согласился я.

Синтия покосилась на меня, но ничего не сказала.

Мы миновали генеральскую резиденцию, затем школу психологических операций, обогнули Бетани-Хилл и очутились на шоссе вдоль стрельбищ.

От асфальта поднималось марево: полуденное солнце грозило растопить его. Я обратился к полковнику Хелльманну:

— Официально служба криминальных расследований утратила свои полномочия в этом деле.

— Ничего, раз я здесь, час-другой у нас еще есть, — сказал Карл.

— Замечательно, — произнес я без всякого энтузиазма.

Следом за другими машинами мы въехали мимо будки военной полиции на Джордан-Филд, даже не притормозив возле двух ошалевших от наплыва автомобилей и жары капралов, салютовавших каждой машине.

Другие регулировщики направляли поток прибывающих гостей на свободные места на площадке напротив ангаров. Возле ангара номер три я заметил служебный автомобиль Кента и припарковал свой «блейзер» рядом с ним. Мы вышли и вместе со всеми пошли к месту сбора, чтобы проститься с покойной в последний раз, прежде чем гроб погрузят в большой транспортный самолет «С-130», который доставит его для захоронения в Мичиган. Темно-оливковая громадина уже стояла на бетонном поле неподалеку.

Как я и думал, на Джордан-Филд собрались все те, кто не смог попасть на службу в часовню: более сотни рядовых и сержантов в военной форме, ветераны, живущие в городе, и просто любопытные из Мидленда, и множество офицеров из Форт-Хадли.

Все, включая оркестрантов, почетный эскорт, знаменосцев и салютную команду, заняли свои места, и барабанщик стал выстукивать медленный траурный марш, возвещая появление гроба с покойной, который выкатили на лафете по проходу между двух ангаров шестеро офицеров. В тени напротив открытой двери в хвостовой части самолета процессия замерла, военные отдали ей честь, а гражданские лица приложили правую руку к сердцу. Барабан умолк, и все опустили руки.

Было не только нестерпимо жарко, но и безветренно, так что флаги на древках в руках у знаменосцев повисли, и им приходилось то и дело встряхивать ими. Между тем церемония продолжалась.

Женщины из почетного эскорта взяли за края флаг, укрывающий гроб, и растянули его на уровне груди. Капеллан Эймс воскликнул: «Помолимся!», — и все склонили головы в молитве. Наконец капеллан произнес заключительные слова: «Даруй же ей вечный покой, о Господи, и негасимый свет царства небесного. Аминь!»

И тотчас же троекратный залп из винтовок потряс знойный воздух, и едва стихло эхо, как стоящий возле гроба горнист протрубил сигнал к отбою. Мне по душе этот пронзительный вечерний сигнал, совершенно справедливо избранный для прощания с уходящими от нас в иной мир, потому что он не только знаменует наступление для усопшего последнего, долгого сна, но и напоминает живым о том, что ночь сменится днем и вновь прозвучит на заре сигнал побудки.

Женщины из эскорта свернули флаг и передали капеллану Эймсу, который вручил его миссис Кэмпбелл, державшейся с большим достоинством. Капеллан что-то сказал ей, и она произнесла положенные в таких случаях слова. Все присутствующие замерли в молчании.

То ли под воздействием солнца, то ли от оглушительных залпов прощального салюта и щемящих звуков горна, но я вдруг мысленно переместился с этого раскаленного взлетного поля в жаркое лето 1971 года, в мотель «Белая камелия» в пригороде Мидленда, на вечеринку возле бассейна, где все были без купальных костюмов. Боже мой, подумалось мне, как же молоды мы тогда были, как веселились тысячи молодых людей, в жилах которых бурлили гормоны и алкоголь. Но мы не были беззаботными юнцами, не думающими о завтрашнем дне, наоборот, мысль о будущем не покидала нас ни на минуту, преследуя повсюду и не давая забыться даже в мгновения сексуального неистовства. Ешь, пей, гуляй и веселись, кричали мы, потому что на Джордан-Филд растет гора мешков с трупами.

Мне вспомнились двое моих дружков по пехотному училищу, с которыми я примерно месяц разгружал транспортные самолеты, доставлявшие эти мешки. И вот однажды они получили предписание отправиться на новое место службы, но не во Вьетнам, а в Германию! Ребята повсюду бегали с этими бумажками и давали всем подряд их читать, словно это были извещения от нотариусов о свалившемся на них наследстве или почетном звании.

Возникло бредовое поверье, что между разгрузкой мешков из Вьетнама и возможностью избежать отправки туда есть причинно-следственная связь, и сотни курсантов начали проситься в эти вампирские команды, надеясь, что их за это направят в Германию или в другое спокойное место. Меня, однако, ожидало горькое разочарование: армия осталась равнодушной к надеждам разгрузчиков трупов и прислала мне повестку, в которой говорилось: «Настоящим вам предписывается прибыть на военную базу в Окленде для последующей отправки в Юго-Восточную Азию». Слово на заглавную букву В в армии употреблять избегали.

Я вернулся в настоящее, оказавшееся не менее тягостным: генерал и миссис Кэмпбелл беседовали с обступившими их родными и близкими, среди которых я узнал супругов Фоулер, а также адъютанта генерала Боллинджер. Гроб уже успели погрузить в самолет во время моего недолгого забытья.

Зарокотали самолетные моторы, напугав стоящих рядом людей громким огненным выхлопом, и генерал, отдав окружающим честь, взял миссис Кэмпбелл под руку. Джон Кэмпбелл взял мать под другую руку, и они втроем направились к открытой двери в хвостовой части самолета. Сперва я решил, что они намереваются в последний раз попрощаться с дочерью, но потом до меня наконец дошло, что они выбрали этот момент, чтобы навсегда покинуть Форт-Хадли, а заодно распрощаться и с армией. Дверь за ними закрылась, и самолет начал выруливать на взлетную полосу.

Все были поражены случившимся. Но не столько внезапным отбытием Кэмпбеллов на самолете, уносящем останки их дочери, сколько неожиданным и благоразумным решением всех проблем, возникших с ее смертью у генерала, гарнизона и у армии. Что ж, это даже к лучшему, подумалось в эту минуту мне, и, наверное, не только мне одному.

Самолет, провожаемый взорами всех собравшихся на Джордан-Филд, пробежал по взлетной полосе, набирая скорость, оторвался от земли примерно в четырех тысячах футов от толпы и взмыл над зеленой полоской сосен в голубое небо. Словно по сигналу, которого все ждали, толпа распалась, и знаменосцы, музыканты, салютная команда, почетный эскорт и прочие строем направились к ожидающим их автобусам.

Машины за моей спиной начали разъезжаться, я обернулся и вместе с Синтией и Карлом побрел к своему автомобилю. Промокнув глаза платочком, Синтия произнесла:

— Мне как-то не по себе, — и взяла меня под руку.

— Пол, — заявил Карл, — я прошу вас немедленно допросить подозреваемого. У нас нет ни времени, ни иного выхода.

— Я согласен с тем, что времени у нас нет, — сказал я, — но выход я вижу.

— Вы хотите, чтобы я приказал вам?

— Вы не можете приказать мне сделать то, что я нахожу тактически неверным и способным помешать дальнейшему расследованию дела сотрудниками ФБР.

— Вы правы. Так вы считаете, что было бы тактической ошибкой немедленно допросить Кента?

— Нет, я так не считаю.

— Так в чем же дело?

— Разрешите мне допросить Кента, — сказала Синтия и, взглянув на меня, спросила: — В ангаре, насколько я понимаю?

Я ничего ей не ответил.

— Прекрасно, — согласился Карл. — Мы с мистером Бреннером подождем в машине.

— Ладно, черт с вами, — воскликнул я. — Все равно мне не избежать крупных неприятностей. Я допрошу его сам.

Синтия выразительно кивнула головой, и я увидел Кента, который в сопровождении двух офицеров шел к своей служебной машине.

— Подожди минут десять и присоединяйся ко мне, — сказал я Синтии и направился к Кенту.

Подойдя к нему, я хлопнул его сзади по плечу. Он обернулся, и мы молча уставились друг на друга.

— Полковник, можно поговорить с вами с глазу на глаз? — спросил я его.

— Да, разумеется, — не без колебаний ответил он и отпустил своих подчиненных. Мы остались стоять на горячем бетоне напротив ангара среди разъезжающихся машин.

— Здесь жарко, — заметил я. — Давайте лучше поговорим в ангаре.

И мы пошли к ангару бок о бок, словно коллеги-полицейские, делающие одно дело, и мне думается, что в конечном счете именно так и было.

Глава 36

В ангаре номер три было несколько прохладнее, чем снаружи, и значительно спокойнее.

Мы с Кентом прошли мимо «БМВ» Энн Кэмпбелл и направились к месту, где был смоделирован ее дом. Я указал Кенту на одно из кресел ее кабинета, и Кент сел в него.

Кэл Сивер, одетый в мундир, по всей видимости, только что сам вернулся с прощальной церемонии. Я отвел его в сторонку.

— Кэл, — сказал я, — пожалуйста, проследи, чтобы все, кроме Грейс, убрались пока отсюда. А она пусть подготовит для меня все распечатки заметок, касающихся Кента. После этого тоже может уйти, но диск пусть оставит здесь. Договорились?

— Договорились, — кивнул Кэл.

— Есть какие-то новости от специалиста по отпечаткам ног из Окленда? — спросил я.

— Да, есть. Короче говоря, он пока не может утверждать ничего наверняка. Но, если бы все-таки ему пришлось дать определенный ответ, он сказал бы, что отпечатки полковника Кента были оставлены раньше, чем отпечатки Сент-Джона.

— О’кей. А что насчет следов краски на поврежденном дереве?

— Несколько часов назад я отправил кусок ствола в Джиллем вертолетом. Мне сообщили оттуда, что краска черная и соответствует той, которую компания «Крайслер» использует для джипов. Кстати, где этот автомобиль?

— Вероятно, в гараже полковника Кента, на Бетани-Хилл. Не послать ли тебе туда своих ребят, чтобы они сфотографировали царапину на его машине и взяли образец краски для сравнения?

— А у меня есть на это право?

— А почему бы ему не быть?

— Мне нужно письменное разрешение кого-нибудь из руководства.

— Его непосредственный начальник только что вышел в отставку и вылетел в Мичиган. Но он разрешил мне делать все, что мы сочтем необходимым для расследования. Послушай, Кэл, мы же с тобой военные люди, нужно действовать по-армейски.

— Правильно.

— Ты можешь продемонстрировать полковнику Кенту и мне твои графики следов на экране монитора?

— Безусловно.

— Отлично. И следы Кента, естественно, покажутся первыми.

— Ясно. Значит, будешь его брать? — покосился он на Кента.

— Возможно.

— Если думаешь, что это он, нужно брать.

— Правильно. А если он сам наденет на меня наручники и отвезет в камеру, ты навестишь меня?

— Нет. Мне нужно возвращаться в Джиллем. Но я тебе напишу.

— Спасибо и за это. Да, скажи ребятам на посту, чтобы пока не пускали сюда ФБР.

— Хорошо. Удачи тебе! — Кэл хлопнул меня по плечу и ушел.

Я вернулся к Кенту и присел на диван.

— Мы пытаемся кое-что уточнить, пока не прибыли агенты ФБР, — сообщил я ему.

— Я слышал, ваш свидетель по торговле оружием сбежал, — сказал он.

— Что-то теряем, что-то находим.

— А как с этим делом?

— Полный порядок. Всего один подозреваемый. ФБР готовится взять его.

Кент кивнул и спросил:

— Кто же это?

Я встал и снял китель, под которым в кобуре под мышкой скрывался мой любимый пистолет «лок-9мм». Кент сделал то же самое, продемонстрировав свою кобуру с полицейской пушкой 38-го калибра. Обменявшись таким образом любезностями, мы сели, ослабили галстуки и возобновили прерванный разговор.

— Итак, кто же он? — повторил Кент свой вопрос.

— Именно об этом я и намеревался с вами поговорить. Но давайте дождемся Синтии.

— О’кей.

Я окинул взглядом ангар. Почти все судмедэксперты уже вышли, а Грейс работала с компьютером, готовя для меня материалы.

Я взглянул на дверь служебного входа в дальнем углу ангара: Синтия пока еще не появилась. Каким бы ни было мое нынешнее отношение к ней, работу мы должны были завершить вместе, независимо от результата. Карл не станет вмешиваться, я был в этом уверен, и не потому, что он не уверен в успехе и хочет подстраховаться на случай провала, а из уважения ко мне и моей работе. Карл никогда не мелочился и не опускался до того, чтобы присвоить себе успех оперативников. Но, с другой стороны, он не особо церемонился и с неудачниками.

— Я рад, что все закончилось, — сказал Кент.

— Мы все рады этому.

— Зачем вы представили меня Джону Кэмпбеллу? — спросил он.

— Мне подумалось, что вы захотите сказать ему несколько утешительных слов.

Кент промолчал.

Я заметил, что холодильник подключен к удлинителю, подошел к нему и обнаружил, что внутри полно банок пива и прохладительных напитков. Я взял три банки пива и, вернувшись к Кенту, протянул ему одну.

Мы открыли банки и стали пить пиво.

— Теперь вы уже не занимаетесь формально этим делом? — спросил он, сделав глоток.

— Мне дали еще несколько часов.

— Вам повезло. У вас в СКР платят за сверхурочные?

— Конечно. В двойном размере за каждые переработанные сутки и в тройном — за выходные дни.

— Но меня тоже ждет работа, — улыбнулся он мне.

— Я вас долго не задержу, — улыбнулся я в ответ.

Он пожал плечами и допил пиво. Я дал ему еще одну банку, он откупорил ее и сказал:

— Я не думал, что Кэмпбеллы улетят этим же самолетом.

— Меня это тоже удивило, — согласился я. — Но это был умный ход.

— Да, с ним все кончено. А ведь вполне мог бы стать вице-президентом, даже президентом. Страна созрела для еще одного президента из генералов.

— Я не очень-то разбираюсь в политике, — проговорил я, краем глаза наблюдая за Грейс. Она выложила распечатки и гибкий диск на столик рядом с компьютером, встала, помахала мне рукой и пошла к двери. Кэл подошел к компьютеру, вставил в него свою дискетку с программой графиков отпечатков ног и начал колдовать с машиной.

— Чем это они занимаются? — поинтересовался Кент.

— Пытаются выяснить, кто преступник.

— А где агенты ФБР?

— Скорее всего, ждут возле двери, пока у меня не кончится мое время.

— Я не люблю работать с ФБР, — заметил Кент. — Они нас не понимают.

— Это точно. Но зато никто из них не спал с убитой.

Дверь открылась, и вошла Синтия. Она подошла к нам и обменялась приветствием с Кентом. Я достал для нее банку кока-колы из холодильника, а для Кента — банку пива. Мы сели. Кент начал нервничать.

— Как все это печально, — начала Синтия. — Она была совсем еще молодая… Мне так жаль ее родителей и брата.

Кент не проронил ни слова.

— Билл, — обратился я к нему, — нам с Синтией хотелось бы уточнить кое-какие беспокоящие нас детали.

Кент отхлебнул еще пива из банки.

— Во-первых, вот это письмо, — Синтия достала из сумочки письмо и протянула его Кенту.

Он пробежал его, фактически не читая, поскольку, скорее всего, выучил наизусть, и вернул Синтии.

— Я понимаю, насколько вам это было неприятно, — вздохнула Синтия. — Трудно вынести такой предательский удар от любимого человека.

Кент заерзал в кресле и глотнул еще пива.

— Почему вы думаете, что я ее любил? — спросил он наконец.

— Так мне подсказывает моя женская интуиция, — ответила Синтия. — Вы ее любили, она же была слишком занята собой и собственными проблемами, чтобы ответить взаимностью на ваши искренние чувства к ней. Она была эгоисткой.

Порой сыщику, расследующему убийство, приходится плохо отзываться о жертве, разговаривая с подозреваемым. Убийце неприятно слышать, что он лишил жизни воплощение добродетели, «дитя, отмеченное и одаренное Всевышним», как охарактеризовал Энн Кэмпбелл полковник Фоулер. Полностью игнорировать моральные аспекты, как это предлагал Карл, не следует, нужно лишь несколько сместить акцент, задавая вопросы, и намекнуть подозреваемому, что понимаете, почему он так поступил.

Но Билл Кент не был слабоумным и раскусил эту маленькую хитрость, так что предпочел промолчать.

— У нас также имеются ее дневниковые записи о ваших интимных свиданиях с ней, — продолжала Синтия.

— Они вон там, на столике у компьютера, — добавил я.

Синтия отошла к столику, взяла распечатки и вернулась с ними назад. Усевшись напротив Кента на кофейный столик, она начала вслух читать некоторые особо красочные пассажи. Эротичными в полном смысле слова их назвать, однако, было нельзя. Это скорее были записки врача; ни слова о любви или чувствах, как это обычно бывает в дневниках, просто хладнокровное описание совокуплений. Это, безусловно, стало неприятным открытием для Билла Кента, но еще и свидетельствовало о том, что для Энн Кэмпбелл он значил не больше, чем ее вибратор. Его лицо исказилось гневом, а гнев, как известно, плохо поддается контролю и неминуемо ведет к самоуничтожению.

— Я не обязан все это выслушивать, — вскочил на ноги Кент.

— А я думаю иначе, — тоже вставая, сказал я. — Прошу вас сесть, вы действительно нужны нам.

Он заколебался, не зная, что делать — остаться или же уйти. Но нужно было решиться на поступок, потому что именно теперь вершилось самое важное в его жизни, и, если бы он ушел, это произошло бы здесь без него.

С наигранной неохотой Кент сел, и я тоже.

Синтия продолжала читать, словно бы ничего не произошло:

— «Билл наконец-то вошел во вкус сексуальной асфиксии, хотя и долго упрямился. Теперь он обожает просовывать голову в петлю, подвешенную к крюку в стене, и затягивать ее, пока я делаю ему минет. Но ему также нравится привязывать меня к кровати и душить веревкой, одновременно работая моим вибратором, и весьма умело, так что я получила глубокий и многократный оргазм…»

Синтия взглянула на Кента и начала перелистывать страницы.

Кент уже, похоже, не чувствовал ни ярости, ни смущения, ни неловкости. Он погрузился в воспоминания о тех лучших днях или же в размышления о своем мрачном будущем.

— «Билл вновь стал проявлять собственнические замашки, — продолжала зачитывать выдержки из дневника Синтия, — хотя мне и казалось, что мы с ним решили этот вопрос. Вчера он заявился ко мне, когда у меня был Тед Боуэс. Мы не успели с Тедом спуститься в подвал, и они с Биллом стали выпивать в гостиной, потом Билл затеял ссору, и Тед ушел, а мы с Биллом стали выяснять отношения. Он заявил, что готов развестись с женой и подать в отставку, если только я пообещаю жить с ним или выйти за него замуж. Ему прекрасно известно, почему я веду себя таким образом с ним и с другими мужчинами, но он вбил себе в голову, что нас связывает нечто большее. Он начал давить на меня, и я сказала, чтобы он прекратил, но он не мог остановиться, все говорил и говорил. Сегодня ему было, похоже, не до секса. Он хотел выговориться, я дала ему такую возможность, но мне не нравилось, что он нес. Почему это некоторые мужчины думают, что должны казаться рыцарями в сверкающих доспехах? Мне не нужны никакие рыцари, я сама себе и рыцарь, и дракон, и живу в своем собственном замке. Все остальные для меня лишь пешки и шестерки. Но Билл не отличается сообразительностью, он просто этого не понимает, а я и не пытаюсь объяснить. Я сказала, что обдумаю его предложение, а пока попросила его приходить ко мне только по приглашению. Это привело его в ярость, он влепил мне пощечину, сорвал с меня одежду и изнасиловал прямо на полу в гостиной. Потом слегка успокоился и ушел, все-таки довольно злой на меня. Я поняла, что он может быть опасен, но мне на это наплевать, и нужно признаться, что из всех них он один, если не считать Уэса, он один мне угрожает и даже иногда бьет меня, и только поэтому мне еще интересен…»

Синтия положила листки на столик, и я спросил у Кента:

— Так значит, вы изнасиловали ее прямо на полу в гостиной? — и кивнул в сторону воссозданной экспертами комнаты.

Кент не пожелал отвечать на вопросы, вместо этого он проговорил:

— Если вы хотите унизить меня, то у вас это неплохо получается.

— Я хочу найти убийцу Энн Кэмпбелл, полковник, — заявил я, — и выяснить, почему он ее убил. Это тоже немаловажно.

— Вы что же, думаете, что я… что я что-то скрываю от вас?

— Да, именно так мы и думаем, — подтвердил я и включил видеозапись одной из лекций Энн Кэмпбелл. Ее лицо появилось на экране телевизора, и я сказал Кенту:

— Надеюсь, вы не возражаете? Эта женщина пленила мое воображение, как пленила она вас и многих других. Мне хочется время от времени снова видеть ее, это мне помогает.

Тем временем заговорила с экрана капитан Энн Кэмпбелл: «В связи с использованием психологии в боевых действиях, возникает определенная нравственная проблема, поскольку обычно психология является одной из медицинских наук и служит исцелению человека».

Энн Кэмпбелл взяла с кафедры микрофон и приблизилась к камере. Она села на пол, свесив ноги со сцены, и сказала: «Вот теперь я лучше вижу вас, парни».

Я взглянул на Кента и по выражению его глаз догадался, что он, видимо, чувствует сейчас примерно то же, что и я, и ему хотелось бы, чтобы Энн была жива и очутилась вместе с нами в ангаре, и он мог бы поговорить с ней и прикоснуться к ней.

Энн Кэмпбелл продолжала говорить о нравственных аспектах психологической войны и о чаяниях, нуждах и страхах людей вообще. В частности, она сказала:

«Психология — мягкое оружие, в отличие, например, от 155-миллиметрового артиллерийского снаряда, но с помощью листовок и радиовещания вы можете победить больше вражеских батальонов, чем с помощью взрывчатых веществ. Зачем убивать людей, если можно подчинить их своей воле. Гораздо приятнее наблюдать, как солдаты противника бегут к вам с поднятыми руками и бросаются перед вами на колени, моля о пощаде, чем убивать их».

Я выключил телевизор и заметил:

— Она производила эффект присутствия, читая свои лекции, не правда ли, Билл? Ей удавалось полностью овладевать вниманием слушателей. Жаль, что я не был с ней лично знаком.

— Не стоит об этом сожалеть, — произнес Кент.

— Почему же?

Он глубоко вздохнул и сказал:

— Потому что она была само зло.

— Зло? — переспросил я.

— Да… она была… она была одной из тех женщин, которые довольно редко встречаются… она была женщиной, которую все любят, которая кажется чистой, цельной и славной, а на самом деле она всех просто дурачит. На самом деле ей на всех наплевать. Она казалась совершенно простой девчонкой, такой, о которой мечтают все парни, но обладала извращенным умом.

— Похоже, что так оно и было на самом деле, — согласился я. — Может быть, вы поможете нам получше ее понять?

Следующие десять минут говорил один Билл Кент, делясь с нами своими впечатлениями об Энн Кэмпбелл. Отчасти они основывались на реальности, но в основном были далеки от нее. Синтия принесла ему еще банку пива.

В принципе Билл выносил ей нравственный обвинительный приговор, как это делали охотники за ведьмами триста лет назад. Она была исчадием ада, воплощением зла, овладевала умами, телами и душами мужчин, прикидываясь днем трудолюбивой и богобоязненной скромницей и общаясь с темными силами по ночам.

— Вы сами можете убедиться, просматривая эти видеозаписи, — воскликнул Кент, — как умело она располагала к себе мужчин, но стоит вам лишь прочитать ее дневник, прочитать всю эту гадость, и вам станет ясно, что́ она представляла из себя на самом деле. Я же говорил вам, что она увлекалась Ницше, этой его ерундой о человеке и сверхчеловеке, антихристе и прочей подобной чушью. — Он перевел дух и продолжал: — Я хочу сказать, что ей ничего не стоило заявиться к кому-то из ее знакомых мужчин на службу ночью и заняться блудом прямо в кабинете во время дежурства. А на другое утро она могла сделать вид, что едва с ним знакома.

И так далее, и в том же духе.

Мы с Синтией молча слушали его и кивали головой. Если подозреваемый в убийстве плохо отзывается об убитой, он либо не убийца, либо объясняет вам, почему это сделал.

Кент наконец спохватился, что перегнул палку, и сбавил тон. Но у меня сложилось впечатление, что он обращался больше к самой Энн Кэмпбелл, разглагольствуя в ее воображаемом доме, чем к нам. На него произвела сильное впечатление эта видеозапись. Она словно бы ожила перед его мысленным взором. Мы с Синтией настроили его на это, и подсознательно он это понимал. Немного помогли и четыре баночки пива, которые я подсунул ему вопреки запрету использовать развязывающие язык фармакологические препараты. Это был мой испытанный прием.

— Взгляните вот на это, — предложил я, вставая с места.

Мы прошли в глубину амбара, где Кэл Сивер сидел за компьютером, и я сказал ему:

— Полковник Кент желает взглянуть на вашу схему.

— Одну минуточку, — откликнулся Кэл, и на экране тотчас же возникло графическое изображение места преступления: шоссе, стрельбище, трибуны, мишени. Не хватало пока лишь распростертой фигуры убитой. — О’кей, — пробормотал Кэл, — сейчас приблизительно час тридцать ночи, жертва подъезжает на своем джипе… — На экране в левом углу возникло условное изображение машины, которая, проехав немного вперед, остановилась. — Итак, джип останавливается, и жертва выходит из него, — прокомментировал Кэл. На экране вместо женской фигуры возникли следы ее ног. — О’кей, от уборной идет полковник Мур… — На экране появились желтые следы ног. Возле джипа они тоже остановились. — Они разговаривают, потом она раздевается, снимает с себя обувь и носки, чего мы, конечно, не видим, но мы видим, что они сходят с шоссе и направляются на стрельбище… Отпечатки Энн красные, Мура — желтые. Другие отпечатки пока мигают, до них очередь не дошла. Все понятно?

— Вам все понятно? — спросил я Кента, но он ничего не ответил, молча уставившись на экран.

— О’кей, — продолжал Сивер, — вот они остановились возле мишени, и она легла… — Возникла красная фигурка возле мишени. — Ее следов мы больше не видим, но можем проследить следы Мура, привязавшего ее к колышкам, до самого шоссе. След, кстати, учуяли и собаки — в траве на участке между уборной и дорогой, — добавил Кэл, оборачиваясь к полковнику Кенту.

— Такая картинка обычно производит на трибунал глубокое впечатление, — добавил я.

Кент промолчал.

— О’кей, теперь уже два семнадцать ночи, появился генерал Кэмпбелл на автомобиле своей жены, — продолжал Сивер.

По выражению лица Кента я догадался, что появление генерала произвело на него большее впечатление, чем встреча Энн с Муром, который оставил ее связанной на земле и ушел.

— Обувь генерала нам раздобыть не удалось, но я подозреваю, что он не отходил далеко от машины и не подходил к телу, — продолжал пояснять Кэл. — О’кей, они поговорили, и генерал уехал.

— Вы следите за развитием событий? — спросил я у Кента.

Он посмотрел на меня, но вновь промолчал.

— Полковник, — сказала Синтия, — мы хотим всем этим наглядно продемонстрировать, что ни полковник Мур, ни генерал Кэмпбелл не убивали Энн. Все, что там происходило, было ловушкой для генерала, тщательно продуманной военной операцией. Энн не собиралась встречаться на полигоне с любовником, как кое-кому из нас казалось, и на нее не нападал маньяк. Напротив, она сама готовила ответный удар своему отцу.

Кент не задал ей ни одного вопроса, он просто молча таращился на экран.

— Когда она училась в Уэст-Пойнте, на нее напала группа насильников, — пояснила сама Синтия, — и отец тогда заставил ее хранить о случившемся молчание, войдя в сговор с высоким начальством, чтобы замять происшествие. Вы об этом знали, полковник?

Кент посмотрел на Синтию, но было ясно, что он ровным счетом ничего не понял из того, что она ему говорила.

— Она воссоздала все случившееся с ней в Уэст-Пойнте, чтобы потрясти и унизить своего отца, — добавила Синтия.

Возможно, Кенту и не нужно было всего этого знать, но в том состоянии, в котором он теперь пребывал, ему это даже было полезно.

— А вы думали, что она там предается своим сексуальным фантазиям? — спросил я у него, но он ничего мне не ответил.

— Полагали, что она там принимает очередь своих любовников и те один за другим насилуют ее?

— Зная ее, многие могли так подумать, — наконец выдавил из себя Кент.

— Да. Мы тоже сперва так думали, после того как обнаружили комнату в ее подвале. И мне кажется, именно такая мысль пришла вам в голову, когда вы увидели ее там на земле. Это было вполне в ее стиле, но на сей раз вы ошиблись, замысел у нее был иной.

Ответа не последовало.

— Продолжайте, Кэл, — сказал я Сиверу.

— Хорошо. Итак, генерал уехал, и вот мы видим эти следы ног, помеченные синим цветом. Это отпечатки ваших ног, полковник.

— Нет, — возразил Кент. — Мои следы появились позже, после следов Сент-Джона и Кейси, они побывали там до меня.

— Нет, сэр, — настойчиво повторил Кэл. — Ваши следы появились там до следов Сент-Джона. Взгляните-ка сюда, вот совмещенные отпечатки ваших сапог и сапог Сент-Джона. На слепке это отчетливо заметно. Вне всякого сомнения, вы появились там до него.

— Когда вы появились на стрельбище, — добавил я, — генерал уже уехал, а Энн была еще жива. Когда же сюда приехали полковник Фоулер с женой, она была мертва.

Кент не проронил ни слова, оставаясь безучастным.

— Приблизительно в час тридцать джип «чероки», принадлежащий вашей жене, был замечен военным патрулем на автостоянке возле библиотеки напротив штаба гарнизона, — солгал я. — Затем вас засекли на шоссе вдоль стрельбищ. Мы нашли место, где вы поставили в роще у дороги на Джордан-Филд свою машину. Там остались следы шин и царапины на дереве. Краска на сосне совпадает с краской джипа вашей жены. Кроме того, мы обнаружили следы ваших сапог, — снова солгал я, — в дренажной канаве вдоль Райфл-Рейндж-роуд, они вели на юг, в направлении места преступления. Желаете, чтобы я восстановил все дальнейшие события?

Кент покачал головой.

— Принимая во внимание все имеющиеся в нашем распоряжении вещественные доказательства, — продолжал я, — включая наличие мотивов, о чем свидетельствуют дневниковые записи убитой, ее письмо вашей жене и другие доказательства вашей сексуальной связи с Энн Кэмпбелл и вашего болезненного увлечения ею, и учитывая заключения судмедэкспертов и показания свидетелей, я вынужден буду просить вас пройти испытания на детекторе лжи. Он готов, и мы можем немедленно приступить к тесту.

На самом деле полиграфа в нашем распоряжении в данный момент не было, но это не имело никакого значения.

— Если вы откажетесь пройти испытание немедленно, — продолжал я, — мне придется арестовать вас, полковник, и запросить приказ на проверку вас на полиграфе у высшего командования в Пентагоне.

Кент повернулся и пошел к макету дома Энн Кэмпбелл. Мы с Синтией переглянулись и последовали за ним.

Кент сел на ручку кресла в гостиной и уставился на ковер, — видимо, на то место, где он насиловал Энн Кэмпбелл.

— Вам, конечно, известны ваши права, — сказал я, встав перед ним, — так что не стану их вам напоминать. Но боюсь, что вынужден буду забрать у вас личное оружие и надеть на вас наручники.

Он взглянул на меня и ничего не ответил.

— Я не стану унижать вас и не повезу в изолятор при военной полиции, — продолжал я. — Я доставлю вас на гарнизонную гауптвахту, где мы и оформим все необходимые документы. Отдайте мне ваше оружие!

Он понял, что это конец, но, как всякое попавшее в западню животное, должен был попытаться вырваться.

— Вам ничего не удастся доказать! — закричал он, глядя на нас с Синтией. — И я позабочусь о том, чтобы и вас привлекли к ответственности за превышение своих полномочий в отношении офицера! Не забывайте, что я полковник!

— Да, сэр, — согласился я, — это ваше право. И судить вас будут равные вам по званию. Если вас признают невиновным, вы сможете выдвинуть против нас обвинение. Вы, возможно, и избежите ответственности за убийство, но обвинение в недостойном офицера сексуальном поведении вам опровергнуть не удастся. Так что лет пятнадцать в тюрьме за уклонение от супружеских обязанностей, супружескую неверность, сокрытие следов преступления, разврат, изнасилование и другие правонарушения вам обеспечены. Дисциплинарный устав вы знаете не хуже меня.

— Вы ведете нечестную игру, — сказал Кент, выслушав меня.

— Это почему же? — поинтересовался я.

— Ведь я сам рассказал вам о своей связи с ней, чтобы помочь найти убийцу, а теперь вы обвиняете меня в супружеской неверности и сексуальных преступлениях и пытаетесь представить меня убийцей. Все это шито белыми нитками.

— Билл, не морочьте мне голову!

— Нет, это ты не морочь мне голову! Ты утверждаешь, что я побывал на стрельбище до Сент-Джона, и после этого ее обнаружили уже мертвой. Если хочешь знать, так я уверен, что убили ее Фоулер и генерал.

— Билл, это все ерунда, — сказал я. — Это не пройдет! — Я положил ему руку на плечо. — Послушайте, будьте же наконец мужчиной! Будьте офицером и джентльменом! Вспомните, что вы полицейский, черт подери! Да я вообще не должен был просить вас пройти проверку на детекторе лжи, вы просто сами должны были сказать правду, без всякого детектора, не дожидаясь, пока я припру вас к стенке доказательствами, не дожидаясь изнурительных допросов. Не доводите дело до всех этих неприятностей! Они никому из нас не нужны.

Кент взглянул на меня, готовый разрыдаться. Он понял, что я это заметил, и покосился на Синтию, не видела ли его слез она: это было для него важно, как я догадался.

— Билл, — продолжал я, — мы знаем, что это сделали вы, и вы сами это знаете, и все мы знаем, почему вы это сделали. Тому была уйма причин, и мы это понимаем. У меня не хватило бы духу сказать, глядя вам в глаза, что она этого не заслужила…

Конечно, я мог бы это сказать, потому что Энн действительно этого не заслужила, но ведь приговоренному к смерти дают же в последний раз любое блюдо по его желанию. Так что и я имел моральное право сказать то, что ему хотелось услышать.

Кент с трудом сдержал слезы и попытался изобразить из себя оскорбленного. Он закричал:

— Она заслужила это! Она была стервой, сукой, потаскухой, она сломала мне жизнь и разрушила мою семью!

— Я знаю, — перебил я его, — но теперь вы должны все исправить. Ради армии, ради своей семьи, ради Кэмпбеллов и ради самого себя.

По щекам Кента лились слезы, и я понимал, что он предпочел бы умереть, чем рыдать передо мной, Синтией и Кэлом Сивером, наблюдающим всю эту сцену издалека.

— Я не могу уже ничего исправить, — судорожно проговорил Кент. — Уже поздно что-либо исправлять.

— Нет, вы можете, — возразил я. — И вы это знаете не хуже меня. Не старайтесь опровергнуть факты. Не позорьте себя и других. Это все, что вы еще можете сделать. Просто исполните свой долг. Сделайте то, что сделал бы на вашем месте любой другой офицер и честный человек.

Кент встал и обтер руками лицо.

— Прошу отдать мне оружие, — сказал я.

— Только без наручников, Пол, — взглянул он мне в глаза.

— Сожалею, но таковы правила. Я должен их выполнить.

— Но ведь я офицер, черт побери! Если ты хочешь, чтобы я вел себя, как офицер, так обращайся со мной, как это положено.

— Сперва начните вести себя, как подобает офицеру, — заявил я и крикнул Кэлу: — Принеси мне пару наручников!

Кент выхватил свой револьвер из кобуры и крикнул:

— О’кей! О’кей! Смотри! — Он приставил револьвер к виску и спустил курок.

Глава 37

Глаз человека способен различать пятнадцать или шестнадцать оттенков серого цвета. Графический процессор компьютера, анализируя отпечаток пальца, может определить двести пятьдесят шесть оттенков серого цвета, что впечатляет. Но нет более чувствительных приборов, чем сердце человека, его душа и разум, способных улавливать бесконечное множество эмоциональных, психологических и нравственных нюансов любой окраски, от самой черной до белоснежной. Мне не доводилось видеть границ этого спектра, но вариантов внутри него я повидал немало.

Если проводить параллель с изменением окраски, то люди мало чем чем отличаются от хамелеона: натура их столь же непостоянна и переменчива.

И здесь, в Форт-Хадли, они тоже были не лучше и не хуже людей, с которыми судьба сталкивала меня на многих других, разбросанных по всему миру американских военных базах. Но Энн Кэмпбелл безусловно была выдающейся личностью, и я попытался представить наш разговор, если бы мне довелось встретиться с ней живой во время предполагаемой инспекционной командировки в Форт-Хадли. Мне думается, я бы сразу понял, что имею дело не с обычной соблазнительницей, а с уникальной, сильной и целеустремленной женщиной. Я даже полагаю, что сумел бы доказать ей, что боль других людей не делает человека сильнее, а лишь увеличивает коэффициент общих страданий.

Я думаю, что вряд ли бы увлекся ею, как Билл Кент, однако и не исключаю такой возможности, а поэтому и не осуждаю его. Он сам осудил себя, он взглянул на то, что с ним стало, ужаснулся, обнаружив, что его четким и упорядоченным рассудком овладел другой человек, и вышиб себе мозги.

Ангар постепенно наполнялся военными полицейскими, агентами ФБР и судмедэкспертами, решившими уже было, что их миссия здесь, в Форт-Хадли, завершена.

— Когда закончите с трупом, — обратился я к Кэлу Сиверу, — почистите ковер и мебель и отправьте все это домашнее имущество Кэмпбеллам в Мичиган: я думаю, им приятно будет иметь вещи их погибшей дочери.

— Хорошо, — ответил Кэл. — Мне неприятно это говорить, но боюсь, что этот парень избавил от ненужных хлопот всех, кроме меня.

— Он был хорошим солдатом, — сказал я.

Я простился с Кэлом и пошел к выходу из ангара, делая вид, что не замечаю подающего мне знаки агента ФБР. Снаружи меня встретили жара и Карл с Синтией, беседующие возле машины «скорой помощи». Я направился прямо к своему «блейзеру», Карл догнал меня и заметил:

— Не могу сказать, что удовлетворен такой развязкой.

Я промолчал.

— Синтия считает, что вы знали о его намерении это сделать, — сказал он.

— Карл, я не могу за все нести ответственность.

— Никто вас и не обвиняет.

— Но именно так ваши слова и прозвучали.

— Однако вы могли бы предвидеть это и забрать у него оружие.

— Полковник, если говорить совершенно откровенно, я не только это предчувствовал, но и способствовал этому. Я оказал на него психологическое давление, и вам это прекрасно известно, так же, как и ей, — вспылил я.

Он никак не отреагировал на мою реплику, поскольку это было совершенно не то, что ему хотелось бы слышать или знать. Это было не по уставу, однако во многих армиях мира существовала старинная традиция поощрять и предоставлять запятнавшему свою честь офицеру возможность покончить с собой. К сожалению, в нашей армии она не прижилась, да и почти повсеместно устарела. Но сама идея, сама возможность такого выхода еще существует в подсознании любого офицера, который чтит общие традиции офицерства и дорожит честью мундира. Если бы мне пришлось выбирать между судом за изнасилование, убийство и сексуальные извращения и простым решением проблемы при помощи револьвера 38-го калибра, я бы выбрал простой путь. Однако я не мог себя представить на месте Билла Кента, как, впрочем, и сам он вряд ли мог предвидеть такой исход еще несколько месяцев назад.

Карл продолжал мне что-то говорить, но я его не слушал. Наконец я разобрал последнюю фразу:

— Синтия очень расстроена. Она не может прийти в себя, ее трясет.

— Издержки профессии, — вздохнул я, хотя отлично знал, что далеко не каждый день люди вышибают прямо на твоих глазах себе мозги. Кент должен был бы извиниться и выйти в туалет, прежде чем застрелиться. А он вместо этого забрызгал своими мозгами, осколками черепа и кровью все вокруг, и кое-что даже попало Синтии на лицо. — Мне тоже как-то забрызгало лицо во Вьетнаме, — сказал я Карлу, хотя на самом деле меня просто ушибла в голову чья-то оторванная снарядом башка. — Ничего, это легко отмывается с мылом, — утешительным тоном успокоил я его.

— Мистер Бреннер, это совсем не смешно! — сердито воскликнул он.

— Я могу идти?

— Идите!

Я повернулся и открыл дверцу автомобиля.

— Пожалуйста, передайте мисс Санхилл, что сегодня утром звонил ее супруг. Он просил ее перезвонить ему, — сказал я, садясь в машину и трогаясь с места.

Спустя пятнадцать минут я уже был в гостинице для офицеров, поднялся к себе в номер и стал переодеваться. Снимая форму, я заметил на сорочке спекшуюся кровь. Я умылся, надел слаксы и спортивный пиджак, собрал свои вещи, в последний раз взглянул на комнату и спустился вниз с багажом.

Рассчитываясь за проживание и услуги, я подписал акт о причиненном мною ущербе гостинице, выражавшемся в разрисованной стене. Счет мне предстояло оплатить позже. Нет, я определенно обожаю армию. Дежурный портье помог мне отнести сумки и чемоданы в машину.

— Вы раскрыли это дело? — поинтересовался он.

— Да, — коротко ответил я.

— И кто же убил ее?

— Все, — сказал я, забрасывая последнюю сумку в багажное отделение, и сел за руль.

— Мисс Санхилл тоже уезжает? — поинтересовался портье.

— Не знаю, — сказал я.

— Вы не хотите оставить свой адрес, чтобы мы могли переслать вам корреспонденцию, которая, возможно, поступит на ваше имя?

— Нет. Никто не знает, что я здесь, — произнес я и включил передачу, торопясь поскорее покинуть гарнизон.

Выехав на Виктори-драйв, я миновал дом Энн Кэмпбелл, а вскоре уже добрался и до федерального шоссе, где поставил кассету с записями Уилли Нельсона, откинулся на спинку сиденья и нажал на газ. Еще до рассвета я рассчитывал быть в Вирджинии, чтобы успеть на утренний рейс военного самолета с военно-воздушной базы Эндрюс. Куда летел этот самолет, не играло никакой роли, главное, чтобы подальше от континентальной части США.

Моя служба в армии закончилась, и это было нормально. Я знал это еще до того, как прибыл в Форт-Хадли, и не чувствовал ни сожаления, ни сомнений, ни горечи. Мы служим, пока нам позволяют наши силы и возможности, а когда становимся непригодными к службе или лишними, мы покидаем ее, либо нас просят уйти. И никаких переживаний, ведь главное, как сказано в уставе, это выполнить свою боевую задачу, и все и вся в армии подчинено этой цели.

Возможно, мне следовало бы попрощаться с Синтией перед отъездом, но кому от этого была бы польза? Жизнь военных переменчива, люди приходят и уходят, и любые личные отношения, какими бы близкими они ни были, носят лишь временный характер, и все это понимают. Так что люди вместо «до свидания» предпочитают говорить, расставаясь, друг другу «как-нибудь еще увидимся» или просто «пока».

На этот раз, однако, я уезжал навсегда. И я чувствовал, что так даже лучше для меня, что нужно уйти именно сейчас, сложить с себя меч и доспехи, слегка поржавевшие, не говоря уже о том, что они заметно потяжелели за минувшие годы. Я поступил на военную службу в разгар холодной войны, во времена, когда армия участвовала в тяжелой войне в Азии. Свой долг я исполнил, отслужив положенные два года в действующей армии, а потом еще двадцать суматошных лет в СКР. За эти годы изменились и страна, и весь мир. Армия сокращается, что означает: «Спасибо вам за все, вы славно потрудились, не забудьте, уходя, выключить свет!»

Замечательно. Но так оно и должно было случиться. Война не могла длиться бесконечно, хотя порой нам казалось, что это так. Армия не могла обеспечить работой всех мужчин и женщин, желающих сделать карьеру, хотя и стремилась к этому.

По всему миру на военных базах и объектах опускался флаг США, ликвидировались военные городки в самой стране. Боевые подразделения распускались, войсковые части расформировывались, а их знамена отправлялись на склад. В один прекрасный день закроется и штаб-квартира НАТО в Брюсселе, а почему бы и нет? Наступала новая эпоха, и я радовался, что являюсь свидетелем ее прихода, но еще больше тому, что не участвую в происходящем.

Мое поколение, как мне кажется, выросло и сформировалось под влиянием событий, утративших теперь свое значение, так что и наши ценности, и наши воззрения тоже, возможно, канули в Лету. И хотя мы еще и полны боевого задора, мы стали, как сказала бы Синтия, пережитками прошлого, вроде старых боевых коней. Молодцы, большое спасибо, получайте свою половину жалованья, и всего хорошего!

Но за двадцать лет я многому научился и многое повидал. Так что, подводя итоги, могу сказать, что прожил весьма интересную жизнь и ни о чем не жалею.

Уилли с его душещипательной песней о Джорджии меня утомил, и я поставил кассету Бадди Холли.

Я обожаю мчаться на автомобиле, уносящем меня прочь от какого-то места, хотя, если задуматься, раз ты откуда-то уезжаешь, то следует знать, куда ты направляешься. Но я никогда не придавал этому значения. Я всегда только уезжал.

В зеркале заднего обзора появился полицейский автомобиль, и я взглянул на спидометр: скорость я превысил всего на десять миль в час, что в Джорджии расценивается как создание помехи для транспортного потока.

Полицейский включил мигалку и сделал мне знак остановиться. Я прижался к обочине и затормозил.

Полицейский вылез из своей машины и подошел к моему окошку, я опустил стекло. Определив, что передо мной полицейский из Мидленда, я заметил:

— Далековато вы, однако, забрались от дома, не так ли?

— Попрошу ваши документы на машину и водительские права, сэр!

Я предъявил ему и то и другое, и он сказал:

— Сэр, попрошу вас развернуться на ближайшей развязке и следовать в обратном направлении за мной.

— Зачем?

— Не знаю, мне передали приказ по радии.

— Шеф полиции Мидленда Ярдли?

— Да, это его приказ, сэр.

— А если я откажусь?

— Тогда я вынужден буду доставить вас в наручниках.

— Другого выбора у меня нет?

— Так точно, сэр.

— Хорошо. — Я подчинился, и мы помчались в направлении Мидленда.

На западной окраине города мы съехали с магистрали на шоссе, ведущее к городской мусорной свалке. Возле мусоросжигательной станции полицейская машина остановилась, я тоже затормозил свой «блейзер» и вылез из него.

Рядом с лентой огромного транспортера стоял Берт Ярдли и наблюдал за разгрузкой грузовика.

Я встал рядом и тоже стал смотреть, как вещи из подвала Энн Кэмпбелл уплывают на ленте в печь.

— Взгляни-ка на этот снимок, сынок, — воскликнул Берт, вертя в руках сделанную «поляроидом» фотографию. — Видишь эту жирную задницу? Это моя задница. А кто эта малышка? — Он швырнул пачку цветных фотографий на конвейер, поднял с земли несколько видеокассет и отправил их туда же. — Я думал, что мы договорились встретиться. Или ты решил взвалить всю эту работу на меня? Давай сгребай это дерьмо, сынок!

Я стал помогать ему складывать на ленту мебель, белье и прочий хлам из комнатки для сексуальных забав. Он сказал:

— Я держу свое слово, сынок. А ты мне не верил, не так ли?

— Нет, я верил. Ведь вы настоящий полицейский.

— Правильно. Что за мерзкая выдалась неделька! Кстати, знаешь что? Я проплакал все похороны.

— Я этого не заметил.

— Я плакал в душе. У многих парней сердце обливалось кровью на этих похоронах. Кстати, ты уничтожил эту компьютерную ерунду, как обещал?

— Я лично сжег диск.

— Правда? Значит, это дерьмо не выплывет наружу, а?

— Нет, можете не волноваться, все чисто.

— Пока чисто, — рассмеялся он и кинул на конвейер черную кожаную маску. — Слава Богу, теперь мы можем спать спокойно. И она тоже.

Я промолчал.

— Послушай, я сожалею, что все так вышло с Биллом.

— Я тоже.

— Может, теперь эта парочка выясняет отношения там, наверху, возле жемчужных ворот? — Он взглянул на жерло печи и добавил: — Или еще где-нибудь.

— Это все, шеф? — спросил я.

— Похоже на то. — Он оглянулся вокруг, достал из кармана фотографию, взглянул на нее и протянул мне: — Сувенир.

Это был снимок обнаженной Энн Кэмпбелл в полный рост. Она стояла, а вернее — прыгала на кровать в подвальной комнате, волосы ее разметались, она улыбалась в объектив, широко расставив ноги и раскинув в стороны руки.

— Это была потрясающая женщина, — сказал Ярдли. — Но я никогда не мог понять, что у нее творится с головой. А ты ее понял?

— Нет. Но мне кажется, что она рассказала нам о нас самих больше, чем нам хотелось бы знать. — Я бросил фотографию на транспортер и пошел к своему «блейзеру».

— Побереги себя, сынок! — крикнул мне вслед Ярдли.

— И вы тоже, шеф. Привет семье!

Я открыл дверцу, и Ярдли снова окликнул меня:

— Чуть было не забыл! Твоя подруга — она велела передать тебе, что надеется еще когда-нибудь увидеться с тобой. Мир тесен!

— Спасибо! — Я сел за руль и поехал прочь со свалки. Повернув направо, я вновь очутился на дороге к федеральному шоссе, убогие строения вдоль которой вполне соответствовали моему настроению.

На федеральном шоссе меня догнал красный «мустанг». Синтия висела у меня на хвосте вплоть до поворота на запад, к Форт-Беннингу. Здесь я притормозил и остановился на обочине. Она сделала то же самое. Мы вышли из машин и остановились рядом с ними, на расстоянии десяти шагов друг от друга. На Синтии были голубые джинсы, белая тенниска и кроссовки, и я понял, что мы из разных поколений.

— Ты проехала свой поворот, — сказал я ей.

— Это лучше, чем упустить свой шанс.

— Ты меня обманула.

— Ну да. А что, по-твоему, я должна была тебе сказать? Что все еще живу с ним? Разве бы ты поверил, что я серьезно намерена с этим покончить?

— Я бы попросил тебя позвонить мне, когда получишь развод.

— Вот видишь? Ты слишком пассивный.

— Я не имею привычки отбивать чужих жен.

Мимо прогрохотал полуприцеп, и я не разобрал ее слов.

— Что? — переспросил я.

— Точно так же ты себя вел и в Брюсселе!

— Впервые слышу об этом месте!

— Столица Бельгии.

— А как насчет Панамы?

— Я нарочно попросила Кайфер сказать тебе это, чтобы хоть как-то подзадорить.

— Значит, снова обманула!

— Верно. И зачем только я треплю себе нервы?

К нам подъехала полицейская машина. Полицейский подошел к Синтии и, взяв под козырек, спросил:

— У вас все в порядке, мэм?

— Нет. Этот человек — идиот.

— Какие проблемы, приятель? — взглянул на меня полицейский.

— Она меня преследует.

Он посмотрел на Синтию.

— А что бы вы сказали о мужчине, который провел с женщиной три дня и уехал, даже не попрощавшись с ней?

— Ну, это довольно подло…

— Я даже не прикоснулся к ней! Мы только делили с ней ванную!

— Ну, тогда…

— Он пригласил меня к себе на уик-энд в Вирджинии, но не оставил ни адреса, ни телефона.

— Это правда? — спросил полицейский.

— Я просто узнал, что она все еще замужем, — ответил я.

— Да, такие неприятности ни к чему, — кивнул полицейский.

— А вам не кажется, что мужчина должен сражаться за то, что хочет получить? — спросила его Синтия.

— Безусловно.

— Но так же думает и ее муж, — заметил я. — Он пытался меня убить.

— Будьте поосторожней с этим!

— Я лично его не боюсь, — заявила Синтия. — Я еду в Беннинг, чтобы сообщить ему, что между нами все кончено.

— Вам тоже следует поостеречься! — посоветовал ей полицейский.

— Пусть он даст мне номер своего телефона!

— Ну, право же, я не знаю, — он обернулся ко мне. — Послушай, приятель, дай ей свой телефон, и не будем торчать на этом пекле!

— Ну, хорошо. У вас есть ручка?

Он достал из кармана блокнот и ручку, и я продиктовал ему свой телефон и адрес. Он оторвал листок и вручил его Синтии.

— Прошу вас, мэм. А теперь давайте все рассядемся по машинам и разъедемся по-хорошему каждый в свою сторону. О’кей?

Я пошел к своему «блейзеру», а Синтия — к своему «мустангу».

— В субботу! — крикнула она мне.

Я махнул рукой, сел за руль и поехал на север. Я видел в зеркало, как она развернулась прямо через разделительную полосу и поехала к повороту на шоссе, ведущему в Беннинг.

Пассивный. Это я-то, Пол Бреннер, тигр Фоллс-Черч, пассивный? Я вырулил на обочину, резко развернул руль влево и проскочил через разделительную полосу, засаженную кустарником.

— Это мы еще посмотрим, кто пассивный! — пробормотал я, направляя машину на юг.

Я догнал Синтию на шоссе в сторону Беннинга и больше уже от неё не отставал.

Примечания

1

Томас Мур (1779–1852) — английский поэт-романтик. — Здесь и далее прим, перев.

2

1 фунт равен 373,2 г.

3

1 акр равен 0,4047 га.

4

1 миля равна 1,609 км.

5

На самом деле Джованни да Болонья (1524–1608), выходец из Нидерландов, работавший во Флоренции, создал не картину, а скульптурную группу «Похищение сабинянки».

6

1 фут (12 дюймов) равен 0,3048 метра.

7

Шерман Уильям (1820–1891) — генерал армии Севера во время Гражданской войны в США 1861–1865 гг.

8

Шлюха (франц.).

9

Грант Улисс Симпсон (1822–1885) — американский генерал, в Гражданской войне и США 1861–1865 гг. Главнокомандующий армией Севера.

Content

Нельсон Демилль
Дочь генарала

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Примечания