Александр Гребенкин

Старик

Глава первая. Старик и незнакомец с железной рукой

«Таков удел всеобщий: всё умрет,

И через жизнь всё в вечность перейдет».

(У. Шекспир)

«Я обречён, себе на горе, блуждать здесь в пустоте, как душа, отторгнутая от тела».

(Э.Т.А. Гофман)

С каждым утром он сознавал, что вставать с постели у него нет никакой охоты, да и подниматься становится всё труднее, казалось — так бы и лежал вечно, пока не придёт она, мертвенно-бледная гостья с телом, покрытым трупными пятнами, и не позовёт за собой в мир, из которого уже нет возврата.

Но, всякий раз, сцепив зубы, собрав всю волю, он становился босыми ногами на пол, заставлял себя бриться и завтракать и, преодолевая боль, шёл на прогулку.

Шаркая, мелкими шажками измерял двор, спотыкался об узловатый корень и, рассердившись, слегка пинал его, затем, минуя стоянку для машин, перебирался через дорогу.

На остановке ждал праздничный, канареечного цвета трамвай и тяжело поднявшись по ступенькам, кивнув знакомой кондукторше, старик ехал к городскому парку.

Здесь он любил гулять, потому что парк напоминал ему безмятежное звонкое детство, а в этом году именно здесь он побывал на первой осенней выставке фиалок.

Сначала долго любовался пришедшей осенью, тусклым взглядом осматривая яркие наряды деревьев. Тронулись желтизной нежные листья берёзы, трепетно срываясь под напором ветерка, словно птицы с ветки. Прохладную землю накрыл ковёр кленовых листьев. Быстро рыскали юркие, задорные белки. Парк шелестел жёлто-багряным шумом, и лишь отдалённые звуки машин или гул самолёта врывались сюда непрошенными гостями.

Старик садился на скамейку и долго слушал осень. В голубоватом и зыбком воздухе все звуки отзывались эхом. Шарканье метлы дворника, шорох листвы под ногами гуляющих, стук упавших на дорожку каштанов привычно радовали, и ему не хотелось вспоминать о своём одиночестве и о болезнях, которых бесчисленное количество, и о возможно скором и неизбежном конце.

Хотелось просто сидеть и, наслаждаясь сказочной палитрой осени и синим глубоким небом, думать и мечтать, а иногда представлять, что он ещё молод, и ждёт на свидание очаровательную девушку и всё ещё впереди.

Так хотелось уехать на дачу, подышать сосновым воздухом, но там он уже сто лет не был, там, наверняка, всё разрушено, разграблено и заброшено, а может кто и поселился уже.

«Я ведь так хочу ещё жить», — думал он. — «Жить и встречать осень с её печальной красотой, вдыхать запах морозной свежести, бегать по снегу на лыжах, любоваться возрождением цветов и трав весной, наслаждаться звонким и ярким летом, читать интересные книги, любить женщин и радоваться жизни. А вместо этого — немощь и одиночество!»

Чтобы отвлечься от грустных и гнетущих мыслей старик обычно вынимал из кармана книгу или газету и, вооружившись очками, скользил по строчкам, иногда перечитывая их, пытаясь понять содержание.

Сегодня особенно ярко стало пригревать солнце и вернуло ощущение лета. Парк напоминал волшебную золотую страну, и резные кленовые листья падали в руки. Рядом зажурчал, затрепетал старый городской фонтан, наталкивая на романтические грёзы. Захотелось прочесть что-нибудь поэтическое. Старик прочёл в газете на последней странице вдохновенные строки:

Я вновь золотистым стану листом,

Впитаю в себя пламень солнца.

Увенчан колким терновым венцом,

Повисну над синим колодцем.

И ветер споет акафисты дня,

И дрогнет струной паутинка.

Строгие боги согреют меня —

Растает на донышке льдинка.

И вновь отмерено будет пройти

Всю тропку истоптанной жизни.

И мудрости книг опять обрести,

Капризы любви, горечь тризны…

А я, будто лист, взлечу высоко,

Увижу и небо, и горы,

Над синим колодцем, туда, далеко,

Где звоном небесные хоры.

Звонкий лай и голоса отвлекли его от чтения.

Он увидел старушку со смешной собачонкой, одетой в юбочку. Они гуляли по траве среди деревьев, тихо шептали свои сказки листья, а собачонка тявкала на незнакомых. Вот она смело зарычала в сторону мужчины в коротком тёмном плаще, шедшем по аллее. Но у того в правой руке был зажат зонтик, на который он опирался, как на трость, и наглая собачонка на всякий случай отбежала дальше. Левая рука незнакомца казалась более крупной и была неестественно прижата к телу.

Возле уснувшей карусели мальчик и девочка запускали самолётик на резинке. Он запутался в ветках, и они помчались снимать его.

Рядом кто-то грузно и со скрипом уселся, и старик рассердился, зашелестев газетой.

«Обязательно здесь садиться? Мало места что ли?», — подумалось ему.

Очень хотелось побыть одному, и старик уже приподнялся, чтобы уйти, бросил взгляд на незнакомца в тёмном, как тот вдруг заговорил:

— Себастьян?! О, какая неожиданность! Я тебя приветствую! Я рад, что ты вернулся!

Незнакомец протянул правую руку, как бы для приветствия, а левой, которая в перчатке, механически щёлкнул, как будто она была на шурупах.

Старик насупился:

— Вы ошиблись, — сказал он глухо и с раздражением. — Я не Себастьян.

Он быстро встал, чтобы пойти к другой скамейке.

Незнакомец не препятствовал, вновь лязгнул рукой в перчатке, взглядом проводил его. Внимательные глаза незнакомца старик чувствовал на своей спине.

Он отошёл далеко, сел на не очень удобной скамеечке под ивой, как бы нечаянно взглянул в сторону заговорившего с ним посетителя парка.

Тот сидел, с досадой поглядывая на старика. Встретился с ним глазами, смущённо улыбнувшись, отвёл взгляд, а спустя несколько минут встал, подошёл к продавщице воздушных шаров, купил шарик на ниточке, подарил его девочке и зашагал к выходу медленно и степенно. При всём этом его левая рука оставалась неподвижной.

«Странный тип», — подумал старик. — «Обознался что ли? А, впрочем, почему я сконфузился? Часто ли приходиться говорить с людьми? Ну ошибся человек, ну всё бы обнаружилось, и поговорили бы о том, о сём…»

Небо заволакивалось лёгкими облачками, зазвенела бодрая музыка. Посидев ещё немного, старик медленно встал, вытянувшись во весь свой высокий рост, и пошёл к выходу из парка.

Он шагал к хорошо знакомому кафе «Бактрия», где часто заказывал кружечку пива в знойные летние дни. Теперь ему захотелось сладкого ароматного чаю с жасмином.

В кафе его приветствовал широкой ослепительной улыбкой Керим.

— О, как я рад, что ты зашёл! Что сегодня, уважаемый? Пиво, водка, плов?

— Приготовь-ка ты мне чаю, да покрепче, — попросил старик. — Хачапури и пачку «Marvel Gold».

Вскоре Нурдин (сын Керима) с подносом в руках быстрыми шагами подошёл к его столику. Дымящийся ароматный чай ударил в ноздри, а лежащее на белой тарелке с голубоватыми цветами поджаристое хачапури с сыром призывно пахло.

Бросив в чай сахару, старик отломил кусок хачапури и принялся медленно и смачно жевать, запивая пахучей жидкостью из фарфоровой синей пиалы.

Перед глазами закружился, затуманился мир, и он, сосредоточившись на еде, сквозь марево видел двух мужчин, посасывающих вино у стойки, и даму, угощавшую девочку шаурмой.

Только старик распечатал пачку, чтобы извлечь сигарету, как в запотевшем зеркале напротив ему привиделся странный облик только что вошедшего в дверь. Мощная, красивая фигура была с крыльями, которые сразу же сложились за спиной под тёмным плащом. От головы исходило сияние, а из глаз брызнул серебристый свет.

Старик испуганно оглянулся. Нет, ему показалось — вошедший был совершенно обычным человеком в тёмно-синем плаще, на голове старомодный берет и никакого сияния. Одна его рука была в перчатке и почти не двигалась, казалась искусственной.

Зажав под мышкой трость, он чём-то говорил у стойки, а потом с рюмкой и закуской направился в зал.

Оказавшись у столика, за которым с несколько тревожным видом восседал старик, гость на мгновение остановился.

— Позвольте, — и, не дожидаясь приглашения, сел, лязгнув по столу железной рукой.

Присмотревшись, старик вздрогнул. Это был человек с прекрасной формой лица, чёрными бровями, благородным носом, тонко очерченными губами. Взгляд его был исполнен добродушия и лукавства.

Старик узнал мужчину, который заговорил с ним в парке. Он глотнул слюну, отодвинул чашку.

А вошедший произнёс что-то отдалённо знакомое:

Я душу смутную мою,

Мою тоску, мою тревогу

По завещанию даю

Отныне и навеки Богу

И призываю на подмогу

Всех ангелов — они придут,

Сквозь облака найдут дорогу

И душу Богу отнесут.

— Вспомнил, Себастьян? Это строки Франсуа Вийона, за душу которого ты так боролся тогда, — совершенно спокойно сказал странный незнакомец.

Старик улыбнулся как можно более примирительно, но внутри себя слегка волнуясь.

— Вы меня с кем — то путаете. Поверьте, я никакой не Себастьян. Я обычный пенсионер, мне семьдесят лет, и все эти годы я Марк, а не Себастьян… Вероятно, я на кого-то похож, вот вы и спутали.

Последние слова он добавил, заметив лёгкое удивление в глазах незнакомца.

Но тот поразил его следующими словами:

— Тебе уже не семьдесят, а триста семьдесят лет, и к своему нынешнему гордому имени Марк ты должен добавить благородное — Себастьян, и никакой ты не пенсионер, а ангел, сброшенный на землю.

Старик, отодвинув тарелку, откинулся в кресле и рассмеялся:

— Послушайте, у вас богатая фантазия. Не пишите ли вы книги? — сказал он весёлым глуховатым голосом.

Незнакомец в берете покачал головой.

— Книги пишут те, кто отмечен божьей печатью мечты и воображения. У меня же другие качества и функции. Я лишь тот, кто предупреждает и зовёт, фантазии не для меня.

Старик улыбался.

Странный гость, впечатав в него пристальный взгляд и вдохнув поглубже воздух, произнёс:

— Когда молодой гранд Рауль Мартин заметил, что хозяин Чёрного замка герцог Гонсало Северин воспылал страстью к его возлюбленной Агнессе, то он перестал бывать у него, и все приглашения герцога превращались в огненных бабочек, а сиреневый весенний ветер размётывал их пепельную пыльцу по столу.

Когда хозяин Чёрного замка Гонсало Северин на охоте коварно, по-предательски выстрелил молодому человеку в спину, и смерть гранда была объяснена нападением дикого волка, то последним приютом несчастного стал могильный склеп, а бедная Агнесса роняла слёзы, орошая землю у склепа, и слёзы дали свои всходы, выросли голубые с тёмным орнаментом цветы.

Но когда пролетел тревожной птицей месяц, Агнессу, вышедшую из замка, схватили ловкие и сильные руки, сковали её тело, закрыли рот, затолкали в карету, и она опомнилась в тринадцатой комнате хозяина Чёрного замка. Агнесса лежала вся истерзанная и жестоко униженная наглым насильником, по её спине погулял бич, а руки и ноги крепко сковали стальные цепи.

Вот тогда ты, Себастьян, потеряв всякое терпение, под видом некоего каталонского графа, явившегося на бал, затеял ссору с хозяином Чёрного замка Гонсало Северином и, после недолгого боя, проткнул его шпагой насквозь. Потом каталонский граф загадочно исчез, а Агнесса очутилась дома, на своём ложе, без сознания и, придя в себя, радовалась, что всё происшедшее оказалось лишь жутким сном.

Спустя день она узнала, что беременная, а душу в мальчика вложил ты, Себастьян, и была то душа погибшего Рауля Мартина. Так он возродился в сыне, а ты, за непослушание и нарушения, был сослан сюда, в земную обитель, без памяти и славы, без привилегий, почти на четыреста лет!

Всю эту старинную историю незнакомец поведал быстро, с необыкновенным подъёмом духа, а старик увидел яркие картины, как будто всё произошедшее пронеслось перед его взором.

Он ошарашенно смотрел на гостя:

— Красивая легенда. Но, при чём здесь я?

— А разве не вспоминается тебе красное платье Агнессы, на фоне белого жемчуга облаков и розового заката… Или блестящая при лунном свете шпага Гонсало и хмурые башни Чёрного замка?

Старик на миг задумался, глядя как бы в глаза собеседнику, но вроде и сквозь него. Черный плащ ночи и сверкающие, словно молнии, шпаги… Шатёр стройных разлапистых деревьев. Слёзы, как янтарные бусинки, в глазах у девушки, её черные волосы, ласкаемые вечерним, пахнущим лавром ветром с далёкого моря.

Да, картина стояла перед ним, ставясь всё чётче и яснее.

— Кто вы? — хрипло спросил старик.

— Я — Рафаэль. Ну, припоминается что-то?

У старика защипало в глазах, но в это время Нурдин принёс вино и хамон, и он закрыл глаза платком.

— Успокойся, — сказал Рафаэль, ласково улыбнувшись. — Скоро сам всё почувствуешь и узнаешь. Начинается преобразование. И в две, в крайнем случае, в три ночи, ты почувствуешь перемены. А сейчас давай выпьем этого красного вина за будущее, которое у нас есть!

И зажав бокал в железной скрипящей руке, он выпил его не спеша, смакуя каждый глоток.

Глава вторая. Когда вырастают крылья

Старик брёл из магазина домой. Он шёл по прямой, мягко освещённой улице, от которой уходили в сторону и в глубину переулки с винтовыми лестницами. Выпитое днём вино ещё кружило ему голову, а ноги казались слабыми, ватными, походка была вялой. Обрывки дневного разговора с железноруким незнакомцем вертелись в голове.

«Это какое-то безумие», — думал он. — «Но, с другой стороны, я отчётливо видел эти невероятные картины, но не так, как видят в кино, а как будто это случилось со мной когда-то, много лет назад… Что это? Внезапно вернувшаяся память о прошлом? То, что я увидел, может относиться к веку шестнадцатому — семнадцатому. Так ведь? Но это абсурд, так долго люди не живут! А этот… Рафаэль… Кто он? Лжец? Чудак? Да просто сумасшедший! Нелепый фантазёр!»

Старик шёл и думал, и внутри себя сознавал, что готов так шагать и размышлять ещё долго.

— «А что если это правда? И Рафаэль действительно посланец небес, предупредивший меня? Но чего он так печётся обо мне? На кой я им нужен, там, в небесной канцелярии? Нет, скорее они прислали бы старуху с косой, чем ангела. Чушь какая-то!»

Так размышляя он шёл ещё долго, мимо него проносились автомобили, трамваи, велосипедисты, мерно вышагивали прохожие, а он так углубился в свои мысли, что уже был склонен считать, что в произошедшем сегодня есть рациональное зерно.

А вот его родной район! Старик жил в очень старом доме — модерн дореволюционной постройки, с просторными вестибюлями, широкими лестницами, с украшенными лепниной высокими потолками под четыре метра. На каждом этаже размещалось не более двух квартир. Дом блистал зажжёнными окнами, и свет блестел на опавшей листве.

Старик остановился у подъезда как вкопанный. Размышляя, он прошёл порядочное расстояние, а ведь ещё вчера не мог столько пройти! Удивительно — какую дорогу прошагал и не устал! Боль и ломота куда-то исчезли, только немного давило в спину, но он сознавал, что может пройти ещё столько же! Что произошло? Да он просто крепко задумался и не заметил, как дошёл до дома!

Тем не менее, отказавшись от лифта, на свой четвертый этаж он взлетел по лестнице как юноша, перешагивая через ступеньку!

Дома разложил в холодильнике купленные продукты и принялся готовить нехитрый ужин. После трапезы старик почувствовал бодрость во всём теле. Временами спину посещали режущие боли, но они приходили волнами и тут же исчезали.

Хотелось музыки и, смахнув пыль с проигрывателя, он поставил давно забытый диск. Пел, даже пританцовывал, переходя из комнаты на кухню, в коридор, в ванную — настроение было прекрасное.

Походя глянул в серебряное пространство зеркала и на ум пришли читанные когда-то давно строчки: «Стали виски у меня лебединым перьям подобны…»

После ужина телевизор смотреть почему-то не хотелось, к чему он привык, потянуло позвонить друзьям, сыну, у которого давно уже была своя семья и который жил незнаемо где. Долго листал блокнот, но так и не смог найти телефон сына. Зато нашёл телефон друга и позвонил. Друг был заядлым охотником и не преминул тут же пригласить его на охоту.

— Сейчас же холодно, — удивился старик.

Но друг начал описывать, как хорошо охотиться осенним росистым утром, как везде красиво, как замечательно посидеть у костра и поболтать о том, о сём, и старик пообещал, что в ближайшее время решится.

Разговором он оказался вполне доволен, долго сидел в кресле, улыбаясь. Но потом, с наступлением ночи, выяснилось, что уснуть он не может.

Сила и бодрость переполняли его тело, лишь в спину по-прежнему что-то давило и резало, но за всей поющей радостью тела это не замечалось.

Вдруг он ощутил мощный зов чего-то таинственного и далёкого. Как будто неведомый глас звал его куда-то.

Лазурный свет мягко лился в окно, пронзая шторы, оживляя картины на стенах, как в волшебной сказке. Потолок будто растворился в пространстве и видно было вечное небо. В лазоревом полумраке стал слышен отдалённый вкрадчивый голос, шёпот и далёкий смех, похожий на юный или детский.

Старик быстро поднялся, оделся и вышел на балкон. Открыл окно и, не ощущая холода, вглядывался в таинственную, бушующую под ветром ночь.

Для себя он уже заметил, как обострился его глаз. Теперь он видел многое, недоступное простому смертному, взгляд его, казалось, пронизывал пространство и время. Тьма для него стала призрачным светом, и он разглядел, как в тополях таились стройные кудрявые юноши, а в вербе застыла гибкая тоненькая девушка, и слёзки её капали под ветром. Многорукими существами с растопыренными пальцами бродили придорожные кусты; чёрные и серые птицы прятались в прозрачных гнёздах на ветвях — руках благородной дамы.

Старик почувствовал, как всё его тело наполняется энергией, слепой и безжалостной силой, как режет за плечами неистовая боль. Он застонал и ощупал плечи — это росли невидимые всем земным обитателям крылья.

Постепенно боль утихла, и старик попробовал взмахнуть крыльями — они заполоскали, подминая под себя ветер. Он нерешительно замахал ими, а потом всё сильнее. Ноги оторвались от пола, и он шагнул в пространство, наполненное живым и благодатным воздухом.

Летел медленно, мерно размахивая крыльями, над тихим двором, сонными домами со светящимися глазами окон, над деревьями сквера, сыпавшими золотую листву — это заключённые в них обитатели сбрасывали свои наряды.

Он летел над проспектом, наблюдая огни машин. Попал под призрачный свет полной луны, вышедшей из тёмного бархата облаков и видел, как его собственная тень скользит по мощёной улице, но с земли его не было видно, ибо порода его существ недоступна простым смертным.

Он наблюдал запоздавших людей, полуночников в трамваях, парках и садах, в ресторанах и барах и, глядя сквозь них, он видел и чувствовал всё то добро и зло, что они совершили, ему стало неприятно оттого, что каждый носил с собой вечно наполняющийся чёрный мешочек зла. Порадовала лишь юная пара влюблённых, стоявших в обнимку у старинной арки на берегу блиставшей молочным блеском реки — помыслы их были благородны и чисты.

Чтобы уйти подальше от людского мира, забыть о его горестях и радостях, старик вознёсся выше и летел между редкими прохладными звёздами, чертя небо, радуясь свободному полёту.

Навстречу ему, улыбаясь и приветствуя его, летели девушки в просторных и прозрачных одеяниях, многие из них, забывшись в неистовом веселье, заливались звонким смехом, но при виде его замолкали, почтенно кивая, и старик отвечал на приветствия, как будто делал это сотни раз. Да и сам он сильно изменился и теперь вряд ли можно называть его так — стариком, его кожа стала более эластичной и упругой, на лицо будто попал молодящий дождь, и оно цвело зрелостью и мудростью, волосы тронула чернота ночи, убрав надоевшую седину, оставив посеребрёнными лишь виски, глаза горели, как коричневые гиацинты, окрашенные тайной и волшебством.

Марк Себастьян, величественный и преображённый, распрямлял свои крылья, пробовал свои силы. Он летел туда, куда звал его пробудившийся разум. Он летел над всем богатым миром, населённым разнообразными существами и видел спящих в своих жилищах гномов, резвящихся под лунным светом лёгких эльфов, плещущихся в молочно-сапфировой воде ундин. В багровых кострах, что пылали на берегах реки, он узнавал извивавшихся как змейки, саламандр… Все эти низшие существа по пути приветствовали его, и он, миновав их, подлетел к высокой башне с часами, опустился на крышу, вспугнув стайку летучих мышей, сел, задумчиво оглядывая большой, манящий и таинственный мир, развернувшийся перед ним.

Клочьями и гибкой змеёй клубился моросивший туман, сквозь него фонарями виднелись огни. С жёлтых листьев в тумане опадали оловянные капли.

Неподалёку тихо позванивал колокол, висевший в храмовой колокольне. Волнистые облака закрыли луну. Лишь отдельные белые лучи касались колокола, сверкавшего бронзовыми искорками.

И здесь пространство было полно неведомых существ, и одного из них Марк Себастьян вспугнул. Злой дух, не выдержав энергической волны ангела, мгновенно взлетел в небо гребенчатым драконом и скрылся в облаках.

Было очень тихо, лишь мерно стучали часы, да прощаясь, шептались опадающие листья.

Марк Себастьян сидел в башне, слушая работу механизма больших часов, стук их напоминал о неумолимом времени, поэтому он приглушил их звук.

Тут он почувствовал другое существо и спустился по скрипучей чёрной лестнице в комнатку. Во мраке кто-то был, равный ему по силе и положению, именно от него исходил зов, слышимый им этой ночью. Зажглась свеча, рассеивая мрак, озаряя паучий механизм часов, вырывая из объятий тьмы крылатый силуэт.

Колеблющийся свет озарил обличье Рафаэля. Он казался величественным и красивым.

— Доброй ночи, Себастьян. Ну вот, ты уже возвращаешься к нам, твоё преображение уже началось.

Марк Себастьян кивнул Рафаэлю, и у того глаза зажглись серебром.

— Ну что, вспомнилось прошлое? — спросил Рафаэль.

— Да, дорогой Рафаэль, и я очень благодарен тебе за то, что ты выдернул меня из земной рутины, и освежил, как летнюю розу брызги влаги.

Рафаэль ослепительно улыбнулся:

— Я представляю, как ты устал от постылой земной жизни. Ощущаю твою радость и восстановившиеся силы.

— Согласен, наш уровень восприятия совершеннее и полнее. Но будет ошибкой называть земную жизнь постылой. Она таковой становится лишь в старости и в одиночестве. А в молодости и зрелости земная жизнь прекрасна. Ты живёшь и искренне радуешься миру. А земное восприятие тоньше и чувствительнее.

Рафаэль слегка расширил глаза в удивлении и колыхнул одеянием.

— Быть может и так, но всё же человек — марионетка в ловких руках, игрушка различных сил, — сказал он. — Добавлю ещё — раб своей судьбы.

— Но при желании он всё же может что-то изменить в своей судьбе и в доле других, — ответствовал Марк Себастьян.

Рафаэль опять улыбнулся, и ему шла эта улыбка, делая его лицо красивым.

— Способен изменить, но, увы, очень немногое. В пределах дозволенного…

— О, бывает и кардинальное изменение судьбы…

— Уход из жизни? Но такой путь мы не приветствуем. Он нарушает правила и установки… Ладно, мы так увлеклись философствованием. Не сказано главное. Я говорил с Советом. К тебе придёт Старший и будет говорить с тобой. Ожидай его появления, это будет достаточно скоро.

— Так тому и быть…

Рафаэль посмотрел в окно.

— Смотри — ка, а ведь скоро уже утро. Заря заблистала за облаками. Как там сказал великий земной мастер слова Шекспир:

… Прощай, теперь пора.

Светляк уж близость утра возвещает,

И меркнуть стал его бессильный блеск.[1]

Меня ждут важные дела и далеко отсюда, так что прощай, Себастьян.

— Рад был повидаться, Рафаэль.

Взмахнув крыльями, Рафаэль исчез во тьме и только мерный стук часов, шорох листьев да далёкий автомобильный гул вернули Марка Себастьяна к действительности.

Он вышел на верх башни и стрелой взметнулся в небо. Летел, протяжно дыша, плавно взмахивая крыльями, пока утро не застало его недалеко от его квартала.

Он опустился у высокого тополя и стал видимым земным существам.

Седое утро подмораживало, пахло листвой и росой, которая алмазами сидела на ветках.

Марк Себастьян с удовольствием прошёлся по просыпающимся улицам, слушая звук мётел дворников, ощущая свежие силы и радость.

Глава третья. О блуждающей и невинной душе

Дома старика сморила усталость, и он проспал почти полдня.

И сон его был необычным. Пригрезилось, что он идёт в подземелье, в котором осыпается грунт и торчат извилистые корни деревьев. Он пригляделся — оказалось, что это не корни, а скелеты, светящие во тьме жёлтыми костями, протягивающие длинные руки со скрюченными пальцами к нему. Под ногами раздавался треск — оказывается он идёт по человеческим черепам, которые хрустели, как орехи… В страхе вскрикнул он, и что было сил, рванулся сквозь землю в небеса! И тут у него выросли крылья, и он с блаженной радостью полетел ввысь, в небесное царство!

Проснулся старик не с головной болью, как ожидалось, а с удвоенной энергией и силой, хотя и ощущал сейчас свою земную сущность.

Приготовил кое-какой лёгкий обед и, напевая, подошёл к зеркалу.

Жизнь приняла приятный оборот, каждая клеточка тела старика пела. В доме было прохладно, но земное тело старика, казалось, не ощущало холода.

Он вышел на прогулку, оглядывая прекрасные припорошенные листвой скверы и чистое высокое голубое небо, по которому летели косяки птиц. Ему хотелось к ним, но крыльев за спиной сейчас не было, хотя он был уверен, что это волшебное средство вернётся.

Когда задребезжал в кармане телефон, он даже удивился тому, что в жизненной яви он ещё кому-то нужен.

Но потом усмехнулся. Звонил Пётр Игнатьевич, его старый товарищ, номер которого он набирал накануне, и который звал его на охоту.

Старик сначала отказывался, памятуя, что должно решиться важное дело, о котором говорил Рафаэль, и его могут внезапно посетить, но после всё же согласился. Чем поездка на охоту может помешать? Да и не сам процесс его интересовал, а возможность полюбоваться прекрасным осенним лесом взглядом земного человека.

Пётр Игнатьевич обещал заехать очень рано, едва ли не в три часа ночи, и пройдясь ещё немного, и купив продукты в супермаркете, старик пошёл домой.

Заснул он поздно, так как долго готовился к внезапному походу, а в три часа его разбудил звонок телефона. Неугомонный Пётр Игнатьевич подъезжал к его дому. Старик нехотя собрался, но, уже спустя двадцать минут после чашки кофе, чувствовал себя гораздо бодрее.

Когда Пётр Игнатьевич зашёл к нему в дом — круглолицый, синеглазый, весёлый, весь в зелёном камуфляжном костюме, то, как ни странно, старик почувствовал какую-то смутную тревогу.

— Собрался? Долго возишься, Марк! Ружьецо я тебе приготовил. Пошли!

* * *

После лунной ночи, во время которой они мчались на «Ниве» по сонным улицам, к утру землю охватил первый лёгкий мороз. Деревья, кусты и травы казались седыми, небо обронило звёздчатый порошок снежинок. Подмёрзший лес встретил их вкрадчиво и тихо, рябина сморщилась в красивом белом уборе.

На лесной болотистой речушке их встретил непроницаемый туман, сквозь который просвечивали едва видимые тусклые звёзды.

Над белым покрывалом тумана повисло утро. А когда из-за туч брызнуло солнце, то деревья и травы заплакали обильной росой, словно алмазными украшениями оделись.

Потом всё пошло как обычно, по накатанной колее. Они ходили по болотцу и палили в уток.

На привале у небольшой заболоченной реки старик принялся за разведение костра. Собирал сушняк, небольшим топориком рубил ветки.

Пётр Игнатьевич взялся за приготовление пищи.

Ощипанную утку он ловко выпотрошил и промыл, а когда костёр запылал, приготовил её прямо в котелке с лимоном и в яблоках.

День был чудесным — красота земной осени очаровывала, багряный огонь согревал своим пламенем, пища таяла во рту. Незабываемо пахло йодистым ароматом желтеющей листвы, речной водой, сиреневым дымком костра.

Говорили о том, о сём.

— Да, чудесный день, — многозначительно сказал Пётр Игнатьевич, — конечно, ради таких дней и стоит жить.

— То-то и оно, — согласился старик. — Не так уж много на земле радостей. Побыть среди природы — одна из них, согласись! А этот чудесный воздух, ароматы, эти просторы, деревья и шум листвы, эта водная гладь и тепло костра — всё так радует, возносит душу…

Пётр Игнатьевич посмотрел на него как-то по-особенному, и старик почувствовал усиление тревожности, как будто что-то мощное и великое вновь находилось рядом с ним. Он ощутил всем естеством, что и сам на пороге преобразования, как тогда, той магической ночью, когда к нему вернулась ангельская сущность.

Глаза Петра Игнатьевича грозно сверкнули серебряным блеском, и сам он подёрнулся какой-то дымкой, которая завертелась вокруг, закрыв его пеленой и нестерпимым блеском. Ещё миг — и его уже рядом не было! Старик оглянулся и увидел его стоящим на поверхности воды, скользящим к берегу, слегка взмахивающим крыльями, словно лебедь.

Мир вокруг изменился, и теперь Марк Себастьян видел далеко вглубь земли и вод, мог наблюдать червей и рыб, птиц и гадов земных, горбатых карлов и водяных, но он всё же был охвачен Петром и его нестерпимым блеском.

Пётр сложил крылья, но сиятельный блеск его не прекращался, ослеплял, и Марк был вынужден закрываться рукою.

Наконец глаза привыкли к сиянию, и он смог рассмотреть новый облик Петра Игнатьевича — грозный и гордый, в пышных голубых и золотых одеяниях, мягко и волнисто ниспадающих к ногам и закрывающих тело. Лицо его было грозным, что и подобало случаю.

— Ну, вот мы и увиделись, Себастьян. Нет, это не сон, это явь, и перед тобою, я — Пётр Хранитель. Ты ждал меня?

Марк Себастьян кивнул в некотором смятении:

— Ждал и готов держать ответ за всё!

— Да, давно мы не виделись. Хотя по времени мира небесного не так уж много вытекло воды из кувшина Красной богини. Как же ты сразу не признал меня?

— Не признал, но чувствовал, — в волнении промолвил Марк Себастьян.

— Приглашаю тебя пойти по реке на тот берег. Там более подходящее место для важного разговора, а наше место возле костра даёт слишком много земного уюта.

Старик вновь пережил преображение. Вода перед ним раскинулась крепкой тёмной сине — зелёной твердью, и он уверенно ступил на неё, следуя за Петром.

Большой цветник, росший где-то в глубине чащи противоположного берега, ранее лишь ощущался Марком, чем замечался им. Он тонул в бело-молочном тумане.

Пестрота цветов, деревьев и трав, перелив различных красок, пряный аромат успокаивали, создавали радостное ощущение.

Цветущие весной низкорослые многолетники располагались впереди. Невысокие тюльпаны, пиретрумы, наперстянки занимали среднюю часть цветника. Задний план был занят высокими летними и осенними многолетниками — очитками, хризантемами, сентябринками. Между ними прорывались травы — манжетка и сизая овсяница.

В этом цветнике стояли, как будто специально приготовленные для них, два уютных плетёных кресла. Скрытый алебастровой вуалью овал солнца нежно ронял свои лучи в лилейную дымку.

Пётр в роскошной тоге сидел напротив и какое-то время молча рассматривал Марка Себастьяна, будто видел его впервые.

Марк Себастьян первым нарушил молчание:

— Оказывается рядом со мною в земной жизни обитало такое могущественное лицо верхнего мира, а я и не подозревал о его сущности.

Пётр улыбнулся:

— Себастьян, ты невнимателен. А ну — ка, вглядись… Твой друг Пётр Игнатьевич сейчас мирно почивает в своей квартирке, как и положено пенсионеру. Так что, не будем будоражить пожилого человека рассказами о его якобы метаморфозах. Я лишь на время принял его облик, так будет легче вести беседу. К тому же — среди роскошной природы, так щедро рассыпанной господом по этой грешной земной тверди.

— Значит вы цените земную красоту? — спросил Марк Себастьян.

— Нам, обитателям облаков, космоса и сухих пустынь нравится заглядывать на землю, чтобы любоваться ею.

— А люди ещё и преобразовывают её, превращая в прекрасный сад, умножая красоту и замысел господний, — сказал, подумав, Марк Себастьян. — Как говорил Ламетри: «Не будем считать ограниченными средства природы! С помощью человеческого искусства они могут стать безграничными».

— Но ещё Шекспир заметил, что «в природе есть и зёрна, и труха», — ответствовал Пётр. — Сколько раз человеки своим руками уничтожали созданное.

— Как и боги в своё время, переделывая мир, якобы во имя лучшего — заметил тихо Марк Себастьян. — Так что, в своих действиях высшие сферы иногда равны низшим.

— Не всегда. Есть установленные законы. Их менять нельзя, иначе наступит где-то сбой, и в мире воцарится демон хаоса. С этим не поспоришь, о упрямый и гордый Себастьян! Я вижу ты искренне полюбил этот мир, проникся к нему глубокой симпатией.

— Да, Пётр, это прекрасный и ужасный, любящий и страдающий мир!

— Да, но мы наблюдаем деградацию земного царства, его угасание. Человечество склоняется к разложению и самоубийству. Наша задача — поддерживать в мире равновесие, и мы иногда успеваем принимать необходимые меры… Хм… А разве ты, побывав человеком, не испытал огромного количества подлости, низости, мерзости, тщеславия, жадности, предательства и прочих негативных явлений?

— Да…Не буду отрицать, и такое было.

— Разве не было так, что ты, скучая по земле, тосковал по какому-то далёкому неземному миру?

— Было и такое, меня просто съедала тоска!

— Так вот, Себастьян, мы желаем твоего возвращения. Наш мир богат, прекрасен и величественен. Он более творческий и более справедливый, чем грешный земной. Мы приглашаем тебя туда. Твои немалые способности могут послужить созиданию…

Марк Себастьян горько улыбнулся:

— Сначала вы жёстко бросили меня вниз, в пучину земной жизни, а теперь предлагаете вернуться наверх?

Пётр вдруг отделился от своего плетёного кресла, взяв за руку Марка Себастьяна, и взмахнув явившимися крыльями, мгновенно поднял его в голубеющие небеса. Лишь там, в облаке белой пены, глаза его заблистали молниями, и он промолвил жёстко:

— Ты совершил серьёзное правонарушение, брат мой! Ты нарушил две заповеди: нельзя убивать (ты ведь не ангел смерти), нельзя нарушать постулаты Книги Судеб, выхватывая душу у ангела смерти, буквально из-под носа, и возвращать её в земное тело.

Острые голубые ветры и алые молнии пронзали Марка Себастьяна, бросая то в холод, то в жар.

— Я восстанавливал справедливость — твёрдо сказал он.

— И нарушал этим законы! И был низвергнут! Так нельзя! Знаешь, что стало с душой? Вернее, помнишь, что бывает с нею в таких случаях?

— Наверняка теперь душа стала неуловимой и бродячей.

— Именно. Она в земной жизни переселяется из тела в тело. Необходимо вернуть её обратно. И это должен сделать именно ты. Потому, что изначальным толчком к нарушению спокойствия весов послужило твоё действие, Себастьян. И это необходимо сделать именно сейчас…

— Вы имеете ввиду ближайшее время? — еле пошевелил губами Марк Себастьян.

— Именно так. Душа должна вернуться в обитель. Ну, а пока она у молодого юнца, по земным понятиям — даже мальчишки….

Марк Себастьян провёл по глазам, вытирая испарения облачной влаги, и заметил, что они уже стоят у реки. С волнением он осознал тогда, что находится у своего собеседника Петра в полной власти.

— Мне всё понятно… Но душа находится у мальчика, — промолвил Марк Себастьян, уже видя его жизнь, как картинку в книге. — А отнять жизнь у земного человека, тем более такого молодого — это большое несчастье для его близких.

— У него только мать, — промолвил устало Пётр, как будто разговор забрал у него много энергии. — Душа его, пережив очередное превращение, ещё молода, полна неясных планов и грёз, это не душа уже пожившего человека, уставшего от земного бытия и жаждущая отделения… Так что — сейчас самое время…

— Я посмотрю его душу, — сказал тихо Марк Себастьян, — определю её состояние…

— Как хочешь, — склонил голову Пётр. — Ты можешь вернуться, но пока что в ангельском состоянии способен пребывать лишь временно. Я думаю, ты не сможешь отказаться от такого шанса.

Он ещё что-то говорил, а перед глазами Марка Себастьяна была голова вихрастого, симпатичного мальчишки.

Так же незаметно всё и закончилось. Вот и разговор подошёл к концу, и вновь они сидели у костра, старик и неугомонный, хлебосольный Пётр Игнатьевич, будто и не было никакого разговора.

Старик отвлёкся от тяжёлых дум — было неумолимо хорошо — блестящая синевой река с плывущими островками листьев, седой, вьющийся змейкой дымок костра, согревшаяся на выглянувшем солнце нежнокорая берёза, и тёмный ельник, колышущий острыми верхушками под свежим ветерком, улетающие в серо-голубом небе птицы.

Пётр Игнатьевич пошёл в лесок за дровами, а старик спустился к реке. Она струилась медленно и величаво, блестя синевой с жёлто-багряными оттенками. В воде играли мальки. Старику вспомнились строки Тютчева:

Душа моя, Элизиум теней,

Что общего меж жизнью и тобою!

Меж вами, призраки минувших, лучших дней,

И сей бесчувственной толпою?..

Глава четвёртая. Лёня Градов

Лёня Градов на уроке математики откровенно скучал. Предмет ему не нравился, да и новая учительница, явно только со студенческий скамьи, не внушала доверия. В длинных уравнениях и задачах она путалась, и иногда нервно просила прощения, бросалась заново решать сложную задачу, и класс над нею тихонько посмеивался. Кроме всего прочего, напряжение нарастало из-за Абрека и его «лихой команды».

Ещё с прошлого года отпетый хулиган Абрек и его хлопцы чинили всяческие издевательства над Лёнькой и Денисом, двумя закадычными друзьями. То требовали «денежный оброк», и поэтому приходилось отдавать часть карманных, «кровью и потом» добытых средств, то просто любили поприкалываться, покуражиться и поизмываться.

Иногда Лёнька и Дениска, сжав кулаки, «держали оборону», но в результате приходили домой избитые, вывалянные в пыли, с синяками, отчего мать только всплёскивала руками. Но правду ей Лёнька не говорил.

Чтобы не быть избиваемым, Лёня начал ходить в секцию бокса. И как-то раз, когда его в очередной раз окружили «лихие ребята», Лёнька начал люто махать кулаками направо и налево. Его исцарапанное лицо горело гневом. Две рожи успел разбить, но рука Абрека, вооружённая кастетом, лихо саданула его по рёбрам — болело сильно, но он терпел.

Но после этого случая многое изменилось — Абрек прекратил издевательства над Лёнькой, сосредоточил свое внимание на Денисе. А в сентябре этого года Лёнька и сам «заглотил крючок». Абрек продал ему «Аpple iphone», явно «убитый», годящийся лишь для разговоров, а требовал за него денег втридорога, да ещё и «посадил на счётчик». Мало того, что телефон плохо работал, на что Абрек резонно заметил, что мол надо смотреть товар как следует, так ещё и долг рос!

Лёня был в отчаянии, часть денег стащил из маминого кошелька (а у неё и так мало было), а часть ему великодушно дал друг Денис, и просил не заботиться насчёт возвращения.

Но это было ещё не всё! Позавчера Абрек и его дружки подстерегли Лёньку и здорово его избили. Поднимаясь из пыли под деревом, отряхивая грязь и прилипшую листву, шипя от боли, Лёнька выслушал новую угрозу:

— Даём сутки. Не отдашь долг — хату спалим, мать по миру пустим, а с тобой… Ну, ты догадываешься, что будет с тобой… Интернат для детей — инвалидов знаешь? Так вот, тебе там будет самое место!

До конца урока Лёнька досидел, как на иголках. Руки слегка дрожали, а слёзы закипали на глазах. «Что делать, что делать, я погиб!» — вертелось в голове.

Он набрался храбрости и зашагал домой один. Дениску не хотел звать с собой, чтобы и ему не попало.

Вот там, за школой, под кронами платанов, у них всегда сборище, хохот и сквернословие.

Он повернул за школу — но было удивительно тихо и пусто!

Он миновал платаны, пересёк проезжую дорогу, сквер, детский сад за белёным каменным забором, наконец увидел свой дом, родную квартиру. Всё было в целости и сохранности! Уф, беда как будто отступила!

* * *

И не знал Лёнька, что в этот день школу посетил неизвестный. Он шёл в толпе бегущих и орущих третьеклассников и на него никто не обратил никакого внимания. Мало ли кто приходит в школу! А быть может незнакомец обладал искусством быть незаметным…

Он сходу безошибочно определил старшеклассника Абрекова, которого звали попросту «Абрек». В это время прозвенел звонок, но это не остановило посетителя, он схватил идущего Абрека за руку и что-то шепнул ему. Тот вначале возмутительно дёрнулся, но потом вдруг покорился, и они зашли в уборную, там же, на третьем этаже.

Неизвестный всего лишь взял за шиворот Абрека так, что треснула рубашка, и заглянул ему в глаза. Страх пронзил Абрека до пят — в глазах незнакомого мужчины он увидел глубокую синюю бездну, на дне которой клубился чёрный, заволакивающий страх. Как гибкий и опасный хищник бросается на жертву, так и чёрный дракон страха проник в него!

Абрек вскрикнул, отшатнулся и рухнул бы, если бы мужчина не подхватил его сильною рукою.

Далее Абрек засеменил в класс медленными шажками, и слёзы катились у него из глаз. Незнакомый посетитель исчез и более его никто не видел и не помнил.

А после занятий дружки Абрека поразились переменам в облике и поведении своего вожака. Он как будто постарел лет на сорок, топал и говорил медленно и степенно.

Да и сами они несказанно изменились, присмирели и остепенились.

* * *

На протяжении трёх последующих недель у Лёни была спокойная жизнь. Его никто не тревожил, о долге как будто было забыто.

В эту пятницу на уроке физкультуры мальчишки играли в баскетбол. Потом переодевались в душной раздевалке, шумно делясь впечатлениями об игре.

Слегка подуставший и разгорячённый Лёня потащился домой. За школой, в тени старых платанов, было тихо, пахло листвой и перезрелой травой. Лёня лихо перебежал проезжую часть и углубился в сквер возле пятиэтажного дома.

У детского сада стояло несколько скамеек. Здесь было уютно, шелестела золотая листва, мягко пригревало осеннее солнце и ещё чувствовался запах ушедшего лета.

Лёня присел на скамейку, чтобы завязать шнурок на кроссовке, и тут же заметил выросшую на асфальте тень. Лёня обернулся.

Перед ним стоял незнакомый мужчина, высокий и худой, в простецкой бесцветной куртке и синем берете, из-под которого виднелись седые волосы. Лёгкие морщинки иссекали его обветренное лицо.

Вообще-то Лёнька с незнакомыми старшими в контакт не вступал, и согласно нынешнему опасному времени, был осторожен и подозрителен, но этот мужчина чем-то импонировал ему.

— Тебя ведь Лёня зовут? Лёня Градов? Ну, а меня зови просто Марком. Пойдём, нужно поговорить.

Они шли по залитому золотистым светом городу и говорили, ветер нёс им навстречу мелкую листву. Пожилой мужчина, назвавшийся Марком, рассказывал разные интересные истории и вообще казался своим человеком.

На площади звенел фонтан, и сидела пожилая продавщица цветов. Рядом в эмалированном ведре виднелись хризантемы.

Старик угостил Лёню мороженым, купил в подарок раскладной ножичек и спросил:

— А ты когда-нибудь слушал настоящий орган? Нет? А хочешь послушать?

Орган был в старой церкви, располагавшейся недалеко от площади. Лёня почти не бывал в храмах, и он поразил его высотой, гулким пространством, красотой архитектурной отделки и живописи. Орган представлял собой лес стрельчатых труб, поднимающихся в небо. Деревянные ангелы с трубами стояли по сторонам и вздымали инструменты в небо.

Богатство музыкальных тонов и мощный звук инструмента, красота мелодии поразили Лёню.

Когда они вышли на площадь перед храмом, Лёня поблагодарил старика и неожиданно спросил его:

— Скажите а…. кто вы на самом деле? Почему подошли, почему вы помогаете мне?

— Понимаешь, Лёня, мне жаль тебя, хочется поддержать. Ты ведь один у матери?

У Лёни от догадки вспыхнули искорки в глазах.

— Вы, вы… пришли от моего отца? — спросил он.

Старик смутился:

— Ну, можно и так сказать…

Он знал, что отца мальчика давно нет в живых и об этом не знал ни мальчик, ни его мама.

— Так это от него мама всё хотела добиться алиментов. А он исчез куда-то.

Старик кашлянул и промолвил:

— Твой папа умер уже давно. А я его… двоюродный брат, а тебе, значит, двоюродный дядя. Вот, решил тебя навестить. Тем более, что живу в этом городе.

Лёнька насупился и притих.

— А отчего отец умер? — спросил он чужим голосом.

— Он погиб. На стройке. Авария была, он бросился её ликвидировать, спасать людей и погиб, — сказал старик чистую правду. — Твой отец героический человек!

— Жаль…, - тихо сказал мальчик. — Жаль, что об этом не знали ни я, ни мама. Он не писал, не звонил…

— Ты был ещё маленький тогда. Не хотели травмировать тебя и маму. А сейчас… куда уж деваться… Рано или поздно надо сообщить.

Они ещё погуляли, съездили к старой крепости, только Лёнька молчалив и печален.

У дома попрощались.

— Ну, вы заходите, мама, наверное, будет рада. У меня добрая мама, — сказал Лёнька.

Спустя десять минут старик пил чай в комнате, где жили Градовы. Антонина Эрнестовна мягко и немного растерянно смотрела на гостя, выслушав его грустный рассказ.

А спустя ещё полчаса старик шагал к себе по усыпанному листьями тротуару. Он шагал и чувствовал, что совсем не хочет забирать у Лёньки его душу.

Глава пятая. Эвелина Белевич

Этим вечером выпал снег — казалось, будто снежинки падали с далёких холодных звёзд. Они украсили бело-голубым одеялом кровли домов, тротуары и скамейки. Меж высокими домами с покатыми крышами повисла молчаливая синева и запахло морозом.

Девочка в красной болоньевой куртке сидела на скамейке под фонарём, и снежинки, мелькая в лучах голубым, бронзовым и синим, тихо сыпались ей на плечи. На раскрасневшемся лице, которое щекотали белые пушинки, горели голубые глаза. Светлые локоны выбивались из-под капюшона.

Спустя время девочка стала превращаться в сугроб и застыла под шапкой снега, величественная и красивая, будто снежная королева.

Старик подошёл и тронул её за варежку, с которой посыпались кристаллики снега:

— С тобой всё в порядке?

Девочка глянула недоверчиво, а потом ответила тихим голоском:

— Да, не беспокойтесь.

На мгновение повисла шуршащая тишина. Старик смотрел на девочку, и та добавила:

— Я подругу жду. Всё не идёт и не идёт. Она вообще неповоротливая, медленно одевается…

— Я боюсь, как бы ты не замёрзла, — веско сказал старик.

— Не беспокойтесь! Я с тренировки. Набегалась, мне жарко, — с готовностью объясняла девочка.

— И всё же не сиди так…

— Да я ведь недолго…

— Руки уже, наверное, как ледышки…

— А вот и Лорка ползёт… Ну, я пошла.

Действительно, к ним подошла полненькая, круглолицая девочка в очках с рюкзаком за плечами. Сразу же заговорила укоризненно:

— Элька, а я весь этаж облазила, думала, где ты…

— Я на улицу вышла снежком полюбоваться… Смотри, красота какая…

— Истинное чудо, — произнесла Лора, покосившись на стоящего мужчину. — Но мы бы могли любоваться им вместе…

— Так тебя Элей зовут… Чудесное имя, — сказал старик, улыбаясь.

— Моё полное имя Эвелина, — гордо произнесла девочка под фонарём. — Ну, мы пошли…

Она отряхнула снег с волос, приобретших в свете фонаря цвет топлёного молока.

— Бегите домой, девчонки, а то уже темно, — сказал старик.

Девочки с рюкзачками за плечами двинулись по дорожке, и вдруг Эвелина остановилась, оглянулась и сказала:

— До свидания. И спасибо вам.

— За что? — улыбнулся старик.

— За то, что… остановились… подошли…, - немного смешалась она. — В общем, спасибо… Пока!

— Всего вам доброго! — сказал старик, почему — то уверенный, что вряд ли они ещё так встретятся, чтобы перекинуться парой слов.

Эвелина и Лора быстро пошли по тротуару, потом на светофоре перешли дорогу в вихре кружащих снежинок.

Старик шёл и думал о девочке, а потом в голове появились читанные когда-то слова:

«Когда для человека главное — получать дражайший пятак, легко дать этот пятак, но, когда душа таит зерно пламенного растения — чуда, сделай ему это чудо, если ты в состоянии. Новая душа будет у него и новая у тебя».

Кто же это сказал и по какому поводу? Вот ведь — запомнилась фраза! А откуда? А она ведь точная! А что если один человек полюбит другого? Разве они не будут теперь одной душой? «Посему человек… прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть».

Дома старик включил компьютер, и экран монитора блеснул голубым. Быстро ввёл нужную фразу. Так и есть! Строка о чуде и душе принадлежала Александру Грину, и тут же был извлечён с полки томик собрания сочинений писателя и пролистан.

Глаза заболели. Сняв очки, переполненный мыслями старик лёг, привычно глядя на гобелен на стене, посвящённый подвигам короля Артура. А за окном, словно бабочки, бились в окно снежинки.

Ночью, почувствовав прилив сил, Марк Себастьян, расправил крылья и вылетел в окно.

Город развернулся перед ним во всей своей готической, белоснежной красоте. Прямые и полукруглые улицы с тускло горящими фонарями, извилистые переулки, дома с красными черепичными крышами, украшенные балкончиками, лепкой и полукруглыми башенками, серые арки, миниатюрные мостики над скованными льдом рукавами реки — всё это было покрыто снежным ковром, бросало на мир тихий дымный свет.

Он постоял на мягкой перине крыши, вглядываясь в тайны зимнего города, вдыхая морозный воздух, а потом полетел над улицами, укрытыми белой шалью.

Его острое зрение позволило ему различить множество существ, радующихся приходу зимы и снегу.

Вокруг фонарей вились маленькие феи. Томная и холодная Снежана Павловна в шикарной шубе с большим воротником посетила город в своём загадочном лимузине, а добрый дух доктора летел для невидимой помощи всем больным. По дорогам в экипажах и фургонах разъезжали гномы, раздавая цветастые сладости на деревянных палочках. Сборище призраков посетило старинную крепость, укрывая её двор белым саваном. Возле кладбища бродили гримы — огромные собаки с угольно-черной шерстью и светящимися в темноте глазами. Красотки гианы со всколоченными волосами, белыми, словно лунный свет, пугали своим высоким ростом запоздавших прохожих, и тут же, успокаивая их, предсказывали будущее, а избранным открывали в зимнем лесу богатые клады. Берегини старались уберечь от злых духов и препровождали заблудившихся людей домой, распугивая бледных упырей…

В одном дворике Марк Себастьян увидел мужчину в тёмном, имеющего ангельскую сущность. Он стоял и глядел на багровеющее окно.

Марк Себастьян скрылся в пелене снега и наблюдал за хранителем душ. Лично он с мистером Спасение знаком не был, но знал его функции и у него родились некоторые идеи.

* * *

Эвелина пришла домой, и тёплый сладостный уют родного очага сразу окутал её. Передохнув и поболтав с мамой, привычно села за уроки.

Но из головы не выходила встреча с пожилым мужчиной. Кто он такой и зачем подошёл? Случайный прохожий? Он нёс с собою какой-то свет и покой, а также что-то новое, дотоле Эвелиной неизведанное… Силой воли отвлекшись от размышлений она постаралась сосредоточиться на учебнике по литературе.

Поздним вечером, готовясь лечь в постель, Эвелина подошла к окну.

Снег тихо падал белыми хлопьями. На глазах зимний город превратился в сказочную страну, а дома под снежными одеяниями казались очаровательными волшебными домиками.

Вот бы погулять по этим белоснежным улицам, в царстве роскошной зимы!

Эвелине казалось, что она не сможет заснуть, но сон сморил её быстро и был удивительным!

Она гуляла по улицам зимнего, чудного города, но не одна. С ней был мальчик, трогательно худенький, с немного вытянутым, продолговатым лицом и зеленоватым блеском глаз. Под шапкой кудрявились рыжеватые волосы.

Вот они пошли к главной башне, а потом свернули на улицу Трёх монахов.

И вдруг им навстречу выползли трое, чёрными силуэтами выделяясь на белом снегу. Мальчик сказал странное слово «Абрек», а Эвелина ахнула: под накидками на голову виднелись крысиные морды, отвратительные и опасные. Вожак крыс оскалил зубы, и в руках у него появился длинный, блистающий на холоде нож. Он угрожающе поводил им по воздуху. Эвелина в ужасе вскрикнула, но мальчик закрыл её своим телом. Его рука подняла валявшуюся в снегу палку. Эвелина присмотрелась и вдруг поняла, что это была не палка, а меч! И не мальчик стоял впереди, а юноша, и сама она изменилась, почувствовала себя взрослой девушкой. Но он был настоящим рыцарем, её защитником!

Того, кого называли Абрек, злобно прошипел: «Против кого ты идёшь, дурак? Нас так много, что мы можем затмить и солнце, и луну!» И ответил юноша спокойно: «Значит я буду сражаться в тени».

Эвелина проснулась. За оконной шторой едва виднелось сине-белое зимнее утро. Сердце девочки билось сильно и часто, но сон был запоминающимся и каким-то светлым. Наверное, юноше удастся победить крыс! Но слова, которыми они перебрасывались…Эвелина уже где-то слышала их! Кажется, изучали что-то похожее… В прошлом году…

В доме уже было движение — отец на кухне включил радио — собираясь на работу, он всегда слушал новости. А мама уже звенела посудой, готовила завтрак…

Спустя сорок минут Эвелина уже шла по скрипучему насту в школу средь россыпей снежного серебра.

Вот и памятник Железному Рыцарю. Вокруг лежал глубокий и чистый снег. Эвелина потопталась у него, сбивая снег с сапожек, потом достала мобилку, чтобы позвонить Лоре, как тут же увидела подругу бегущую, немного увязающую в снегу.

— Привет! Ну ты даёшь, Лорка! Опоздаем же!

— Да отец с утра завёл свою канитель — заправь постель, да заправь… Простыню в шкаф убери! А у меня и времени — то нет! Еле справилась!

— Ну, тогда ускорим шаг, — сказала Эвелина. — До звонка пятнадцать минут! Вот Лошадь нам задаст (Лошадью называли не очень добрую учительницу, худую, как скелет, с длинным вытянутым лицом).

— Ничего, мне кажется — по пятницам её у входа и не бывает. Она позже приходит.

— Знаешь, Лорка, мне такой чудный сон приснился!

Эвелина, захлёбываясь, с искорками в глазах, стала рассказывать свой необычный сон.

— Слушай, а ты не помнишь, кто мог произнести эти слова про стрелы, что закроют солнце и про то, что сражаться можно в тени?

— Так это же царь Леонид! Помнишь, рассказ про триста спартанцев, что защищали Фермопильский проход от персов? — уверенно сказала Лора.

— История древнего мира! Позапрошлый год!

— Точно!

— Ну, молодец, Лорка! Память у тебя!

И Эвелина одобрительно посмотрела на неё.

* * *

Во время уроков падал редкий снег, покрывая школьный сад. А потом с полей ветер принёс метель и намело молочно-синие сугробы снега.

Когда вьюга утихла, старшеклассники, шаркая лопатами, стали весело расчищать двор, успевая при этом бросаться снежками. Учитель физкультуры успел приготовить лыжи, упрятанные в подвальном хранилище, и на последнем уроке ребята восьмого класса с удовольствием походили на них.

Эвелина и Лора, разрезая лыжами снег, делали круг среди припорошённых деревьев и кустов.

— Всё, последний — и возвращаемся. Через три минуты звонок, — сказала запыхавшаяся Эвелина.

— А в воскресенье пойдём на лёд, на коньках кататься. Мороз крепкий — значит река замёрзла! — отозвалась подруга.

— Хорошо. Сейчас переоденемся, и я — в библиотеку…

Приведя себя в порядок, Эвелина вышла на улицу. Здесь её уже ждала Лора, и они зашагали в сторону городской библиотеки, радуясь белому снежному чуду и обжигающему воздуху, пахнущему первобытной свежестью.

Библиотека была зданием старинным, с колоннами и резными, с завитушками, окнами. Эвелина сюда заходила редко. Не то, чтобы она не любила читать. Нет, чтение радовало и обогащало её. Она читала в основном электронные книги, но некоторые, необходимые по внеклассному чтению, брала в библиотеке в бумажном варианте. Иногда чувствовала, как её притягивает шелест страниц.

Сегодня она долго ждала, пока библиотекарша, прохаживаясь между стеллажей, искала ей нужную книгу.

В зале стояла тишина. За столами с книгами и конспектами сидело несколько читателей, а за окнами разливался белый свет.

Положив в рюкзак «Дом на горе» Валерия Шевчука, Эвелина покинула зал, даже не заметив, как на неё изумлённо смотрит мальчик, стоявший у окна. Это был Лёня.

А он чувствовал что-то неземное и блаженное. Как будто у него доселе были закрыты глаза, а теперь они раскрылись, и то, о чём он лишь смутно догадывался раньше, или видел в грёзах, теперь раскрылось наяву.

Ему хотелось пойти за этой девочкой, узнать кто она, как её зовут. Но Лёня не мог двинуться с места. И если бы его заставляли это сделать — ни за что бы не пошёл! Увиденная им девочка — подросток была чудом неземным, всё в ней было идеально, красиво и соразмерно, и шла она чудесно, как будто танцевала, плыла, как лебедь в балете, и он понял, что влюблён в неё, и ничего поделать с собой не может!

* * *

Подходя к дому Эвелина махнула приветливо знакомым ребятам, которые лепили снежную бабу среди похожих на холмы сугробов.

Дорожка у подъезда была расчищена, виднелась замёрзшая полоска лужи, превратившаяся в крепкий хрустальный лёд.

Впереди темнела какая — то фигура, которая у самого подъезда вдруг сгорбилась и пропала. Подойдя ближе, Эвелина увидела тело в старой куртке и в платке. Тело барахталось на льду, пытаясь подняться.

Эвелина подала руку женщине и помогла ей встать.

— Спасибо, детка, просто ужас, как скользко, — сиплым голосом произнесла женщина, постанывая и отряхивая одежду.

— Ничего… У вас всё нормально? Давайте доведу вас до дверей.

— Нет, милочка, не нужно, я дойду сама. Благодарствуйте.

И она пожала руку и посмотрела в глаза Эвелине. Девочке стало на миг как-то не по себе — взгляд старухи был пустым и тяжёлым.

Эвелина прошептала «до свидания» и, открыв дверь подъезда, побежала по лестнице. Только на площадке второго этажа она уяснила себе, что в кулаке у неё что-то зажато. Это была маленькая чёрная свечечка.

«Это, наверное, женщина забыла», — подумала Эвелина и бросилась вниз к подъезду. Но старухи уже не было.

«А может это подарок?» — подумала Эвелина и сунула свечечку в карман.

Глава шестая. Замысел волшебства

Старик прошёлся по парку, который казался пустынным и спящим, лишь галки сидели на припорошенных ветках. День был хмурым — с утра шёл лёгкий снегопад, долго горели фонари, а потом они погасли, как будто под напором снега. Было тихо, слышны были лишь звуки машин.

Старик разгрёб снег и сел на скамейке, недалеко от конной статуи Железного Рыцаря. Ждать пришлось недолго, но старик уже стал подмерзать, вставал, потом снова садился.

Господин, похожий на английского джентльмена, в тёмном пальто с иголочки и в строгой шляпе явился внезапно и как бы ниоткуда, но его присутствие Марк Себастьян почувствовал заранее, за пару минут до появления. Его наружность производила впечатление: широкий лоб, кустистые, слегка поседевшие брови, под которыми сверкали огнём светлые глаза, волевой подбородок, плотно сжатые губы. На щеке был виден шрам.

— Я приветствую тебя, Себастьян! И рад тому, что ты вернулся, — торжественно и спокойно сказал гость.

— Ну, я на пути к этому… А путь долог и тернист, — ответил Марк Себастьян.

Господин в пальто в свою очередь разгрёб снег и сел рядом. Изо рта поднималась струйка синего пара. Он произнёс:

— То, что тернист знаю… Знаю и то, что жёстко с тобой поступили тогда, очень жёстко.

— Да, но и я тогда натворил делов… Но не мог не вмешаться…

— А сейчас у тебя есть шанс вернуться… Я рад, если ты используешь этот шанс… Ты искал меня. Какое дело у тебя ко мне?

— Я, Софериэль, хочу обратиться к тебе за помощью и советом, ведь ты — охранник душ, хранитель книг о жизни и смерти…

Софериэль пристально посмотрел на него прозрачными, будто льдинка глазами.

— Я знаю твоё желание. Тебе ведь жаль того, у кого ты должен забрать душу…

— А значит, и отнять жизнь. Этот человек очень молод, он подросток, без пяти минут юноша. По всем показателям — парень хороший. Он лишь только приумножит добро…

Софериэль молча сунул руку за отворот пальто. Книга, которую он держал в руках, для земных людей могла показаться совершенно обычной. Прохожие лишь видели внешнюю картину — вот сидят немолодые уже люди, что-то обсуждают, листая книгу. Но для Себастьяна книга была магической, ибо сразу засветилась зеленовато-розовым светом, а при открывании страниц брызнула голубым, на страницах забегали люди, показались их судьбы, стремления и желания.

— Приумножит добро… Да, но если не сломается здесь и здесь… Опасные повороты — 22 года, 34 года, 63…

— В общем-то, не так уж и много. И тебе, повелитель душ, я обещаю, что буду вести его по жизни до конца и не допущу…

Софериэль блеснул на него глазами — льдинками.

— Ты хочешь остаться здесь, на земле? Ты не уйдёшь в небесные сферы?

Марк Себастьян кивнул:

— Да, земная жизнь мне мила. Она прекрасна, посмотри хотя бы на наступающий зимний вечер.

Софериэль колыхнул головой.

— Ты даже не знаешь, на что хочешь себя обречь… Это — труд, достойный титанов. Я на земле уже много веков, видел всякое, перенёс нелёгкие годы. Жить фактически двойной жизнью, в любой миг броситься на защиту, невидимо делать добро, противостоять злу. А сколько бойцов нашего полка погибло в борьбе с коварными демонами…

— Я уже решил, — тихо произнёс Марк Себастьян.

Софериэль улыбнулся, спрятал книгу в пальто, взял Марка за руку и пожал.

— Ну что же, я рад, что нашего полку прибыло… Если конечно у тебя всё получится.

— Пропуск на землю получить легче, чем туда, — сказал серьёзно Марк Себастьян, показывая глазами наверх.

— Но ты ведь и о другом хотел сказать.

— Да. Но это лучше сделать на ходу. Спускаются сумерки и сидеть здесь неудобно.

— Да, тем более ты сохраняешь часть свойств земного человека. Пойдём!

Жестом руки Софериэль показал направление.

Они шли по городу, одетому в белый наряд, исподволь наблюдая, как лучи фонарей отражаются розовым, бирюзовым на снегу, как блестят готические островерхие крыши.

Они шли, скрипя снегом и беседовали.

Марк Себастьян говорил с жаром земного человека, что-то доказывая, а его спутник в пальто и шляпе, спокойно и деловито что-то ему возражал.

Они ходили и беседовали долго, пока не зашли в сквер к памятнику поэту Заречному.

— Значит, ты считаешь, что душу новую подарит ему та, что полюбит его…

— А разве не так? Разве не возникает у нас новая, чистая, благородная душа, когда мы полюбим, разве не стоим мы иной раз между жизнью и смертью, но чей-то добрый взгляд, поступок оживляет нас, вселяет веру… Благодаря любви многое может сбыться того, что в нашем сердце и в нашей душе…

Софериэль сказал задумчиво:

— «Души людей, как в зеркалах, отражаются друг в друге». Это мысль Омара Хайяма… Согласен, любовь — это таинственная и могучая сила, способная преображать основы бытия. То, что ты просишь — новая душа, сохраняющая весь багаж предыдущей — работа сложная и тонкая… Хорошо, я попробую!

Отсалютовав рукой на прощанье, он скрылся за елью, потом вдруг завертелся волчком и ушёл в небеса.

А Марк Себастьян ещё долго гулял по городу, размышляя. Примораживало, тучи разошлись.

Прозрачная ночь застала его в старом городе, неподалёку от крепости, над которой висел загадочный месяц. По нему проносились хвостатые метеоры.

Безмолвие и глубина ночи поразили Себастьяна. Ему показалось, что начинается что-то значительное.

Он медленно поднялся в небо, где была рассыпана звёздная пыль.

Парил в белеющей ночи, пока не достиг фронтона дома, затем снизившись, проник сквозь окно и склонился над кроватью, где спала девочка.

— Теперь на тебя вся надежда, — прошептал он, притишил стук часов. И тут же почувствовал чьё-то незримое присутствие. Чувство опасности и желание уберечь смешались в его душе, охватив её целиком.

Внутреннее зрение пронзало пространство комнаты: шкафчики с шепчущими свои истории книгами, детские рисунки с их светлой радостью и первыми горестями, глубины учебных пособий с обилием захлёстывающей информации, прыгающие знаки телефона и робкие — тетрадок, тихий шелест одежд и многое другое было просмотрено им. И вот ему удалось уловить тень, выпорхнувшую из угла и шмыгнувшую с шипением в серое зеркало.

Только после этого наступил относительный звенящий покой, нарушенный лишь прошумевшим автомобилем.

Марк Себастьян оглянулся — в окне висел месяц, и тихо падал снег. Он посмотрел ещё раз на зеркало — зигзагом вдоль него прошла трещина. Плохой знак, подумалось ему, и он стал убирать трещину, но она исчезала и тут же появлялась. Наконец, напрягши все свои ангельские усилия, он создал зеркало заново. Вот теперь наступил покой, но небольшая тревога не покидала его и тогда, когда он, плавно махая крыльями, летел над зимним городом. Достигнув шпиля башни, оглянулся, чувствуя на расстоянии связь с зеркалом, и продолжил свой путь.

Позвав весьма срочно Софериэля, он ждал его, несмотря на разгулявшуюся к середине ночи вьюгу, наслаждаясь ею и глядя, как в её косах и рукавах гуляли весёлые духи. Один из них, круглолицый и лукавый, беспечно напевал:

Не всем я по душе, но я над всеми властно.

Борьбу добра и зла приемлю безучастно.

Я — радость и печаль, я — истина и ложь.

Какое дело мне, кто плох, а кто хорош.

Я — Время.[2]

В вихре бури и явился к нему строгий Софериэль, не очень довольный отрывом от дел, но понимающий, что понапрасну его не стали бы тревожить. Внимательно и сурово он выслушал Марка, глядя, как сыплются снежинки с ночного неба.

— Значит явилась тень? Я знаю, кто это… Тень опасна, и она есть беда, а ты, Себастьян, затеяв благородное дело, должен ждать, что чаша весов может качнуться и в иную сторону и уметь взглянуть беде в глаза. И почему ты думаешь, что никто не разгадал твоего замысла?

Прощаясь, Софериэль сказал:

— Если, выйдя на улицу, ты невзначай встретишь своего двойника — иди за ним! Это очень важно…

Тревожным возвращался Марк Себастьян после беседы с Софериэлем.

Лишь у себя дома, приняв прежнее обличие, он очень загрустил и выпил стакан крепкой настойки.

Белый свет был разлит по комнате от снежной ночи. Среди теней и мелькающего, кружащего снега он посидел у окна, размышляя, грея руки о горячую батарею.

* * *

Лёня сегодня был в своей тарелке. Он уверенно шёл вперёд, размахивал руками в перчатках, меряя ринг ногами, побеждал противника, а затем, выйдя из душа, раскрасневшийся и довольный победой, шёл вместе с ожидавшим его Денисом в «U-Cinema», где демонстрировался новый увлекательный боевик. Его энергии и силе духа можно было позавидовать! Живя своей обычной жизнью, посещая школу, бокс, кино, он не забывал и о чудесной девочке. Она жила в его груди тихим замиранием сердца, нежным красочным рисунком, доброй и светлой памятью, которую он лелеял.

Он уже знал, в каком доме она живёт, в какой школе она учится, ибо шёл за нею след — вслед от библиотеки до дома, он знал её симпатичное окно с радужными шторами, с геранью на окне, где появлялось её милое личико, такое ясное и светлое, как в сказке.

Как — то утром он пришёл пораньше и занял самую удобную позицию за елью во дворе.

Сыпался лёгкий снежок. Он наблюдал, как распахиваются двери подъезда и выходят на работу важные и торопящиеся люди, как осторожно и бережно ведут мамы детей в садик, как выползают из подъезда старушки на рынок.

И вот выходит она, и он покидает своё убежище и идёт ей навстречу — миг, и их глаза встретились, и она идёт далее — задумчивая и серьёзная. Ей кажется, что она где-то уже видела этого парня — да, он похож на юношу из её сна! И точно искорка пробегает по её телу и ударяет в сердце!

Она оглядывается, и сквозь снежную пелену он видит, как блестят её тонкие губы, изящные стрелочки влажных ресниц и бирюзовые глаза.

И он идёт далее с бешено колотящимся сердцем, и весь мир для него кажется прекрасным, умным и волшебным.

Глава седьмая. Трагедия

В этот яркий воскресный день солнце накрыло небо крышей света, и дома погрузились в голубой сумрак. Лучи играли на стёклах окон, расписанных морозом в причудливые узоры. Ветки, присыпанные снегом, искрились сиренево-золотым блеском. На дымарях и деревьях сидели и каркали важные вороны.

Старик не понимал, как его занесло в эту часть города. Он просто шёл за своим двойником, которого внезапно встретил сегодняшним утром. Он, вышедший утром на улицу, не сразу узнал в этой высокой, худощавой фигуре, схожей с призраком, самого себя, а затем, вглядевшись, вздрогнул и зашагал вслед.

Здесь, где начинались частные дома, а за ними был берег, покрытый нежным, словно марля, снегом, серая фигура двойника пропала. Старик осмотрелся. Далее блестела подо льдом река, на которой гоняла на коньках шумная и весёлая ребятня.

Одна группа задорно состязалась в «шаги великанов», стараясь проехать необходимое расстояние, скользя на одном коньке и заложив руки за спину. Выигрывал тот, кто ловко проходил указанное расстояние, сделав меньшее число шагов.

Старик узнал Эвелину и её подругу Лору среди ребят, играющих в «змейку». Задорные девчонки по очереди делали разбег и чертили коньками лёд между заранее приготовленными снежками, огибая их то с правой, то с левой стороны. При этом они изящно ноги держали вместе, наклоняя коньки то в одну, то в другую сторону.

Неподалёку гонял шайбу с командой ребят и Лёня Градов, уже уловивший присутствие Эвелины, и, то и дело, поглядывающей на неё с замиранием сердца. Казалось, от волнения он не видит ни клюшки, ни ворот. Бил шайбу куда угодно, за что заслуживал удивлённые и гневные оклики от команды игроков.

Затем девчонкам надоело гонять одним, и они стали окликать мальчишек, желая сформировать пары для игры.

Те согласились почти сразу, серьёзные и нахмуренные, одновременно отчаянно весёлые, бросив свою игру и присоединившись к группе смешливых девчонок.

Лёню как будто что-то подтолкнуло. Ловкий и смущенный, покрасневший, запыхавшийся после долгой беготни, он предложил руку Эвелине раньше, чем это сделал другой парень. Ловкая и разбитная Лора тут же протянула свою пятерню Денису. Так все более — менее разобрались по парам.

Теперь они стали играть в «змейку» по принципу «кто быстрей», в парах объезжая препятствия из снежков.

У старика от морозца раскраснелись глаза и начали слезиться. Он то и дело вытирал их платочком и чувствовал, как нарастает некая внутренняя тревога.

Как будто что-то враждебное глядело ему в спину.

Он быстро обернулся и увидел старуху, идущую к берегу с ведром. Марк Себастьян попытался остановить её энергичным жестом руки.

И тут же в него полетели острые ледяные стрелы. Одной из них, нацеленной в шею было достаточно, чтобы пронзить яремную вену. Но, не долетев, они растаяли, упали шипящими капельками.

В следующее мгновение стальная и плотная, словно кольчуга, холодная рубашка сковала тело Марка Себастьяна. Сковала, но ненадолго! Поморщившись от жгучей боли, Марк Себастьян сбросил её с себя, и она скукожилась, словно подожжённая кожа, упала вниз.

Марк Себастьян в великом гневе пронзил старуху суровым, острым, испепеляющим взглядом. Та как-то отшатнулась, уменьшилась в размерах, стала таять в воздухе и последнее, что увидел Марк, это была её едва заметная хищная улыбка и злобный смешок.

Обернувшись, старик всё понял. С реки были слышны крики.

Оказывается, как он узнал позднее, ребята затеяли было соревнование, чтобы объезжать снежки по одному. И Эвелина, изящно ехавшая на одной ноге, вдруг упала набок.

Из кармана у неё выпала и заскользила по льду чёрная свечечка. Закрутившись на месте, она вдруг возгорелась злым ало-зелёным пламенем. Синеватый лёд тут же пошёл трещинами — зигзагами и лопнул! Образовалась мерзкая холодная полынья и сквозь дым и пар, к ужасу, все увидели, как красная курточка Эвелины уходит под воду.

И тут же к ней бросился Лёня! Уже в обжигающей воде он подхватил съёжившееся тельце девочки. Держа её за куртку, он грёб одной рукой к краю льда, пытаясь выбраться на него. Но ледяная кромка проваливалась под тяжестью его тела.

Ребята пытались бросать шарфы, но Лёня даже не мог ухватиться за кончик!

— Уходите оттуда! — во всё горло закричал старик и что есть мочи побежал к ближайшему дому. Распахнул калитку и, не обращая внимания на неистовый лай собаки, схватил приставленную к крыше деревянную лестницу и понёс её к реке.

Лёня ещё барахтался в ледяной воде, а Эвелина уже уходила под воду, жадно дыша, виднелась лишь её шапочка. Смерть смотрела им в глаза холодно и беспощадно.

Старик, разогнав ребят, лёг на лёд.

— Дышите глубже, медленнее, — кричал он. — Шевелите ногами, не останавливайтесь!

И начал осторожно подползать к проруби, толкая впереди себя по льду лестницу.

— Хватайтесь за край! Осторожнее, не резко! Не наваливайтесь на лестницу!

И вот за край ухватились мокрые руки, и старик стал тянуть лестницу на себя.

* * *

Антонина Эрнестовна, мама Лёни Градова, стояла у окна, и слёзы струились по её лицу. За окном виднелся больничный сад, покрытый ослепительно белым, будто алебастровым, снегом и, казалось, что он творит свои чары и здесь, и именно от него в больничной палате светло, чисто, и бело.

На койке, тяжело и часто дыша, лежал Лёня. Ещё вчера он жаловался на боли в груди, особенно при кашле. Ему казалось, что не хватает воздуха. Быстро поднялась температура. Его тут же госпитализировали, и врач констатировал пневмонию. Началась борьба с болезнью, которая пока, увы, не приносила необходимых обнадёживающих результатов.

Нахмуренным и печальным уходил из больницы старик. Нужно было принимать решительные меры, но теперь многое зависело уже не от него.

Выйдя из автобуса, старик решительным шагом направился к дому, где жили Белевичи.

Шёл, и в груди у него теплилась надежда на лучшее.

Эвелине уже было намного легче. Согретая и отпоенная горячим чаем, она уже казалось достаточно бодрой. Но сильное волнение не оставляло девушку. Она знала о состоянии Лёни и очень переживала за него. Перед её взором стоял неизменный образ юноши — рыцаря, совершившего мужественный поступок и спасшего её жизнь.

В полудневный час Эвелина вместе со стариком пришла в больницу и долго умоляла врачей, чтобы они дали возможность увидеть Лёню.

При виде больного бледность покрыла лицо Эвелины, глаза наполнились слезами, которые орошали её платочек.

Он лежал в беспамятстве, когда она бережно и нежно взяла его руку и, прижав к своей груди, отчего сильнее застучала в сердце кровь, зашептала дрожащим голосом: «Я люблю тебя. Пожалуйста, выздоравливай, победи болезнь!»

А над нею под потолком качалась грозная тень. Но под таким проявлением любви даже она отступала. Полыхали далёкие молнии и громовые раскаты, будто на время среди зимы воцарилось лето.

Старик в коридоре успокаивал Антонину Эрнестовну, уверяя, что всё будет хорошо. Он один здесь знал всю истину происходящего, но ничего не мог сказать.

Антонина Эрнестовна горячо благодарила его, вытирая горькие слёзы:

— Спасибо вам, Марк, за ваше сочувствие, за заботу. Если бы не вы, то ребята бы погибли! Вы умеете успокаивать, как никто другой.

И она прислонилась головой к его плечу.

Она осталась дежурить на ночь, а старик вечером ушёл проводить Эвелину, которой не разрешили долее оставаться в больнице. Он знал — то, что должно произойти, состоится в два часа ночи, у него ещё было время.

— Страдай, моя милая девочка, страдай. Страдай и люби! От твоей любви сейчас многое зависит. Лёне станет легче от твоей любви. До скорой встречи, милая.

И старик, говоривший сегодня такие странные слова, поцеловал её в лоб.

Когда он вернулся домой, то увидел Петра Игнатьича, сидевшего в его кресле.

— Как ты попал сюда? — спросил было старик, а потом хлопнул себя по лбу и пошёл готовить кофе.

— Ну, ты готов, Себастьян? — спросил лениво и как-то буднично Пётр, слабо зримым призраком явившийся на кухню.

Марк Себастьян обернулся, какое-то время строго и снисходительно смотрел в глаза ангела и ответил:

— Сегодня ночью.

Глава восьмая. «Новая душа будет у него и новая у тебя»

Эвелина забросила уроки и сидела, прислонясь к зимнему окну. Там светили фонари, и пришедшая с севера вьюга разбрасывала снежинки. Слёз уже не было, было какое-то чувство родившейся, будто младенец, любви. Любви мучительной и прекрасной. В душе её рождалось что-то новое, будто зажглась звезда, и это новое вместило в себя душу возлюбленного, приняло его целиком.

Когда часы пробили двенадцать, она легла, но не спала. Долго смотрела на заснувшие игрушки, школьные тетради, книги. Взяла одну с полки и прочла:

В дни листопада он грустит и умолкает,

Весной его надежды оживают вновь.

Осенней ночью снова ветки отряхает

Его несчастная и страстная любовь.

Под ветром буйным гроздьями трясутся звёзды,

И вьётся вновь рыжеволосая листва.

Волшебным вихрем снов его опять уносит,

Сквозь пену облака глухая синева.

Бредёт один ночным тенистым шумным садом

И вот — её венецианское окно

Она в ночи меняет пышные наряды

И ждёт блистательного принца своего.

Влюблённого в неё не распознать сквозь слёзы.

А может это капли стылого дождя?

В тревожный вихорь снов его опять уносит,

Сквозь пену облака глухая синева.

Мой юный друг о том печалится не стоит,

Грустить и плакать о потерянной любви —

Весна опять шумит за этою рекою

Ты лёгкое её дыхание улови.

Он с листопадом вновь грустит и умолкает,

В весну свою поверив — оживает вновь!

Осенней ночью снова ветки отряхает,

Его несчастная и страстная любовь.

Она отложила книгу и замедленно, словно автомат, выключила лампу.

Из окна сочился серо-белый свет, тени плясали в углах и на потолке. Так она долго лежала в темноте без сна, слёзы алмазными капельками катились из глаз, и лишь ветер да снег стучали в окно.

И вдруг яркий луч молочно-белого цвета проник в спальню.

Эвелина в изумлении поднялась и увидела в снопе света фигуру. Она совсем не испугалась. Это был старик, ангел — Марк Себастьян.

Его выразительное, слегка удлиненное лицо было напряжено, в глазах горел нездешний свет.

— Пошли. Будем спасать твоего возлюбленного.

И Эвелина покорилась, неслышно оделась, удивляясь, как родители её не проснулись, сморенные глубоким сном.

Марк Себастьян подхватил её под крыло. Они взлетели вверх, и у Эвелины всё замерло внутри. Сели на черепичную белую крышу. Слышно было, как в печных трубах завывает ветер.

Эвелина постепенно собралась и освоилась, а потом шепнула:

— Можно лететь.

И зажмурила глаза. У неё захватило дух.

На какое-то время они опустились у памятника Железному Рыцарю.

Его обвивала и опутывала своими косами вьюга.

Здесь их ждал человек с прозрачно-светлыми глазами в пальто и шляпе, который, казалось, вовсе не страдал от снега и мороза, его обходила пурга, и лишь отдельные снежинки ложились на тёмное, безупречного покроя пальто. В руках у него был небольшой чемоданчик, усыпанный снежной порошей.

— Так вот ты какая, — улыбнулся гражданин в пальто. — Эвелина! Скажи мне, Эвелина, что ты чувствуешь к Лёне?

— Я его очень люблю, — просто и искренне сказала Эвелина.

— Ну, что же, этого достаточно. Значит, задуманное дело свершится! — произнёс он, и, сделав жест, приглашающий двигаться дальше, завертевшись волчком, взвился ввысь.

Вслед за ним воспарили Марк Себастьян с Эвелиной.

Неслышными и прозрачными тенями Себастьян и Софериэль проникли в приёмный покой, открыли для Эвелины дверь. Все вокруг, включая санитарку, медсестру и дежурного врача спали мёртвым сном.

Эвелине велели постоять за дверью, и она увидела лежащую на раскатанном на стульях матрасе спящую женщину. Это была мать Леонида.

Далее они неслышно, как призраки, посетили палату больного.

Марк Себастьян подошёл близко.

* * *

И вдруг он увидел широкую спальную комнату, декорированную высоким рельефным орнаментом, изящной ручной росписью и золочением, роскошную кровать с мягким деревянным изголовьем в виде горки. За занавесью на мягкой постели спала красивая женщина и рядом с нею дитя. Марк Себастьян ахнул, узнав Агнессу. Разметавшаяся во сне, она была ослепительно красивой.

Мелькнула призрачная маска железнорукого Рафаэля, и мальчик перестал дышать, ибо душа покинула его тело.

Встревоженная Агнесса проснулась, ощупала ребёнка — он показался ей недвижимым и холодным. Она потянулась за колокольчиком, чтобы позвать служанку, но его не оказалась на месте. Его держал в своей руке Софериэль, скрытый шторой.

Отодвинув занавесь, Агнесса набросила пеньюар и собралась пойти за Марией, как вдруг увидела стройного господина в чёрном, который приложил палец к устам. Тут же Агнесса упала на кровать замертво. А когда очнулась, ночь уже поворачивала к утру, где-то прокричал петух и всё затихло.

Рядом тихо посапывал её сын. Удивляясь необычному сну, Агнесса прижала ребёнка к своей груди…

* * *

Леонид лежал совсем неподвижный и холодный — жизненные силы уже покинули его. Эвелина горько заплакала, слезами и поцелуями орошая тело юноши. И произошло чудо — тот, кто был неподвижен и холоден, стал дышать, тело теплело, щёки зарумянились, и все вздохнули свободно.

Софериэль отступил, защёлкнув свой чемодан, а Марк Себастьян накрыл тёмной пеленой влюблённых, соединяя и защищая их.

Его уста шептали слова: «Новая душа будет у него и новая у тебя».

Ноябрь — декабрь 2017 года

Примечания

1

У. Шекспир «Гамлет» перевод Анны Радловой.

2

(У. Шекспир)

Content

Александр Гребенкин
Старик

Глава первая. Старик и незнакомец с железной рукой

Глава вторая. Когда вырастают крылья

Глава третья. О блуждающей и невинной душе

Глава четвёртая. Лёня Градов

Глава пятая. Эвелина Белевич

Глава шестая. Замысел волшебства

Глава седьмая. Трагедия

Глава восьмая. «Новая душа будет у него и новая у тебя»

Примечания